Латышский детектив

1987

Виктор Лагздиньш. Ночь на хуторе Межажи

Глава первая

За спиной заскрипели дверные петли. Гирт Рандер, сидевший в кресле перед телевизором, обернулся. В маленькой мансарде царил полумрак, и он лишь смутно различил в дверях Расму Инсбергу; опершись рукой о косяк, она перевесилась в комнату.

– Моего достопочтенного юбиляра тут нет? – не то спросила, не то констатировала она факт и, не дождавшись ответа, снова исчезла.

Рандер с трудом расслышал ее слова – комнату наводняли шумы. На тонкие стены и драночную крышу хутора Межажи обрушивался очередной заряд ноябрьского дождя. В этом старом деревенском доме, перестроенном под дачу, пол был не ахти какой толстый: снизу пробивались голоса гостей, к тому же рядом с креслом Рандера проходила труба, соединявшаяся на первом этаже с кирпичным камином, чья раскрытая пасть жадно заглатывала звуки, раздававшиеся в просторной комнате, которую тут именовали залом. Свою долю шума, притом немалую, к зарядам дождя и к праздничной сутолоке добавлял телевизор, который Дина Уласе, непонятно зачем, уже два раза просила включить погромче.

Гирт бросил взгляд в ее сторону. Уласе сидела, откинувшись в глубоком мягком кресле, которое упиралось спинкой в трубу; появления хозяйки она, по–видимому, и не заметила. Гирт подумал, что кроме юбиляра и его жены, Дина Уласе – единственная гостья, которую он знал до сегодняшнего вечера, вернее не то, чтобы знал лично, а хотя бы видел несколько раз в театре. В слабом свете, отбрасываемом экраном телевизора и лампой под тёмным полусферическим абажуром, стоявшей на письменном столе по другую сторону от актрисы, ее лицо выглядело таким же молодым и красивым, как на сцене. И хотя для Рандера не остались незамеченными морщинки, которые вблизи выдавали ее годы, актриса, вопреки своему возрасту, все еще выглядела необычайно привлекательной. Всегда элегантная, она обладала тем не поддающимся точному описанию свойством, которое принято называть шармом. Но сейчас в ее обращенном к экрану взгляде, обычно ироническом и спокойном, сквозила глубокая усталость.

Рандер повернулся к телевизору. Информационная программа «Время» подходила к концу, и скоро должна была начаться премьера нового телевизионного спектакля, которую Уласе хотела посмотреть. Насколько он понял, телевизор был перенесен из зала в рабочую комнату хозяина, или кабинет, как его называли сами Инсберги, по случаю торжества, и Рандер про себя одобрил предусмотрительность хозяев, – он сам терпеть не мог вечеров, «которые портил экран, то и, дело отвлекая внимание гостей. Тем не менее сегодня ему никак не удавалось почувствовать себя своим в этой компании – как он ни старался, праздничное настроение не возникало. По правде говоря, Рандер вообще не хотел участвовать в торжествах. Еще несколько дней назад, когда он случайно встретил на улице Юриса Инсберга и получил радушное приглашение явиться в субботу на сорокалетие друга, его первой мыслью было отказаться. Не так уж трудно было придумать какую–нибудь уважительную причину, но в то же время ему не хотелось огорчать Юриса, и в конце концов он решил согласиться. Купил в салоне «Максла“ смешного керамического черта и поехал.

С Юрисом они были старыми школьными товарищами. Обоих связывали воспоминания отрочества, которые дороги каждому человеку. Позже пути их разошлись. Юрис Инсберг стал инженером, защитил кандидатскую диссертацию и уже много лет работал на заводе Н., где производили нечто столь современное и сложное, что для Рандера ассоциировалось с кибернетикой, космосом или атомами, о чем он имел, мягко говоря, весьма смутное представление.

Самого Рандера житейские пути–дороги увели совсем в ином направлении: за эти годы он стал подполковником милиции и служил в Министерстве внутренних дел, в отделе уголовного розыска. Старая дружба с Юрисом сохранилась, хотя оба встречались не так уж часто – в последний раз, например, они виделись год назад, а то и больше.

Друзья мало походили друг на друга и внешне. Гирт – большой и плечистый, с тёмными волосами, всегда уравновешенный, себе на уме, с ироничным, а порой и весьма насмешливым взглядом, – невольно заставлял большинство собеседников испытывать легкое чувство стеснения. Юрис Инсберг – небольшого роста, сухопарый, с узким интеллигентным лицом и светлыми, как будто вылинявшими, волосами, в которых заметно поблескивала седина, – всегда бывал несколько замкнут, вроде бы рассеян, и движения его часто казались неуклюжими.

Заскучав, Рандер обвел глазами книжные стеллажи, которые занимали всю левую сторону от пола до низкого потолка. Корешки томов на полках, казалось, были выстроены по линейке. Такой же образцовый порядок Гирт увидел на столе и улыбнулся, вспомнив, что Юрис еще в младших классах школы отличался каким–то особенным пристрастием к порядку. Видно, с годами его друг превратился в завзятого педанта.

Внизу в каминном зале на радиоле только что «перестала расти зеленая трава перед дверью Тома Джонса» и сейчас со страшной силой «горел голубой лен». Как только он испепелился, другая певица, содрогаясь, принялась допытываться «Почему?», кто–то непочтительно заткнул ей рот, и в следующий момент из магнитофона стал расти и распускаться маленький и белый, прохладный и ясный душещипательный «Эдельвейс». Здесь, правда, эти громкие цветочки никому не мешали; хутор Межажи стоял в глухом углу, со всех сторон окруженный старым лесом, одинокий, словно забытый миром.

Инсберг любил рассказывать, что купил этот дом весной «за бутерброд». После того как из него выехала семья лесоруба, старичок, которому принадлежали Межажи, остался один как перст на своей половине и стал спешно соображать, как бы самому поскорее отсюда смотаться. На его удачу откуда ни возьмись появились какие–то «чокнутые» – то были его собственные слова, – которые готовы были выложить за старую развалину две сотни рублей. Летом Инсберги отремонтировали западную половину дома и обе чердачные комнаты, а в восточной половине, где жил старик, привели в порядок кухню. Все прочие помещения пока что оставались нежилыми и не отапливались. Юрис уверял, что ремонт и обстановка обошлись ему дороже, чем сам дом, хотя насколько Рандер мог судить, новые владельцы привезли на дачу главным образом свою старую мебель, видимо, обставив рижскую квартиру другой, более современной. К северной стороне хутора прилегал двор, с трех остальных он был окружен садом, правда, совсем неухоженным. В полукилометре от дома, через лес, петляла речушка. Юрис был от своей летней «резиденции» в полном восторге – во всяком случае, Гирт пришел к такому убеждению, глядя, с какой гордостью его друг показывал гостям свое новое обиталище.

Они прибыли после обеда. С автобусной станции на хутор Межажи хозяин доставил гостей в два приема на собственном «Москвиче». Около пяти часов уселись за большой стол, водруженный в углу зала: мягкие кресла и прочая мебель были вынесены, чтобы освободить место для танцев. Лишь в середине комнаты у стены напротив камина стоял маленький столик, на котором разместили радиолу, магнитофон и пластинки. Потом больше трех часов ели, пили, произносили тосты, снова пили, болтали, курили, пели о годах, что бегут, как серны, о письмах, которых не дождались, рассказывали анекдоты, слушали радио и «магнушку», ставили пластинки и танцевали, – женщин, к сожалению, оказалось в два раза меньше, чем мужчин. Пробовали даже организовать игру в карты, но из этого ничего не вышло, и тогда принялись жарить колбаски в камине, а затем завели хоровод «У Адама семь сыночков», где после слов «делают все так» каждый старался выкинуть что–нибудь позаковыристее. Но по большей части никому это не удавалось, и все свелось к давным–давно известным выкрутасам: прыжкам, разуваниям, приседаниям.

Рандер выпрямился в кресле, вынул пачку сигарет, предложил Уласе и, протянув ей огонь, закурил сам. Он обратил внимание, что в последние минут десять шум внизу заметно усилился – видимо, все снова стали собираться в зале. Примерно час назад у него создалось впечатление, что гости заскучали – по крайней мере сам Гирт был таким времяпрепровождением сыт по горло. Мало–помалу все начали разбредаться. Первой незаметно встала Уласе: как выяснилось позже, она поднялась наверх, в спальню Инсбергов, расположенную через лестницу прямо напротив кабинета, и прилегла на кровать отдохнуть. Вскоре, воспользовавшись царившим в зале полумраком – его освещали лишь пара свечей на столе да слабый отблеск тлеющих углей в камине, – никем не замеченный вышел Рандер. И вот уже довольно долго он сидит в кабинете. Конечно, уединяться в гостях у телевизора было не совсем прилично, но Гирту очень хотелось хотя бы ненадолго вырваться из наскучившей ему бестолковой суеты. Он надеялся, что хозяин великодушно его простит, хотя бы из уважения к принципу «Чувствуйте себя как дома», которым обычно встречают гостей. К тому же успокаивала и мысль, что он и актриса были отнюдь не единственными покинувшими зал: несколько раз он слышал какой–то шум на лестнице, словно по ней ходили вверх и вниз, ералаш в каминном зале поутих, и только музыка не прерывалась ни на мгновение.

Минут пять Рандер провел в кабинете в одиночестве, затем к нему присоединился долговязый темноволосый гость мрачного вида, притянул поближе к телевизору второе кресло и сел рядом с Гиртом. Те, кто знал этого человека, скажем, муж Дины Уласе, почему–то звали его Албертом в квадрате. Такое прозвище, по мнению Рандера, ему вовсе не шло – Алберт совсем не выглядел поперек себя толще, а был, наоборот, худощав, даже тощ, постоянно сутулился, и вид у него был нездоровый; узкое лицо рассекали морщины, сквозь стекла очков без оправы смотрели колючие глаза, губы плотно сомкнуты, в целом он производил впечатление человека необщительного, а то и просто грубого. Во всяком случае, он никак не напоминал квадрат. Скорее следовало наречь этим именем самого Уласа: муж актрисы был крупный, сильный мужчина с массивным широким лицом и жестким, если так можно выразиться, ртом. Его шумливое барское поведение свидетельствовало о безграничной самоуверенности и вызывало в Гирте острую неприязнь с того момента, как он его увидел.

Полчаса назад, когда в кабинет вошла актриса, Алберт предложил ей свое место, а сам пристроился в кресле у письменного стола. Но то ли ему было там неудобно, то ли экран плохо виден, только он вскоре вышел, и Гирт опять остался вдвоем с Диной.

Внизу они тоже оказались рядом. Всего за столом разместилось девять человек: кроме хозяина, хозяйки и самого Рандера еще две женатые пары и двое одиночек. Инсберги, как полагалось, заняли места по обеим концам стола – Расма спиной к стене, Юрис ближе к магнитофону. Справа от него, спиной к камину, сидел Гирт, рядом с ним стоял стул Дины Уласе, с другой стороны от актрисы грохотал раскатистым басом ее муж Харалд. Последним в этом ряду по левую руку от хозяйки улыбался невысокий спокойный, похожий на тучного деревенского папашу мужчина, которого звали Эдвин Калвейт.

На противоположной стороне справа от Расмы Инсберг на длинной скамейке, приставленной к стене, восседал Алберт в квадрате. Рядом с ним, поминутно прерывая себя визгливым смехом, щебетала его супруга, которую все запросто называли Иреной – хорошенькая моложавая особа, ярко выраженная блондинка. (Гирт не без ехидства отметил, что умом она отнюдь не блещет.) И, наконец, напротив Рандера был посажен редковолосый дяденька небольшого роста со вздернутыми плечами, в его бегающих глазах и в неестественной, как бы заискивающей улыбке трусость странно сочеталась с наглостью. Его имя было Вилис, а фамилия, если память не изменяла Гирту, – Зирап.

Насколько Гирт узнал, знакомясь с гостями, а позднее понял по разговорам, собравшиеся большей частью были товарищи Инсберга по институту и работе. Он готов был во всем винить свой характер, но почти никто из гостей у него не вызывал симпатии, некоторые же просто действовали на нервы, особенно хвастливый Улас, «скользкий» Зирап и жена Алберта Ирена, которая, судя по ее репликам, работала на почте и про которую Гирт сразу подумал, что именно такие, как она, теряют заказные письма и путают тексты телеграмм.

Телевизионный спектакль уже начался, и Дина в кресле чуть наклонилась вперед. Рандер заметил, что взгляд ее оживился, усталость сменилась чисто профессиональным интересом. Сквозь шум именин он слышал, как внизу, в коридоре, а потом где–то дальше, в необжитом конце дома, Расма Инсберга несколько раз громко звала мужа, – значит, до сих пор еще не нашла.

Рандер посмотрел на часы. Стрелки показывали тридцать пять минут десятого. Отъезд гостей на станцию был запланирован под утро, однако хозяин еще днем предложил Гирту остаться у него на воскресенье. И теперь Гирт никак не мог решить – уезжать со всеми или действительно погостить еще денек на хуторе. Пока он раздумывал, в дверях снова появилась Расма.

– Юрис сюда не заходил?

Рандер покачал головой:

– Нет, не приходил.

– Что–то невероятное! – Инсберга вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. – Куда он запропастился?

Гирт встал и, улыбаясь, предложил ей свое кресло.

– Присядьте, пожалуйста!

Жену своего друга он знал мало, хотя, в общем, к выбору Юриса относился положительно. Расма была хороша собой, лет на пять моложе мужа, единственная брюнетка на этом вечере (причем не было никаких сомнений, что цвет волос у нее натуральный, не то, что у Ирены или Дины). Одета она была скромно, но со вкусом, одним словом, жена Юриса во всем производила впечатление интеллигентной женщины. Гирт знал, что она окончила медицинский институт и работала в аптеке. Характер у нее был сдержанный, во всяком случае, она великолепно умела собой владеть. Кроме того, Расма, единственная из всех девяти участников вечера, до сих пор не выпила ни рюмочки: ей предстояло сесть за руль, чтобы отвезти гостей на автобусную станцию. Это тоже выгодно отличало ее от остальных. Кое–кто из гостей успел хватить лишнего, больше всех – сам юбиляр, чему Гирт был немало удивлен. Обычно Юрис, по крайней мере раньше, не имел обыкновения напиваться.

Расма прошла в кабинет, но не села.

– Ничего не понимаю! – сказала она. Рандер заметил, что хозяйка дома обеспокоена и в ее голосе угадывается тревога. – Я перевернула вверх дном весь дом, – думала, не завалился ли он где–нибудь поспать… А его нигде нет!

– Тогда он, очевидно, «вышелскоропридет», как сказал медвежонок Винни Пух… Или, может быть, то был Кристофер Робин? – продолжая улыбаться, проговорил Гирт.

– Нет, серьезно, Гирт! Я начинаю беспокоиться. Где он может быть?

– Извините, я тоже совершенно серьезно думаю, что раз Юриса нет в доме, то он из него вышел и скоро вернется.

– – Вышел? Нет! – Расма решительно покачала головой. – Он не выходил. Я проверила. Наружная дверь заперта, и ключ – в дверях.

– В обеих?

– То есть как?… А, вы имеете в виду ту дверь, что ведет в сад? Через ту мы вообще никуда не ходим. Ее еще прежние жильцы заколотили.

– Ну, в таком случае… когда человек навеселе, он может выйти и через окно.

– Знаю, может! Только не тут. Я сама недавно заклеила все окна – обогреть такой старый дом не легко!

– И бумага цела?

– Да, я смотрела.

– На всех… – Гирт сосчитал про себя, – четырнадцати окнах?

Расма взглянула на него с некоторым удивлением и кивнула.

– На всех. Если хоть одна полоска была бы отодрана, это было бы заметно издали.

– Гм… Тогда остается одно: кто–то выходил после Юриса и, вернувшись обратно, запер дверь.

– Это исключается! Если б кто–нибудь из чужих вышел во двор, непременно залаял бы Джокер.

Уласе, которая во время всего разговора даже не пошевельнулась, отвела взгляд от экрана и спросила через плечо:

– Это не тот ли зверь, который днем, когда мы гуляли вокруг дома, во что бы то ни стало хотел нас разорвать?

Расма, кажется, немного обиделась.

– Никакой он не зверь, а настоящая породистая овчарка. И на цепь его посадили только сегодня, чтобы не путался в комнатах под ногами. Выпускать его наружу нельзя, а то он начнет колобродить.

– Ясно, – примирительно сказал Рандер. – Но ведь можно допустить, что во всей этой кутерьме лай Джокера вы могли и не услышать.

– Ну, нет! – Расма тряхнула головой. – Он бы устроил такой скандал, что я бы услышала где угодно.

– Если так… – Гирт развел руками, – то я тоже ничего не понимаю! Судя по всему, Юрис должен быть здесь. Возможно, вы оба разминулись, и он теперь сидит в зале вместе со всеми остальными.

– Так нет же! – тревога в голосе Расмы зазвучала еще явственней. Она нетерпеливо махнула рукой. – В конце концов вы можете сами в этом убедиться, если не верите мне. Юриса нигде нет!

– Ну хорошо, – Рандер стал серьезным. – Пойдем, постараемся его отыскать.

– Следует ли мне тоже участвовать в экспедиции? – осведомилась актриса.

– Это уж как ты пожелаешь! – Расма с легким раздражением пожала плечами и направилась к двери, которую Гирт поспешил перед ней открыть.

– Я, пожалуй, тоже пойду! – Уласе лениво поднялась, поправила прическу. – Так скверно, как сегодня, мои дорогие коллеги давно не играли – даже по телевидению. Аж плакать хочется: самой себя жалко.

Она выключила телевизор, вышла из кабинета и вслед за хозяйкой стала спускаться по лестнице.

Рандер сперва вошел во вторую комнату на верхнем этаже. Это была спальня, такая же, как кабинет, сквозь нее тоже проходила труба, и только окно смотрело не на запад, а на восток. Гирт, усмехнувшись, заглянул под широкую кровать, в платяной шкаф и затем за стоявшее в углу у окна зеркало: комната была пуста. Справа и слева от входа в боковых стенах виднелись небольшие дверцы. Он по очереди открыл их, зажег спичку и заглянул под стрехи.

Маленькие ромбовидные окошечки в длинных чердачных чуланах были забиты, и, кроме старого, покрытого пылью хлама, тут ничего не было.

Выйдя из спальни, Рандер услышал, как внизу актриса, открыв дверь зала, обратилась ко всем присутствующим:

– Достопочтенные гости, прекратите пьянство! Объявляется всеевропейский розыск! Пропал юбиляр. Интерпол нами уже информирован. Тихо, не кричите все разом! По одному! Итак, уважаемого гостя, который обнаружит бесценную пропажу, просим вернуть ее за соответствующее вознаграждение законному владельцу: нашей Расме!

Сообщение Дины Уласе было воспринято со всеобщим энтузиазмом. Кто–то опрокинул стул. В общей кутерьме послышались восклицания:

– Юрис пропал без вести! Мужики, по коням!

– Сколько процентов с находки причитается по закону нашедшему?…

Быстро сбежав по крутой лестнице, Гирт подошел к длинной вешалке, прибитой на противоположной стене коридора, отыскал в ворохе пальто свое, вытащил карманный фонарь и прикинул, где следует искать в первую очередь.

Коридор, который тянулся от одной стены дома до другой и разделял нижний этаж на две половины, заканчивался дверьми. Одна «вела во двор, противоположная – в сад. Рандер убедился, что Расма права: оба выхода были закрыты, дверь, выходившая во двор, заперта, а противоположная, на южной стороне, – наглухо заколочена. В середине коридора, слева, если смотреть со стороны двора, поднималась на чердак лестница. Двери по бокам от лестницы вели в нежилые помещения.

Справа от коридора была обжитая часть дома, состоящая из трех комнат. Весь юго–западный угол занимала самая просторная комната – зал. Она имела три окна – два в продольной стене, одно в торцовой и столько же дверей. Через одну можно было попасть в коридор, две остальные по обеим сторонам от камина вели в комнаты, которые примыкали к залу, выходили на север и были вдвое меньше его. Комната, которую называли столовой, тоже имела выход в коридор и одно–единственное обращенное ко двору окно. Северо–западный угол здания занимала комната Расмы с двумя окнами, в которую можно было попасть только через зал и которую Инсберги шутя называли «будуаром». И в зале, и в столовой, и в «будуаре» весь вечер находились гости, поэтому искать там Юриса не имело смысла, и Рандер решил заняться необжитой половиной.

I эт аж

II эт аж

Восточный конец дома, по существу, был зеркальным отражением западной части, правда, с некоторыми отклонениями. Так, например, столовой соответствовала кухня. Если войти в дом со двора, то дверь кухни вела налево, а дверь столовой – направо. Через кухню можно было попасть в небольшую комнату в северо–восточном углу, по планировке она соответствовала «будуару» Расмы, хотя тот на своей половине со столовой не соединялся. В остальном эта комната от «будуара» ничем не отличалась: в ней тоже было два окна, выходящие во двор и сад, и вторая дверь. Эту комнату бывший владелец приспособил под мастерскую для слесарных и столярных работ. Инсберг лишь немного переоборудовал ее на свой вкус.

Ту часть здания, которая по симметрии была расположена напротив зала, боковая стенка разделяла на две половинки, равнявшиеся по площади мастерской и кухне. В угловой половине – она соединялась дверью с мастерской – было устроено нечто вроде склада; отсюда, в свою очередь, можно было попасть на вторую половинку, а выход из нее в коридор расположен был напротив дверей в зал. Эта вторая комната, насколько запомнилось Рандеру, когда хозяин показывал дом гостям, не использовалась вовсе.

Он вошел в эту комнату, нащупал выключатель, но свет не зажегся. Гирт включил карманный фонарик и направил сноп света к потолку. Патрон, висевший на проводе, был пуст. Пустой также оказалась и сама комната. Стены почернели, штукатурка местами осыпалась, в дырах торчали трухлявые стебли камыша. У окна на полу валялся пепел от сигареты. Дверь, ведущая в склад, была снята с петель и приставлена к нетопленной печи; через проем Гирт разглядел ведра с краской, кисти, садовый инвентарь – лопаты и лейку, несколько удочек и другие ненужные в это время года предметы.

Дверь, которая соединяла склад с мастерской, была открыта, в ней вспыхнул свет, и Рандер услышал, как кто–то из кухни заходит в мастерскую. По кашлю он понял, что это Алберт в квадрате.

Пройдя в склад, Рандер увидел, что Алберт стоит посредине мастерской и оглядывается по сторонам. Через настежь распахнутую дверь было слышно, как Расма на кухне разговаривает с Уласом, а из столовой по ту сторону коридора доносился голос актрисы, которая выводила нараспев: «Юрис, ау! Где ты–ы?» Калвейт ей что–то ответил и тут же принялся рассказывать какой–то смешной эпизод, приключившийся с ним летом в Закавказье. Судя по голосам, оба они направлялись сюда, на кухню. В зале осталось только двое: Ирена, чей хохот поминутно оглашал весь дом, и Зирап, который, как можно было догадаться по внезапно наступившей тишине, менял пластинки.

На кухне что–то заскрипело, и Рандер услышал, как муж актрисы аукнул: «У–у», затем голос Уласа странно оборвался, и в следующем кратком возгласе отчетливо прозвучал испуг. Что–то с грохотом ударилось об пол. Алберт бросился вон из мастерской, и тотчас раздался приглушенный крик Расмы.

Рандер влетел на кухню почти одновременно с актрисой и Калвейтом, которые прибежали туда с противоположной стороны. Гирт увидел, что Улас, открыв люк, ведущий в небольшой погребок под кухней, стоя на одном колене, растерянно смотрит вниз. Вокруг него сгрудились Расма, Алберт, Дина Уласе и Калвейт. Рандер легонько отодвинул Алберта и через плечо Уласа заглянул в погреб.

Юрис лежал на земле лицом вниз. В слабом свете, проникавшем в погреб из кухни, вокруг его головы смутно виднелось темное пятно и осколки стекла.

В зале Рекс Хилдс, поставленный на полную мощность, запел заздравную «кенгратьюлейшенз энд селибрейшенз…». За спинами столпившихся послышались шаги, исполненный любопытства вопрос Ирены: «Что там?» И вслед за ним истошный вопль.

