Туулли Лана Борисовна

Любовь зла

Лана Туулли

Любовь зла

— Что это такое? — закричал Павел Петрович. И повторил, добавив в голос децибел:

— ЧТО ЭТО?!

Чаплина — Клементина-Сигизмунда Радзивилл — Смоленская, в домашних условиях предпочитающая отзываться на милое прозвище Чапа, гордо посмотрела на свое потомство, тряхнула длинной надушенной белой челкой и счастливо гавкнула. Пятеро кутят, ползающих по синему, в серебристых звездочках, матрасику плетеной корзинки, на возглас Павла Петровича не отреагировали.

— Я вас спрашиваю, что ЭТО такое? — не унимался Павел Петрович.

Камилла осторожно заглянула в корзинку. Чаплина — Сигизмунда с законной гордостью молодой матери чуть посторонилась, позволяя хозяйке посмотреть на свое драгоценное потомство. Камилла рассеянно почесала болонку по голове, но, увидев кутят, непроизвольно скривилась и сказала «Фи».

Павел Петрович схватился за голову и принялся бегать по комнате кругами. Время от времени расстроенному мужчине удавалось выдирать у себя клочки волос — и так, прямо скажем, не слишком густых, — и разбрасывать их по ковру, по креслам и прочей обстановке.

Притаившаяся в углу Наталья Андреевна проскользнула мимо зятя и подошла поближе к дочери.

***

— И не так уж всё плохо, — бодрым голосом возвестила тёща. — Три кобелька, две девочки. Все здоровенькие. Вон, смотри какой шустрый! — Наталья Андреевна потыкала пальцем в невинное создание, копошащееся у Чапы под животом. — Смотри, как сосет! Сердце радуется!..

— Мама! — закричал Павел Петрович. — Да как вы можете? Или вы издеваетесь? Хотя чего я спрашиваю — только ваше сердце и может радоваться такому… такому…

— Не кричи на маму! — мигом оскорбилась Камилла.

Наталья Андреевна демонстративно не поняла, что имеет ее зять в виду. Она погладила Чаплину — Сигизмунду, почесала за ушками, и воркующим альтом пообещала порцию вкусной овсянки… Мамочкам надо питаться, мамочкам надо быть добренькими, мамочкам надо быть заботливыми, вон у нас какие детки замечательные народились…

Павел Петрович застонал и принялся драть на себе волосы с удвоенной энергией.

Вопли «Что ЭТО такое? За что мне ЭТО? Почему ЭТО случилось со мной?» продолжались до тех пор, пока Камилла не принесла мужу бокал коньяка. Успокоительное подействовало — Павел Петрович рухнул в кресло, устало и обреченно, с тем выражением лица, с которым древний участник ипотеки взирал на извержение Везувия, или, допустим, пожар Рима и падение дома Ашеров, уставился на Чаплину, и последний раз повторил «Что ЭТО такое?»

Чаплина — Сигизмунда еще раз гордо осмотрела свое потомство? И чего хозяин сердится? Разве ему не нравится?

Кутятки лежали в корзине, подобные недоваренным сосискам. Толстые, преимущественно розовые, но на этом сходство и кончалось. Один был в черных неровных пятнах, длинная шерстка пробивалась преимущественно на морде, ушках–тряпочках и передних лапках, хвостик у него уже сейчас завивался колечком; у второй сын был черен с головы до пят, исключая место, где должны были располагаться брови; у третьего щенка шерсть явно обещала быть рыжей — местами, как заморозки. Следующий щенок удался белым — но уже сейчас был ростом с четверть матери или, как вариант, со всех братьев одновременно. О пятом щенке можно было сказать то, что уже было озвучено Натальей Андреевной — он сосал. Маленький и голенький, весь какой–то отвратительно розовый — таким цветом рисуют детей–монстров в ужасниках и рекламу косметики для девочек от восьми до двенадцати лет, — он забрался в густую шерсть Чапы и, единственный из своих собратьев, не тратил времени даром.

Учитывая, что Чаплина — Сигизмунда была мальтийской болонкой — ослепительно белой длинногривой коротконогой дивой, — да не простой, а призером пяти городских и одной региональной выставок, можно сказать прямо: ее потомство было кошмарным.

— Почему? — захныкал, обращаясь к небесам, Павел Петрович. — За что мне такое наказание?

Камилла присела на подлокотник кресла и сочувствующе погладила мужа по плечу. Нежно и заботливо она принялась увещевать расстроенного Павла Петровича:

— Дорогой, не волнуйся, тебе вредно… Ну, не расстраивайся ты так…

— Я утоплю их, — сказал Павел Петрович. Он выглядел так, как выглядит герой древнегреческой трагедии после объявления воли богов.

— Ах! — взвизгнула Камилла. Прижала холеную руку к груди: — Ты не можешь так поступить с нашей девочкой! Подумай, какой у Чаплины разовьется стресс! Ах, да сможет ли она когда–нибудь родить после пережитой трагедии! Мама! — воззвала нежная дочь, — Ты слышишь, что предлагает это чудовище? Оно хочет лишить Чаплину радости материнства!

— Так что, ведро понадобится? — спросила от двери Шура, выполнявшая в беспокойном доме Столяровых обязанности горничной.

Павел Петрович решительно сказал «Да!», отчего Камилла заплакала еще громче. Наталья Андреевна бросилась утешать дочь, при этом бросала в адрес зятя столь язвительные замечания и столь красочные эпитеты, что тот, в конце концов, не выдержал и сбежал из комнаты.

— А по–моему, собачки у Чапы получились симпатичные, — заключила Шура. — У ты моя хорошая!..

Чапа с удовольствием облизала Шурину руку, задышала часто–часто, высунув ярко–розовый язык, и принялась ухаживать за своим долгожданным потомством.

***

На следующее утро Павел Петрович был хмур и решителен.

— Я тут думал, — сообщил он жене и тёще за завтраком. — И решил, что просто так этого не оставлю.

Камилла и Наталья Андреевна, как по команде, посмотрели на четвертый стул, стоящий у обеденного стола. Стул предназначался Чаплине — Сигизмунде, именно она, вымытая клубничным шампунем, причесанная в салоне «Три поросенка» и сверкающая ошейником за тысячу условных единиц, — обычно сидела на его вышитой подушке.

Собственно, по логике вещей, на четвертом (а также пятом и шестом, составляющих обеденный гарнитур) стульях гостеприимного дома Столяровых должны были располагаться чада Павла Петровича и красавицы Камиллы. Хозяин дома не возражал бы и против того, чтобы Наталья Андреевна освободила место для кого–нибудь более приятного в общении.

Но пока — так сложились обстоятельства. — детей у Столяровых не было. Впрочем, поженились они всего три года назад, и Камилла, скромно потупив глазки, обещала, что когда–нибудь их союз будет благословен свыше; Павел Петрович, насколько мог, усиленно работал в обозначенном направлении.

К сожалению, Павла Петровича не на все дела хватало: днем он вкалывал в сфере бизнеса. Причем настолько успешно, что даже у Натальи Андреевны не хватало слов охаять финансовые таланты зятя. Одновременно Павел Петрович строил планы, умасливал инвесторов, подсаживал конкурентов, усиливал отечественную коррупцию, боролся с благотворительностью, — одним словом, Камилла не удивлялась, что к полуночи муж приползал домой, тяжело ронял в угол портфель, галстук — на пол, себя — в кровать и засыпал глубоким сном.