Рандер невольно оглянулся. Ирена стояла, прижав тыльную сторону ладони к открытому рту, в ее вытаращенных глазах застыл ужас. Вздернутые брови Дины Уласе выражали удивление. Расма была бледна, как полотно, Алберт выглядел еще мрачнее, чем обычно. А невозмутимый Калвейт так пожелтел, что казалось, его вот–вот вытошнит.

– Минуточку! – Гирт тронул Уласа за плечо, еще раз быстро обвел всех взглядом. – Врача, кажется, среди вас нет?… Ну, конечно. Пропустите, пожалуйста! – сказал он мужу актрисы, который обернулся к нему в полном замешательстве.

Улас поднялся, и Рандер встал на крутую стремянку. В тот же миг всеобщее оцепенение как рукой сняло, и гости заговорили почти все разом.

– Упал, – угрюмо буркнул Алберт.

– Какое несчастье! – тихо произнес Калвейт.

Улас, к которому вернулась если не вся, то, по меньшей мере, часть его обычной самоуверенности, сообщил:

– Теперь я вспомнил – Юрис обмолвился в зале про какое–то домашнее вино и вроде бы сказал, что пойдет его искать.

– Он, кажется, здорово расшибся, – озабоченно сказала актриса.

– О боже! – прошептала Ирена.

Радиола в полном экстазе распевала «кенгратьюлейшенз энд селибрейшенз», и хотя Гирту все эти заздравные вопли и пожелания счастья мучительно действовали на нервы, он не мог остановить их сейчас.

Он склонился над пострадавшим и зажег карманный фонарик. Увидел кровь, которая смешалась с какой–то жидкостью из разбитой банки, рану в затылке и тут же осознал то, чему не хотел верить.

Гирт схватил Инсберга за запястье.

– Вон на лестнице перекладина сломалась! – рассуждал наверху Улас. – Потому и свалился.

– А падая, задел банку, которая угодила ему в голову, – раздраженно добавил Алберт.

– Какое несчастье!… – повторил Калвейт. И задумчиво, словно про себя, добавил: – Он и выпил немало. Больше, чем обычно.

– Ну, как он там? – громко спросила актриса. – Не нужно ли помочь?

Рандер не ответил, отпустил руку Инсберга, осторожно повернув его голову, проверил рефлексы глаз; затем медленно встал.

В кухне внезапно наступила полная тишина, которую еще больше подчеркивал долетавший из зала грохот музыки. Рандер обернулся, посмотрел вверх и сказал:

– Он мертв.

Тишина длилась еще несколько секунд, затем ее разорвал панический крик Ирены:

– О боже, не может быть!

Ее начало трясти, и она разразилась истерическими рыданиями. Уласе, заметно побледневшая, но как всегда выдержанная, крепко взяла ее за руку.

Рандер снизу видел их всех в квадрате люка словно в витрине. Улас, несомненно, был взволнован, хотя и старался этого не показывать. Алберт почему–то выглядел разъяренным. Полный Калвейт, казалось, был близок к обмороку.

– Нет, я не могу, – хрипло прошептал он. – Я… мне нехорошо.

Калвейт отошел в сторону. Гирт услышал, как он опустился на табуретку.

В эту минуту на кухне прозвучал мягкий бабистый голосок Зирапа:

– Что тут происходит?

– Юрис разбился, – сухо сообщил Улас.

– Хе! – не то воскликнул, не то захихикал Зирап и произнес с упреком: – Что за глупые шутки!

Его шаги приблизились к люку, и в следующий миг Рандер увидел хлипкого мужичонку в проеме. Глянув вниз, Зирап сжался, секунду–другую как–то растерянно моргал, и Гирт с удивлением отметил, что левый глаз у Зирапа опух, а под ним виднеется свежий синяк.

– Пустите! – внезапно рванулась Расма. До этого она стояла неподвижно, крепко стиснув зубы, и только кончики сжатых пальцев слегка подрагивали. Оттолкнув стоящих рядом, она спустилась вниз.

В погребе она повернулась к Гирту и чуть ли не враждебно спросила:

– Откуда вы можете знать, что он…? Вы ведь в конце концов не…

Протиснувшись мимо Рандера, Расма склонилась над мужем.

Гирт промолчал. Он хорошо понимал, что творится с Расмой. Разумеется, Рандер не был врачом, даже не учился в медицинском институте, как она. Тем не менее, чтобы констатировать смерть, опыта у него, к сожалению, было куда больше, чем у нее.

Он осмотрелся. Погребок занимал примерно четыре квадратных метра. Стоять он мог, только пригнув голову. Люк находился с краю. Вдоль левой боковой стены одна над другой тянулись три покрытые газетами полки. На нижней стояло несколько запечатанных сургучом бутылок – может, вино, а может быть, сок. Среднюю занимали баночки с маринованными огурцами, там же были разложены яблоки. На верхней полке длинной вереницей выстроились банки с маринованными сливами, в этом строю зияло пустое место, – одна банка, разбитая, лежала на полу.

Рандер осмотрел стремянку. Средняя ступенька была сломана пополам. Мужчины наверху, по–видимому, не ошибались в своих рассуждениях: когда под сильно выпившим Юрисом сломалась ступенька, он потерял равновесие и, пытаясь за что–нибудь ухватиться, задел левой рукой банку, которая потом упала ему на затылок. Взгляд Рандера от полки скользнул вниз к Юрису, еще раз вернулся к стремянке… и тут ему что–то показалось странным! Его глаза несколько раз проследили за треугольником: Юрис – лестница – полка, затем он быстро коснулся плеча Расмы и попросил:

– Вы только его не трогайте, пожалуйста.

Расма выпрямилась, повернулась к Рандеру, на бледном лице мелькнуло удивление. Потом она опустила глаза и глухо сказала:

– Какое это теперь имеет значение?! Вы были правы. Простите.

Голос Расмы дрогнул, она прикусила губу, прошла мимо Гирта и медленно, словно ощупью, стала выбираться из погреба. Стоявшие наверху расступились. В зале наконец перестала крутиться пластинка, и Гнетущую тишину дома нарушали лишь судорожные всхлипывания Ирены.

Рандер снова повернулся к пострадавшему. С каждым мгновением с нем росло убеждение, что туда, где лежал Инсберг, он сам упасть не мог. Во–первых, сломанная ступенька находилась слишком низко, чтобы тело упало так далеко от лестницы. Во–вторых, если допустить, что Юрис действительно свалился именно на это место, то, падая, он никак не мог бы задеть ту банку, которой не хватало на полке. И в–третьих, если внимательно приглядеться к положению трупа, могло показаться, что его, взяв под мышки, подтащили вперед…

Гирт вылез из погреба, приподнял крышку люка и осмотрел ее. К крайней доске заподлицо была приделана небольшая задвижка, которой закреплялась над люком опущенная крышка. Рандер повернулся к Уласу:

– Скажите, когда вы недавно подошли к люку, эта железка была задвинута или нет?

Улас растерялся.

– Железка? Да вот… Не знаю… Ей–богу, не помню!

– Постарайтесь вспомнить! Подумайте!

– Мне кажется… Точно не знаю, но кажется, не задвинута. – Неожиданно его осенило. – Ну, конечно! Как же могло быть иначе! Это же абсурд! Вам так не кажется?

Рандер не ответил, еще раз оглядел люк. Затем обратился к Расме:

– Когда вы спускаетесь в погреб, то оставляете крышку открытой или опускаете ее над собой?

Расма, подумав, пожала плечами:

– Когда как.

– Но если спускаетесь ненадолго, скажем, чтобы взять что–нибудь.

– Тогда, естественно, оставляю открытой.

– А Юрис? Как он обычно поступал?

Расма проглотила комок в горле и проговорила с трудом:

– Он… Думаю, что так же.

Рандер кивнул, а потом спросил:

– Крышка люка может сама захлопнуться?

– Как так сама? – не поняла Расма. – Крышка же лежит на полу – перевернута!

– Всегда? Я имею в виду, – вы не пробовали закрепить ее полуоткрытой? Подпереть чем–нибудь?

– Нет, – Расма решительно покачала головой, – никогда. – Тут она вздрогнула и широко открытыми глазами уставилась на Гирта. Он увидел, как ее взгляд наполняется ужасом.

– Подождите, подождите! – быстро заговорил Улас. – Что вы всем этим хотите сказать? Тогда выходит, что…

Он осекся, посмотрел на люк, окинул всех взглядом и непроизвольно облизнул губы.

– Верно, – кивнул Рандер. – Это не несчастный случай. Актриса сделала глубокий вдох и подалась вперед.

– Вы думаете, что Юрис… что его…?

– Я думаю, что Юрис не разбился, как тут говорили. Я почти убежден, что он убит.

Глава вторая

Сказав это, Рандер по очереди оглядел всех присутствующих.

Ирена вскрикнула. Гирт уже с раздражением ждал, что у нее начнется очередной приступ истерики, но, к счастью, его опасения на сей раз не оправдались. Ирена устала от всхлипываний и криков. Видимо, лимит был израсходован, по крайней мере на время. Она только судорожно вцепилась в актрису и бросила испуганный взгляд на окно, за которым в непроглядной ночной темноте низвергался ливень.

Проследив за взглядом Ирены, Улас тоже покосился в сторону окна, но тотчас спохватился и принял мужественный вид. Актриса окинула мужа странным взором, потом отвернулась, обняла Ирену и, подбадривая, легонько похлопала ее ладонью по плечу.

Калвейт после слов Рандера встал с табуретки, а у Вилиса Зирапа, наоборот, неожиданно возникло неодолимое желание сесть – он пошатнулся и, открыв рот, стал пялиться на Гирта. Когда Зирап вошел в кухню, у Гирта сложилось впечатление, что он охмелел больше всех, но сейчас, несмотря на глупое выражение лица, этот хлюпик выглядел совершенно трезвым. Вообще Рандер отметил, что гости вдруг разом протрезвели.

Первым тишину нарушил Алберт в квадрате.

– Что за чушь вы несете! – обратился он к Гирту. Его голос, весь его вид выражали ярость. – Все это вы узрели в этой крышке?

Рандер спокойно посмотрел на разъяренного Алберта.

– Не только… Если же говорить о крышке, то мы тут сейчас все в сборе и, насколько я понимаю, никто люк не закрывал? – Гирт обвел всех вопросительным взглядом и продолжал: – Вот видите! А как мы только что слышали, сама подняться с пола и захлопнуться крышка не могла. Значит…

– Глупости какие! – Алберт раздраженно махнул рукой. – В конце концов ее мог захлопнуть сам Юрис.

– Может быть, – кивнул Рандер. – Но я уже сказал, речь идет не только о крышке. Одним словом, – его голос невольно приобрел несколько более официальный тон, – я вас всех попрошу ничего здесь не трогать и выйти пока в соседнее помещение! – Он кивнул в сторону столовой.

– Ну, знаете ли… – Тонкая скорлупа самообладания лопнула, Алберт взорвался. – Этого еще не хватало! Кто вы такой, что взялись всеми командовать? И не подумаю слушаться всяких тут… Нашли дурака!

– Погоди, Алберт, уймись! – перебил его Улас. – Товарищ Рандер… – Он замялся, повернулся к хозяйке дома: – Расма, скажи ты, кто он на самом деле! Я чего–то запамятовал.

Инсберга снова проглотила застрявший в горле комок и сиплым голосом ответила:

– Гирт – подполковник милиции и работает в министерстве.

Ирена шумно втянула воздух, а затем, совершенно шокированная, пролепетала:

– Езус Мария! Милиционер!…

– Ну, почему сразу милиционер, – иронически заметила Уласе. – Товарищ Рандер – следователь, если я правильно понимаю. – Она театрально улыбнулась Гирту. – Другими словами, Шерлок Холмс, Мегрэ и… этот – ну как его звали – Пуаро в одном лице. Правильно?

Мгновение они пристально смотрели друг другу в глаза, затем актриса отвела взгляд и продолжила уже более серьезно:

– Я думаю, Алберт, мы можем только радоваться, что среди нас случайно оказался специалист по таким неприятным… Нет, что я говорю! – кошмарным происшествиям, так что нам вовсе не стоит падать духом. Конечно, оживить Юриса не может даже он, но…

– Дина!… – с упреком воскликнула Инсберга.

Уласе посмотрела на хозяйку дома; лицо актрисы передернулось, она опустила глаза и сказала:

– Извини… Ты права – я шучу тут совсем некстати… И не вовремя. Одним словом, давайте выйдем все, чтобы мы никому не мешали!

Алберт отвернулся и проворчал что–то невнятное. Гости, подавленные, направились к двери, через которую уже вышел Калвейт. Вилис Зирап неизвестно почему испуганно оглянулся через плечо, и Рандер заметил еще что–то, кроме синяка под глазом: Зирап заметно прихрамывал. В коридоре у входной двери послышался какой–то разговор, затем Расма, замыкавшая шествие, закрыла за собой дверь кухни, и Гирт остался один. Некоторое время еще были слышны приглушенные голоса, потом захлопнулась дверь столовой, и наступила тишина.

Рандер снова залез в люк и задержался на лестнице над сломанной ступенью. Осмотрев отсюда тело мертвого друга, он покачал головой. Нет, Юрис. должен был упасть ближе; лишившись опоры под ногами, он не мог свалиться так далеко. А может быть, пострадавший после падения пытался ползти или привстать?

Гирт спустился в погребок. Плечи Инсберга, казалось, были вздернуты; правая рука находилась под телом, около пояса. Не похоже, чтобы он силился ползти или подняться… К тому же и рубашка под мышками сморщилась, будто ее потянули кверху.

Рандер оглядел полки. Падая, Юрис мог левой рукой задеть только те банки со сливами, что находились ближе к люку. Но они ни в коем случае не упали бы ему на голову. Оставался, правда, еще и другой вариант – его рука могла коснуться средней полки и смахнуть оттуда баночку с огурцами, в таком случае высота падения была бы слишком незначительной, баночка не могла бы проломить череп…

Гирт опустился на колено и еще раз тщательнейшим образом осмотрел рану и разбросанные на полу осколки. Покончив с этим, он встал, задержался на мгновение у стремянки, изучая сломанную ступень, затем мотнул головой как человек, окончательно решивший, что ему делать дальше, быстро вылез из погреба, пересек коридор и вошел в столовую.

Посредине стоял стол, кто–то принес из зала и поставил на него бутылку с водкой и несколько рюмок. Тут же лежали подарки юбиляру – привезенный Гиртом черт, коробка с кубинскими сигарами от Калвейта и ваза с тремя довольно жалкими хризантемами, которые Зирап привез в бумаге внушительных размеров. Лишь подношения супругов Уласов – красные розы от актрисы и бутылка коньяка от Харалда – еще днем были отнесены в зал. Рандеру показалось, что не хватает еще одного подарка, но он не помнил какого и не стал ломать над этим голову.

Спиной к столу, упершись в него руками и заложив ногу за ногу, стоял Алберт в квадрате. Против двери в коридор привалился к громоздкому буфету нахохлившийся Зирап. В двух креслах – в канун праздника они были перенесены сюда из каминной – сидели Расма и Ирена. Неподалеку от хозяйки, засунув руки в карманы, стоял в углу у печки Улас. По другую сторону буфета помещался раскладной диванчик. Спинки откидывались, и таким образом можно было превратить его в двуспальную кровать. На одном конце диванчика сидел Калвейт, на другом с недопитым бокалом в руке расположилась Дина Уласе.

Едва Рандер переступил порог, разговоры смолкли и все, кроме Алберта, обратили взор на него. Гирт подошел к окну, где рядом с Калвейтом стоял придвинутый вплотную к дивану низенький столик с телефоном, и взял список абонентов. Листая потрепанную засаленную книжечку, прослужившую, видно, не один год еще прежним обитателям Межажи, он разыскал номер дежурного по районному отделению МВД. Калвейт поднял трубку и протянул ее Рандеру. Гирт поблагодарил его кивком головы и собрался было набрать номер, но трубка молчала.

Гирт переложил трубку в другую руку, и тут с микрофона слетела крышка. Рандер инстинктивно попытался ее поймать, увы, неудачно – испещренный дырочками пластмассовый кружочек стукнулся об пол, покатился в сторону и остановился у ног Дины Уласе.

Калвейт сперва растерялся, когда же актриса потянулась за крышкой, спохватился: резво нагнулся, поднял ее и подал Гирту. Но Рандера она уже мало волновала: гнездо для микрофона в трубке было пусто! Кто–то вынул микрофон, и притом в такой спешке, что не успел как следует завинтить крышечку.

– Вот это номер! – воскликнул Улас. Гости зашевелились.

– Так! – словно топором обрубил Алберт. А Зирап только глупо хмыкнул. Актриса медленно допила свой бокал и поставила его на стол. Ошеломленная Ирена привстала в кресле. Только Расма продолжала сидеть неподвижно, словно не замечая того, что творилось вокруг.

Калвейт неторопливо повертел в руках крышечку, потом положил ее рядом с телефоном и, как бы размышляя вслух, констатировал:

– Значит, позвонить нельзя…

Рандер, нахмурив лоб, кивнул и положил трубку на рычаг. Калвейт взял ее и попытался привинтить крышечку на место.

– Расма, скажите, пожалуйста, – спросил Гирт, – когда в доме последний раз пользовались телефоном?

Хозяйка словно очнулась от оцепенения и, подумав, тихо ответила:

– Наверняка не скажу. Сама я довольно давно никому не звонила… Но припоминаю, что сегодня днем Юрис как будто разговаривал.

– С кем?

– Этого я не знаю.

– Он сам звонил или ему позвонили?

Расма покачала головой:

– Тоже не знаю. Слышала только, когда шла по коридору, что он говорит по телефону.

– Вы уверены, что это было сегодня?

– Да.

– В котором часу?

– Что–то… около полудня, пожалуй.

Рандер помолчал, затем проговорил:

– Ладно. Придется ехать. Как добраться до ваших соседей?

– До ближайшего дома километра четыре. Но там телефона нет.

– А где ближайший телефон?

– В колхозной конторе. Где магазин и почта.

– Помню. Мы проезжали днем, кажется? Сколько же до конторы?

– Километров восемь, а то и больше.

Гирт прикинул. Дорога до Межажей почти все время шла лесом и была порядочно разбита. «Москвичу» Инсберга пришлось нелегко. Кроме того, с тех пор беспрерывно лил дождь.

И угораздило же Юриса поселиться в такой глухомани! До остановки междугородных автобусов нужно было добираться километров двадцать. До районного центра и железной дороги – почти в два раза больше. Днем, когда они высадились из рижского автобуса, хозяин первым делом отвез на хутор обе супружеские пары – Уласов и Алберта с Иреной. Рандер, Калвейт и Зирап тем временем зашли на часик в кафе. А затем Юрис приехал за ними. Возвращаться думали таким же образом, с той лишь разницей, что в роли шофера должна была выступать Расма. Но сумеет ли она сейчас вести машину? Самому покинуть место преступления Рандеру, по определенным соображениям, не хотелось.

– Кто еще, кроме Расмы, умеет водить машину? – спросил он.

– Я, – откликнулся Улас.

– У меня тоже есть права, – сказала Дина Уласе и усмехнулась. – Хотя особыми талантами в этой области искусства я не обладаю.

Рандер посмотрел на нее с сомнением, потом перевел взгляд на Расму. Актрису, говоря откровенно, нельзя было близко подпускать к рулю, хотя она и не выглядела пьяной. Разве что, принимая во внимание особые обстоятельства. Вообще было маловероятно, что ночью в лесу может попасться встречная машина. Но сама дорога чего стоила!… А если «Москвич» застрянет в грязи?

– Кто из вас сумел бы доехать до ближайшего телефона? – помедлив, обратился Гирт к обеим женщинам.

Те переглянулись. Дина пожала плечами:

– Если бы я только знала, в какую сторону ехать!

Расма в раздумье покачала головой:

– Да, в лесу много развилок. Особенно теперь, после ураганов, когда начали вывозить бурелом… Чужой тут наверняка заблудится. Однако я думаю… Мне кажется, я могла бы поехать.

– А я? – вмешался в разговор Улас. – Как–то странно получается: почему обязательно должна ехать женщина?

– Вы? – Рандер насмешливо посмотрел на Уласа. – Вы полагаете, что сумеете удержать руль прямо?

– Ну, знаете ли! – лицо Уласа налилось кровью. – Всему есть предел! Также и вашим плоским шуткам… Что женщина в лесу может встретить… ну, убийцу, для которого лучшего подарка, чем машина, не придумаешь, до этого вы, конечно, не додумались. Если уж рисковать, то лучше это сделать мне, чем дамам.

Улас выпятил грудь и гордо огляделся. Его взгляд снова вернулся к Рандеру.

– Кстати, а вы сами? Неужели полковник милиции не умеет водить машину? Или, может быть, вам…

Он выразительно замолчал и, прищурив глаза, смерил Гирта высокомерным взглядом.

Рандер выждал паузу и спокойно сказал:

– Нет, мне не страшно, если вы это имеете в виду. Но мы, кажется, говорили о вас. Не исключено, что вы можете заблудиться, не так ли?

– Не думаю! В конце концов я могу поехать вместе с Расмой.

Актриса внезапно громко рассмеялась.

– Мой муж – рыцарь, всегда и всюду!… Однако, не пора ли нам кончить пререкания, как вы находите?

– Справедливые слова, – Гирт кивнул. – Тем не менее в одном товарищ Улас прав. Для убийцы лучшего подарка, чем машина, в самом деле не придумаешь… А может, и нет… Ну, это со временем выяснится. – Он повернулся к хозяйке дома: – Ключи от машины у вас?

Та покачала головой:

– Нет, они должны быть у Юриса… – При этих словах ее словно передернуло, но она тут же пересилила себя и договорила: – У него в кармане. В левом кармане брюк.

– Ясно. – Рандер вышел из столовой.

Спустившись в погреб, он зажег карманный фонарик и склонился над убитым.

В левом кармане брюк он нащупал коробку спичек. Она ему показалась чуточку липкой. Он вынул ее, осмотрел и положил на нижнюю полку рядом с бутылками. Сунул руку снова и убедился, что ключей в этом кармане нет.

В правом кармане Гирт обнаружил носовой платок. Он тоже был липким, притом гораздо заметней. Гирт понюхал – смятая ткань отдавала слабым запахом слив… Очевидно, преступник вытирал платком руки.

Рандер поместил платок рядом со спичками, затем проверил задний карман. Он был пуст, однако подкладка липла к пальцам. Значит, убийца шарил и тут. Вытащил ли он что–нибудь? Унес с собой? Если так, то что.же он взял? И зачем?… Как бы там ни было, ключей у Юриса не оказалось.

Рандер покинул кухню, постоял в коридоре, потом вернулся в столовую. В ответ на вопросительный взгляд Расмы он покачал головой.

– Нет… Скажите, не могут ли ключи лежать в каком–нибудь другом кармане?

– Сомневаюсь. Обычно он всегда… Но мы ведь можем проверить. Я посмотрю в пальто.

Расма вышла в коридор.

Рандер заглянул в зал. Пиджак хозяина по–прежнему висел на спинке стула, он снял его после игры в «Адама и его семь сыночков».

В верхнем нагрудном кармане Гирт нащупал лишь гребешок. В левом внутреннем находились авторучка и портмоне. Рандер раскрыл его: документы, несколько ассигнаций… Отодвинув тарелку с винегретом, он положил портмоне на стол и взялся за правый внутренний карман. В нем нашлось только зеркальце.

Из левого бокового кармана Гирт вынул полупустую скомканную пачку сигарет,.заглянул в нее и положил обратно. В правом боковом находок оказалось больше: кошелек с несколькими рублями и мелочью, старые троллейбусные билеты и надетая на кольцо связка ключей – достаточно было беглого взгляда, чтобы определить: все ключи дверные.

Сунув портмоне обратно в карман, Рандер, позвякивая связкой, вошел в столовую почти одновременно с возвращавшейся из коридора хозяйкой.

– В пальто тоже нет. – По голосу Расмы можно было догадаться, что это ее ничуть не удивило.

– А среди этих? – Гирт поднял руку.

– Нет, эти от квартиры и гаража. Ключи от машины он всегда носил отдельно.

Рандер опустил связку в карман и спросил:

– Как они выглядели? К ним что–нибудь было привязано? Есть такие висюльки…

– Я знаю, о чем вы говорите. Нет, Юрис брелоков терпеть не мог. Оба ключика были нанизаны на простое тонкое колечко.

– Гм… – Гирт нахмурился. – Может, следует еще где–нибудь поискать? Скажем, в письменном столе или в другом месте?

– Да нет же! Здесь на хуторе ключи от машины он постоянно держал в кармане. Если их там нет, то… я не знаю. Тогда я ничего не понимаю. Тогда, выходит, их нет нигде!

– Теперь никуда не поедешь! – внезапно воскликнула Дина Уласе. – Ведь так?

– Час от часу не легче! – желчно рассмеялся Алберт в квадрате.

– О боже! – Ирена подпрыгнула на стуле. – Но тогда это… это чудовище успеет удрать. Попробуй потом его поймай! Кошмар! Если он…

– Подождите! – прервал ее Рандер. – А что, если они в машине? Не могли они случайно остаться там?

Расма тряхнула головой:

– Исключено! Юрис никогда бы этого не допустил.

– Для полной уверенности лучше все–таки проверить, – словно извиняясь за настойчивость, мягко сказал Гирт. Он вышел в коридор и остановился у входной двери. Тут было полутемно. Через узкое окошко над дверью проникал лишь свет от лампочки над входом, предназначенной для освещения двора. Ключ по–прежнему торчал в дверях. Рандер повернул его, вышел наружу и остановился на обкрошившихся цементных ступеньках.

В двух шагах за световым кругом, очерченным лампочкой, начиналась кромешная тьма ноябрьской ночи. Едва заскрипела дверь, как где–то под кровлей темного хлева залаял Джокер. Пока Рандер с фонариком в руке пробирался по грязи к машине, пес стал бесноваться с таким неистовством, что Гирт вынужден был согласиться с Расмой – нечего и думать, чтобы при Джокере кто–нибудь чужой мог выйти из дома незамеченным. Хозяйка оказалась права и в другом: дверцы «Москвича» были заперты.

Рандер медленно вытащил сигарету и, защищая пламя от ветра, закурил. «Теперь никуда и не поедешь!» – вспомнились слова актрисы. «Час от часу не легче!» – вслед за ней сказал Алберт.

Да, так оно и было… Гирт, правда, знал, как завести мотор без ключа, но. не хотел прибегать к воровским приемам. Что же все–таки делать дальше?

Его размышления прервались внезапным шипением. Сильный заряд дождя, стуча и щелкая косыми струями, захлестал по лужам, по его голове. Гирт втянул голову в плечи и, сопровождаемый свирепым лаем Джокера, побежал в комнату.

Узнав о результатах, Расма понимающе кивнула.

– Я же говорила, что здесь Юрис всегда запирал машину. Особенно с тех пор как сюда забрели два незнакомых типа.

– Что еще за типы? – насторожился Рандер.

– Ну, как вам сказать, два сомнительного вида обтрёпанных мужика. Не то рыболовы, не то охотники. Вроде бы за ягодами в лес пришли, вроде бы за грибами, кто их знает! А с собой у них ничего не было.

– Что они хотели?

– Будто бы попить воды и заодно спросить дорогу. Оба направились прямо в комнаты, я их встретила у порога. Юрис куда–то отлучился, видимо, гулял в лесу. Пока старший со мной говорил, младший, смотрю, обходит меня и уже дверь открывает. Хорошо, что Джокер был дома. Он выбежал за мной следом и зарычал. Едва они его заметили, сразу заторопились, только я их и видела.

– С ума сойти! – прошептала Ирена, прижав к груди руку.

– Да–а… – задумчиво протянула актриса. – Это звучит весьма интересно…

– Когда это было? – спросил Рандер.

– В конце лета, месяца два назад или даже раньше.

– А поточнее вы не помните?

– Кажется, это могло быть… – Расма задумалась на секунду. – Примерно в начале сентября.

– А после вы их не видели?

– Нет.

– И других подозрительных грибников тоже не замечали?

– Нет. Тут вообще людей почти не бывает.

– Кошмар! Я бы дня тут не прожила! Ни за какие деньги! – сообщила Ирена.

– Никто тебя и не заставляет, – осадил ее Алберт.

– Не так уж это страшно, как вам кажется, – слабо усмехнулась Расма. – Просто с того раза я всегда ближе к вечеру запирала входную дверь. И сегодня тоже.

– Но, собственно, как же тогда этот бандит сюда проник?! – недоуменно спросил Калвейт. – Через окно, что ли? Наверное… Надо посмотреть!

– Я смотрела, – ответила Расма. – Все заклеены, точно так же, как это. – Она показала рукой на окно столовой.

– Ума не приложу, когда он это сделал! – воскликнул Улас. – Тут же целый вечер ходили люди…

Ирена готова была снова разрыдаться.

– Безумие, чистое безумие! – Она сжала виски ладонями. – Если только подумать, что вот тут, пока я… пока мы… Что тут же рядом!… Точно так же он мог подстеречь и меня, он мог…

Ирена осеклась и вытаращенными глазами уставилась на хризантемы посредине стола. Но было ясно, что она их не видит.

Расма неожиданно встала. Подошла к столу, налила полную рюмку водки, посмотрела на Гирта и горько улыбнулась.

– Теперь я больше никуда не еду…

Сказав это, она двумя глотками выпила рюмку, поморщилась, резким движением поставила ее обратно на стол и при полном молчании ошарашенных гостей села в свое кресло.

Первым заговорил Алберт в квадрате.

– Надо же в конце концов что–то делать! – взорвался он. – Мы тут судачим, как старые бабы, а преступник тем временем… Надо искать, пока не поздно!

Алберт повернулся к Рандеру, в его голосе зазвенела издевка.

– Чего вы еще ждете! Берите собаку Расмы и гоните прямо по следу! Это же входит в ваши обязанности, если не ошибаюсь.

Гирт сжал губы, посмотрел Алберту в глаза, выждал, а затем медленно сказал:

– Допустим, что вы ошибаетесь. И что о своих обязанностях лучше всего знаю я сам.

С того самого мига, как Рандер установил, что совершено преступление, он знал – его обязанность, во–первых, сохранить нетронутыми все следы и, во–вторых, насколько это возможно, выяснить важнейшие обстоятельства убийства до того момента, когда на место прибудет оперативная группа. В то же время ему не давал покоя вопрос: где искать преступника? Гирт обвел взглядом участников вечеринки. «Десять черных негритят…» – невесть почему припомнилась ему старая детская песенка. Их, однако, с самого начала было всего девять. Юриса убили – осталось восемь. Если не считать Гирта – то семь… Находился ли среди этих семерых убийца?

Подозрения у Рандера возникли еще в погребе. И они с каждым мгновением росли. Правда, рассказ хозяйки о странных посетителях заставил его взвесить и другую версию. Сразу отбросить ее было нельзя, хотя она и представлялась маловероятной. Кстати, не существовало ни малейшего доказательства, что рассказ Расмы соответствует действительности. Джокер подтвердить его не мог, а единственный косвенный свидетель – Юрис – был мертв. Зато у версии, предполагающей, что убийца по–прежнему находится под крышей Межажи, аргументов набралось больше чем достаточно.

Во–первых, входная дверь была заперта изнутри. Окна тоже никто не открывал – так, во всяком случае, утверждала хозяйка. Этот факт еще требовалось проверить. Конечно, запертая дверь как аргумент имела значение только в том случае, если тут не находился соучастник убийцы со стороны – он мог бы ее запереть за ним. В то же время такой поступок вряд ли можно было считать логичным: ведь тот, оставшийся, был бы заинтересован, чтобы все думали, что преступление совершил кто–то чужой. Хотя могло быть и так, что кто–то нарочно направлял подозрения на гостей, чтобы дать настоящему преступнику скрыться… Но во дворе был Джокер, и он бы поднял лай. Да еще какой! В этом Гирт лично удостоверился. Если только убийца не был человеком, которого Джокер хорошо знал. А такая возможность вряд ли существовала.

Далее, – испорченный телефон. Осмелился бы чужой человек орудовать в столовой – в проходной комнате – рядом с залом? Сомнительно. Даже в этом случае куда более вероятно, что микрофон вынул соучастник. Следовательно, можно считать, что кто–то из присутствующих, по меньшей мере, помогал убийце.

Но пропали также ключи от машины. А «Москвич» все еще стоял во дворе… Разумеется, могло быть и так, что незнакомец или, наоборот, хорошо известный всем человек не умел водить машину и забрал ключи только затем, чтобы машиной не воспользовался никто иной. Однако все эти соображения насчет постороннего Гирту казались притянутыми за хвост, так сказать, чисто умозрительными, и с ними, конечно, нельзя не считаться, но для дела они мало что значили. Он был почти уверен, что убийца в этот миг стоит в столовой хутора Межажи и наблюдает за ним, пытаясь угадать его мысли и дальнейшее поведение.

А что предпринять дальше? Сообщить в милицию? Но для этого нужно добраться до телефона, иными словами – попасть в колхозный центр…

– Кто мог бы дойти до телефона? – еще раз окинув всех взглядом, спросил Рандер.

Какое–то время все молчали. Затем актриса сказала с иронией:

– Я вряд ли сумею прошлепать такую дистанцию, боюсь, эта роль не для меня. Кроме того, сомневаюсь, что на своих двоих я вообще найду дорогу.

– О господи! – взвизгнула Ирена. – В своем ли вы уме? Чтобы я теперь поперла в лес?!

– Этого только не хватало! – отрезал Алберт.

Тучный Калвейт зашевелился на своем конце дивана.

– Я бы пошел с удовольствием… – Он смущенно улыбнулся, как бы извиняясь, развел руками и дал им упасть на колени. – Но сердце!… Один раз уже защемило сегодня. – И, потупив глаза, добавил: – А восемь километров я вообще не в состоянии пройти, к сожалению, это так…

– А я, что ли, в состоянии? – взволнованно заговорил Зирап. Со страдальческой миной на лице он поднял левую ногу и осторожно пощупал колено. – Я вообще еле хожу. И еще голова… Как бы завтра не пришлось лечь в больницу! – Голое у Зирапа задрожал, и Рандер увидел, что актриса, взглянув украдкой на синяк под его глазом, опустила голову, чтобы не рассмеяться.

– Да–а, – пробурчал Улас. Почему–то посмотрел на свои туфли, затем поправил галстук и сказал: – Если хорошенько подумать, то товарищ Рандер действительно был прав, когда говорил, что в лесу нетрудно заблудиться. Откровенно говоря, я в незнакомой местности ориентируюсь неважно… О том, чтобы пошла Расма, конечно, тоже не может быть и речи! Она на ногах еле держится!

Все посмотрели на хозяйку. Расма Инсберга была по–прежнему бледна, только после выпитой рюмки на щеках заиграли красные пятна. Какое–то мгновение она сидела безучастно, затем медленно повела головой и тихо сказала:

– Я и правда не уверена, что смогу… Но попробую наглотаться каких–нибудь таблеток. У меня там в ящике вроде что–то было. Право, не знаю… Какая–то слабость.

Калвейт откашлялся.

– Я думаю, – сказал он спокойно, – мы все согласимся, что об этом даже не стоит говорить. Вообще женщине отправляться в такой путь после всего, что тут произошло, да еще в такую погоду, как сейчас… – Он пожал плечами и замолк.

Рандер, глядя Расме в лицо, вспомнил непроглядный мрак во дворе, глубокие лужи, грязь, порывы ветра, секущий дождь и внутренне согласился с Калвейтом. Но что оставалось делать? Все мужчины только что объявили свою точку зрения: Калвейт проделал это убедительно, Зирап правдиво, Улас… Улас, во всяком случае, весьма ловко, переведя внимание с себя на Расму. Остался Алберт, Гирт непроизвольно повернулся к нему.

Поймав взгляд Рандера, муж Ирены язвительно хмыкнул, его глаза сквозь стекла очков смотрели на Гирта с вызовом.

– Нашли дурака! Пусть бегут те, кому за это платят.

Рандер согласно кивнул и необычайно вежливо заметил:

– Это вы уже сказали.

– Что именно? – Алберт опешил.

– Что вы не дурак… Теперь мы будем знать это еще лучше.

Алберт покраснел, губы его скривились от сдерживаемой ярости.

– Могу повторить еще раз, если надо! Если вас ничем другим не проймешь!… Некоторые тут изображали слабых, немощных и черте кого еще, но они просто не хотят идти так же, как я. И правильно делают!

– Вы же сами призывали нас к действию, – поддел его Гирт. – И, если не ошибаюсь, что–то упомянули про старых баб?!

– Да, только я это сказал про вас. По моим соображениям, вы давно должны были бы находиться в пути.

Гирт пожал плечами:

– Что поделать, способность соображать – дар божий. Он отвернулся и спросил Расму:

– А из соседнего дома никто не может дойти до центра? Расма, не задумываясь, покачала головой.

– На хуторе Дапас живут двое старичков, обоим около семидесяти. Мужу, кажется, еще больше, притом он какой–то хворый. Оттуда до колхоза километров пять. Им и днем до магазина дойти не просто, так что…

– Ясно…

Во время всего этого разговора Рандер напряженно размышлял. Если преступник находился среди гостей, – а Гирт уже в этом почти не сомневался, – вполне могло случиться, что к телефону отошлют именно убийцу. В таком случае он, естественно, не стал бы никому ничего сообщать. Мало того, ему представилась бы отличная возможность скрыться. Тем не менее никто пока не проявлял ни малейшего желания уйти: значит, виновник то ли действительно был не в состоянии воспользоваться случаем, то ли боялся рисковать, чтобы не возбудить против себя подозрений. А может быть, он просто уверен, что его ни в коем случае не раскроют, и поэтому не считает нужным скрываться.

Так или иначе, но теперь выбора не было: идти должен сам Гирт. В нормальной обстановке именно так и следовало поступить: немедленно сообщить в милицию, чтобы его коллеги скорее могли начать расследование. Вообще положение создалось в некотором роде парадоксальное. Поиск опасных преступников входил в прямые обязанности Гирта, это была его каждодневная работа, и, если бы Гирт остался в Риге, вполне вероятно, он уже завтра утром получил бы приказ ехать в командировку, чтобы помочь местным работникам. В то же время, находясь на хуторе Межажи в момент, убийства, он по закону становился свидетелем и официально лишался права расследовать это преступление. С другой стороны, Гирт знал, как важно сохранить следы и начать своевременно действовать, пока все еще свежо.

Надо было немедленно принять решение. Если бы в его распоряжении была машина или можно было дойти до соседей, Гирт обернулся бы довольно быстро. Но чтобы одолеть восемь километров до колхозного центра, придется отлучатся часа на три. Гирт посмотрел на часы. Было четверть одиннадцатого. Это означало, что в Межажи он вернется около часу ночи, не раньше. Разумно ли на такой долгий срок оставлять убийцу без присмотра? Может ли Гирт уйти, бросить все, как говорится, на произвол судьбы? А если виновник постарается замести следы? Гости, разумеется, будут присматривать друг за дружкой, но Гирт вынужден был признать, что среди них ни на кого нельзя полностью положиться. Не исключено, что может произойти еще одно убийство: если преступнику кто–нибудь помешает, если положение покажется ему угрожающим, он не побоится еще раз поднять руку на чужую жизнь.

Гирт решил остаться. В создавшейся ситуации нельзя было действовать формально. К сожалению, он не мог один проделать все, чем следовало бы заняться сию минуту, – для этого у него просто не хватило бы времени. Притом он не был экспертом в такой узкой области, как, скажем, судебная медицина. А о том, что недоставало самых необходимых инструментов и приборов, и говорить не приходилось. У него было одно преимущество: он обладал большим опытом и до многого в любой области криминалистики мог додуматься сам. Сейчас, и он отлично понимал это, самое главное – расспросить всех, пока память еще была свежа. И они более или менее точно помнили, где кто находился, что видел, что слышал. Не оставалось сомнений: позже они начнут безжалостно путать детали, валить в одну кучу разные факты. Если немедленно нащупать несколько нитей, могло открыться нечто существенное, быть может, даже ответ на главный вопрос. Взвесив все это, Рандер пришел к твердому убеждению, что, оставаясь на хуторе, он поможет делу куда больше, нежели покинув место преступления в поисках телефона.

Первый тишину прервал Улас.

– Не забудьте, что убийца наверняка еще в лесу! – напомнил он. – И может напасть на всякого, кто туда сунется.

Рандер пытливо посмотрел на говорящего. Кто–то из присутствующих все время играл. Уж, по крайней мере, один из них великолепно знал, где сейчас находится убийца… Но кто?

– Вряд ли, – ответил Гирт, растягивая слова. – Я думаю, что в лесу никто ни на кого не нападет…

– Неужели? – Улас иронически поднял брови. – Ах да, я понимаю -.вы не должны терять оптимизма, преувеличивать опасность. Это противоречило бы вашим установкам и тому, что пишут в газетах.

– Ничего ты не понимаешь, Харалд, – внезапно перебита его актриса, посмотрела на Гирта и снова обратилась к мужу с таким видом, будто весь этот разговор ей до смерти надоел: – Товарищ Рандер хочет сказать, что преступник вовсе не находится в лесу.

– То есть как? – Улас удивленно повернулся к Гирту. – Где же он тогда, по–вашему?… Или вам, может быть, кажется, что… – Муж актрисы вдруг запнулся и, открыв рот, впился взглядом в Рандера.

Глава третья

Гирт не ответил. Скользя взглядом по комнате, он изучал участников юбилея. На лицах можно было прочесть, что мысль Уласа, которую тот не договорил до конца, постепенно доходит до их сознания. Одна лишь Расма сидела, словно окаменев, по–прежнему бледная и безучастная, будто открытие, что убийца находится среди присутствующих, ее нисколько не удивляет, и она так же, как и Дина Уласе, догадывалась о правде уже давно. Неожиданной эта весть не была и для Зирапа, хотя он лез из кожи вон, чтобы это не показать, и старался изо всех сил сделать вид, что не может поверить своим ушам. Встретившись со взглядом Рандера, он заморгал и попытался улыбнуться, но улыбка, предельно неуместная в данной ситуации, получилась жалкой и вымученной. На самом деле Зирап был близок к отчаянию, в его глазах проглядывал страх. Позднее Гирт вспомнил, что Зирап был единственным, про кого сразу можно было сказать, что он притворяется, и притом на редкость неудачно.

Сам Улас в первые минуты после поразившей его догадки выглядел совершенно ошеломленным, затем на его надменном лице появилось выражение оскорбленного достоинства. В Калвейте угадывалось сомнение, а Алберт от негодования не находил слов. Лишь Ирена смотрела на всех с явным недоумением.

Наконец Улас обрел дар речи.

– Значит, вы думаете, что виновный… то есть убийца – один из нас? – прямо спросил он Рандера.

Гирт не успел ответить: как и все присутствующие, он вздрогнул от неожиданно раздавшегося хохота. Все повернулись к Ирене, которая, откинув голову на спинку стула, тряслась в приступе безудержного смеха.

– Ирена! – вскрикнул Алберт и шагнул к ней.

Та замерла на секунду, подняла голову. Ее лицо исказила гримаса ужаса, которая никак не вязалась с только что прозвеневшим смехом. Она попыталась себя унять, но тщетно. Бросив взгляд на мужа, Ирена уронила голову на колени и затряслась в новом приступе смеха.

Расма встала, подошла к гостье и крепко взяла ее за локоть.

– Пойдем, Ирена! Не надо! Я понимаю, мы все сейчас в шоке. Но постарайся взять себя в руки. Слышишь? Ну! Вставай, пойдем ко мне – я дам тебе лекарства.

Поддерживая Ирену под руку и продолжая ее успокаивать, Инсберга провела ее через зал.

Проводив взглядом удаляющихся женщин, Алберт повернулся к Рандеру:

– Только этого и можно было от вас ожидать!…

Муж Ирены говорил тихим, чуть дрожащим голосом, но в нем клокотала такая ненависть и такое презрение, что Гирт был поражен. Почему Алберт вдруг так возненавидел его? Ведь и за общим столом, и позже, в кабинете, Гирт ничего подобного не замечал. Правда, тот и раньше ходил насупленный, подобный же взрыв злобы трудно было предположить.

Улас снова нарушил воцарившуюся было тишину.

– Значит, вы думаете, что преступник находится здесь? – с видом оскорбленного достоинства повторил он свой вопрос.

– Естественно, что товарищ Рандер именно так и думает, – вдруг вмешалась актриса. – И я полностью с ним согласна. – Она пожала плечами. – Не будем наивными! Дверь же была заперта…

– Верно, – согласился Калвейт. – Когда мы выходили из кухни, я проверил. – Он повернулся к Зирапу: – Помните? Я еще и вам сказал, что она заперта.

– Что?… – встрепенулся Зирап и тут же угодливо подтвердил: – Да, закрыта, вы сказали.

– А товарищ Инсберга говорит, что окна тоже. – Калвейт рассудительно покачал головой. – М–да!… Если подумать, то выходит, что вы, – он обернулся к Гирту, – пожалуй, правы.

Алберт, все это время не сводивший с Рандера глаз, отвернулся и презрительно бросил:

– Да, не переводятся люди, которые обо всех судят по себе…

Гирт побледнел, но сдержался и промолчал.

Калвейт кашлянул.

– Почему вы, Алберт, нарочно и без всякого основания оскорбляете людей? – спросил он спокойно. – Кому это нужно?

Алберт желчно усмехнулся и не ответил.

Наступила пауза.

– Не будем раздражаться, – сказала примирительно Дина. – У всех у нас, как видно, расшалились нервы… Собственно, это и не удивительно.

В столовую вернулись Расма с Иреной. Когда они вошли, слегка запахло валерьянкой. Обе сели на прежнее место, и Ирена пристыжено потупилась.

Гирт взглянул на часы, затем, ни к кому не обращаясь, сухо произнес:

– Нам тут придется кое о чем поговорить. Но прежде я должен зайти на кухню. Прошу вас всех тем временем оставаться здесь, внизу, и по возможности ничего не трогать руками – то есть не переставлять, особенно в этой комнате.

Он посмотрел на хозяйку, которая молча кивнула ему в ответ, затем поднялся в кабинет, забрал свой портфель, обвел быстрым взглядом письменный стол, кресла, телевизор, книжную полку. Это помещение, как и все остальные, придется потом еще раз проверить. Однако в первую очередь нужно обследовать место преступления.

Гирт спустился в погреб и остановился в раздумье. Были бы здесь его обычные помощники – врач, следователь районной прокуратуры, эксперт по криминалистике с аппаратурой, инструментами, химикалиями! Но он был один и ничем, кроме собственных знаний и опыта, не располагал. И этого, однако, если подумать, было не так уж мало!

Гирт опустился на корточки перед телом друга. Распластанная на земле фигура Юриса выглядела еще более тощей и беспомощной, чем при жизни, и вызвала в памяти Гирта щемящее воспоминание о том подростке, с которым он подружился три десятка лет тому назад. Лицо Гирта приняло суровое выражение. Велика все–таки разница? берешься ты осматривать труп незнакомого тебе человека или друга…

Череп Юриса был проломлен, и в нем зияло почти круглое отверстие. Удар, без сомнения, был нанесен твердым и тупым предметом. Однако, как Гирт заметил еще при первом поверхностном ознакомлении с раной, она не могла возникнуть от падения банки, ибо тогда отверстие получилось бы продолговатым, во всяком случае, не таким как теперь.

Чем же воспользовался убийца? Он огляделся по сторонам. Орудие убийства могло быть спрятано за банками, но не исключено, что оно лежит где–нибудь за пределами погреба. Позднее непременно надо будет попытаться его найти. Гирт выбрал осколки покрупнее и за острые края осторожно поднял их с пола: не похоже, что банка разлетелась на куски от удара об затылок. Создавалось впечатление, что банку разбили над головой уже распростертого на земле Юриса. В этом случае пальцы преступника должны были вымазаться в сливовом соке, что подтверждал и носовой платок Юриса, о который убийца, по всей видимости, вытирал руки. Короче говоря, выводы напрашивались вполне определенные: между раной в затылке и банкой причинной связи не было.

Одновременно Гирт заметил на липком стекле довольно четкие отпечатки пальцев, и без всяких вспомогательных средств заметно было, что отпечатки оставлены руками в перчатках. Похоже даже… нет, не похоже, а наверняка – перчатки были кожаные. Гирт осторожно положил осколки обратно на пол, в то же положение, в каком они лежали. Как свидетельствовала рана, удар был достаточно сильным. Но если преступление совершалось так, как он себе представил, то осуществить его мог кто угодно, и даже женщина… Когда оно произошло? Этого Гирт определить не мог.