Так вот, с детьми у Столяровых пока не получалось. А тут пошла такая карта, что Павлу Петровичу непременно нужно было заручиться поддержкой Эдуарда Владимировича Филимонова. Эх, как был крут Эдуард Владимирович! Он один мог устроить финансовый абзац половине города! Ах, как бы Павлу Петровичу да заякорить Эдуарда Владимировича на чем–нибудь эдаком! Были бы дети — можно было воспользоваться веками проверенной практикой и их переженить; да вот беда — пока у Столярова дети родятся да вырастут, у Филимонова уже внуки… состарятся…

Павел Петрович бегал по гостиной, мешая жене и теще следить за перипетиями латиноамериканского сериала; Павел Петрович рвал на себе волосы, тем самым сводя на нет эффект от недавнего визита в клинику красоты; Павел Петрович на долгих три ночи забыл о существовании Камиллы и даже не доходил до постели, роняя себя вместе с портфелем и галстуком в ближайший угол, — но у Павла Петровича родился–таки План.

План базировался на том, что Эдуард Владимирович держал для супруги элитных мальтийских болонок. Благодаря связям мужа госпожу Филимонову выбрали председателем клуба «Мальта. Любовь моя», теперь она разъезжала по выставкам и показывала собакозаводчицам, особенно молодым и привлекательным, эффектную кузькину мать.

Павел Петрович велел Камилле нарядиться пугалом, перетерпел серию оглушительных рыданий, на что он, изверг, тратит камиллину молодость; и вместе с зареванной супругой явился в клуб, выбирать щеночка.

О, как старался Павел Петрович заручиться поддержкой господина Филимонова! Как улещивал его грозную супругу! Как благодарил и застенчиво целовал ручки грозной матроне, когда та вручила ему Чаплину — Сигизмунду! Камилла придирчиво и обиженно поглядывала на рассыпающегося мелким бисером супруга; ей–ей, не будь госпоже Филимоновой шестьдесят восемь лет (а по слухам, и все семьдесят!) приревновала бы насмерть.

Сделка состоялась; через полгода Павел Петрович благополучно перекупил у Филимонова четверть акций в одном многообещающем проекте, а Чаплина — Сигизмунда стала белым мальтийским ангелом семьи и бизнеса Столяровых.

Теперь уже другие, менее удачливые, молодые и амбициозные дельцы добивались расположения Павла Петровича и делали многозначительные заходы в адрес Чаплины. Да, можно подождать, пока у Столяровых родится дочь, и действовать наверняка; но и через болонку породнится бизнесом, оказывается, тоже бывает неплохо.

Стоит признать, что первое время красавица Камилла нервно косилась на пушистую соперницу, даже, признаться, иногда жалела, что муж тратит на ее ошейники едва ли не больше, чем на колье для любимой жены. Потом привыкла, особенно когда поняла, что хрупкая маленькая болонка выгодно подчеркивает ее собственную, Камиллы, женственность и изящество, а украшения и наряды можно подбирать в комплекте.

Чаплина жила, как в раю. В особняке Столяровых у нее была отдельная комната, отделанная в серебристых и розовых тонах. У нее была персональная корзинка со сменными перинками всех цветов радуги и восемнадцать ошейников для прогулок, плюс четыре колье для особо важных случаев. Ее одежки занимали полтора шкафа. Трижды в неделю Чаплина посещала косметический салон, на ее питание Шура тратила в три раза больше усилий, чем на прокорм господ Столяровых вкупе с тещей; милая мальтийская болоночка не просто жила, как сыр в масле каталась — это был сыр рокфор, а маслице получено от золотого тельца. В смысле, коровы…

Когда Чаплина пришла в расцвет юности, Павел Петрович и Камилла провели немало приятных часов, строя планы относительно будущей жизни своей чудо–доченьки. Выставки, медали, дипломы, пройтись стройными лапками по хвостам конкуренток, выщипать им шерсть на ушах — само собой. Главное, — ворковал Павел Петрович на ушко Камилле, — для женщины главное — замужество. Пусть наша девочка будет счастлива, — продолжал Павел Петрович, не зная, что почти дословно повторяет слова Натальи Андреевны, — а щенков мы пристроим. Я уже знаю, кому…

Чаплина выбирала женихов с мудростью, прозорливостью и капризами настоящей принцессы. И вот, наконец, Он — сияющий золотой медалью чемпион породы по версиям ближайшей заграницы, — был выбран. Камилла, плача от сдерживаемых чувств, посадила Чаплину в замшевую, с золотым тиснением, сумку и отвезла с гостиницу «Корона», где для молодоженов был заказан номер люкс. Павел Петрович был рад сам сопроводить свою девочку на торжественную, так сказать, церемонию, — увы, вмешался алчный златой телец. Бизнес, что б его…

На несколько недель в семействе Столяровых поселился доктор Миллер, самый известный в городе ветеринар. Это было гораздо проще, чем вызывать его каждые пятнадцать минут, потому, что Чаплина–де отказывается кушать паштет из гусиной печенки, воротит нос от котлет де–воляй, и погрызла соболиный полушубок Натальи Андреевны.

Миллер принял собачьи роды; прежде, чем допустить хозяев проведать счастливую мать, получил чек за свои услуги и быстро смотался прочь.

Вот так и получилось, что все свои вопросы Павел Петрович задавал жене и теще, а никак не специалисту.

— Я такого позора прощать не собираюсь, — решительно и грозно сообщил Павел Петрович и в подтверждение своих слов жестоко расправился с омлетом. — У Чаплины должны были родиться красивые, породистые дети! А родилось… фи, какая гадость! даже вспоминать противно!..

Павел Петрович резко отбросил в сторону столовый прибор. Шура услужливо убрала тарелку и поставила хозяину чашечку кофе.

— Они еще узнают, кто таков Павел Столяров! — погрозился Павел Петрович, обжигаясь напитком. — Они еще узнают…

— Как скажешь, дорогой, — дипломатично согласилась Камилла.

Павел Петрович подхватил портфель, наскоро поцеловал жену и отправился на выход.

Пока он поправлял перед зеркалом галстук и остатки прически, в прихожую, звеня коготками, прибежала Чапа. Отчаянно махая хвостиком, всем своим видом показывая восторг и радость, она положила на ботинки хозяина своего щенка — того самого, голенького и розового.

— Какая гадость! Шура, Шура! — запричитал бизнесмен. — Убери эту гадость от меня подальше! А ты, гулёна, ты…

По хорошему, гулящую дочь следовало отчитать. Даже больше — наказать и лишить удовольствий. Увы, Чаплина — Сигизмунда были слишком красива — это признавали не только госпожа Филимонова и ее мальтийские боло… в смысле, члены клуба; это признавали все — плюс характер у нее был действительно ангельский, и сердце обиженного мужчины тут же растаяло.

Павел Петрович наклонился и поднял любимицу:

— Где ж ты, Сигизмунда этакая, потомство свое нагуляла? Эх, пороть бы тебя…Ну хорошая, хорошая; — Чапа покусала хозяина за пальцы, лизнула в щеку и еще сильнее завиляла хвостиком. — Хорошая девочка, — еще раз повторил Павел Петрович, поцеловал Чаплину и ушел на работу.

Чаплина тут же бросилась к детям.

***

Прошло четыре месяца.

За это время в семье Столяровых и вокруг нее произошло множество событий, и хороших, и всяких. Например, Павел Петрович утаил налогов на два миллиона евро, после чего, на радостях, купил для Камиллы изумрудное колье. Колье чудно сочеталось с внешностью мадам Столяровой: подчеркивало блеск зеленых глаз, царственность осанки и идеально подходило к новому зеленому «Ягуару», тоже подаренному жене на день рождения.

Потом «Ягуар» угнали, и Павел Петрович рвал и метал, орал на жену, на тещу, топал ногами и давал взятки милиции. Потом Наталье Андреевне потребовалось спешно вставить зуб — зять–лицемер тут же сказал, что не планировал тратиться на стоматолога в ближайшем квартале, и вообще — финансовый кризис подобрался вплотную к его кошельку и уже пощелкивает за спиной голодными акульими челюстями. Чтоб теща поверила, Павел Петрович не только не стал покупать жене новую машину, он и свою продал, и даже две недели ездил на работу в общественном транспорте.

Последнее, кстати, имело неожиданный эффект: увидев Столярова, притиснутого к окну переполненного автобуса, его конкуренты заподозрили, что дела на фирме Павла Петровича идут хуже некуда, передумали нанимать для него киллера и даже преждевременно списали его со счетов. В результате Павел Петрович провернул сделку еще на полтора миллиона, подарил Шуре переносной телевизор, чтоб не отвлекалась от сериалов, велел не выдавать его теще и чувствовал себя прекрасно. Со стороны вообще казалось, что Павел Петрович — счастливейший из смертных, и горизонт его жизни лишен черных пятен.

Впрочем, не такой человек был Павел Петрович, чтоб забывать о незаконченных делах и останавливаться на достигнутом. Нет–нет да и проскальзывали в вечерних разговорах угрозы, которые господин Столяров озвучивал в адрес тех негодяев, которые посмели лишить чудо-Чаплину радости воспитывать красивых и породистых детей.

Сама Чаплина на детей не жаловалась. Она энергично вылизывала трех сыновей и двух дочек, перетаскивала их с места на место, приносила тапочки Натальи Андреевны и учила детей точить зубы не обо что–нибудь, а исключительно о кожу сетчатого питона. Наталья Андреевна иногда ворчала, что зря этих уродцев не утопили, на что Камилла всегда возражала и цитировала отрывки из гламурных журналов — об инстинктах вообще и о инстинктах мальтийских болонок в частности. Если честно, поведение госпожи Столяровой очень напоминало поведение африканских страусов, твердо убежденных в том, что, если они не видят опасностей, то и опасность не видит их. Матери Камилла возражала по привычке, а сама считала произошедшее с Чаплиной — Сигизмундой исключительно житейским делом, искренне не понимала, из–за чего муж не может спокойно спать, и выбросила историю с рождением щенков–монстров из головы, как только Чаплина заняла свое законное место в замшевой, с золотым тиснением сумочке и отправилась вместе с хозяйкой за покупками.

Шура добросовестно кормила подрастающее хвостатое поколение и воспитывала шустриков свернутой газетой. Теперь она могла выводить Чаплину и ее семейство на прогулку, при этом не отвлекаясь от страданий Луиса — Рохелио и донны Кумпарситы, считала себя счастливым человеком, а хозяина, который до сих пор жаждал поквитаться с кобелем, наградившим прелестную блондинку (не путать Чаплину с Камиллой) пятикратным нервным стрессом, — тихопомешанным.

Так, за делами и хлопотами, четыре месяца пролетели, как один день.

***

И вот однажды в фойе гостиницы «Корона» ворвалась прелестная молодая дама. Она была поистине хороша — высока, стройна, белокурые волосы уложены в замысловатую прическу, в изящных ушках сверкают изумрудные серьги, — а вдобавок дама была разгневана. Длинная, до пят, норковая шубка цвета топленого молока просто не успевала лететь вслед за своей хозяйкой — вот как быстро дама подскочила к гостиничной стойке и напустилась на портье.

— Где он?! Где?! Отвечайте, или я за себя не ручаюсь! Где этот кобель?! Где этот изменщик?!

— Простите, мадам, — вежливо ответил портье. — Не будете ли вы любезны уточнить, кого имеете в виду?

— Разве не понятно? — возмутилась Камилла. — Я имею в виду своего мужа!! Где он?! Его секретарша сказала, что он поехал сюда! Немедленно подайте мне моего дорогого Павла Петровича!

— Ах, Павла Петровича, — догадался портье. — Прошу вас, мадам. Сюда, — и он предупредительно придержал перед госпожой Столяровой дверь лифта.

Пока лифт поднимался наверх, Камилла расплакалась:

— Как подумаю, что мой Пашенька… с какой–то женщиной… изменяет мнее…

— Кхм, — дипломатично промолчал портье.

— Скажите, — спохватилась Камилла, — вы видели женщину, которая приехала вместе с моим Пашенькой? Видели?

— Кхм, — еще более дипломатично ответил портье. — Некая особа женского пола, насколько мне известно, действительно сопровождала Павла Петровича, когда он у нас появился час назад…

— Негодяй!.. — залилась слезами Камилла. — Я так и знала! А знаете, что самое страшное?

— Кхм, — не знал портье.

— Что он взял с собой нашу девочку! Нашу доченьку! И собирается при ней, при этом невинном создании предаваться пороку! О, какое горе!.. — причитала Камилла.

— Ваш этаж, — объявил портье.

Камилла выскочила из лифта, тигриным прыжком преодолела коридор и рывком отворила дверь люкса для новобрачных.

— Ага! — воплем, которому позавидовало бы целое племя апачей, возвестила мадам Столярова о своем прибытии.

Павел Петрович поморщился:

— Дорогая, не шуми. Ты помешаешь доктору Миллеру. Садись сюда, — и Павел Петрович заботливо похлопал по дивану рядом с собой.

Камилла несказанно удивилась.

В гостиничном номере — просторном, с белыми кожаными диванами, эксклюзивными стеклянными светильниками и картинами на романтичные темы — если чем и занимались, то явно не сексом. Сам Павел Петрович, как обычно, застегнутый на все пуговицы, с всклокоченными остатками шевелюры, сидел на диване. В кресле у камина сидела смущенная и нервничающая Шура с Чаплиной — Сигизмундой на коленях. Во втором кресле сидел какой–то потертый, покусанный молью нервно щурящийся тип в костюме образца комсомольской молодости. На втором диване расположился доктор Миллер.

А на низком стеклянном кофейном столике между диванами и креслами возлежала большая корзина с фиолетовой перинкой, вокруг которой бегали и играли пять монстрообразных щенков.

— Продолжайте, доктор. Извините, что мы прервали вас, — извиняющимся тоном попросил Столяров.

Облаченный в белый халат Миллер склонил седую голову над потомством Чаплины.