Высушив пальцы, Рандер осторожно засунул обратно в карманы Юриса платок и спички и принялся за полки. Вскоре он убедился, что предмета, который убийца мог бы применить как орудие, в погребе нет. Полки были пыльные, и Гирт не в первый раз за годы своей работы подумал с мрачным юмором, что иногда и пыль может оказаться полезной – в ней, как правило, всегда остаются отпечатки. К сожалению, в этот раз и пыль мало чем могла помочь, поскольку преступник действовал в перчатках.

Находка, которая могла навести на дальнейшие соображения, ожидала Гирта в конце верхней полки, расположенном ближе к люку – рядом со ступеньками. Добравшись до этого места, он увидел, что у одной из газет, которыми были покрыты полки, оторван угол величиной с ладонь. Гирт поднял по очереди несколько банок со сливами и понял, что бумагу расстелили Инсберги: то были номера районной газеты за нынешнее лето, совсем чистые под посудой. Гирт тщательно осмотрел зазубрины и пришел к выводу, что клок выдран совсем недавно. Каждая газета состояла из двух листков, от верхнего было оторвано чуть больше, из–за чего обнажилась узкая полоска нижнего, совершенно белая, свежая. Если угол был бы оторван давно, эту полоску, так же как и верхний лист, покрывал бы теперь слой пыли. Вопрос лишь в том, что означает «совсем недавно». Допустим, что бумагу оторвали сегодня вечером, и сделал это убийца. Зачем? И где в таком случае обрывок газеты находился сейчас? В погребе его не было.

Продолжая осмотр, Рандер склонился над стремянкой. Что ступенька не могла переломиться от тяжести Инсберга, Гирт заметил раньше: дерево не выглядело трухлявым, наоборот, казалось достаточно крепким, чтобы выдержать вес мужчины и покрупнее, чем Юрис. Когда Гирт пригляделся повнимательней, то убедился, что она явно чем–то перебита, и, судя по всему, тем же предметом, которым был пробит череп Инсберга. Сверху недалеко от перелома довольно четко обозначились небольшие вмятины, которые могли возникнуть лишь от удара твердым предметом.

Рандер нагнулся к нижней ступеньке и увидел, что на нее упало несколько капель крови, которые затем кто–то небрежно, очевидно, в страшной спешке пытался стереть. Затертые пятна крови он обнаружил и под лестницей, и на полу погреба. Это открытие, казалось, подтверждало предположение Гирта об убийстве. Любопытно, чем преступник вытирал кровь? Не для этой ли цели он оторвал угол газеты? Это казалось вполне логичным. Вылезая из погреба, Рандер старался как можно меньше касаться ступенек, а нижнюю и вовсе пропустил. Он знал, что преступник, несомненно, оставил на месте происшествия так называемые микрочастицы и что именно на ступеньках эксперты обнаружат пушинки его одежды.

Гирт стоял на кухне и прислушивался; вся остальная компания находилась в западном крыле дома. Он осторожно открыл дверь и выглянул в полумрак коридора. Добрался до вешалки и начал торопливо проверять карманы всех пальто, следя одновременно за тем, что происходит в зале и столовой. Было бы не особенно приятно, если б кто–нибудь вдруг застал его за этим занятием.

Толстые кожаные перчатки Уласа на ощупь были совершенно сухими. Рядом висело элегантное пальто актрисы, источавшее легкий аромат духов. Оба ее кармана были пусты. Но Гирт отчетливо помнил, что когда она приехала, на ней были перчатки из тонкой кожи. Этот факт, правда, еще ничего не доказывал. Она могла положить их в сумочку, наверняка они там и находились.

У Ирены перчатки были сшиты из тонкой материи и больше служили для декорации, нежели для защиты от холода. Тут все было ясно, вопросов не возникало. Кожаные перчатки в полупальто Алберта были чистыми, как и те, что он нашел в кармане Калвейта. Зато в потрепанном пальтишке Зирапа, кроме платочка, Гирт ничего не нашел. Ничего не дал и осмотр внутренних карманов. Это уже кое–что значило – Зирап как–никак сумочки с собой не носил. Гирт силился вспомнить: не ходил ли Зирап во время сегодняшней прогулки с голыми руками? Вполне возможно… Но утверждать наверняка не мог.

Последним Гирт проверил пальто хозяйки. Кожаные перчатки Расмы, сухие, лежали у нее в кармане. В этот миг кто–то подошел к двери зала, и Гирт, поспешно погасив карманный фонарик, тихо вернулся на кухню. Постоял, подумал. Проверка как будто уменьшила подозрения в отношении одних гостей и увеличила в отношении других. Однако ничего существенно важного не раскрыла и еще в меньшей степени что–нибудь доказала; ясно было одно – те перчатки он не нашел.

Гирт принялся за осмотр кухни. У окна – простой стол с двумя табуретками по обеим концам, на нем – начатые батоны хлеба, пустые бутылки, грязная посуда. Ничего примечательного.

В углу по ту сторону люка – плита. Гирт распахнул дверцу и заглянул внутрь, но остатков сожженной бумаги не обнаружил. Взял кочергу, перерыл золу, под ней еще тлели угли. Нет, в плиту ничего не бросали.

У стены между плитой и дверью в мастерскую стоял ящик с дровами. Рандер перебрал поленья, убедился, что ни на одном нет сука, который соответствовал бы ране на черепе Инсберга. В щели между ящиком и плитой Гирт увидел топорик, но с первого взгляда понял, что он не мог быть использован убийцей. Обух по сравнению с раной был слишком широк.

Напротив окна у стены стояло на скамейке ведро, рядом таз для умывания и мыльница. Ведро оказалось пустым, зато на дне таза блеснула вода, и в ней… Гирт нагнулся поближе. Да, похоже, что в ней была размыта кровь. Ее следы можно было различить и на висевшем на стене полотенце. Выходит, преступник мыл тут руки. В перчатках или без них? А может, это вовсе и не кровь убитого? На все эти вопросы ответа пока не было.

Гирт переключил внимание на пол. Он был сравнительно чистый и сухой, только у скамейки темнело мокрое пятно. Оно, по–видимому, образовалось от разбрызганной воды. Пятен крови нигде не видно. Все говорило за то, что убийство произошло или у люка, или в самом погребе. Правда, если бы Инсберг был убит где–нибудь в другом месте, вне пределов кухни, преступник мог бы его подтащить и так, чтобы не оставить на дороге следов крови. Это предположение показалось, однако, Гирту слишком умозрительным – на столь сложное действие у преступника вряд ли хватило бы времени.

С какой высоты и каким образом упал Юрис? Застиг ли его смертоносный удар так, что он не успел опомниться, или же он пытался сопротивляться? Все это прояснится только после того, как труп будет тщательно осмотрен врачом. Во всяком случае, ему не верилось, что схватка происходила в погребе. Помещение было слишком тесным, чтобы там мог сохраниться такой образцовый порядок.

В углу между скамейкой и дверью в коридор стоял старомодный шкаф. Гирт открыл его и начал перебирать вещи на полках. Здесь хранились только продукты и кухонная утварь.

Он закрыл шкаф, напоследок еще раз окинул взглядом кухню. Остановился на двери, выходящей в коридор. Чуть пониже ручки на ней была щеколда, за долгие годы покрывшаяся бурым слоем ржавчины, – очевидно, задвижкой обычно не пользовались. Подойдя поближе Гирт понял, что не ошибся, но тут же обратил внимание на то, что в середине щеколды, в той части, которая проходила через скобу, ржавчина выглядит светлее: словно бы потертой, и потертость эта совсем свежая. Ему показалось, что щеколду можно сравнительно легко и бесшумно задвинуть.

Он прошел через кухню в мастерскую. Нащупал выключатель, зажег свет. Напротив двери у окна стоял столярный стол. Рядом с ним, неподалеку от входа на склад – приземистый обшарпанный шкаф. В левой половине мастерской под вторым окном – некрашеный стол с тисками, паяльными принадлежностями и прочей мелочью. Угол между окнами занимал новенький стеллаж с инструментами, сделанный, очевидно, самим Юрисом. На втулках и реечках, остроумно расставленные, выстроились пилы, рубанки, молоточки, клещи, долота, мерила, гаечные ключи, сверла – все легко обозримо, сподручно.

Гирт какое–то время изучал штатив, затем резко повернулся и, оставив в мастерской свет, направился в столовую.

Расма по–прежнему сидела в кресле, казалось, с тех пор как он ушел, она даже не шевельнулась. На старом месте, на диване, пребывал и Калвейт. Актриса заняла кресло Ирены и, задумчиво глядя на входящего Гирта, курила. Остальные четверо вышли в зал, откуда доносился приглушенный разговор.

Гирт обратился к хозяйке:

– Извините, могу ли я вас попросить?… На несколько слов.

Расма медленно поднялась и молча вышла в коридор. На кухне она остановилась, опершись о край стола, вопросительно посмотрела на Гирта. Затворив за собой дверь, он спросил:

– Скажите, пожалуйста, когда вы последний раз были в погребе?

Расма непроизвольно глянула на люк и тут же отвела глаза.

– Сегодня. Спускалась за огурцами. И за яблоками.

– До или после приезда гостей?

– До.

– Вы не знаете, кто застелил полки газетами?

– Газетами? – Вопрос удивил ее. – Я сама. Но это было давно.

– Понимаю, – кивнул Гирт. – Постарайтесь вспомнить, не было ли среди них рваных или чуть надорванных.

– Не думаю. Такими я не стала бы застилать полки. Вообще… Дело в том, что это местные газеты, выписанные еще прежними жильцами. Мы их почти не читали. Юрис несколько раз заезжал на почту, брал по пачке. Так что газеты были совсем новенькие.

– Ясно. А позже вам не случалось оторвать от них какой–нибудь кусок или уголок? Предположим, вы что–то делали в погребе, спешили, вдруг вам понадобилась бумага, и вы… – Гирт закончил фразу выразительным жестом.

Расма покачала головой:

– Нет.

– Ну хорошо. А Юрис? Он не мог так сделать?

– Не берусь сказать, думаю – вряд ли. Юрис вообще в погреб почти не спускался. Кроме того, что–то отрывать – не в его характере.

– Да? – заинтересованно воскликнул Гирт. – Между прочим, именно об этом я и хотел вас спросить! Мне показалось… Не стал ли Юрис в последнее время… буду говорить откровенно, несколько педантичным?

– Да, – кивнула Расма и сдвинула брови. – Весьма…

– Понимаю, – медленно проговорил Гирт. – Так я и думал. – Он что–то взвесил про себя, затем спросил: – Скажите, в эти дни Юрис пользовался молотком?

– Да, – Расма удивленно посмотрела на Гирта. – Вчера, когда раздвигал в зале большой стол… И что же?

– Ничего. Я просто размышляю. Скажите, он этот молоток потом оставил где–нибудь или положил обратно на то место, откуда взял?

– Наверняка положил обратно. – В голосе Расмы не было и тени сомнения. – Он всегда все клал на место. Не дай бог, если я его вещи где–нибудь забуду или хотя бы поменяю местами.

Гирт кивнул и снова задумался.

– Кто–нибудь из гостей бывал раньше на хуторе? – наконец спросил он.

– Нет, насколько мне известно, – никто.

– А сегодня кто–нибудь из них осматривал погреб?

– Погреб? Вроде бы нет. Первую группу гостей я сама познакомила с домом, но погреб не показывала. Позже, когда прибыли остальные, всех вместе еще раз водил по хутору Юрис. Он, кажется, тоже не открывал люка. Разве вы при этом не присутствовали?

– Да… Скажите, пожалуйста, когда вы кончили хозяйничать на кухне, в ведре оставалась вода?

– Ну, этого я не помню! Не обратила внимания. Наверно, немножко осталось… Правильно – совсем немного! Я еще подумала: надо сказать Юрису, чтобы сходил к колодцу. Потом забыла.

– А в тазу?

– Таз я вылила, это я знаю точно. Потом еще сполоснула и вытерла.

– Так. И еще один вопрос: когда в последний раз была закрыта на задвижку эта дверь? – Гирт показал головой на выход в коридор.

– Эта? Не знаю. По крайней мере за последние полгода, я думаю, никто ее не закрывал.

– Вы хотите сказать, что задвижкой вообще не пользовались?

– С тех пор как мы тут живем – нет. У меня не было нужды запираться на кухне, у Юриса тем более.

– Понятно… Спасибо, Расма, пока все. Мне еще нужно… тут кое–что сделать, и тогда с этим будет покончено. Все же потом мне опять понадобится ваша помощь.

– Вы уже что–нибудь узнали? – В голосе Расмы прозвучало едва заметное любопытство и в то же время некоторая настороженность.

– Ну, так – кое–что… Сейчас нет времени рассказывать, Может быть, чуть позже.

Расма кивнула и медленным шагом безмерно уставшего человека покинула кухню.

Едва за ней закрылась дверь, Гирт бросился в мастерскую и застыл на пороге.

Минут пять назад, осматривая эту комнату, он обратил внимание на то, что в штативе чего–то не хватает – в ряду молотков зияло пустое место. Глядя на заботливо разложенные инструменты, Рандер одновременно вспомнил педантичный порядок, который бросился ему в глаза в кабинете у Юриса, и в тот же миг его словно обожгло; он понял, что знает, каким предметом совершено убийство. Для полной ясности Гирт решил расспросить хозяйку, и то, что сообщила Расма, лишь укрепило его уверенность. Теперь следовало найти исчезнувший молоток. Вопрос лишь в том, где его искать.

Осматривая мастерскую, Гирт старался вспомнить, как в подобных случаях поступали другие преступники. Этот наверняка спешил – иначе поставил бы молоток на место. Значит, он не может находиться далеко от погреба… На кухне его не было. В коридоре? Вряд ли. Самое вероятное – молоток спрятан в мастерской. Если б здесь на него случайно наткнулись, он вызвал бы меньше всего подозрений.

Гирт пошарил под шкафом, заглянул наверх, открыл дверцы, обвел глазами полки. Нет, тут его не было… Под столярным столом лежал вместительный ящик. Гирт нагнулся, зажег карманный фонарик… Наконец! В ящике среди стружек, старых железок и поломанных тисков валялось то, что он искал.

Гирт внимательно осмотрел молоток. Следов крови не нашел, надо полагать, отпечатки пальцев тоже не удастся обнаружить. Тем не менее орудие само по себе было важным доказательством. Он прикинул на глаз ширину обуха, затем спустился в погреб, сравнил с раной в черепе и вмятинами на сломанной ступеньке. Сомнений не оставалось – в его руках тот самый предмет, которым убит Юрис.

Гирт Рандер вернулся на кухню, закурил сигарету и попытался мысленно восстановить весь ход преступления. Картина вырисовывалась довольно ясная. Молотком преступник наверняка запасся заранее. Встретившись с Инсбергом наедине, на кухне у люка или в погребе, он нанес ему смертельный удар: сразу и неожиданно для Юриса или после короткой схватки. Вероятнее всего, убийство произошло у входа в погреб – в тот момент, когда Юрис только что открыл крышку люка или когда он начал спускаться вниз. Прикончив свою жертву, убийца, очевидно, закрыл дверь кухни на задвижку, чтобы кто–нибудь случайно его не застиг. Конечно, чтобы войти на кухню, можно было сделать круг и попасть в нее через мастерскую, но тем временем преступник успел бы закрыть люк. Затем он оттащил труп поглубже в погреб, взял с полки банку со сливами и, держа ее над затылком Юриса, разбил молотком. Все это, несомненно, было проделано в кожаных перчатках. Обыскав карманы убитого и забрав ключи от машины, а может быть, и не только ключи, преступник тем же молотком проломил ступеньку, после чего оторвал от газеты угол, вытер кровь со ступенек и пола и, выбравшись наверх, закрыл люк.

Затем он бросил орудие убийства в ящик под столярным столом, налил в таз воду, сполоснул руки, открыл задвижку и вышел в столовую. Там он вынул из трубки микрофон, который ему предстояло еще где–то спрятать вместе с ключами, перчатками и окровавленной бумагой.

Разумеется, события могли развертываться и в несколько ином порядке, но Гирт Рандер не сомневался, что в общем преступление совершилось именно так. Сколько же времени для этого потребовалось? Гирт тщательно взвесил все обстоятельства и пришел к заключению, что, действуя быстро, а, надо полагать, так и было, убийца мог бы уложиться приблизительно в пять, шесть минут. Конечно, только в том случае, если он не долго раздумывал. Тут Рандер спохватился, что мысленно все время называет виновного «он», хотя убийцей с таким же успехом могла быть и женщина.

Судя по оружию, убийство не было запланировано и подготовлено заранее, до приезда на хутор Межажи. Поэтому напрашивалась мысль: чтобы с такой ловкостью тут же, по горячему следу, имитировать несчастный случай, преступник по крайней мере должен был хорошо знать погреб. Однако, как утверждала хозяйка, никто из участников вечера погреба раньше не видел. За исключением, конечно, самой Расмы. С другой стороны, если разобраться, это было не так уж необходимо. При определенной находчивости и быстроте реакции преступление мог совершить и тот, кто не был прежде знаком с обстановкой.

Гирт Рандер напряг память, чтобы вспомнить, как вел себя каждый из гостей в тот момент, когда он обнаружил труп Юриса. Подумав, он вынужден был признать, что единственный человек, кого трудно в чем–либо заподозрить, была Ирена. Если только все ее поведение не игра. Впрочем, так правдоподобно Ирена вряд ли могла сыграть. А если при этом вспомнить, какое умение ориентироваться, какая находчивость требовалась от преступника в погребе, то становилось совершенно очевидным, что такая изощренность не вяжется с обликом той Ирены, которую Рандер весь этот вечер видел перед собой. Ну, а остальные? По его мнению, никто не вел себя так, чтобы остаться вне подозрений, да и знал он их слишком мало, чтобы о ком–нибудь судить.

Рандер бросил окурок в плиту и вышел из кухни.

В столовой он уже никого не застал. Гости собрались в зале, за исключением Алберта. Через открытую дверь «будуара» Гирт увидел, что тот сидит там один в кресле и мрачно курит.

Дина стояла у камина, в котором снова горел огонь, и, погруженная в свои мысли, медленно переворачивала чурки. Ее муж у радиолы со скучающим видом перебирал пластинки, читал надписи на обложках. Остальные расселись за столом на своих прежних местах – Расма в конце стола, Ирена и Зирап на длинной скамье у стены, а на стуле слева от Расмы – Калвейт. Все поникшие, молчаливые, неподвижные. Один Зирап тихо, но торопливо ковырял вилкой в тарелке, уплетая остатки салата.

Увидев Рандера, Улас оставил в покое пластинки и повернулся в его сторону. Он успел обрести обычную барственную самоуверенность и, усмехнувшись, спросил с легким оттенком обиды в голосе:

– Как это следует понимать, товарищ детектив, мы считаемся уже арестованными?

– Пока еще нет. – Гирт тоже чуть заметно усмехнулся и спросил: – Скажите, пожалуйста, в вашем фотоаппарате еще осталась пленка?

– Кажется, да. А в чем дело?

– Вы не могли бы мне одолжить аппарат на несколько минут? Вместе со вспышкой?

Улас поднял брови и пожал плечами:

– Пожалуйста, ничего не имею против! Только что вы собираетесь снимать?

Актриса у камина обернулась.

– Какой ты, Харелл, иногда бываешь несообразительный! – Она деланно вздохнула. – Вопрос товарища Рандера означает то, что жертвы преступлений фотографируют не только в детективных фильмах и романах. Надеюсь, у тебя еще осталось несколько кадров?

Улас снял с подоконника аппарат, проверил и сказал:

– Снимков восемь выжать еще можно. Только предупреждаю: «блиц» иногда капризничает…

Он протянул фотопринадлежности Гирту. Тот поблагодарил его кивком головы, повесил аппарат с «блицем» на плечо, спросил, какая чувствительность у пленки, и быстрыми шагами вышел из зала.

Теснота в погребе мешала выбрать для съемок место. К тому же фотографированием обычно занимался эксперт, это не было специальностью Рандера, и для верности он прощелкал почти все оставшиеся кадры, меняя выдержку и ракурсы, насколько позволяла теснота. Потом выбрался из погреба, зашел в мастерскую и последним кадром запечатлел спрятанный под столярным столом молоток.

Кончив фотографировать, Гирт вынул кассету, положил ее во внутренний карман пиджака, затем отнес аппарат в зал и вернул владельцу.

На обратном пути в кухню его остановил тихий возглас:

– Гирт!…

Обернувшись, он увидел, что Расма последовала за ним и остановилась в дверях зала. Медленно, словно нехотя, она подошла поближе и спросила неуверенно:

– Теперь можно… наконец, поднять Юриса оттуда? Я имею в виду положить… ну, хотя бы в постель.

Гирт нахмурился, секунду–другую молча смотрел на Расму, затем опустил глаза.

– Я понимаю, но… к сожалению, должен вас огорчить.

Глаза Расмы расширились, и Рандер увидел, что в них промелькнуло недоверие, чуть ли не возмущение, а потом и какой–то страх, смешанный с отвращением.

– Неужели он все время должен лежать там, как сейчас?

– Я знаю, это может показаться чудовищным, поверьте мне, Расма, и мне тоже… Короче говоря, Юрис был моим другом, очень старым другом. – Гирт помолчал. – Таких бывает немного… Но пока не приедет врач и все, кому положено, он должен оставаться там. Я очень сожалею, но ничего не поделаешь.

Расма опустила глаза. Между ними повисла напряженная тишина. Затем, не поднимая глаз, она спросила:

– Можно ли, по крайней мере, его чем–нибудь накрыть?

– Да, конечно, – кивнул Гирт.

– Спасибо хотя бы за это… – вздохнула Расма. – Могу ли я подняться в спальню?

Гирт вопросительно глянул на нее, а затем ответил:

– Идите, пожалуйста! Я подожду вас.

Он остался в коридоре у лестницы. Минуту спустя услышал, как наверху тихо скрипнула дверца шкафа, и вскоре хозяйка вернулась, неся в руках сложенный кусок белой ткани.

На кухне Расма, не произнося ни слова, протянула сверток Рандеру, медленно опустилась на табурет и застывшим взглядом стала смотреть, как он открывает люк. Гирт спустился в погреб, накрыл мертвого друга простыней, еще раз огляделся вокруг и вернулся на кухню к Расме.

– Так, – проговорил он вполголоса, – больше тут делать как будто нечего. Только все должно остаться на своем месте – никто ничего не должен трогать.

– Вы полагаете, что милиция… что ваши товарищи что–нибудь еще тут найдут?

– Непременно найдут… – Рандер посмотрел на выход в коридор. – У этой двери, кажется, нет ключа?

– Нет.

– А у той, второй, в пустой комнате?

– У той вроде был.

– Тогда выйдем через нее.

Прежде чем уйти, надо было как–то закрепить дверь, чтобы никто не мог ее открыть с другой стороны. Задвижку трогать было нельзя. Он поставил у входа табуретку, отыскал в ящике с дровами подходящей длины полено, втиснул его между табуреткой и дверной ручкой так, чтобы на нее нельзя было нажать. После этого забрал свой портфель и, пропустив хозяйку вперед, направился через мастерскую и склад в пустую комнату. По дороге еще раз проверил все окна. Ни одна новая наклейка не попалась ему на глаза.

Свет на кухне и в мастерской Гирт погасил и поэтому дорогу освещал карманным фонариком. В двери, которая вела из пустой комнаты в коридор, действительно торчал ключ. Он сунул его в замочную скважину со стороны коридора, повернул два раза и опустил в карман. Все восточное крыло дома теперь было заперто. Тому, кто хотел в него попасть, пришлось бы взламывать дверь. А это, в конце концов, не так–то просто.

Рандер увидел, что Расма пересекла коридор, протянула руку, чтобы открыть дверь в зал, и остановил ее.

– Одну минуточку, Расма!… Я понимаю, вам сейчас очень тяжело, к сожалению, я вынужден снова вас потревожить. Дело в том, что у меня появились кое–какие вопросы, которые не терпят отлагательств. Но прежде всего я хочу вас попросить: не согласитесь ли вы осмотреть все помещения и проверить, не произошло ли в них сегодня каких–нибудь изменений? Может, чего–нибудь не хватает, например. Мы могли бы начать с нижнего этажа, скажем, со столовой.

Расма молча кивнула, и они двинулись в противоположный конец коридора.