Гибриды болонки с неизвестным самцом росли не по дням, а по часам. Особенно та, белая, которая и при рождении была больше остальных собратьев. Рыжая сучка «обрадовала» бульдожьим прикусом, который один раз продемонстрировала на бывшей подруге Натальи Андреевны, которая зашла погостить, перемыть косточки зятьям. (Бывшей подруга стала после того, как шлепнула Чаплину, пытавшуюся защитить свою дочь. Наталья Андреевна мигом открестилась от старой знакомой и не пожелала с ней общаться впредь на веки вечные — когда сообразила, что Павел Петрович может узнать, по чьему наущению Чаплину грубо отпихнули под диван, и как легко в наше время оказаться для кого–то бывшей тещей). Черный щен рос подтянутым, спортивным; постепенно, за четыре месяца, он приучил Шуру на прогулках не ходить, а бегать бодрым спринтом. Брови у красавца были рыжие и пушистые, морда наивная, характер пугливый и доверчивый — тут он удался в мать.

Четвертый щенок был пятнистым — то черное пятно, то белое. На лапах и груди шерсть была длинная, гладкая, как у мамы, а на хвосте–колечке и на заду висела неровными прядями. Особой приметой щенка был его голос — жизнерадостный и громкий, он прорезался в месячном возрасте и теперь каждое утро, ровно в четыре тридцать, хозяева и Наталья Андреевна имели счастье наслаждаться музыкальным тявканьем.

Последний щенок и сейчас оставался самым маленьким. Уже не голым — и то хорошо. За четыре месяца он покрылся очень короткой легкой белой шерсткой, так что издали и теперь казался розовым. Маленький уродливый песик умудрился оказать семейству Столяровых услугу: по совету своего косметолога Камилла отнесла сына Чаплины в институт красоты, и теперь щенок служил наглядной рекламой новой методы трансплантации волос. Ему пересадили волосы с кончика хвоста — на редкость пышного — на макушку, и теперь уродец щеголял прической типа панк.

— Ну, что я могу сказать, — значительно и важно подал голос доктор Миллер.

— Да, доктор, — затрепетала Камилла. — Что?

— На редкость здоровое и жизнерадостное потомство, могу сказать, — принялся перечислять ветеринар. — Это во–первых. Во–вторых, долго гадать не надо: вот это — далматинец, — он погладил по голове большую белую юницу с двумя черными пятнышками на спине. Почесал шейку ее рыжей сестрице: — это — бульдог. Надо будет потом уточнить, но кажется мне — английский, а не французский.

Потертый тип в старом костюме добросовестно записывал слова ветеринара.

— Здесь, — Миллер потрепал за вислое ухо пятнистого громовоя. — Мы имеем русского спаниеля. Насчет черного — и гадать не надо, ротвейлер, он и в Африке ротвейлер. А это — чихуахуа.

— Как? — изумилась до глубины души Камилла.

— Как?! — громовым голосом заорал Павел Петрович. — Это я тебя, душа моя, должен спросить — как?!

Чаплина и ее разномастое потомство перепугались хозяйского вопля; болонка заскулила, далматинка спряталась у Шуры под креслом, бульдожка решительно вскочила на лапы, спаниель и чихуахуа залаяли, а ротвейлер напустил лужу.

Миллер разразился грамотной и педантичной лекцией на тему, как вести себя с миром животных.

Павел Петрович нервно поблагодарил за нотацию, заплатил ветеринару за экспертизу потомства, обещал позвонить и выпроводил доктора за дверь.

Вернулся не бизнесмен, любящий муж и заботливый собаковладелец — вернулся разгневанный отец обманутой дочери.

— Камилла! — заорал он, — Объясни мне, что происходит!!!

— Это ты мне объясни, что происходит! — всхлипнула Камилла. Нет, правда, она действительно не понимала, зачем ее муж устроил этот собачий цирк в номере люкс. Кутят–монстров давно пора раздать, — считала госпожа Столярова, — вон, Шура говорила, что белая девочка подойдет ее двоюродному дядьке охранять дачу, пятнистого попросила для своей дальней родственницы — та, глухая старушка, жила в деревне и ей требовался кто–то, способный повергать в ужас почтальона. На рыжую поступила заявка от той самой бывшей подруги Натальи Андреевны — женщина надеялась натаскать собачку так, чтобы ловить ветренного зятя…э-э… скажем так, за живое. Черненького можно было украсить какой–нибудь золотой цепочкой и подарить маме на день рождения, считала Камилла — и дешево, и стильно.

На младшего сыночка Чаплины поступило целых три заявки: из элитного детского садика, директриса которого надеялась на благотворительную помощь Павла Петровича; из лаборатории медучилища (тамошний зав когда–то знал Наталью Андреевну), и из клиники красоты — им требовался кто–то, чтобы пугать несговорчивых клиентов.

Раздать щенков, — думала Камилла, — и дело с концом. Из–за чего устраивать бурю в стакане воды?

У Павла Петровича было совершенно иное мнение.

— Тебе, — кричал Столяров на растерявшуюся жену, — нужно было доставить нашу девочку к ее жениху! Всего–навсего — взять Чапочку на руки, проехать в машине полкилометра — причем шофера я тебе предоставил, тебя ж за руль опасно пускать! Прийти в гостиницу, выпустить Чаплину на ковер, самой сесть где–нибудь в уголочке, полистать журнал, выпить чашечку кофе — и всё!!

На глазах Камиллы выступили слезы огорчения.

— Не–ет, — возмущался Павел Петрович, — я, оказывается, слишком многого от тебя хочу! Я, оказывается, на что–то сложное рассчитываю! Это же слишком сложно — привести суку к кобелю! Это ж миссия невыполнима! Это ж…

— Я ни в чем не виновата! — заплакала в голос Камилла. — Я сделала всё, что ты говорил! Я встретилась с этим… чемпионом из зарубежья; я сидела вот тут, — Камилла попрыгала на диване, чтоб точнее обозначить место, — и пила чай с его жуткой хозяйкой! Она пыталась еще накормить меня песочными корзиночками с фруктовым ассорти, рассказывала, как сварить шампунь от блох в домашних условиях!.. А у Чаплиночки за это время с тем лохматым ухажером всё было!

— Что было! что — было! — закричал Павел Петрович. Он охотно бы продолжил рвать на себе волосы, как было четыре месяца назад, когда факт вопиющей собачьей безнравственности был обнаружен, но увы, — на этот раз клиника красоты постаралась на совесть. Искусственно вживленные волосы не поддавались ни расческе, ни эмоциям. — Что ты мне тут заливаешь? Посмотри, ты только посмотри на этих уродцев, — подскочил Столяров к щенкам. — Далматинец, спаниель, ротвейлер, бульдог и чихуахуа — вот с кем спала наша Чаплина, а вовсе не с тем элитным красавцем!

— Да с чего ты взял? — не сдавала оборону Камилла.

— Потому, что иначе щенки были бы белыми, маленькими и пушистыми! — в отчаянии возопил Столяров.

— Может, на них что–то подействовало… э-э… во время беременности? — с сомнением предположила Камилла.

— Что? Радиация? Или те гламурные журналы, которые ты читала нашей девочке вслух? — с издевкой предположил Павел Петрович. — Только такая дура, как ты, может игнорировать представленные компетентным экспертом факты! только такая безалаберная, легкомысленная, безответственная мать, как ты, могла допустить подобный мезальянс! Только ты…

Камилла разрыдалась.

Шура и господин в комсомольском костюме чувствовали себя очень неловко, оказавшись свидетелями жуткой семейной сцены.