Глава четвертая

Гирт начал осмотр столовой с окна. Отодвинул в сторону занавески, бесшумно скользнувшие кольцами по никелированному стержню, тщательно обследовал подоконник, еще раз проверил наклейки на щелях, ощупал полоски бумаги, затем повернулся лицом к комнате и прошелся по ней глазами. Вполне возможно, что перчатки, ключи от машины, а также микрофон спрятаны именно тут. Однако перебрать все до последней мелочи у Гирта не было времени. Ладно, это еще успеют другие. Главное сейчас – убедиться в том, что ни один из этих предметов не спрятан в таком месте, откуда его можно было бы легко и незаметно для окружающих забрать.

Расма обошла столовую и повернулась к Рандеру:

– Я ничего такого не вижу… Кажется, все в порядке.

Гирт кивнул и начал в свою очередь быстро обследовать комнаты. Он действовал методично и, следуя старой привычке, двигался по часовой стрелке. Расма стояла и наблюдала, как гость, начав с печки, заглядывает под буфет, под диван, под телефонный столик.

В дверях зала появился Улас. Остановился на пороге и какое–то время с любопытством следил за действиями Рандера. Потом уголки его губ дернулись, и он спросил не без яда:

– Не нужно ли помочь?

Гирт оглянулся.

– Нет, спасибо, обойдемся.

Двигаясь вдоль стены, он приподнял нижний край висящей на стене картины, ощупал оба мягких кресла и остановился посреди комнаты у стола. Вазу с хризантемами, которые привез Зирап, Гирт решил не трогать. Открыв коробку с кубинскими сигарами, он заглянул в нее, потом проверил, не спрятано ли что–нибудь под скатертью, и, наконец, повернулся к Расме:

– Ладно… Пошли дальше!

В зале Расма бегло обвела глазами немногочисленную мебель и, не останавливаясь, направилась дальше, в свою комнату. Гирт, провожаемый взглядами всех присутствующих, осмотрел подоконники и последовал за хозяйкой.

Алберт в квадрате, вытянув длинные ноги, по–прежнему угрюмо сидел в «будуаре» и даже внимания не обратил на вошедших. Пока Расма по очереди открывала ящики своего небольшого письменного столика, Гирт проверил оба окна и после краткого размышления рассудил, что позже пройдется по этой комнате один.

Стоя за спиной у Алберта и дожидаясь Расмы, он снова задумался над мотивами преступления. Смерть Юриса должна была иметь причину! Самоубийство или несчастный случай отпадали с самого начала. Факты подтвердили преступление. Теперь нужно было найти основание.

Предположение, что убийца – маньяк, Гирт сразу отбросил. Однако других, реально возможных мотивов набиралось не так уж и много. Жадность? Или, грубо говоря, ограбление? Месть? Быть может, ревность или какой–либо другой повод, связанный с перипетиями любви? Пока ухватиться было не за что.

Гирт вспомнил, что днем хозяин, предлагая остаться в Межажах еще на один день, пообещал ему кое–что рассказать и намекнул при этом, что последнее время с ним что–то приключилось… Что он хотел ему поведать? Имело ли это какое–либо отношение к последовавшей трагедии?

И вообще: почему Инсберга убили именно в Межажах, именно тогда, когда в доме было полно людей? Как место, так и время были крайне неподходящими – вся затея сопряжена с колоссальным риском. Очевидно, преступник не мог ждать… Но чего? Спешка в столь неподходящих условиях как бы наводила на мысль, что преступник любой ценой хотел заставить Юриса замолчать, и притом немедленно. Почему?

Размышления Рандера прервала хозяйка:

– Ну… как будто все.

В ответ на его вопросительный взгляд Расма пожала плечами:

– Все в порядке.

Гирт указал на верхний этаж, и они направились туда.

Сперва зашли в спальню – ее дверь была ближе к лестнице. Пока Расма проверяла платяной шкаф и полочки трюмо, Рандер включил фонарик и еще раз облазил оба закутка под стрехой. На этот раз он проделал это гораздо обстоятельнее, тем не менее толстый слой пыли свидетельствовал, что здесь давно никто не бывал.

Уже собравшись вернуться в комнату, Гирт услышал озадаченный возглас хозяйки. Он быстро пролез в низкую дверцу и увидел, что Расма стоит у тумбочки рядом с кроватью и смотрит в открытый ящик.

Заметив Рандера, Расма подняла на него растерянные глаза и, словно уговаривая себя, произнесла:

– Этого не может быть!…

– Что случилось?

– Пропали деньги! Из ящика.

– Сколько?

– Пятьсот рублей.

– Так… С каких пор они там находились?

– Со вчерашнего дня.

– Вы сами положили?

– Нет, Юрис.

– Они лежали в кошельке, завернутые в бумагу или как–то по–другому уложены?

– Нет, просто так – в пачке.

– И где находилась пачка?

– Вот тут, сверху.

– Значит, если кто–то открывал ящик, то сразу мог увидеть деньги?

– Наверное… Ну, да.

– Ясно…

Рандер замолчал. Расма сделала несколько шагов и медленно опустилась на пуфик перед зеркалом.

– В каких купюрах были деньги?

Расма подумала, затем покачала головой:

– Точно не скажу. Знаю только, что одна бумажка была сотенная – те я всегда разглядываю, потому что они не часто попадаются. Потом, помню, были четыре двадцатипятирублевки. А может, и больше. Но в основном – десятки.

– И когда вы их видели в последний раз?

– Сегодня утром.

– Не могло ли случиться так, что Юрис переложил эти деньги в другое место? Скажем – в ящик письменного стола в кабинете?

– Не знаю. Может быть.

– Посмотрите, пожалуйста!

Расма пошла к дверям, а Рандер склонился над ящиком тумбочки. Наружная дощечка – покрыта лаком, ручка – из пластмассы. Чтобы не испортить возможные отпечатки пальцев, он осторожно задвинул ящик, хотя по правде не надеялся, что эксперту удастся тут найти что–либо путное. А затем последовал за Расмой в кабинет.

Пока она рылась в письменном столе, Гирт осматривал книги. К сожалению, как он предвидел, края полок оказались совершенно чистыми: очевидно, хозяйка, готовясь к торжествам, старательно вытерла пыль, поэтому установить, вынимали отсюда книги или нет, не представлялось возможным.

Расма закрыла дверцы письменного стола.

– Тут тоже нет, – сообщила она и села на стул.

– Может быть, Юрис засунул их в какую–нибудь книгу?

– Нет, в книгах он никогда ничего не прятал, это я знаю совершенно точно.

Гирт присел на подлокотник кресла напротив Расмы.

– И вообще, что это были за деньги?

– Часть гонорара. Недавно в Москве у Юриса вышла научная брошюра.

– Но почему он привез такую сумму сюда?

– Думали потратить ее на разные хозяйственные дела. К окнам нижнего этажа собирались приделать ставни. И потом, насколько я знаю, мы еще не расплатились с мастером, который тут работал летом… Да, Юрис еще хотел купить у соседей старинный сундук.

Рандер задумчиво кивнул, внимательно посмотрел Расме в глаза и в который раз поразился их светлой голубизне, столь разительно контрастирующей с темными от природы волосами. Однако эта ясная голубизна вовсе не помогала понимать, что чувствует и думает эта женщина… Не отводя взгляда, он спросил:

– Почему, обнаружив исчезновение денег, вы воскликнули: «Этого не может быть!»?

По лицу Расмы пробежало смущение, но в следующий миг она уже совладала с ним.

– Почему?… Мне было трудно представить – да я и сейчас еще не могу до конца в это поверить, – что Юриса кто–то мог бы… Из–за этих нескольких сотен.

– А из–за чего, вы допускаете, мог бы? – немедленно спросил Гирт.

Расма чуть заметно покраснела, посмотрела на Рандера и ответила просто:

– Не знаю.

После короткого молчания Гирт сказал:

– Ну ладно… Как вы думаете, кто из гостей знал, что Юрис получил гонорар?

Она слегка пожала плечами:

– Трудно сказать. Большинство, наверное, знало. Товарищи по работе – Зирап, Калвейт… Мне кажется, что знали также и супруги Улас. – Немного погодя она добавила: – И, по всей вероятности, Ирена тоже.

Рандера несколько удивил тон, каким Расма произнесла последние слова, – ему почудился в нем скрытый сарказм. Он подождал немного, однако хозяйка больше ничего не сказала, и Гирт спросил:

– Кто поднимался сегодня вечером в спальню?

– Насколько мне известно, – Дина. Может, и Алберт. Затрудняюсь сказать.

– Ладно, оставим это пока. К своему огорчению, я должен задать вам еще несколько вопросов. Припомните, вы не замечали последнее время за Юрисом каких–нибудь странностей? К примеру, вел себя не так, как обычно, или, скажем, был взволнован, чем–то обеспокоен?

– Я понимаю, – Расма задумалась. – Нет, ничего подобного припомнить не могу. Мне кажется, что он был таким, как всегда. Допустим, чуть более взвинчен, но это, на мой взгляд, из–за сегодняшнего праздника. Понимаете, все эти приготовления, спешка и… так далее.

– Да, ясно. У Юриса были враги?

– Вообще? Об этом я судить не берусь. Может, и были, а может, нет. Во всяком случае, мне он о них никогда не говорил.

– Если я вас правильно понял, по вашему мнению, среди гостей ни одного врага нет?

Расма зарделась.

– Разумеется! – вскинулась она с явным возмущением. – Между прочим, гостей Юрис приглашал сам. Неужели вы полагаете, что он позвал бы такого, кто был бы готов… который хотел бы его…?

– Простите, – примирительно сказал Гирт, – я не хотел никого оскорбить. Все же давайте рассуждать логически и не забывать о фактах…

Расма внезапно поникла и опустила голову.

– Вы правы, – тихо сказала она. – Извиниться должна я«В самом деле, я начинаю нести чушь… Все это так невероятно!

Гирт кивнул, потом сказал:

– Юрис ведь мог не знать и, очевидно, не знал, что один из участников вечера… таков. Словом, я хотел от вас узнать, кто они, сегодняшние гости, и насколько хорошо вы их знаете?

Он вынул из кармана блокнот и ручку.

Расма молчала.

– Странно, – наконец заговорила она. – Когда я начинаю думать, выходит, что я действительно их мало знаю. Вообще гостей мы созывали довольно редко, и идея отпраздновать юбилей возникла у Юриса неожиданно и совсем недавно. Поэтому он приглашал гостей в большой спешке и кое–кого, наверное, позвал случайно. Так что многого рассказать я вам не сумею. Ну, лучше всех мы знаем… я знаю Уласов. Дина была единственной, кого еще пригласила и я. Кто она – вы, конечно, знаете. Мы познакомились довольно давно, как говорят, «через мужей». С Харалдом Юрис учился в институте. Он тоже инженер и работает на телевидении. Уласы иногда бывают у нас, а мы – у них. Несколько лет назад мы на машинах вместе съездили в Карпаты.

Выдержав паузу, Рандер спросил:

– А откуда они знают меня?

– То есть как?

Расма удивленно подняла голову.

– На кухне Улас сказал что–то в этом роде.

– А я сама им рассказала. Дина спросила меня, кто вы такой.

– Понимаю. Ну, а остальные?

– Если я не ошибаюсь, вместе с Юрисом и Харалдом Уласом в институте учился и Калвейт. Потом он и Юрис были коллегами на заводе. Теперь, я слышала, Калвейт работает инженером где–то в другом месте. Раньше, бывало, он приходил к нам домой, правда нерегулярно. В этот раз Юрис пригласил его на день рождения, случайно встретившись с ним на улице.

«Так же, как и меня», – подумал Гирт. И спросил вслух:

– Зирап?

– Его я знаю меньше всех. Вернее, совсем не знаю. Мне известно только, что он товарищ Юриса по работе. У нас Зирап до сих пор ни разу не был, и насколько я поняла со слов Юриса, он его даже не приглашал.

– Вот как?

– Ну да, очевидно, Зирап каким–то образом сам выведал про юбилей и приехал незваный.

– Хорошо, еще остались Алберт с женой.

– Да, Алберт… Где он теперь работает, я даже толком не знаю, кажется он имеет какое–то касательство к радиоприемникам… Помню, Юрис познакомился с ним довольно давно, как говорится, по кандидатской линии. Алберт тогда еще учился в аспирантуре, он разыскал Юриса, у них обоих завязались какие–то дела в связи с его диссертацией. С тех пор они изредка встречались, потом встречи участились… Однажды Алберт с женой пришел к нам в гости, в тот самый раз они познакомились с Уласами. Ирена… Ну, Ирена – это Ирена, – Расма усмехнулась и пожала плечами, как будто этим уже все было сказано. – Вы, наверное, сами видите, какая она.

– Да, – Гирт захлопнул блокнот, положил его в карман и посмотрел хозяйке в глаза. – А теперь, Расма, скажите откровенно – вы кого–нибудь подозреваете?

Щеки Расмы залил легкий румянец. Она посмотрела на свои пальцы, покрутила золотое колечко и наконец ответила несколько раздраженно:

– Я же вам сказала, что нет.

– Вы сказали, что не знаете, почему Юриса убили, что вам случившееся кажется невероятным, и в этом отношении я вас вполне понимаю. Теперь я спрашиваю, не шевельнулось ли в вас подозрение, пусть слабое, смутное, необоснованное, однако такое, которое могло бы послужить точкой опоры, нитью… Скажем, версией, над которой имело бы смысл подумать, которую можно было бы проверить.

Пока он говорил, к Расме вернулась ее прежняя бледность, и, когда он умолк, она уверенно тряхнула головой:

– Нет.

– Так… – Гирт взглянул на часы, было восемь минут двенадцатого. Он поднялся. – Я надеюсь, вы не будете возражать, если я воспользуюсь вашей комнатой, чтобы переговорить со всеми по очереди?

– Разумеется, нет. Пожалуйста, делайте, что нужно.

Рандер взял портфель и вместе с хозяйкой сошел вниз.

Кто–то принес в зал одно из мягких кресел и поставил напротив камина. Откинувшись на спину, Дина Уласе курила сигарету и застывшим взглядом смотрела на пламя. Алберт в квадрате по–прежнему в одиночестве торчал в кабинете Расмы. Остальные четверо сидели вокруг стола, и Улас из полупустой бутылки сосредоточенно разливал водку по рюмкам.

Встав позади стула, на котором недавно сидел юбиляр, – кстати, его пиджака на спинке уже не было, очевидно, Расма убрала, – Гирт обвел гостей долгим взглядом. Сперва надо было выяснить, в какое примерно время произошло убийство. По идее следовало бы каждого расспросить отдельно, потому что в общем разговоре ответы одних могли повлиять на ход мыслей других, сопоставляя про себя факты и пытаясь вспомнить подробности, люди могли, сами того не желая, заразиться мнением большинства. С другой стороны, Рандер прекрасно понимал, что в теперешних условиях изолировать гостей друг от друга невозможно, и, пока он уединится с одним, остальные не преминут воспользоваться случаем и между собой все обсудят; поэтому Гирт решил: лучше, если они будут говорить при нем, тогда он не только услышит все, но и проследит за собеседниками. Рандер оперся руками о спинку стула и по–деловому сказал:

– Мы должны выяснить, кто и когда в последний раз видел Юриса живым. – И добавил чуть громче, обращаясь к сидящему в соседней комнате Алберту: – Можно и вас попросить сюда, товарищ?

– Алберт, иди сюда! – воскликнул Улас.

Однако тот и не думал внимать просьбе – повернул голову и неприязненно произнес:

– Я оставил его живым и здоровым в зале, когда выходил из него, чтобы подняться в кабинет. Больше я ничего об этом не знаю!

Гирт нахмурился, следующий его вопрос прозвучал уже резче:

– В котором часу это было?

– Я на часы не смотрел, – отозвался Алберт. – Вы это наверняка сделали, так что можете вычислить. Я вышел вскоре после вас.

Гирт молча проглотил грубость. Он вспомнил, что Алберт вошел в кабинет спустя минут пять после него, но сколько тогда показывали часы, Гирт и сам не знал.

Вдруг неожиданно заговорила Ирена:

– Я видела Юриса еще и позднее. Он сидел здесь в зале, а я пошла в комнату Расмы. Чуть погодя и он туда заглянул, а потом… потом я его уже больше не видела, – голос у Ирены задрожал.

– Когда это было? – спросил Рандер, вынимая блокнот.

Ирена помотала головой и, с трудом сдерживая себя, ответила:

– Не знаю. Но когда я оттуда выходила, моего мужа здесь уже не было. Я тоже не знаю, в котором часу Юрис вошел, я листала журнал и…

Она торопливо принялась искать носовой платок, нашла его и шумно высморкалась.

– Сколько времени Юрис там оставался? – Рандер кивнул в сторону «будуара».

Ирена вытерла глаза и пожала плечами:

– Совсем недолго. Может быть, минуту…

– Наверное, это происходило в то самое время, когда он собирался пойти за вином, – заметил Улас.

Он повернулся к Расме:

– Помнишь, когда мы тут сидели за столом, Юрис вроде упомянул о домашнем вине, дескать, не мешало бы его достать.

Расма кивнула:

– Да…

– Ну и после этого мы его, кажется, больше не видели?

Расма молча согласилась.

– Вы тоже слышали этот разговор? – Рандер снова обратился к Ирене.

– Не припоминаю.

– Она к этому времени, наверное, уже вышла, – подтвердил Улас. – Тут еще сидел только… и он обвел глазами присутствующих.

– Я слышал этот разговор, – спокойно откликнулся Калвейт. – Но когда в свою очередь я зашел в комнату супруги Юриса, он еще оставался в зале. Это и был последний раз, когда я его видел. Где–то без пятнадцати девять, как мне кажется.

– Значит, после того как Юрис пообещал пойти за вином, он пошел за ним не сразу? – спросил Гирт Уласа.

– Нет… – тот неуверенно посмотрел на Расму. – Очевидно… да нет, пожалуй. Я, ей–богу, не обратил внимания.

– Погодите, погодите! – вдруг вмешался в разговор Зирап. – Мне кажется, я знаю! Я все время сидел там, – он показал на маленький столик, – и занимался музыкой: ставил пластинки, настраивал радио и все такое. Поэтому то, что тут говорили, я почти не слышал, но во сколько Юрис вышел, я помню! Было так: как раз в тот момент по радио кончили передавать «Эстрадные мелодии» или как их там, и когда Юрис проходил мимо меня, я окликнул его: «Эй, новорожденный, куда тебя несет – сейчас будет «Спокойной ночи, малыши!“ Он только махнул рукой и ушел. И назад не воротился… Часы в это время показывали без десяти девять. Еще помню, я выключил радио и поставил пластинку…

– Правильно, – кивнула Расма. – Теперь и мне приходит на память, что было так.

– Да, – согласился Улас. – Это восклицание Вилиса я как–то сквозь туман припоминаю.

– А я сейчас начинаю подозревать… – неожиданно заговорила Уласе, до той поры молча сидевшая у камина, так что все взгляды невольно обратились к ней. Не закончив фразу, актриса бросила в огонь окурок, вынула из сумочки новую сигарету, прикурила и только после этого снова заговорила: – Начинаю подозревать, что я, наверное, была последней, кому посчастливилось видеть Юриса живым. Если я только не ошибаюсь, он в двадцать пятьдесят пошел отнюдь не за вином.

– Как это? – взволнованно воскликнул Зирап.

– Потому что, по моим соображениям, он примерно около этого времени появился наверху в спальне.

Уласе глубоко затянулась, медленно выпустила дым.

– Я встретила его еще раньше по пути туда. Он шел мне навстречу…

– Простите, – перебил ее Рандер. – Вы не знаете, когда это происходило?

– Могло быть что–то около половины девятого.

– И где именно вы его встретили?

– В коридоре.

– Откуда он шел?

– Вот уж этого я не знаю. Мы разминулись почти у входа. – Уласе показала на дверь зала.

Гирт кивнул, и она продолжила:

– Я поднялась наверх и прилегла на постель – что–то устала, да и голова немного побаливала. Спустя четверть часа, а то и позже в спальню вошел Юрис. Он был… ну, навеселе и соответственно весьма словоохотлив, какое–то время я слушала его, но наконец мне… Словом, я почувствовала себя лучше, голова почти перестала болеть, так что я встала и сказала, что ухожу. Мы вместе вышли из спальни, я направилась прямо в кабинет, где вы, – она посмотрела на Рандера, – с Албертом сидели у телевизора, а Юрис начал спускаться по лестнице. В следующий раз я его увидела уже там, в погребе…

Рандер задумчиво склонил голову. Он знал: актриса говорит правду, так как вспомнил, что в тот момент, когда она входила в кабинет, он слышал голос друга и даже заметил в проеме закрывавшейся двери его голову и плечи. Вместе с тем Гирт понял, что именно он и был последним, кто видел Юриса в живых, не считая, конечно, убийцу. Тут в его памяти ожила еще одна деталь: как раз в эту секунду весь экран телевизора заполнили часы, показывавшие без двух или трех минут девять.

Гирт окинул глазами запись в блокноте. Выделил из всех высказываний самое существенное и набросал приблизительную схему времени. Если допустить, что актриса вышла из зала в половине девятого, он сам оставил там Юриса примерно в 20.35, а Алберт в 20.40. Если никто не врал, то последующие десять минут – до 20.50 – хозяин собирался идти за вином, ненадолго заглянул в комнату жены, затем поднялся наверх в спальню, где задержался до 20.58, после чего спустился вниз. Начиная с этого момента сведений о нем больше не было.

Рандер вспомнил, что Расма начала искать мужа незадолго до половины десятого – телевидение все еще показывало «Время». Значит, убийство произошло в течение этого неполного получаса – где–то между девятью часами и половиной десятого… Но причина? Пока Гирту был известен только один мотив: деньги. Могло случиться, что Инсберг разоблачил вора или даже поймал его с поличным, и тот испугался гласности. Не исключено также, что деньги находились у Юриса и преступнику пришлось их отнимать у него силой. Был ли этот мотив верен? И кто из участников вечера мог оказаться способным из–за пятисот рублей убить человека?

Взгляд Рандера невольно скользнул по рукам сидящих вокруг него людей. Эх, если бы можно было всех как следует «обработать»! Проверить пальцы, носовые платки, одежду – нет ли на них следов крови или сливового сиропа; обыскать карманы – не лежит ли у кого пачка с деньгами, ключи от «Москвича», перчатки, микрофон… Но это было нереально. Обыщешь их, как же! И не мечтай! Если еще принять во внимание, что трое из присутствующих – женщины… Да, дела…

Ладно, теперь он должен познакомиться со всеми поближе и главное – выяснить, что каждый из них делал в эти роковые полчаса: где был, куда ходил и когда, с кем находился вместе, кто кого видел и где.

После рассказа актрисы в зале воцарилось молчание. Рандер встретил обращенный к нему взгляд Ирены, в котором отразился страх. Почему она так сильно волнуется? Да и не только она – заметно нервничал и Зирап, даже в Уласе появилась излишняя нервозность.

Гирт, показывая глазами на магнитофон, спросил хозяйку:

– Скажите, пожалуйста, у вас тут есть микрофон?

– Нет.

Гирт прочел во взгляде Расмы недоумение, – видимо, до нее не сразу дошел смысл вопроса, – однако не стал ничего объяснять.

В каком–то смысле даже лучше, если он обойдется без магнитофона. Конечно, запись разговоров могла бы потом весьма пригодиться, потому что вести какие–либо протоколы, естественно, он не мог. С другой стороны, включенный аппарат, несомненно, подействовал бы на собеседников угнетающе, сознание, что любое слово фиксируется, всех сковало бы, люди стали бы сдержаннее в высказываниях, и разговор лишился бы свободы и непринужденности, после чего узнать что–нибудь стало бы намного труднее.

Гирт сунул в карман свои записки и сказал:

– Нам придется тут кое–что выяснить, и я очень надеюсь, что вы мне в этом поможете. А сейчас, чтобы не беспокоить всех, я «перебазируюсь» в ту комнату.

Он взял стул, позади которого стоял, и, неся портфель в другой руке, направился в «будуар».

В ближайшие минуты ему предстоял весьма неприятный разговор, он достаточно насмотрелся на Алберта, чтобы иметь ясное представление о том, как поведет себя этот человек, когда к нему начнут приставать с вопросами – в этом отношении Гирт не тешил себя иллюзиями. В конце концов, хорошо хотя бы то, что столкновение, которого все равно не миновать, произойдет в самом начале и притом с глазу на глаз.

Гирт вошел в комнату, затворил за собой дверь и поставил стул у письменного стола – наискосок от кресла, в котором сидел Алберт, затем поставил портфель на пол рядом с собой, уселся и сказал:

– Я бы хотел с вами поговорить.

Алберт пожал плечами.

– Пожалуйста! – В его голосе звучала одновременно и ледяная вежливость, и нескрываемая ирония. – Сейчас на дворе очень скверная погода, не правда ли?

Гирт закурил и после небольшой паузы спокойно сказал:

– Мне кажется, мы могли бы поговорить и более толково.

В сжатых губах Алберта промелькнула усмешка.

– Почему вы закрыли дверь? – внезапно спросил он. – У меня нет секретов.

– Чтобы никто нам не помешал.

Муж Ирены смерил Рандера колючим взглядом и коротко спросил:

– Что вы от меня хотите?

– Может быть, сначала познакомимся?

Алберт еще раз пожал плечами, как бы желая сказать: «Особого желания не испытываю», затем не без ехидства полюбопытствовал:

– Скажите, теперь все люди вашей профессии стали такими церемонными?

– Наверное. Во всяком случае, я надеюсь, что это так, – в тон ему ответил Рандер. – Итак, как вас зовут?

– Смешной вопрос, как будто вы этого не знаете!

– Знаю только, что вы Алберт.

– Ну и что же вам еще нужно?

– Мне хотелось бы узнать и фамилию.

Ершистый гость невесть почему впал в ярость.

– Это и имя и фамилия! Куда уж проще! Или вашему уму недоступны такие простые вещи?

Рандера наконец осенило. Так вот почему он Алберт в квадрате! Очевидно, родители этого человека обладали своеобразным чувством юмора, которое не изменило им даже при выборе имени для сына. Гирт покачал головой:

– Не такой уж я бездарный: сообразил все же с некоторым опозданием. – Он тщательно стряхнул пепел с сигареты, потом спросил: – Когда вы родились?

– Хотите поздравить меня с юбилеем?

– Еще не решил… Ну ладно, если это тайна, – оставим. Но, может быть, вы мне хотя бы скажите, где работаете?

Теперь и Алберт достал сигарету. Нервно чиркая спичками, он отрезал:

– Это абсолютно не ваше дело!

– Так? Допустим… Скажите, пожалуйста, какие были ваши отношения с Юрисом?

– Отношения? Никакие! – Алберт снова пожал плечами и добавил: – Вообще – за кого вы, в конце концов, меня и Юриса принимаете?

Рандер нахмурил брови:

– Может быть, обойдемся без колкостей и оскорблений? Я надеюсь, вы понимаете, что положение серьезное?

Алберт ничего не ответил, и Гирт продолжал допытываться:

– Вы хорошо знаете остальных гостей?

– Я их вообще не знаю, – не замедлил ответить Алберт и желчно пояснил: – К вашему сведению, я не стукач.

– Очень хорошо… – медленно произнес Рандер. Он понимал, что продолжая в таком духе, ни к чему не придет. В то же время не переставал удивляться: почему Алберт настроен так враждебно? Гирт почувствовал: в нем тоже закипает гнев и наперекор всем усилиям сдержаться голос его звучит резче, чем он хотел бы.

– Теперь, пожалуйста, расскажите, что вы делали после того, как вышли из кабинета!

Алберт выпрямился в кресле. Повернул тощее тело к Рандеру и, гневно уставившись на него, потребовал ответа:

– Это что такое? Допрос?

– Нет, почему… Скажем наведение справок. Или, говоря по–человечески, выяснение обстоятельств.

Темные волосы Алберта взъерошились, его и без того неряшливый костюм был посыпан пеплом, а складки на высоком лбу и вокруг рта обозначились глубже, чем обычно.

– Послушайте, – сказал он внушительно, – у вас нет никаких прав что–либо спрашивать! Если вы думаете, что Юриса убил я, – думайте себе на здоровье! Только сначала вы Должны это доказать! Понимаете – вы! Не я должен стараться кого–то убеждать, что я не верблюд!

– Это от вас… – начал было Рандер, однако Алберт не дал ему договорить:

– Между прочим, с таким же успехом я могу допустить, что Инсберга убили вы! Ясно? Вы подозреваемы ровно настолько, насколько и все остальные! И я могу вообще вам не отвечать!

– Конечно, можете, – это ваше право. Только не кажется ли вам, что вы ведете себя по–детски? Самое позднее завтра вам так или иначе придется отвечать – не мне, так кому–то другому. Я лично полагаю: всякий честный человек заинтересован раскрыть преступление как можно скорее.

– О моей честности разрешите судить мне самому! Заботьтесь сами о себе!

– Постараюсь… – Рандер с подчеркнутой почтительностью склонил голову и погасил сигарету в пепельнице. – Итак, что произошло после того, как вы оставили кабинет Юриса?

Алберт откинулся в кресле и, скривив лицо, вздохнул.

– Знаете, откровенно говоря, вы мне начинаете надоедать.

Гирт согласно кивнул.

– Отвечая откровенностью на откровенность, могу признаться – наши вкусы совпадают…

Его собеседник какое–то время молча курил, наконец сказал:

– Ну, хорошо. Оставив вас наедине с прекрасной Диной, я спустился вниз, обнаружил, что у меня кончились сигареты, подошел к вешалке, взял из пальто новую пачку. Потом сидел в столовой и курил. После чего… после чего через коридор вернулся в зал.

Рандер подождал немного, затем спросил:

– И дальше?

– Нет никакого «дальше»! Там я торчал до тех пор, пока на сцене не появилась наша актриса и не объявила с большой помпой радостную весть, что нужно искать Юриса.

– Сколько времени вы просидели в столовой?

– Я уже вам сказал, что не имею обыкновения смотреть на часы!… Может быть, минут пять.

– В коридоре и столовой вас кто–нибудь видел?

– Ага! Так я и думал! – Алберт рассмеялся кратким беззвучным смехом и затем с вызовом посмотрел на Рандера. – Представьте себе – не видел! Я там был один – слава богу, потому как хотел хоть на минуту избавиться от вашего замечательного общества. – Он гневно раздавил окурок и добавил с издевкой: – Так что видите – у меня были все возможности…

– Да, – спокойно согласился Рандер. – Но, может быть, вы кого–нибудь видели?

– Через закрытую дверь? Я в замочную скважину не подглядывал!

– Не слышали тоже?

– Что же я мог не слышать?! Галдеж рядом?

– Я имел в виду в коридоре. Или на кухне…

– По коридору ходили какие–то люди. Несколько раз.

– Кто?

– Откуда мне знать?

– Жаль… – проворчал Гирт и спросил: – Ну, а в зале?

– Что в зале?

– Кто там был, когда вы туда вошли?

– Черт его знает, кто там был… Зирап, конечно, – он сидел у радиолы и производил весь этот шум. Калвейт тоже там был. Потом вошла моя жена… Нет – сначала как будто вошла Расма. А Ирена вскоре после нее. Потом ненадолго исчез Зирап, а в этом промежутке, кажется, вернулся Улас… Или вернулся позже, и вообще – я не помню! – Раздражение Алберта готово было вспыхнуть с прежней силой. – В конце концов, я вам не швейцар и не табельщик!

Рандер вынул блокнот и быстро сделал какие–то пометки. Закончив, сказал:

– Спасибо!

– Ну, больше вам ничего не нужно?

– Пока нет.

– Я же еще не признался!

– Ничего, еще успеете, – Гирт улыбнулся, добавив, – если понадобится…

Он встал.

– А теперь… Как это ни было бы вам неприятно, вам придется вернуться к остальному обществу.

Алберт исподлобья угрюмо глянул на Рандера.

– А если я вовсе не собираюсь отсюда выходить?

Рандер мгновение помолчал, затем сдержанно сказал:

– Мы оба тут, разумеется, всего лишь гости.

Какое–то время они смотрели друг на друга; наконец Алберт махнул рукой:

– Ну, бог с вами!…

Он медленно поднялся и пошел к выходу.

Уже взявшись за дверную ручку, обернулся и презрительно бросил:

– Только знайте, зря вы на это гробите время!

И вышел, хлопнув в сердцах дверью.

Глава пятая

Оставшись один, Рандер присмотрелся к комнате. Налево от входа у окна помещался небольшой письменный стол. В углу между ним и дверью стояла на полу ваза. Гирт включил карманный фонарик и заглянул в нее, ваза была пуста. Напротив стола – на стене, отделяющей «будуар» от столовой, – висело зеркало, рядом с ним стояла книжная полочка, на ней – старомодные часы, фотография Юриса и керамическая вазочка с сосновой веткой. Между письменным столом и вторым окном, из которого открывался вид на двор, помещались мягкое кресло и торшер.

Рандер пододвинул кресло поближе к столу, поставил торшер рядом, включил его и чуточку приподнял навощенный абажур. Погасив верхний свет, Гирт поставил свой стул у письменного стола, для пробы посидел на нем и остался доволен преобразованиями: сам он останется в тени, зато собеседник, занявший кресло, будет находиться ниже, й на его лицо будет падать свет от торшера. К тому же, надо полагать, перестановка не бросится никому в глаза, покажется случайной.

Рандер положил на письменный стол свой блокнот, ручку, встал и вышел в зал.

– Товарищ Улас, могу ли я попросить вас на минуточку!

– Что? Меня? Пожалуйста! – отозвался тот с высокомерной любезностью, встал и, проходя мимо жены, бросил:

– Так что, Дина, готовь теплое белье, а потом не забывай о посылках!…

Актриса кисло усмехнулась, давая этим понять, что шутка, на ее взгляд, не удалась, и ничего не ответила.

Рандер указал Уласу на кресло, сам сел у стола и какое–то мгновение внимательно разглядывал надменного гостя; рослый, крепкого телосложения, круглолицый, лоб средней высоты, скорее высокий, чем низкий, прямые брови, прищуренные серые глаза, жесткие линии рта… Гирт вдруг спохватился, что, увлекшись изучением внешности Уласа, автоматически отмечает ее особенности по так называемой схеме словесного портрета. В свое время Гирт подобным образом составил портреты многих преступников… Но преступник ли человек, сидящий напротив него, – этого он пока не знал.

Тёмные волнистые волосы Уласа были зачесаны с затылка на лоб – очевидно, для того чтобы прикрыть обнажившуюся на макушке плешь, и вид, который эта прическа придавала лицу, почему–то всегда вызывал в памяти Гирта бюсты древних римлян. Одет он был в модный и, несомненно, отлично сшитый костюм из дорогой ткани.

Улас энергично подтянул на коленях брюки, откинулся в кресле и положил ногу на ногу. Посматривая на Рандера как бы сверху вниз, он произнес начальственно доброжелательным тоном:

– Слушаю вас.

Гирт записал в блокноте фамилию Уласа и спросил:

– Если не ошибаюсь, ваше имя Харалд?

– Совершенно верно. Харалд Улас, сын Петера и Мад, – громко отозвался тот, однако Рандер уловил под дурашливым бравурным тоном некоторую нервозность.

– Ваш возраст?

– Я на три месяца моложе Юриса.

– Вы, значит, работаете на телевидении?

– Не совсем. Я инженер на телецентре. «А это практически другая контора.

– Понимаю. Скажите, каковы были ваши отношения с Инсбергом?

Улас несколько смутился.

– Вы имеете в виду… с Юрисом?

Рандер кивнул.

– Ну, что я могу сказать? – Улас рассмеялся несколько неестественно. – Я его не убивал, можете мне поверить! Наши отношения… Словом, отношения между нами были хорошие; мы все с Инсбергами дружили – и я, и Дина. Встречались…

– А что вы можете сказать об остальных гостях?

– Их я знаю мало. Разве что Албертов немного, и то главным образом мужа. Более или менее знаю еще Калвейта, вернее, помню со студенческих лет. Ничего особенного сказать о них не могу.

– Хорошо. Где вы находились начиная с девяти часов?

– Я? – Улас поднял брови. – Гм… Сначала в зале. Насколько я помню, около девяти он почти опустел. Дины не было, вас тоже, Юрис, Алберт, и Ирена, и Калвейт – все куда–то скрылись. Затем ушла и Расма… Ну да, правильно – в конце концов мы с Зирапом остались совсем одни. Мне надоело там торчать, и через какое–то время я вышел посмотреть, как чувствует себя жена. Поднялся наверх, но…

– Одну минуточку! В котором часу это было?

– Ну… Может быть, минут пять или десять десятого.

– Так. Значит, вы поднялись наверх?

– Да. Но Дины в спальне уже не было. Я сел и закурил… И потом вернулся обратно в зал.

– Сколько времени вы находись наверху?

– Мне кажется, неполных десять минут.

– В это время вас кто–нибудь видел?

– Кто же меня, товарищ дорогой, мог увидеть! К сожалению, никто. Надеюсь, однако, что вы на этом основании не вообразите себе какой–нибудь глупости?!

Рандер пытливо посмотрел на него. Улас порозовел. Голова Помпея величественно вскинута. Рандер перевел взгляд на блокнот и позволил себе чуть иронически улыбнуться.

– Нет, конечно. Глупость, пожалуй, не в моей компетенции… Что же происходило в зале после вашего возвращения?

– Там тем временем собралась уже порядочная толпа – Расма, Калвейт, Ирена с Албертом… Немного позже все с овациями встретили Зирапа: тот приковылял обалделый, пришибленный и с таким фонарем под глазом, – не обрадуешься!

– Что он рассказывал, когда вошел?

– Сказал, что свалился с лестницы.

– Вы слышали, как он падал?

– Какое там! – Улас махнул рукой. – В зале стоял шум порядка трех десятков белов. Такой хлюпик как Вилис не мог бы перекрыть этот шум, даже если бы свалился с Эйфелевой башни.

– Он был очень пьян?

Улас пожал плечами:

– Не то чтобы вдрызг, но порядочно.

Рандер быстро пробежал глазами по записям и сказал:

– Спасибо, пока все. Вы не могли бы попросить, чтобы зашел Калвейт?

Улас высокомерно кивнул, и мгновение спустя Гирт услышал, как он, закрывая за собой дверь «будуара», воскликнул:

– Эди, твоя очередь исповедоваться!

Калвейт вошел ровной походкой, грузно опустился в кресло и выжидающе посмотрел на Рандера.

Гирт машинально набросал его словесный портрет: невысокого роста, тучный, круглолицый, глаза навыкате, подбородок рассечен глубокой вертикальной складкой, в противоположность Алберту очень хорошо одет, но в отличие от Уласа его костюм не соответствовал требованиям моды и выдержан в весьма консервативном стиле.

Задав обычные вопросы, Рандер выяснил, что весной Калвейту исполнилось сорок лет, и невольно подумал, что сам он всего на полторы недели старше. Калвейт подтвердил: учился вместе с Юрисом в институте, потом долгие годы вместе с ним работал на заводе и назвал предприятие, где теперь занимал должность инженера. Про остальных гостей ему было почти ничего неизвестно. Зирапа он знал только как коллегу, притом весьма поверхностно, с Уласом изредка встречался в студенческие годы, жену его знал по сцене, про Алберта немного слышал от Инсберга, а Ирену впервые встретил на сегодняшнем вечере.

Ответы Калвейта были дельны, говорил он не торопясь, и его спокойная крестьянская уравновешенность сильно отличалась и от враждебности Алберта, и от бравады Уласа. Наконец Рандер добрался и до главного:

– Скажите, пожалуйста, где вы находились между девятью и половиной десятого?

Калвейт понимающе кивнул, немного подумал и сказал:

– Было вот как: сначала мы с супругой Алберта находились тут, в этой комнате. Потом – это могло быть минут десять десятого – вернулись обратно в зал. Там мы застали только Зирапа. Ирена сразу направилась дальше в коридор, а я сел за стол и оставался там до половины десятого. Мне кажется, даже чуть больше.

– Когда в зал стали прибывать остальные?

– Скоро. Сперва, минуты через две, вошел Алберт. Еще примерно через две – супруга Юриса и вскоре после нее – Ирена. Потом вернулся Улас… Нет, одну минуточку… Ну, конечно, чуть не забыл: сначала вышел Зирап, и только после этого вошел Улас. Последним опять же возвратился Вилис, то есть Зирап. Он еще ушибся.

– На сколько минут позднее Уласа он вошел?

– Минут на пять, наверное. Вскоре после него покинула комнату супруга Юриса, но это было уже где–то около половины десятого.

– Ясно. Спасибо!… Да, вот еще что! Когда все друг за другом начали возвращаться в зал, вы не заметили чего–нибудь необычного? Я имею в виду – в поведении гостей? Может быть, кто–нибудь был излишне взволнован или что–то в этом роде?

– Я понимаю вас. – Калвейт снова задумался. Затем покачал головой: – Нет, не приходит в голову… По–моему, ничего такого не было. Ну, Алберт вошел необычайно мрачный, впрочем, он, наверное, всегда такой. Сегодня, во всяком случае, – целый день. Супруга Юриса… она, по правде говоря, показалась мне несколько смущенной, что ли, но это явно не имеет отношения к делу. Ирена была… Ну, это, кажется, ее обычное состояние. Понимаете, ужасно шумная, прямо какая–то взвинченная, словом, как обычно… Улас тоже вошел совершенно естественно. Может быть, Зирап – вот тот действительно выглядел плачевно. Да и не удивительно – после такого падения. Вообще, – Калвейт медленно повертел головой, – до меня все еще не доходит, что один из нас мог…

После короткой паузы Гирт сказал:

– Ну что же, со временем все выяснится.

– Конечно, – Калвейт кивнул. – Могу ли быть еще чем–нибудь вам полезен?

– Сейчас нет. Но если у меня возникнут какие–нибудь вопросы, я вас опять потревожу.

– Буду рад помочь.

Тучный гость оперся рукой о подлокотник кресла и встал.

– Когда будете в зале, пришлите ко мне Зирапа!

– Хорошо.

Калвейт кивнул и вышел из комнаты.

Через несколько секунд хромая вошел тщедушный Зирап и неуверенно примостился на самом краешке стула. Рандер записал общие даты и молча стал его разглядывать. Вилис Зирап, инженер завода Н., тридцати пяти лет от роду, неловко поерзывал на сиденье, готовый вскочить по первому сигналу, и принужденно улыбался. Его левый глаз наполовину заплыл, а в правом, где–то в самой глубине, под выражением подчеркнутой угодливости, сидела привычная наглость и вела неравный бой со страхом. Каждый раз, встречая взгляд Рандера, Зирап начинал усиленно моргать и поспешно отводил глаза в сторону. Время от времени он осторожно поглаживал левое колено, и Гирт обратил внимание, что пальцы на его руках порядком ободраны.

– Вы хорошо знали Юриса Инсберга? – спросил наконец Рандер.

– Я? То есть как?… – Зирап снова заерзал. – Знал ли я его? А как же! Конечно! Мы… Юрис был моим другом.

– Ах вот как! Кстати, когда он пригласил вас на этот вечер?

– Меня? Ну, этого я уже не помню…

– Не торопитесь, подумайте!

Зирап бросил шустрый взгляд на Гирта и нервно пригладил жидкие волосенки.

– Да, видите… Мне кажется, что как–то специально он меня не приглашал… Но мне Юрис очень нравился, понимаете – я его уважал… Как коллегу и вообще, и тогда я решил… Я хотел его поздравить, сделать ему приятный сюрприз – и приехал сюда.

– Ясно. И что вы тут делали после девяти?

– После девяти? Не знаю… У меня как назло нет с собой часов. Я почти весь вечер ставил пластинки. Я вам уже об этом говорил… и все это видели. Можете их спросить!

Рандер глянул в блокнот.

– А на какое–то время вы в зале оставались совсем один?

– Я? Ей–богу, не знаю. Может быть… Кажется, да. После того, как ушел Улас. Только я…

– Сколько времени это продолжалось?

– Самое большее пару минут. Почти сразу же из этой комнаты вышел Калвейт. И Ирена.

– Что было потом?

О дальнейших перемещениях гостей Рандер ничего нового не узнал. Зирап, увлекшись радиолой и магнитофоном, спьяну почти не замечал, что происходило вокруг, по крайней мере, так он утверждал.

– Ну, допустим, – сказал Гирт. – А потом куда вы сами девались?

– Я? У меня, видите ли… В какой–то момент я почувствовал, что дело плохо, что у меня тут, – Зирап показал под ложечкой, – начинает как бы… вы понимаете. – Он скривил лицо в угодливой улыбке. – Я вышел из зала и поднялся в спальню, думал – прилягу малость, пройдет. Но наверху я сообразил, что в лежачем положении мне может стать, как бы это сказать, совсем худо – со мной, знаете, уже бывало, – а если я при этом еще засну, то потом сраму не оберешься. Одним словом, я передумал и решил спуститься вниз. И вдруг случилось несчастье!…

– То есть?

– На лестнице у меня… как–то зацепилась нога, сам не знаю, как это получилось – будто меня кто–то подтолкнул! – я потерял равновесие и сверзился вниз. К счастью, успел прикрыть лицо рукой, иначе… Ну, а глаз – сами видите! И рука… Да и нога тоже! – И Зирап со страдальческой миной осторожно потрогал колено.

– Так. И что вы делали после того, как упали?

– Кое–как поднялся и потащился… – Зирап громко икнул, – простите, на кухню. Смочил лицо водой, сполоснул руки. И пошел обратно в зал.

– Где вы мыли руки? В ведре?

– Нет, там был какой–то таз…

– И вы ушли оттуда с мокрым лицом?

– Нет. Помню – вытерся о полотенце.

– Ясно… И сколько времени вас не было в зале?

– Ой, на это, товарищ… полковник, я не сумею вам ответить. Вообще недолго – минут пять, может быть.

– За это время вы встретили кого–нибудь?

– Не–е. – Зирап с трудом проглотил слюну. – К сожалению нет… Правда, когда я уже был наверху, кто–то вроде шел по коридору и внизу хлопнула дверь, но я не мог его видеть, и он меня наверняка тоже.

– Кто находился в зале, когда вы вновь туда возвратились?

– Там? Не обратил внимания… Наверное, все. То есть – вас не было. И товарищ актриса, кажется, отсутствовала. Видите, я опять пристроился около радио и…

Зирап еще раз икнул и умолк. Рандер перелистал странички блокнота и, мгновение подумав, спросил:

– Скажите, когда вы покинули зал, то пошли прямо в спальню?

– Да.

– И вы уверены, что по дороге никого не встретили?

Зирап печально покачал головой:

– Нет…

– Подумайте. Может быть, вы запамятовали.

– Определенно не встретил.

– Уласа тоже нет?

Светлые брови Зирапа от удивления поползли вверх.

– Его? Нет… Почему я должен был его встретить?

Гирт не ответил и продолжал допытываться:

– Теперь постарайтесь вспомнить: в тот момент, когда вы уходили, Улас был в зале или нет?

Зирап втянул голову в плечи и вспоминал изо всех сил. Наконец, расстроенный, потряс головой:

– Хоть убейте, ручаться не могу! Мне представляется, что его там не было. Насколько помню, за столом сидел Калвейт, наверное, и Алберт… Только что вошла Ирена. Но Уласа я чего–то не припомню.

– Да–а.

Рандер молчал. Что–то тут было не совсем ясно. Если верить словам Алберта, Калвейта и самого Уласа, тот вошел в зал после ухода Зирапа. Улас рассказывал, что перед возвращением в зал сидел в спальне и курил, но Зирап в свою очередь уверял, что он из зала отправился прямо туда же. Значит, рассуждая логически, оба должны были где–то встретиться по дороге. Очевидно, кто–то из опрошенных или ошибался, или лгал… Какое из этих двух предположений верно, пока нельзя было определить. Если говорить всерьез, то ни Алберт, ни Калвейт, ни сам Улас о времени исчезновения Зирапа не высказывались достаточно четко.

– Ну, ладно. – Гирт закрыл блокнот, взглянул на пораненную руку собеседника и, как бы между прочим, заметил: – Порядочно ободрали. Перчатки не сможете натянуть.

– Перчатки?… – Зирап смутился. – У меня их нет… с собой.

– А я думал, что у вас были.

– Не–е, – Зирап потряс головой и вымучил жалкую улыбку. – Пока ведь не очень холодно.

– Как сказать. Ладно, в данный момент у меня нет к вам больше вопросов.

– Да? – Зирап вдруг повеселел и не сумел даже скрыть облегчения. – Значит, я могу идти?

– Пожалуйста.