Чаплина — Сигизмунда вырвалась из рук Шуры, подбежала к хозяину. Тот подхватил ее на руки, погладил и постепенно успокоился.

— Ну прости, прости, — господин Столяров неловко похлопал жену по вздрагивающему от бурных рыданий плечу. — Прости… Пойми, я строил на этих щенков далеко идущие планы! Мы должны были породниться через Чаплину с Кумаровыми, с Иннокентьевыми, с Резниками… У меня половина планов на ближайший год было завязано на том, сколько породистых щенков родится у Чаплины — три или четыре. Почему, по–твоему, Миллеру плачу такие деньги? Чтоб они вернулись побыстрее, с процентами! да за кого же меня Эдуард Владимирович держать будет, если я Кумарова не захомутаю? — жаловался бизнесмен. — Исключительно как акционера — а так бы он смотрел на меня как на младшего партнера! А ты, — щелкнул по черному блестящему носу Столяров свою непутевую «доченьку», — Так подвела папочку! Ах, какая плохая девочка!

Чаплина изобразила глубокое раскаяние.

— Кхм–кхм, — раздалось деликатное покашливание со стороны кресел.

Павел Петрович обменялся многозначительным взглядом с невзрачным типом и вновь погладил рукав шубки, под которым сотрясалась от слез Камилла.

— Ну, дорогая моя… Ну, рыбонька… Ну, лапонька… Ну, успокойся же… Слезами горю не поможешь…

— Не… не… — с громкими всхлипами согласилась Камилла. — Не по…о… можешь…

— Ну, давай, любимая моя, — улещивал Павел Петрович жену. — Давай, дорогая, рассказывай.

— Ч‑что, — мгновенно иссяк поток слез. Камилла посмотрела на мужа сквозь расплывшуюся тушь. — Что рассказывать?

— Рассказывай, дорогая, что случилось в тот злополучный день.

Камилла явно хотела уточнить, какой день Павел Петрович имеет в виду, посмотрела в его решительные серые глаза начинающего олигарха и проглотила вопрос, как ложку рыбьего жира.

— Дорогая, ничего не бойся, — серьезно и тихо продолжал Столяров. — Видишь, я и доктора Миллера уговорил ради тебя экспертизу сделать, — всё для того, чтобы ты, наконец, перестала скрывать свой грех.

На прекрасном личике Камиллы отразилось беспокойство.

— Ка… какую такую экспертизу сделал Миллер? — не поняла госпожа Столярова.

— Ну не думаешь же ты, детка, что мне потребовалось четыре месяца для того, чтобы выяснить отцовство Чапушкиных чад! — объяснил Павел Петрович. — Миллер, хоть и денег берет немерено, дело свое знает, он мне еще месяц назад всё популярно изложил. Так что сегодняшний спектакль — исключительно для тебя, моя хорошая.

— Для меня? Спектакль? — переспросила онемевшими губами Камилла.

— А ты что подумала! — добродушно засмеялся Столяров. — Ты ж у меня дама занятая — то у тебя фитнес, то шопинг, то спа, то йога! Я ж тебя только по ночам вижу, лапушка ты моя — а тут секретарша тебе меня, негодяя, сразу же заложила, что я в гостиницу отправился, посреди рабочего дня, да не один…

Павел Петрович игриво подмигнул жене:

— Не томи душу, ненаглядная моя. Я и Шуру от сериалов оторвал, и Ивану Викентьевичу не даю важными делами заниматься: а все ради тебя. Официально, — Павел Петрович встал и положил руку на левую сторону груди — там он носил чековую книжку, — при двух дееспособных, находящихся в здравой памяти, свидетелях заявляю, что сердиться не буду. Я всё прощу, только говори правду.

— И… Иван Ви… Викентьевич? — нервно переспросила Камилла.

Щурящийся потертый тип встал и коротко поклонился.

— Павел Петрович, — заявил он звучным, уверенным голосом, — обратился в нашу фирму с необычной просьбой. Признаться, для меня как для профессионала его заказ показался крайне необычным и приятно сложным. Обычно нас нанимают следить за неверными супругами, — тут Иван Викентьевич посмотрел на Камиллу строго и недружелюбно, — или, тоже распространенный вариант, за детьми, которые пускают деньги заботливых родителей на ветер. Здесь же требовалось расследовать… м-м… преступление, если можно так выразиться, — ухмыльнулся детектив, — совершенное в прошлом. Просто–таки находка для автора детективных романов.

Шутку поддержали только вежливая Шура и жизнерадостная Чаплина. Павел Петрович застыл с напряженным лицом, Камилла с лицом, красным от слез. Разнокалиберное потомство получило от горничной горсть собачьих галет и шумно поправляло здоровье.

— Не надумала рассказывать? — строго спросил Павел Петрович жену. — Учти — я слов на ветер не бросаю. Расскажешь сама — действительно прощу. Расскажет он, — Столяров махнул рукой в сторону детектива, — наша договоренность аннулируется.

Камилла тревожно закусила губу и в отчаянии заломила свои красивые холеные белые ручки. Глаза ее беспокойно метались, будто шикарно обставленная комната вдруг превратилась в ловушку.

Иван Викентьевич выдержал небольшую паузу и продолжил:

— Итак, мне удалось установить, что четыре месяца назад здесь, в гостинице «Корона», проживали несколько посетителей с домашними питомцами. Здесь, в номере люкс, пребывала госпожа Рукавицына с мальтийской болонкой…

— Несбывшиеся надежды, — с печальным вздохом уточнил Столяров.

— На первом этаже проживал господин Серебряный с попугаем, на третьем — госпожа Улыбина с парой сиамских кошек, и на четвертом — господин Изюмский c … э-э…

— Изюмский? — восторженно выдохнула Шура. От изумления она даже забыла о великом почтении, которое внушал ей хозяин. — Да неужто сам Изюмский?!

— Он, собственной персоной, — согласился детектив. — У него как раз был концерт русских народных романсов в филармонии. Наши местные поклонники были в огромном восторге!

— Шура, не мешай, — попросил Павел Петрович.

Всё внимание вернулось Ивану Викентьевичу. (Да, и собачьим галетам, собственно, тоже).

— За углом гостиницы, как вы, должно быть, знаете, располагается автостоянка. Так вот, нам удалось выяснить, что буквально в интересующий нас день Х по личному распоряжению владельца гостиницы «Корона» на стоянке появилась охранная собака породы ротвейлер, возраст два с половиной года, имеется справка из клуба служебного собаководства за номером…

— Пропускаем номер, — подсказал Столяров. — Дальше.

На жену его было больно смотреть. Впрочем, Павел Петрович этого и не делал — он сверлил Ивана Викентьевича взглядом, полном бухгалтерских вычетов.

— Так же нам удалось установить, что в доме, располагающимся в конце квартала, — продолжил детектив, — живут следующие псы и их владельцы: семейство Важницких — с парой левреток, господин Бастурманский с помесью дога и далматинца, госпожа Манющенкова с собакой неопределенной породы, по виду напоминающей колли, и господин Зайченко с подзорной трубой… Простите, — вдруг смутился Иван Викентьевич, — случайно попал листок из другого отчета.