Зирап резко поднялся и захромал к выходу. На полдороге он обернулся и сказал чуть ли не заискивающим голосом:

– Мне очень жаль, я так мало мог вам рассказать, но я с радостью сделаю все, что только можно, чтобы… – и он запнулся, тщетно пытаясь найти слова, которые сумели бы выразить его усердие.

– Спасибо, я буду иметь в виду! – Гирт с трудом спрятал улыбку. – Вы мне наверняка еще понадобитесь…

Зирап открыл рот… Какую–то секунду не мог выдавить из себя ни слова.

– Ах вот как!… Ну, хорошо! – наконец нашелся он, поклонился и вышел, тихо прикрыв дверь.

Гирт закурил и снова распахнул блокнот. С мужчинами он в общих чертах как будто бы справился. Остались еще три дамы.

С Диной Уласе он самые важные полчаса провел вместе у телевизора, так что ее алиби было стопроцентным, и Гирт отложил разговор с актрисой напоследок. Расму он расспрашивал не один раз, однако где она находилась между девятью и половиной десятого, еще не успел выяснить и решил это сделать в первую очередь.

Приглашенная в свою комнату Расма села, посмотрела на переставленный торшер, и Рандеру показалось, что она усмехнулась. Затем подняла свои необычные светло–голубые глаза на Гирта, и взгляд ее выражал спокойствие. Рандер погасил сигарету и сказал:

– Если не ошибаюсь, около девяти вы находились в зале, а потом отлучились, верно?… Не могли бы вы сказать, по возможности точнее, в котором часу это было?

Инсберга покачала головой:

– Точно не скажу. Думаю – примерно четверть десятого.

– Кто остался в зале?

– Харалд… и Зирап.

– Куда вы направились?

– На кухню. Я пошла за едой.

– В погреб, наверное, не спускались?

– Нет.

– А потом?

– Потом?… – Расма секунду помедлила, затем немного обиженно пожала плечами: – Пошла обратно, естественно.

– За этот промежуток времени вы кого–нибудь встретили?

На сей раз ответ последовал без промедления:

– Никого.

– Может быть, вы что–нибудь слышали?

– Только то, что по коридору ходили.

– Не предполагаете, кто?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста, как долго вас не было в зале?

– Трудно сказать…

– Ну, хотя бы приблизительно.

– Может быть, минут пять. Может, больше. Во всяком случае, не больше десяти. Скорее, меньше.

Гирт какое–то время молча смотрел в свои записки, затем сказал:

– Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить: в тот момент, когда Зирап выходил из зала, Улас уже вернулся или нет?

Расма задумалась всего на мгновение.

– Нет, не вернулся. Зирап ушел раньше.

– Это совершенно точно?

– Да.

Наступила пауза.

– Почему вы об этом спрашиваете? – наконец поинтересовалась Расма безразличным голосом. Рандеру даже показалось – слишком безразличным.

– Ну, так… – уклончиво ответил он. – Я еще тут кое в чем не до конца разобрался.

Он положил ручку, откинулся в кресле и, перейдя на ничего не значащий светский тон, осведомился:

– Вы по–прежнему работаете в аптеке?

– Да.

Снова повисло молчание. Гирт ломал голову, как подступиться к следующему вопросу. Наконец решил начать с извинений:

– Не обессудьте, если мой вопрос покажется вам не совсем тактичным… И поймите меня правильно!… Как вы полагаете, в последнее время в вашей совместной жизни все шло как надо?

Бледное лицо Расмы стало медленно наливаться краской.

– Если не хотите, можете не отвечать, – поспешно добавил Гирт.

– Нет, почему же… – Инсберга пожала плечами. – Одним словом, вы хотите знать, как мы ладили с Юрисом… Я бы сказала, что в общем и целом – нормально. Бывали, конечно, и… недоразумения, но без них ведь не обходится ни одна семья… Никто из нас не ангел. Кроме того, Юрис… – Она опустила голову, проглотила комок и проговорила сдавленным голосом: – Я только не понимаю, почему это вас интересует!

Рандер медленно повертел в руках шариковую ручку.

– Поверьте, я спросил вовсе не ради праздного любопытства и отнюдь не хотел причинять вам лишнюю боль. Но иногда любое обстоятельство может оказаться важным.

Расма помолчала, потом сказала тихо:

– Не завидую я вашей профессии.

Гирт решил на это замечание не отвечать.

– Не стану вас больше мучить вопросами. Не будете ли вы так любезны и не попросите сюда Ирену?

– Я скажу ей.

Краткий ответ Расмы прозвучал довольно холодно. Она поднялась, вскинула голову и, не взглянув на Рандера, пошла к двери. Судя по лицу, Расма уже взяла себя в руки – все черты снова излучали покой; тем не менее Гирт мог поклясться, что в ее осанке и походке появилось какое–то напряжение.

Мгновение спустя из зала донеслось восклицание Ирены: «Я? О боже!», затем она вошла в «будуар» и замерла у дверей как само воплощение беспомощности. Рандер вежливо встал и указал на кресло:

– Пожалуйста!

Ирена грациозно села и бросила опасливый взгляд на открытый блокнот. Гирту, наблюдавшему за ее удивительно женственными движениями, пришлось лишний раз признать, что у его собеседницы очень красивая фигура. Ее привлекательность, несомненно, подчеркивало также и платье, обнажавшее тонкие руки, с которых еще не сошел летний загар. Насколько костюм Алберта выглядел изношеным и жалким, настолько платье Ирены – роскошным. Миловидным было и ее лицо – чуть вздернутый нос, полные губы, девичий подбородок… Лишь грим с трудом удерживался на грани вкуса и безвкусицы, но, к счастью, не переступал ее. Взглянув на ярко крашенные светлые волосы Ирены, Гирт подумал, что в словесных портретах женщин графу «цвет волос» можно было бы спокойно вычеркнуть, – что в ней толку, если этот признак способен меняться хоть через день.

Рандер записал в блокноте «Ирена Алберта» и поднял на нее взгляд. Темно–карие глаза Ирены трепетали, пальцы нервно крутили браслеты – узкие серебряные кольца на запястье левой руки. И опять он задался вопросом: почему она так волнуется? Неужели только из–за своей чрезмерной нервозности? Или ее страх вызван другой причиной?… Чтобы не пугать ее еще больше, Гирт старался задавать вопросы как можно более ласковым голосом. Выяснив, что ей тридцать – он дал бы ей на несколько лет меньше – и получив подтверждение, что она работает на почте, Гирт спросил:

– Что бы вы могли сказать о своих отношениях с Юрисом Инсбергом?

– Я? – Ирена вдруг дернулась, словно ее кто–то неожиданно толкнул в спину, напряглась, как струна, и какое–то мгновение смотрела на Рандера в полной растерянности. – Почему вы…

– Очень просто, – спокойно объяснил Гирт. – Я спрашиваю, в каких отношениях вы были с Инсбергом?

– В каких?… Никаких! Это… это неправда!

– Что неправда? – спросил Гирт, немало удивленный.

– Я ничего не знаю! – громко воскликнула Ирена. Видно было, что еще немного, и она опять расплачется. – Оставьте, пожалуйста, меня в покое!

– Ну почему сразу так резко? – миролюбиво сказал Рандер. – Не надо волноваться. Мы ведь можем поговорить обо всем спокойно. Конечно, несчастье с Юрисом всех нас выбило из колеи, но, я думаю, вы понимаете, что долг каждого из нас помочь выяснить… – Гирт незаметно наблюдал за перепуганной женщиной и силился понять ее странное поведение. Несомненно, она что–то утаивала, но что? – Вы мне, например, можете сказать, сколько времени вы знакомы с Юрисом, разве не так?

Ирена, казалось, немного успокоилась, хотя поза по–прежнему оставалась напряженной.

– Несколько лет, – наконец несмело ответила она.

– Прекрасно. А с другими гостями этого вечера?

– Они мне совершенно чужие. Мы знаем только Уласов. И то очень мало.

– Если я правильно понял, сказанное вами относится также и к вашему мужу? Он тоже не знает остальных?

– Насколько мне известно, – нет.

– Значит, все чужие, за исключением Уласов… Между прочим, сколько Алберту лет?

– Моему мужу? – Ирена удивленно подняла брови. – Тридцать пять.

– И где он работает?

– В радиоремонтной мастерской. И еще в школе. Ведет кружок.

– Какой?

– Точно не знаю. Каких–то там юных техников.

– И кто он в этой мастерской?

– Как – кто?

– Ну, что он там делает?

– Чинит радиоприемники, разумеется! Что же еще!

– Ах вот как! – Гирт улыбнулся и как бы между прочим пояснил: – Я, видите ли, почему–то вообразил, что ваш муж – ученый. Он ведь учился в аспирантуре и писал диссертацию?

Ирена покраснела, секунду–две смущенно молчала, затем сказала:

– Да, это было когда–то… Теперь нет.

По выражению ее лица Рандер догадался, что больше обсуждать этот вопрос пока не стоит, и изменил тему.

– Алберт всегда такой… угрюмый?

Ирена пожала плечами:

– Почти всегда.

– И как он ладил с Юрисом?

– Как… – Ирена еще больше смутилась. – Не знаю.

– Не может быть.

Она потупилась и снова замолчала.

– Вы можете спросить его самого, – через какое–то время проговорила она.

Гирт невольно улыбнулся.

– Это я уже сделал… Ну, ладно. Расскажите мне, пожалуйста, о своих действиях после того, как вы последний раз встретили Инсберга!

– Действиях? – Ирена вытаращила глаза. – Каких действиях?

– Ну, где вы были, что делали, куда ходили, с кем разговаривали… и так далее.

– Кто же все это может вспомнить!

– Все–таки постарайтесь! Может быть, начнем с самого начала. В последний раз вы с Юрисом встретились здесь, в этой комнате, так?

– Да. Он вошел и… – голос Ирены дрогнул, и она осеклась.

Гирт выждал, потом тихо спросил:

– Вошел и дальше что?

– Вошел и сказал, чтобы я… он был очень пьян и звал меня с собой на кухню, чтобы я помогла принести вино. Но я сказала, что… я не хотела идти, и он ушел…

Ирена прикусила нижнюю губу, тыльной стороной ладони стерла со щек слезы и резко тряхнула головой. Рандер дал ей время успокоиться. Потом спросил:

– Значит, Юрис вышел, а вы остались тут. Чем вы тут занимались?

– Смотрела журнал.

– Потом?

– Потом вошел этот… здоровый дядя.

– Калвейт.

– Да.

– В котором часу?

– Примерно без десяти девять.

– И после этого?

– После этого я вернулась в зал. Калвейт тоже. Он там остался, а я пошла дальше.

Не дождавшись продолжения, Гирт спросил:

– В зале был кто–нибудь, когда вы там появились?

– Кажется, только Вилис. Он крутил радио.

– А вы куда направились из зала?

– Я… вышла покурить.

– Покурить? Куда?

– В пустую комнату, напротив, через коридор.

– Почему именно туда? Тут сегодня все курят где попало!

– Да, но мой муж… он терпеть не может, когда я дымлю. Такой скандал подымет, не дай бог. Вы только, пожалуйста, ничего ему не говорите. Я очень прошу!

– Постараюсь… А вы продолжайте, пожалуйста!

– Потом я поднялась в спальню.

– Зачем?

– Мне нужно было к зеркалу. – Заметив, что Рандер бросил взгляд на зеркало, висевшее рядом с книжной полкой, Ирена добавила: – То, наверху, гораздо больше.

– Понимаю.

– После этого я опять спустилась в зал. И больше никуда не отлучалась.

– Хорошо. В котором часу все это происходило?

– Ой, мамочки, откуда же я могу это знать?!

– Ну приблизительно?

– Понятия не имею… Десятый час был наверняка.

– Скажите хотя бы, сколько минут вы отсутствовали?

– Минут пять, может быть.

– Кого вы нашли в зале, когда спустились вниз?

– Своего мужа, Расму… Калвейт тоже там был. Да, и Вилис – он как раз выходил, и мы встретились чуть ли не в дверях. Вскоре после этого пришел Улас.

На лбу у Рандера обозначились прямые складки. Вот и Ирена засвидетельствовала то же самое – Улас присоединился к компании после того, как ушел Зирап. И не только это! Гирт быстро перевернул назад несколько страничек. Так и есть. Появилось новое и еще более кричащее противоречие!

Для полной ясности Гирт поинтересовался:

– И что он делал в спальне, когда вы туда вошли?

– Кто? – Ирена снова вытаращила глаза.

– Улас.

– Улас… в спальне? – От удивления она забыла закрыть рот.

– Разве вы там были не вместе?

– Да нет же! Я была совершенно одна!

– Вот как!

Путаница увеличилась. И, очевидно, путал или сознательно хитрил именно Улас. Его рассказ о том, что он курил в спальне, не подтверждался свидетельствами ни Ирены, ни Зирапа.

– Значит, совершенно одна… Но может быть, кто–нибудь вас видел?

– Не думаю, – ответила Ирена настолько беспечно, что Гирт не вытерпел и сказал:

– Жаль…

– Почему это?

– Выходит, что у вас нет алиби.

– Нет чего?…

По мере того как смысл его слов доходил до ее сознания, Ирену охватывало все более сильное волнение – лицо медленно наливалось кровью, грудь начала вздыматься быстрее, наконец, запинаясь, она выдавила:

– Вы хотите сказать… Думаете… Я – Юриса?…

Уголки ее губ задергались. Гирт испугался, что сейчас последует новый взрыв истерического смеха, и поспешно ответил:

– Я пока ничего не хочу сказать. Но то, что на вас, к сожалению, падает доля подозрения – это все же факт.

Ирена неподвижно смотрела в пол. На детской верхней губе блестели мелкие капельки пота. Затем тихо, как бы про себя, она пробормотала:

– Наверно, они тоже меня не видели…

– Кто? – Гирт подался вперед.

Ирена смешалась, растерянно посмотрела на Рандера и быстро опустила глаза.

– Да нет, я просто так…

– Послушайте, Ирена, – мягко предупредил Гирт, – не забывайте, что все очень серьезно. Ведь речь идет об убийстве.

Глава шестая

Ирена долго молчала, затем решительно выпрямилась.

– Ладно, чего там, в конце концов… Меня могли заметить Расма и Улас. Они были вместе.

– Где и когда?

– Я вошла в пустую комнату очень осторожно: мне показалось, что на кухне кто–то есть. Не успела я закурить, как в соседней комнате, в той, захламленной, вдруг вспыхнул свет: кто–то открыл дверь из кухни в мастерскую. Потом опять стало темно, потому что дверь прикрыли, но я услышала в мастерской шаги и перешептывание. – Ирена пожала плечами. – Это, конечно, были Улас и Расма. – И добавила после паузы: – Потом кто–то прошел по коридору и вошел в зал.

– Что происходило дальше?

– Ничего. Я быстро докурила, бесшумно выскользнула в коридор и поднялась в спальню. Они оба остались там.

– Сколько времени они там пробыли?

– Этого я не знаю. Но не особенно долго, потому что, когда я вернулась в зал, Расма уже была там. Скоро вошел и Улас.

– Откуда у вас такая уверенность, что в мастерской находились именно Инсберга и Улас?

– Я узнала их по голосам!

– Вы слышали, что они говорили?

– Ой нет! Они перешептывались совсем тихо. Да и вообще много слов не тратили… – Ирена хмыкнула, явно чего–то не договаривая, так что Гирту опять пришлось ее подтолкнуть.

– Дальше, дальше что?

– Вполне возможно, что они целовались, однако ручаться не могу – не видела, мне только послышалось. В какой–то момент я даже хотела подсмотреть через дверь мастерской, но потом решила – подальше от греха… Я сильно сомневаюсь, чтобы они могли кого–либо заметить.

Поспешно записав в блокноте нужные сведения, Рандер остановил взгляд на Ирене. Сочинить все это ей, пожалуй, было не под силу. Кроме того, он вспомнил осыпавшийся пепел от сигареты на полу пустой комнаты. И если то, что рассказывала Ирена, – правда, то тут было над чем поломать голову!

– Ладно, – Гирт закрыл блокнот, – спасибо! Те факты, о которых вы только что рассказали, могут оказаться чрезвычайно важными. Только… в этой связи я попрошу вас пока о нашей беседе никому не рассказывать! Понимаете? Это тоже очень важно.

Ирена несмело кивнула, потом спросила:

– Могу я теперь идти?

Получив утвердительный ответ, она прерывисто вздохнула, поднялась и вышла в зал.

Рандер машинально вынул сигарету и не торопясь закурил. Значит, Расма и Улас… Если они вместе находились и на кухне, и в мастерской, то совершенно естественно, что Уласа не могли встретить ни Зирап, ни Ирена, следовательно, это неясность отпала. Целовалась Расма с Уласом или нет, но теперь приходилось принимать во внимание два обстоятельства: во–первых, они во время рокового получаса находились на кухне, и, второе, – оба этот факт скрыли.

Неожиданно Гирт вспомнил разговор, состоявшийся днем после приезда гостей у автобусной станции, где Инсберг ждал их на своем «Москвиче». Улас поздоровался и, намекая на обычай сельских жителей Латвии – величать хозяев по названию хутора, – шутливо сказал Юрису: «Значит, отныне ты стал Межазис!» [1]. Актриса, как–то странно глянув сперва на мужа, потом на юбиляра, не без ехидства заметила: «Смотри, как бы и у тебя не выросли рога!…» Сейчас эта, казалось бы, безобидная шутка Дины приобрела в глазах Рандера совсем иной смысл и вес. Очевидно, Дина знала или, по крайней мере, догадывалась об отношении своего мужа к жене Инсберга. Улас, откровенно говоря, Гирта нисколько не удивил, скорее уж Расма… Хотя – почему, собственно, она? Что он, по сути дела, знал об этой женщине да и вообще о семейной жизни Юриса?

Что ни говори – появился еще какой–то мотив. Отныне подозрения ложились как на Уласа, так и на Расму: у нее, например, могло возникнуть желание избавиться от мужа. Конечно, такая вероятность существовала главным образом чисто теоретически, потому что Расма могла с Юрисом преспокойно развестись или просто от него уйти. Куда более реальной представлялась другая версия: Юрис, узнав о неверности жены, начал ее упрекать, вспыхнула ссора, во время которой он набросился на нее, а она в гневе… Однако самые тяжелые подозрения вызывал Улас. Он, бесспорно, имел основание убрать Юриса с дороги, особенно в том случае, если Расма почему–либо не соглашалась официально развестись с мужем. Возможно, произошла стычка между ревнующим супругом и любовником жены, а в таком случае чего только не бывает… Наконец, Юриса они могли убить вместе. Существовал и еще вариант: один из них знал о преступлении другого или даже был его свидетелем.

Невыясненным оставалось одно обстоятельство: Гирту не верилось, что Ирена все это время волновалась лишь потому, что застала в мастерской Расму с Уласом. Наверняка была и другая причина, но пока она не давалась Гирту в руки.

Он посмотрел на часы; время было позднее – до полуночи оставалось шесть минут. Снова взялся за блокнот и начал сопоставлять результаты опроса. Нужно было составить как можно более наглядную картину о передвижении всех гостей в течение рокового получаса. Рандер собрал воедино все данные, тщательно сравнил их, расположил по времени и наконец набросал в блокноте следующую схему:

9.00 – 9.06.

Алберт Алберт в кабинете смотрит телевизор.

Харалд Улас находится в зале.

Эдвин Калвейт – в «будуаре».

Вилис Зирап занят радиолой.

Расма Инсберга – в зале.

Ирена Алберта в «будуаре» рассматривает журнал.

Дина Уласе – в кабинете смотрит телевизор. Юрис Инсберг – неизвестно.

9.06.

Алберт из кабинета направляется в столовую.

9.07.

Расма из зала идет на кухню.

9.08.

Улас выходит из зала – как будто бы в спальню (а фактически, может быть, сразу на кухню?).

9.09.

(Не позже.) Улас уходит на кухню (утверждает, что остался в спальне).

9.10.

Ирена из «будуара» идет в пустую комнату. Калвейт из «будуара» выходит в зал.

9.11.

Расма из кухни входит в мастерскую (утверждает, что была только на кухне).

Улас из кухни входит в мастерскую (показывает, что по–прежнему оставался в спальне).

9.12.

Алберт из столовой идет в зал.

9.14.

Ирена из пустой комнаты идет в спальню.

9.15.

Расма из мастерской (по ее словам, из кухни) идет в зал.

9.16.

Ирена из спальни идет в зал.

Зирап из зала идет в спальню.

9.17.

Улас из мастерской (по его словам, из спальни) идет в зал.

9.18.

Зирап, возвращаясь, падает с лестницы.

9.19.

Зирап заходит на кухню.

9.22.

Зирап из кухни идет в зал.

9.24.

Расма выходит из зала и начинает искать Юриса (поднимается в кабинет).

Рандер прочел написанное и озадаченно покачал головой. Оказалось, что между 9.06 и 9.18 на старом хуторе происходило настоящее «переселение народов». Схема, правда, была весьма приблизительна – кое–где минуты могли быть сдвинуты в ту или иную сторону, – однако в общем все совершалось именно в такой последовательности. Разумеется, нельзя забывать, что почти все построение опиралось на высказывания самих опрошенных. На них в какой–то степени можно было бы положиться, если бы убийца действовал один, но если у него был сообщник, тот мог подтвердить любую ложь. Ладно, что зря сетовать. Работать нужно с теми фактами, которыми располагаешь, других все равно нет. Кроме того, не стоит забывать, что большинство гостей, несомненно, честные люди, вопрос лишь в том – кто именно…

Рандер снова взял ручку. Предстояло подвести итог. Кто, где и как долго оставался один, иначе говоря, выяснить: у кого не было алиби.

Алберт с 9.06 до 9.12, по его словам, курил в столовой – 6 минут.

Улас с 9.08 до 9.17 якобы занимался тем же самым в спальне (на самом деле находился на кухне и в мастерской) – 9 минут.

Зирап с 9.16 до 9.22 будто бы находился в спальне и на кухне – 6 минут.

Расма с 9.07 до 9.15 якобы была на кухне (по правде и в мастерской – 8 минут).

Ирена с 9.10 до 9.16, по ее словам, находилась в пустой комнате и в спальне – 6 минут.

Итак, если судить по этим данным, возможность совершить преступление имели пять человек. Вне подозрений остались только двое – Дина Уласе и Эдвин Калвейт, у которых было алиби на все полчаса. С актрисой Гирт вместе смотрел телевизор в кабинете, а координаты Калвейта сразу после девяти засвидетельствовала Ирена, с которой он, кстати, не был знаком, а потом на исходе получаса – все остальные.

Наибольшее подозрение сейчас у него вызывали Улас и Расма, поскольку оба имели не только возможность совершить преступление, но и вполне определенный мотив для этого. Ирену, по правде говоря, можно было из списка вычеркнуть. Во–первых, Гирт с самого начала сомневался, что она вообще способна на убийство, во–вторых, выяснилось вдобавок, что в те шесть минут, которые Ирена провела в одиночестве, она не могла это преступление совершить, так как в соседней комнате находились Инсберга с Уласом. (Конечно, если они действительно там находились – пока ему об этом было известно лишь со слов самой Ирены.) Еще раз изучив схему, Рандер пришел к выводу – присутствие хозяйки и Уласа в мастерской должно было помешать еще и мужу Ирены, хотя вполне возможно, тот спустился вниз гораздо раньше. Гирт, к сожалению, не помнил, когда именно Алберт вышел из кабинета. Что касается Зирапа, то у него возможностей было хоть отбавляй – он оставался за пределами зала еще и тогда, когда все остальные успели снова туда вернуться.

Нельзя упускать из виду также и первый мотив: деньги. Кто вынул их из тумбочки? Схема показывала, что в спальне побывали и Зирап, и Ирена, и, по его собственным словам, Улас. Мало того, деньги могла вынуть сама Расма, когда поднялась наверх за простыней, она просто могла их спрятать, чтобы направить внимание в ложном направлении…

Ладно, раньше или позже все выяснится. Пока следовало разматывать дальше ту нить, которую он только–только нащупал. Кого же расспрашивать следующим? Расму? Или сначала Уласа? Взвесив оба эти варианта, Гирт выбрал третий – он еще ни разу не говорил с актрисой. Этот пробел нужно было немедленно заполнить, хотя бы для порядка; кстати, может быть, заодно удастся выяснить, соответствует ли рассказ Ирены действительности. Кто–кто, а Дина об этом знать могла.