Детектив перевернул несколько страниц своего блокнота, почесал нос и продолжил:

— В указанный день, как нам удалось установить по справке городского гидрометеоцентра, была хорошая погода с признаками ясности и отсутствия осадков. А потому мы посчитали целесообразным опросить гуляющих на бульваре. В период, приблизительно соответствующий времени совершения преступления, — зачитывал Иван Викентьевич, — на бульваре, располагающемся в тридцати метрах от гостиницы, проходили съемки короткометражного фильма силами студентов местного училища культуры. Нашему агентству удалось раздобыть черновые материалы кинокартины, — гордо заявил детектив и выложил на кофейный столик цветную коробочку с лазерным диском. — Можете убедиться, что сюжет был посвящен семейной драме эпохи модерн. В начале главный герой прогуливается по бульвару, держа на поводке бульдога. Далее, по сценарию, герой произносит монолог о несчастной любви, травится морфием, героиня борется за победу женских меньшинств, а специально приглашенная собакозвезда породы бульдог тоскливо воет на общей могиле.

— Бульдог английский или французский? — ревниво осведомился Столяров.

— Английский. Рыжая морда и спина, ноги и живот белые, правое ухо разорвано, имеет слабость грызть обувь исключительно с правой ноги, — уточнил детектив. После чего перевернул еще пару страниц. — Также наше агентство проверило милицейские сводки за указанный день. Опять–таки в период непосредственно после предполагаемого времени преступления, а именно через двадцать восемь минут, двумя кварталами западнее был задержан гражданин Охримчук, находящийся в состоянии выраженного алкогольного опьянения. По сведениям, предоставленным участковым оперуполномоченным, гражданин Охримчук распивал спиртные напитки, а потом пошел навестить свою соседку, гражданку Столбнякову Н. О., муж которой — гражданин Столбняков О. В. состоит в обществе «Охотник и Рыболов», имеет два ружья и пса породы русский охотничий спаниель.

По показаниям, записанным со слов Охримчука, — продолжал Иван Викентьевич, — он явился к гражданке Столбняковой с намерениями переспать, пока муж на охоте. Ему, видите ли, было очень обидно, что гражданка Столбнякова — цитирую: «Красивая баба, а мужу верна, как собака какая». Приблизительно минут двадцать Охримчук стучал в дверь семьи Столбняковых. Хозяева открыть дверь не могли, так как в указанное время пребывали в селе Елянское Иркутской области, где охотились на бурых медведей. Вместо гражданки Столбняковой из квартиры вышла… э-э… я извиняюсь, но здесь так написано. Так вот, из квартиры вышла Баба — Яга с костяной ногой, назвалась двоюродной тетей Столбнякова О. В. и послала Охримчука трехэтажным нецензурным выражением. После чего запустила в него чучело тетерева, чучело фазана и недожаренную курицу–гриль, спустила собаку и обещала скинуть на голову беспутного ухажера лосиную голову, которая осталась у Столбнякова О. В. после предыдущей охоты.

Далее, согласно собственноручному признанию Охримчука, его преследовали стаи диких волков, не менее диких кур и зеленые чертики. Вызванный на место происшествия наряд милиции заметил, что рядом крутился темный пес с белыми пятнами, но потом исчез. От гражданки, временно присматривающей за квартирой Столбняковых, жалоб на пропажу пса не поступало. Оно и понятно — охотничьи собаки ученые, дом всегда сами находят.

— Таким образом, — подвел итог Павел Петрович. — Мы имеем спаниеля, бульдога, ротвейлера, помесь дога и далматинца… Даже не чистокровного! — он с обидой посмотрел на Чаплину.

Болонка нежно улыбнулась своему хозяину, запрыгнула к нему на руки и начала по–женски кокетливо всячески высказывать восторг от общения с ним.

— Зато г-н Бастурманский утверждает, что его Зуммер чрезвычайно умен и понятлив, — тут же оправдался Иван Викентьевич.

— Это ужасно, — простонал Павел Петрович.

— Для собаки — не очень, — пожал плечами детектив.

Шура захихикала:

— Хитрая ты, Чапка! сама вся из себя дама, фу–ты, ну–ты, копытца гнуты, а ведь настоящую свадьбу отбегала!

Чаплина догадалась, что ее хвалят, и скромно замела хвостом.

Столяров наградил горничную бешеным взглядом, и горничная испуганно поникла.

— Как? — тихим голосом спросил Столяров. — Кто–нибудь мне может объяснить, как моя крошка, моя тихая, скромная воспитанная девочка… — В доказательство своих слов он поднял болонку и выразительно потряс маленьким собачьим тельцем. — Оказалась втянута в беспробудный блуд?! Кто… — голос Павла Петровича постепенно сорвался на визг, — КТО, не к ночи будь помянут, осмелился спустить мое сокровище с поводка?! Чем, твою мать, — не выдержали нервы бизнесмена. Столяров навис над женой разгневанным ангелом мщенья: — Чем ты занималась, что не смогла уследить за единственной собакой?!!

— Не смей трогать маму! — взвизгнула Камилла. Впрочем, в ее голове не было обычной самоуверенности.

— Ты сорвала мои планы! Ты едва не оставила меня нищим! Из–за тебя у моей Чаплины могло случиться заражение бешенством и того и гляди разовьется нимфомания! Ты лгала мне четыре месяца подряд! Да как ты могла!.. Я ж потерял покой и сон! Да я больше не желаю знать такую обманщицу, как ты! Всё, развод! Я…

Услышав ужасное слово «развод» Камилла не выдержала и рухнула в обморок.

***

— Милочка, звездочка моя, — причитал Павел Петрович, стоя на коленях у дивана. — Солнышко мое, рыбонька, лапочка…

Иван Викентьевич профессионально неспешно похлопывал госпожу Столяренко по щекам. Шура набрала полный рот воды — ей очень понравилось вызывать обслугу в номер телефонным звонком, — и поработала пульверизатором.

— Тебе легче, милая моя? — заботливо спросил Столяров у Камиллы, когда та открыла глаза и обвела склонившихся к ней людей растерянным, безумным взором. — Ну, кисонька…

— Рр–тяв! — подала голос Чаплина.

— Прости, прости, — спохватился Павел Петрович и подобрал другой эпитет: — Любимая моя, не пугай меня, скажи, ты в порядке?

— Ты… — голосом утопленницы прошептала Камилла. — Обвиняешь меня в преступлении…

— Да боже ж ты мой, собачки поиграли, какое тут преступление!.. — фальшиво и ненатурально ответил Столяров.

— Ты считаешь… — пролепетала несчастная оболганная красавица, — что я тебе лгу…

— Ну сказала бы сразу — я б и не сердился, — еще более ненатурально солгал Павел Петрович. Жену свою он любил и безгранично ей верил.

— Ты хочешь со мной развестись…

— Нет! — искренне всполошился Столяров. — Как ты могла такое подумать!..

— Сейчас ты зол и расстроен, — продолжала Камилла, глядя почему–то на Ивана Викентьевича. Должно быть, именно таким жалобным, умоляющим взором смотрели замерзающие в Альпах путники на собак из монастыря Сен — Бернар. — Если ты узнаешь о той единственной, случайной ошибке, которую я совершила, ты возненавидишь меня, бросишь меня на произвол судьбы, и я не смогу жить!.. О, лучше бы мне умереть! — вскрикнула Камилла и горько зарыдала. — Мне нет прощения! Эти месяцы показались мне вечностью! Моя душа горела в адских муках, о, мне нет прощения… Ошибка, одна лишь ошибка, за которую я теперь расплачиваюсь каждой секундой невыносимых страданий!..

Иван Викентьевич пребывал в растерянности — он явно не ожидал, что истерика пойманной на обмане женщины будет происходить на его плечах. Павел Петрович ревниво отстранил детектива и подставил жене собственный пиджак.

— Прости, прости меня… — умоляла Камилла. Она схватила мужа за руки и принялась целовать ему ладони, лицо, галстук, — Умоляю о милости: позволь мне хоть иногда, хотя бы раз в месяц видеть Чаплину! Я не выдержу, если не буду видеть ее! Я покончу с собой!..

Чаплина — Сигизмунда прыгала по дивану, норовя облизать соленые слезы и сладкую губную помаду с лица хозяйки.

— Душенька моя! — вскричала Камилла, хватая болонку в жаркие объятия.

— Любимая! — закричал еще громче Павел Петрович, обнимая жену.

— Ну, отчего ж… кхм–кхм… — прокашлялся Иван Викентьевич, — отчего ж и не простить, если ошибка единственная?

— Да! — согласился Столяров. — Камилла, радость моя — я давно уже простил тебя!

Отчаянно всхлипывая, Камилла уселась на диване и с явным титаническим усилием воли взяла себя в руки.

— Я приехала в гостиницу, — срывающимся голосом поведала она. — Пошла к лифту, и вдруг…

— Вдруг? — ловил каждое слово любимой женщины Павел Петрович.

— Вдруг защелка у поводка сорвалась, и у меня в руках остался лишь ремешок, а ошейник и Чаплина оказались отдельно. А тут по служебной лестнице спустился такой громила с ротвейлером… без поводка! — скуксилась Камилла. Столяров зашептал что–то утешительное. — И он погнался за моей девочкой, я закричала: «Стойте, стойте!» Но меня никто не услышал! Я бежала за ними, бежала…по какому–то бульвару, по каким–то дворам, переполненным гуляющими собаководами. Потом споткнулась и едва не упала. Меня подняли, привели в чувство, я плакала, требовала вызвать милицию! Правда, дорогой, — я просила вызвать милицию!

— Верю, верю, — утешал Столяров.

— Но эти бездушные люди меня не слушали! Я хотела звонить тебе, — нежно взялась госпожа Столярова за пиджак своего мужа. За левый лацкан — поближе к чековой книжке. — Но через полчаса мне принесли мою драгоценную Чаплину. Меня так умоляли не подавать в суд на гостиницу, что я решила их пощадить. Неужели, — проникновенно заглянула Камилла в глаза Павла Петровича, — я поступила неправильно?

— Кхм, — откашлялся Столяров. — Дорогая, я ни в чем тебя не виню…

— Ах… — приготовилась упасть в обморок мадам Столярова.

— Просто…э-э… в другой раз ты так не делай, хорошо?

— Ладно. Тогда скажи Шуре, чтобы в следующий раз она хорошенько застегивала поводок на ошейнике Чаплины, — с невинным видом попросила Камилла.

Чаплина смотрела на Шуру ласково и преданно. Иван Викентьевич смотрел на Шуру — и уже не первую минуту — с интересом и даже, можно сказать, с любопытством.

Павел Петрович посмотрел на Шуру так, как смотрит хранитель королевского музея на кота, написавшего на парадный портрет монарха.

— ЧТО?!

— Что? — не поняла Шура. — Да я‑то тут причем? да вы что?

— Собирать собаку на прогулку — твоя обязанность, — напомнила Камилла, рассматривая зареванное лицо в зеркало пудреницы и размышляя, что можно спасти, а что — необязательно.

Павел Петрович поднялся с дивана и двинулся на перепуганную Шуру как айсберг, поставивший целью остановить «Титаник».

— Спокойствие, — перехватил взбешенного бизнесмена детектив. — Неужели вы хотите расстроить жену, омрачив день вашего примирения примитивным мордобоем? Вашей дорогой жене не понравится, если вы поднимите руку на женщину!

Поэтому господин Столяров ограничился только громким воплем:

— ВОН!!!

***

— Радуетесь? — неласково спросила Шура у Ивана Викентьевича.

Узорчатая кованая решетка дома Столяровых только что захлопнулась за спиной бывшей горничной. В руках у Шуры был пакет с вещами, в другой — большая, но очень старая спортивная сумка.

— Что, человека безвинного подставили, почем зря оклеветали, со всех сторон репутацию испортили — и радуетесь? Да я вам сейчас… — замахнулась Шура.

Девушка она была крупная, широкая в кости. Не слишком красивая, не слишком ученая — зато, что называется, щедрая душой, и детектив, который поджидал Шуру за оградой особняка, имел очень много шансов получить телесные увечья, хотя бы легкой степени тяжести.

Впрочем, Иван Викентьевич увернулся — и сразу стало понятно, что свое сложное отчество использует солидности ради, а на самом деле он — молод, проворен, и вообще ого–го, какому–нибудь дзюдоисту сто очков форы может дать.

— Я поговорить с вами хочу! — взмолился Ваня, на всякий случай отскочив от Шуры подальше.

— Не о чем нам разговаривать! — решительно отрезала Шура, взгромоздила сумку на плечо и пошла в сторону остановки общественного транспорта.

— Да подождите же… — умолял Иван.

Стоило ему приблизиться, как из сумки раздалось сердитое тявканье. Старый замок не выдержал, разошелся, и в образовавшуюся дыру мигом просунулись четыре щенячьи головы. Рыжая бульдожья сердито показала маленькие клычки–иголочки, белая и пятнистая лаяли, черная подвывала, а пятая голова, увенчанная странным хохолком, появилась позже остальных и посмотрела на Ивана хитрыми черными глазками–бусинками.

— Шура, да постойте же! я вам все объясню!

— Хватит, — решительно заявила бывшая горничная. — Наобъяснялись уже. Наслушалась — уши свернулись.

— Вы все не так поняли…

— Что, что я не так поняла?! — напустилась Шура на детектива. Щенки поддержали ее дружным лаем. — Давай, говори, я ж ведь дура такая, ни черта лысого не понимаю! Хозяйка по дурости своей собаку с поводка спустила — а я за нее отвечай?!

— Я понимаю, вам очень обидно…

— Обидно!.. — закричала Шура. — Знаешь, как обидно?! Я ведь для них старалась, готовила, собачку ихнюю как свою уму–разуму учила. Вот, троглодитов этих вынянчила…

— Очень хорошие собачки получились, — согласился Иван. — Мне нравятся.

— Нравятся — так возьми. — Шура высморкалась, вытерла ладонью глаза и немного успокоилась. — Я благодаря твои объяснениям без выходного пособия уволена, купи собачку, что ли.

Детектив подошел ближе, принял из рук бывшей горничной тяжелую сумку со щенками, взял девушку под локоток.

Дальше они пошли вместе. Шура объясняла:

— Беленькая — умница, какую хошь команду выполнит. Я ей говорю: как пять часов исполнится, ты мне сигнал подай. Она и сидит, на часы смотрит, а как стрелка к пяти подходит — гавкать начинает! Во какая умная!

— Трудно поверить, — качал головой Иван.

— А пятнистый — крыс давит. В гараже одна завелась — так он ее поймал, мне принес. Я испугалась — страсть! А потом велела Наталье Андреевне в комнату отнести, пусть старая грымза тоже понервничает. Черный, с бровями — ласкуша, рыженькая кусается, но только когда скажешь. А мелкий — ну хитрец! зато с ним весело, — и Шура печально вздохнула.

Любопытный детектив тут же спросил, какая печаль тяготит Шурино сердце.

— Сериал вечерний пропущу, — ответила девушка. — Хозяин мне ведь телевизор персональный подарил, его с собой в сумочке можно было носить, а теперь отобрал. А мне ведь одна радость в жизни — сериалы эти…

— Ну, это не беда, — с готовностью отозвался Иван. — Если хотите, я вам из своей личной детективной практики хоть десять историй расскажу — сериальщикам вашим в жизни такое не придумать!

— А вот хочу! — согласилась Шура.

— Тогда слушайте. Завела жена любовника и встречается с ним тайком от мужа. Еще хорошо, что любовник пришлый, не в нашем городе живет, иначе бы совсем стыд потеряли, а так — встречаются раз месяца в четыре, когда он приезжает на гаст… по делам. Разводится она не хочет — муж богат, а любовник не очень. Звону от него много, а и жениться он не спешит, и капризы чьи–то, кроме своих, терпеть не собирается. Встречаются, значит, они…

Чтобы лучше слышать, Шура приблизилась к Ивану поближе. Посмотрела, каков он из себя — костюм, конечно, не по нынешней моде, взгляд нервный… так это ж оттого, осенило бывшую горничную, — что питается мужчина неравномерно. Его б откормить, костюм перешить да отгладить…

Через месяц, когда Иван и Шура подавали заявление в ЗАГС, невеста от счастья и волнения едва не потеряла хитрого потомка любвеобильной болонки и таинственного чихуахуа, которого по методу своей бывшей хозяйки приспособилась носить в хозяйственной сумке. На ушлых продавцов из мясного ряда появление белого лысого разбойника обычно производило сильное впечатление.

Все остальные щенки были пристроены, попали в хорошие руки, и единственное, что портило Шуре настроение — осознание того, что пока не удалось найти подходящую работу. Там неизвестно, как будет. А может, дети пойдут, работать некогда…

— Не волнуйся, — успокаивал Шурочку Иван. — Моих заработков хватит.

— Так то ж на жизнь, — вздыхала умудренная опытом хозяюшка. — А на черный день всегда надо иметь небольшой запас. Карман он не оттянет, а на сердце спокойнее будет.

— Пусть твое сердце успокоит тот факт, — Иван обнял Шуру, — что у моего институтского приятеля Коли Зайченко есть не только подзорная труба, но и фотоаппарат с хорошим объективом.

— Какой еще Зайченко? — не поняла Шура. Но тут же забыла — и других дел полно.

***

Прошло еще три месяца.

В фойе гостиницы «Корона» появилась красивая, подтянутая белокурая девица. Весь ее облик излучал уверенность, решительность и еще раз решительность.

Одета девица была подчеркнуто просто: стильная куртка красной кожи, высокие сапоги, джинсы. Для тех, кто разбирается в современной моде были очевидны и цена обуви, и марка джинсов, а для тех, кто не разбирается — главное, что не мелькали известные всему городу изумруды или, допустим, сапфиры, который Павел Петрович подарил супруге на Новый Год; ее же норковое манто, шикарный костюм от модного дизайнера, на цену которого приходил любоваться весь бомонд…

Лицо блондинки была закрыто большими очками. Тем не менее, ее узнали. Портье услужливо согнулся в поклоне:

— Позвольте проводить вас, мадам. Вас уже ждут…

На четвертом этаже портье деликатно постучал в дверь:

— Господин Изюмский! К вам посетитель!

— Душа моя! — ласковым тенором провел известный тенор. — Как я рад тебя видеть!

Камилла переступила порог, захлопнула за собой дверь и с полным самозабвением ответила на поцелуй мужчины.

— Я тоже рада тебя видеть, — ответила она через несколько минут.

— Ав! Ав! — раздалось у ног красавицы.

— Лучано тоже счастлив, — перевел с собачьего на русский Изюмский. — А где твоя красавица? В прошлый раз они так хорошо поиграли с моим озорником!

— Да уж, — скрипнула зубами Камилла. — Давай–ка я проверю, закрылась ли дверь, а то прошлый раз так неудобно перед людьми получилось…

Она дернула за ручку. И для верности повернула ключ в замке.

— А теперь — иди ко мне! — со страстью приказал Изюмский, пожирая глазами Камиллу.

— Я вся твоя, — проворковала она. — На сорок минут, пока мама в моем парике и моем любимом костюме отвлекает шпионов мужа и бродит по магазинам.

День был солнечный. Шторы в своем номере Изюмский никогда не закрывал — не любил. Ему, если честно, нравилось, как сияют блики в стеклах соседнего с гостиницей дома.

Песик с певучим итальянским именем Лучано бежал за хозяином, преданно повиливая хвостиком. Однако перед самым его носом дверь закрылась.

Обиженный чихуахуа залез на диван и долго, расчетливо строил планы, как добраться до шикарного букета из пятидесяти роз, возвышающегося на столе.

— Посмотри, моя радость, — елейным голосом увещевал Павел Петрович Чаплину — Сигизмунду. — Посмотри, пожалуйста, еще разок. Вот это — Принц Романо Калужско — Красносельский.

Свесив язык, Чаплина посмотрела на большую цветную фотографию, с которой ей улыбался красивый, ухоженный мальтезе.

— Дайте сахар, — подсказал Миллер.

Столяров послушно подал Чаплине подачку.

— Повторим, чтоб закрепить, — велел ветеринар.

Павел Петрович, порядком упревший от всех этих собачьих проблем, поправил узел галстука. Достал две фотографии, на одной из которых был портрет Принца Романо, а на другой — фото уродливого барбоса неизвестных родителей.

— Ну, радость моя, — сюсюкающим голосом спросил Столяров у болонки. — Кто тебе по нраву?

Чаплина посмотрела на собрата по породе. Красив, ничего не скажешь. А другой…Если честно, еще лучше. Чувствуется в нем обаяние силы и мужественности…

— Смотри, милая, — еще раз объяснил Павел Петрович, — Вот он, Принц Романо Калужско — Красносельский! Три медали! Его вывозили в Германию! Он умеет танцевать танго на задних лапах!

— Не подсказывайте, — строго напомнил Миллер. — Если подсказками вы сформируете нужный рефлекс, он окажется нестойким, и вся затея пойдет прахом. Как в прошлый раз…

Столяров вздохнул тяжело и печально.

— Так кого ты выберешь, радость моя? — еще раз спросил бизнесмен болонку.

Чаплина задышала часто–часто и с полным восторгом облизала лицо своего любимого хозяина.

— Спасибо и на этом, — сказал Павел Петрович. И рассудил, что пора придумывать другие аферы. Нельзя, право слово, в бизнесе делать ставку на любовь…

Content

Туулли Лана Борисовна Любовь зла

Лана Туулли Любовь зла