Рандер встал, вышел в зал. Как только открылась дверь, все взоры обратились на него. Встретив взгляд актрисы, Гирт спросил:

– Товарищ Уласе, могу ли я немного побеспокоить вас?

– Наконец! – иронически отозвалась она. – Я уже начинала беспокоиться, что вы меня забыли; чуть было не обиделась.

Преисполненной достоинства походкой, словно пересекая тронный зал в драме Шекспира, она прошла мимо Рандера и, пока он закрывал дверь, не дожидаясь приглашения, мягко опустилась в кресло.

– По–прежнему без результатов? – осведомилась она сочувственно.

– Нет, почему, кое–что уже есть, – Гирт усмехнулся, занимая свое место за письменным столом.

– Да? Интересно! И кто ? – Актриса даже чуть наклонилась вперед, затем улыбнулась и, притворно вздохнув, сама себе ответила: – Уж этого–то вы мне не скажите. А жаль…

После небольшой паузы Рандер спросил:

– Дина – это ваше настоящее имя?

– Да, – она склонила голову. – Дина Уласе, дочь Яниса, – как по паспорту, так и по свидетельству о браке. Или незаслуженная актриса республики Дина Уласе.

Гирт помедлил, затем сказал:

– Я, конечно, знаю, что неприлично спрашивать у женщин об их возрасте, но…

Уласе засмеялась:

– Ну что вы, что вы, как принято восклицать в плохо переведенных пьесах. Я, очевидно, принадлежу к тем исключениям, которые подтверждают правило, ибо хотите – верьте, хотите – нет, мне уже давно совершенно безразлично, что обо мне думают, да и думают ли вообще… Словом, мне сорок три года – можете записать. Только, ради бога, не говорите, что вам казалось, будто мне гораздо меньше, что я замечательно выгляжу… и так далее, все это я уже знаю. Думаю, не ошибусь, если скажу, что сегодня я тут самая старая.

Рандер отметил про себя, что в этом отношении актриса действительно не ошиблась, и спросил:

– Вы хорошо знаете Инсбергов? Уласе пожала плечами:

– Кого мы вообще знаем хорошо? Боюсь, про себя мы этого сказать не можем, а уж про других… И события сегодняшнего вечера лишний раз подтвердили это, поэтому я никогда не говорю, что я кого–то знаю хорошо . – Помолчав, она добавила с иронией: – За исключением разве что моего мужа…

Гирт задумчиво слушал ее, потом спросил:

– Но с Расмой вы как будто подруги?

Актриса едва заметно усмехнулась:

– Можно считать и так.

– А что вы можете сказать о Юрисе?

– О Юрисе? Против него я ничего не имею, – несколько цинично ответила Уласе. – И вообще – о мертвых принято говорить либо хорошо, либо…

– Либо ничего. Знаю, – перебил ее Рандер. – Но на сей раз «ничего» не годится, и вы, несомненно, это сами прекрасно понимаете.

– Разумеется. – Тон Уласе стал серьезнее. – Говоря по правде, плохого о нем и не скажешь. Юрис в самом деле был славный малый. Иногда мне даже становилось его немного жаль.

– Вот как? Почему?

– Так просто, – уклончиво ответила актриса. – Это трудно объяснить… Женская сентиментальность, наверное.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Гирт решил спросить без обиняков.

– Скажите, это правда, что у вашего мужа… как бы это выразиться… особо дружеские отношения с Расмой?

– Ага! – Уласе сдержанно кивнула. – Значит, вы и до этого дознались. Так я и предполагала! Не стану любопытствовать, как вам это удалось, да и неважно. Во всяком случае, мое почтение! Поздравляю!… Ну что ж, раз грязное белье вытащено на всеобщее обозрение, нет смысла заслонять его грудью. Да, это правда. У моего мужа, как вы только что сказали, «особо дружеские отношения» с нашей уважаемой хозяйкой. Можете называть это связью, романом… или, если хотите, – эпопеей.

– И давно?

– Догадываюсь я об этом довольно давно. Возможно, все началось еще тогда, в Карпатах… Между прочим, для Харалда это не первый прыжок через оглоблю за те шестнадцать лет, как мы впряглись в одну упряжку, только Расма, бедняжка, об этом не подозревает.

– Но почему она пошла… на такой роман?

– С первого взгляда Харалд вполне может понравиться. Почему бы Расме не прельститься его мужественной статью… Потом, Юрис всегда был занят; вероятно, он просто надоел своей жене – так же, как мы с Харалдом надоели друг другу, – кто знает! Меня ведь Харалд тоже пленил когда–то… Мы познакомились на телевидении. В те времена я еще считалась «многообещающей»… Вот так!… А донжуаном мой суженый был всегда. Кроме того, я тогда была глупее, чем сейчас… А он на три года моложе меня, так что… Не удивительно!

– И вы ничего не пытались делать?

– А что же в таком случае прикажете делать? Конечно, я могла послать его куда–нибудь подальше, но… у нас парень двенадцати лет… И вы, конечно, знаете, что такое сыновья, которые росли без отца, безотцовщина и так далее… Словом, из–за сына я делала вид, что не вижу всего этого безобразия, у меня, наверное, неплохо получалось – как–никак я все–таки актриса и хоть это сыграть, видимо, сумела.

По стеклу громко забарабанил дождь. Оба собеседника невольно взглянули на темную раму, и Уласе зябко поежилась:

– Мерзкая погода! Такая слякоть у меня всегда вызывает депрессию. А в этом состоянии можно натворить бог знает что! Прямо выть хочется.

Помолчав, Рандер спросил:

– Значит, вы думаете, что ваш муж не особенно увлечен Расмой?

– Я абсолютно в этом убеждена.

– Н–да… Вы знаете, что Харалд мне сегодня наврал, будто курил в спальне, а на самом деле находился в мастерской, рядом с кухней?

– Нет, я этого не знала. Между прочим, не исключено, что он был там не один. Можете говорить смело, такая новость ничуть меня не удивила бы; они с Расмой встречались не только в мастерской.

– В данный момент не это главное. Ваш муж находился на кухне и в мастерской между девятью и половиной десятого.

Актриса быстро повернулась к нему лицом.

– Вы думаете, это он? Что он мог убить Юриса? – Она коротко рассмеялась и как–то горестно покачала головой. – Ну нет! Откровенно говоря, в первый момент там, у погреба, и у меня мелькнула такая мысль, но… Если вы допускаете, что Харалд мог бы провернуть что–нибудь в этом роде, вы сильно ошибаетесь. Знали бы вы его так, как, к сожалению, знаю я… Кстати, между нами говоря, я даже хотела бы, чтобы он был способен на это… Увы – не та начинка! Это заносчивый петух, законченный эгоист и трус! Нет, кто угодно, только не он…

Уласе презрительно и как–то безнадежно махнула рукой и, открыв сумочку, достала сигарету.

Поднося огонь, Рандер смерил ее пытливым взглядом. Действительно ли Уласе думала так, как говорила? Или только старалась выгородить мужа? Недаром она была актрисой, как сама недавно справедливо заметила… С другой стороны, она могла вполне искренне заблуждаться и недооценивать своего мужа, хотя и полагала, что знает о нем всю подноготную.

– Будем надеяться, что вы правы, – наконец сказал Гирт суховато. – Между прочим, я был бы вам признателен, если бы все, о чем мы тут рассуждали, пока оставалось между нами.

– Можете быть спокойны. Я не собираюсь устраивать семейный скандал. Этого даже в мыслях у меня нет! – Уласе стряхнула пепел с сигареты и медленно встала. – Насколько я поняла, я вам больше не нужна?

– Спасибо, нет.

Как только актриса вернулась в зал, Рандер еще раз пригласил Инсбергу. Расма села с тем же отстраняющим выражением лица, которое появилось на нем в конце предыдущей беседы. Рандер кашлянул и сказал:

– Видите, как нехорошо получилось. Выходит, что вы… – он проглотил слово «лгали» и сказал: – кое о чем умолчали.

На лице Расмы не дрогнул ни один мускул.

– Все может быть, – ответила она хладнокровно. – О чем, например?

– Хотя бы о том, что вы находились вместе с товарищем Уласом в мастерской.

Расма зарделась, дыхание ее участилось, наконец она проговорила:

– Не знаю, зачем он вам это сказал.

Рандер не мог взять в толк: то ли Инсберга этими словами отрицает упомянутый факт, то ли она просто удивляется нерыцарскому поведению своего возлюбленного. Гирт покачал головой:

– Он и не говорил мне об этом.

– Кто же тогда? Дина? – Расма бросила колючий взгляд на Рандера, а так как он молчал, тотчас сама ответила, словно бы размышляя вслух: – Нет, не может быть – она в тот момент была наверху. Да и Дина наверняка про Харалда такого и не сказала бы… Ничего не стал бы вам рассказывать и Алберт… А, знаю – Ирена! Она как раз тогда шныряла вокруг! И вошла в зал сразу после меня. Значит, Ирена! – Расма желчно рассмеялась, покраснела еще больше и вдруг заговорила с яростью: – Нашлась праведница… А она вам не рассказывала, как сама вешалась на шею моему мужу?

После паузы, преодолев удивление, Рандер ответил:

– Нет… Значит, вы говорите, что дело было именно так?

– Именно так! Юрис даже не слишком утруждал себя, чтобы это скрывать. – Инсберга выпрямилась. От обычной сдержанности ее не осталось и следа. Такой Расму Гирт еще никогда не видел. Она с вызовом откинула голову. – Да, я была в мастерской с Уласом, и я люблю его! И если вы непременно хотите это знать, мы с Юрисом, в сущности, уже давно были чужими. Он, разумеется, догадывался о Харалде, но особо не терзался – как видите, нашел себе другую…

Расма на секунду умолкла, потом заметила не без яда:

– Еще бы! Ирена ведь моложе, она такая веселая, такая непосредственная!…

Расма зло рассмеялась, и Рандеру почудилось, что в этих словах прорвалась наружу ревность. Он быстро взвесил услышанное. Вот так поворот! Инсберга, не подумав об этом, сама осложнила свое положение. Отныне на нее падало двойное подозрение: к известному ранее мотиву присоединился другой – месть мужу из–за Ирены. И между прочим, Расма прекрасно ориентировалась в погребе… Гирт помрачнел и хмуро спросил:

– Одним словом, вы подтверждаете, что между девятью и половиной десятого провели вместе с Уласом восемь минут в помещении рядом с кухней?

В глазах Расмы сверкнуло негодование, и она ответила ледяным тоном:

– Может, вы, товарищ Рандер, воображаете, что Улас или даже я имеем какое–то отношение к убийству Юриса? – Расма впилась в него враждебным взглядом и, не отводя глаз, отчеканила: – Я бы на вашем месте задумалась над другим, к тому же весьма интересным фактом! Ирена, наверное, не рассказала вам: ее муж однажды уже был судим за то, что чуть не убил товарища по работе.

– Да? – Рандер поднял брови. – И почему он это сделал?

Инсберга усмехнулась:

– Несчастный, дескать, оскорбил его… Насколько Алберт умеет сдерживаться, вы, наверное, уже убедились на собственном опыте. О его ревности можно было бы рассказывать анекдоты. И потом я сильно сомневаюсь, чтобы он не догадывался о тайных делишках своей дорогой Иреночки. А тот, кто уже однажды сидел в тюрьме… Расма пожала плечами и замолкла.

Гирт подождал и спросил:

– И поэтому Алберт вынужден был уйти из аспирантуры?

– Естественно! – Расма уже взяла себя в руки и продолжала с безмятежным спокойствием: – Не удивительно, что Ирене нравился Юрис, – если собственный муж неудачник…

Гирт записал в блокнот «Алберт» и, задумавшись, обвел это имя кружочком. Нет, грех было жаловаться – интересные открытия сыпались одно за другим. Придется снова расспрашивать Уласа, Ирену и ее мужа.

Рандер вышел из «будуара» вместе с Расмой. Незачем было допускать, чтоб она переговорила с Уласом до него… В зале Гирт обратил внимание, что часть гостей перекочевала в столовую. На прежних местах остались только Алберт, актриса и Зирап. Хлюпик Зирап, встретившись глазами с Рандером, аж съежился со страху, боясь, что его опять позовут на разговор.

Рандер прошел мимо камина и остановился на пороге соседней комнаты. В столовой находились Улас, Калвейт и Ирена. В ответ на предложение зайти в «будуар» муж актрисы наморщил лоб.

– Ну, что там опять?! – воскликнул он раздраженно. – Мне кажется, мы недавно обо всем уже потолковали.

Пока он нехотя шел за Рандером, сидящие в зале провожали его глазами, – актриса иронически, Алберт чернее ночи, а Зирап с облегчением и сочувствием.

После того как оба сели, Гирт подчеркнуто вежливо и в то же время чрезвычайно официально попросил:

– Расскажите, пожалуйста, еще раз, что вы делали после того, когда около девяти часов с минутами вышли из зала?

– Зачем? – с высокомерным смешком спросил Улас.

Однако Рандер почуял, что нервозности у него заметно прибавилось. – Разве в первый раз вы не успели все записать? Или у вас плохая память?

Гирт никак не отреагировал на оскорбительный тон собеседника. Усмехнувшись про себя, пояснил с неизменной любезностью:

– Нет, просто я обнаружил кое–какие неточности.

Улас кинул на Рандера острый внимательный взгляд, затем, видно, решил круто изменить тактику. Он явно был не дурак и, несомненно, понимал, что продолжать вранье – глупо. Он коротко рассмеялся:

– Неточности… Неплохо сказано!

Улас вдруг как бы спланировал со своих высот и фамильярным, деланно дружеским тоном сказал:

– Ну, ладно, поговорим откровенно, как мужчина с мужчиной! Вы, как я понимаю, уже кое–что знаете… Не так ли? Иначе не стали бы заново задавать вопросы. Поймите меня! Я думаю… вернее, надеюсь – мы оба придерживаемся того мнения, что мужчина всегда должен оставаться джентльменом и что предавать даму – свинство! – Он посмотрел на собеседника, словно ждал от него подтверждения, Гирт, однако, молчал, и Улас продолжал: – Одним словом, я был не только в спальне. Убедившись, что моей жены там нет, я снова спустился вниз и, как мы условились с Расмой, заглянул к ней на кухню.

Подняв голову, «джентльмен» с вызовом посмотрел на Рандера.

Гирт спокойно спросил:

– И после этого?

– После этого мы вошли в мастерскую и… пробыли там какое–то время.

– Сколько это будет в единицах измерения времени? – В голосе Рандера послышались веселые нотки.

– Три–четыре минуты.

– Всего лишь?… А потом?

– Расма забрала на кухне какую–то посуду и заспешила обратно в зал. Я еще минуты две задержался в мастерской, покурил и потом вышел через склад.

– За этот промежуток вы никого не заметили поблизости?

– Нет! Только когда я уже направлялся в коридор, кто–то вышел из противоположной двери. Я выждал в пустой комнате, пока он поднимется по лестнице, после чего вернулся в зал.

Рандер кивнул – этот «кто–то», несомненно, был Зирап. О присутствии Ирены оба искателя уединения, пожалуй, не подозревали.

– Значит, вы утверждаете, что были также и в спальне?

– Я сказал вам об этом уже дважды!

– Почему вы вообще вмешались в семейную жизнь Инсбергов?

Улас пожал плечами, самодовольно улыбнулся:

– Случается иногда! Разве с вами этого не бывает?… Ладно, ладно, только не говорите, что здесь вопросы задаете вы! По совести, ваш ответ меня нисколько не интересует. Если хотите, я сделал это потому, что моя жена… Да что объяснять – жена есть жена. – Он махнул рукой: – Не я первый и не я последний! Насколько мне известно, к уголовной ответственности за это никого не привлекают.

– И как, по вашему мнению, а также по мнению Расмы, все эти осложнения должны были разрешиться? Что вы намеревались делать дальше?

– Дальше, – замялся Улас, затем вдруг рассвирепел. – Знаете, это наше с Расмой личное дело! Если на то пошло, вы не имеете никакого права копаться в чужой жизни!

Гирт сокрушенно покачал головой:

– Стоит ли так волноваться, товарищ Улас… Хорошо, оставим это. Скажите, как Инсберг реагировал на ваши отношения с его женой?

– Юрис? По–моему – никак!… Вряд ли он вообще об этом знал.

– Н–да. Вам с Юрисом никогда не случалось повздорить?

– Не помню… Может быть, и случалось. По пустякам.

– А сегодня?

– А, вот куда вы гнете? – Улас зло засмеялся. – Ничего подобного не было и в помине! Между прочим, если вас это интересует, с Юрисом сегодня ссорился Алберт!

– Так. Когда?

– Во второй половине дня, когда мы осматривали хутор. Случилось это под самый конец. Все разбрелись кто куда. Я прошелся в сторону леса, случайно оглянулся и увидел, что Юрис и Алберт стоят у старого хлева – в том конце, где растет большой клен – и ругаются на чем свет стоит!

– Из–за чего?

– Подробностей я не мог расслышать, слишком далеко отошел. Кроме того, у хлева лаял и бесновался Полкан или как его там. Но видно было, что они сцепились крепко. Алберт прямо кипел, размахивал руками, казалось, вот–вот схватит Юриса за грудки!

– И чем это кончилось?

– Я не стал смотреть. Нашел это весьма забавным и пошел дальше своей дорогой. А позже встретил обоих во дворе вместе с остальными.

Рандер прикинул. То, что рассказывал Улас, было похоже на правду. Он вспомнил, что сам примерно в это же время примкнул к стайке, бродившей по саду. Ни Юриса, ни Алберта там не было и мужа актрисы – тоже. Но…

– Вам известно, – наконец спросил он, – что Алберт уже раз был судим?

– Что он сидел? Конечно, кто же об этом не знает!

– Ах вот как…

Уласа вдруг словно подхлеснуло, и он ударил кулаком по подлокотнику кресла.

– Слушайте, с меня хватит! Я уже сказал вам, что не убивал Юриса! В конце концов это оскорбительно!

Рандер спокойно посмотрел распалившемуся гостю в глаза.

– Я никогда и не говорил, что это сделали вы.

– Да, не говорили, – потому что у вас, естественно, нет никаких доказательств! Но вы так думаете !

Гирт пожал плечами:

– А это, в свою очередь, уже ваше предположение. И у вас тоже нет никаких доказательств… – Он закрыл блокнот. – Ладно, у меня как будто бы все.

Улас встал и, взглянув сверху вниз на Рандера, барским тоном изрек:

– Я надеюсь, что это было в последний раз!

Гирт лукаво улыбнулся:

– У англичан, говорят, есть выражение: «You never know» – никогда ничего нельзя знать наверняка…

Улас поморщился:

– К вашему сведению, к иностранным языкам я питаю отвращение с детства! Кроме того, в школе меня пичкали немецким… И наконец, – мы не англичане!

– Конечно, конечно, – кивнул Гирт. – Это я просто к слову сказал.

Оставшись один, Рандер хотел было закурить, но обнаружил, что у него кончились спички, положил сигарету на стол и остался сидеть, погруженный в свои мысли. Картина отношений между Уласом и Инсбергом была достаточно ясна. На этот раз возник не обычный треугольник, а четырехугольник. Нет – даже пятиугольник или еще лучше – шестиугольник, словом, целая геометрическая система!

Вот так номер!

Гирт открыл в блокноте новую страничку и написал посредине нее «Юрис», затем рядом справа – «Расма». Подумав, он чуть выше написал «Ирена», «Алберт», а внизу под Инсбергами – «Дина» и «Улас».

Обвел имена четырехугольниками, каждую супружескую пару соединил горизонтальной линией, потом провел вертикальные линии от Ирены к Юрису и от Расмы к Уласу. Образовалась фигура, похожая на букву «S».

Отныне картина стала легко обозримой. Опасными для Инсберга могли стать те, кто находился в правой стороне схемы: у всех троих были причины желать его смерти. Актриса отпала с самого начала, у Ирены, не говоря уже о других обстоятельствах, свидетельствующих в ее пользу, не было и мотива, если только Юрис не собирался ее бросить, но то были притянутые за волосы абстрактные рассуждения, лишенные какого–либо практического значения.

Рандер поднял голову и насторожился: ему послышалось, что голоса за стеной в столовой зазвучали громче и взволнованней. Вскоре они затихли, и Гирт снова занялся схемой.

Расма и Улас… Теперь ясно, почему Расма на юбилей мужа пригласила актрису еще и сама – безусловно, чтобы обеспечить приезд своего возлюбленного… Пока подозрения против Уласа по–прежнему оставались в силе. То, что труп Юриса обнаружил именно он, могло быть сделано с умыслом, чтобы отвести подозрения. А если допустить, что руки на кухне действительно мыл Зирап, то убийце понадобилось еще меньше времени, чем высчитал вначале Гирт. Но чем больше задумывался он над фактами, тем больше склонялся к мысли, что Улас не мог совершить преступление без участия Расмы, по меньшей мере, она должна была об этом знать. В то же время подозрения, притом самые серьезные, стали сгущаться над Албертом. Принимая во внимание связь Юриса с Иреной и характер ее мужа… И вдобавок последняя новость – ссора Алберта с Юрисом… Да, с Албертом дело обстояло неблагополучно!

Едва Рандер решил, что сперва поговорит с Иреной, а лишь потом с самим Албертом, раздался стук в дверь. Он прозвучал весьма корректно: смело, но ненавязчиво. И Гирт невольно загадал, кто бы это мог быть? Расма, скорее всего, вообще не стала бы стучать, Алберт определенно пренебрег бы этим. Ирена поскреблась бы в своем духе – нервозно и пугливо. Примерно так же и Зирап. Зато Улас наверняка забарабанил бы более начальственно и нетерпеливо. Значит, актриса? Или Калвейт?

– Пожалуйста! – откликнулся Гирт.

Вошел Калвейт. Он тщательно затворил за собой дверь, затем повернулся к столу, и Рандер, вставая, заметил, что толстяк взволнован.

– Извините, что я вас беспокою, – сказал он, приближаясь и поднимая ладонь, на которой блестел какой–то металлический предмет. – Посмотрите, что мы нашли!

Глава седьмая

Уже протягивая руку, Гирт понял, что Калвейт принес микрофон. Гирт осторожно, двумя пальцами взял диск за края и осмотрел. С первого взгляда ему стало ясно, что микрофон испорчен – сломана мембрана.

Посмотрев на Калвейта, Гирт спросил:

– Где?

– В столовой. Под диваном.

– И кто его нашел?

– Фактически получается, что я.

– Как это произошло?

– Я сидел на диванчике, а тут вошла Дина Уласе. Я хотел освободить ей место и подвинуться поближе к телефонному столику, но для этого не встал, а резко подался в сторону – понимаете, вроде как бы подпрыгнул, – может быть, в этот момент я чуть–чуть подтолкнул диван, не знаю. Короче говоря, тотчас что–то звякнуло об пол. Я удивился: что там могло быть! Нагнулся, пошарил рукой и нашел вот это. – Калвейт показал на микрофон, который Рандер по–прежнему держал двумя пальцами.

– И где он был спрятан?

– Трудно сказать. Товарищ Улас полагает, что микрофон, очевидно, был засунут за одну из брезентовых лент, которые прибиты к низу дивана. Возможно, он прав. Я потом посмотрел: одна лента действительно натянута слабее, если микрофон находился за ней, незначительного толчка было достаточно, чтобы он вывалился.

Рандер озабоченно кивнул. Между поролоновыми подушками спинки и сиденья микрофон спрятан не был – когда он недавно обыскивал столовую, то засунул туда руку и хорошенько все проверил. Новая версия могла оказаться правильной. И предложил ее Улас… Это, конечно, еще ничего не доказывало.

– Кто, кроме вас и актрисы, сегодня вечером сидел на диване?

Калвейт задумался.

– Право, не знаю, – сказал он наконец. – Может быть, больше никто. Я, по крайней мере, не помню.

– Ничего не поделаешь.» Скажите, а вот это, – Рандер поднял микрофон выше, – кто–нибудь уже брал в руки?

– Да. Товарищ Улас рассматривал его. И его жена. И товарищ Алберт.

Гирт поморщился и проворчал:

– И Зирап, конечно, не утерпел…

– Нет, – Калвейт покачал головой. – Зирап нет. – И, чуть подумав, добавил извиняющимся тоном: – Я понимаю, наверное, было очень неосторожно с моей стороны, что другие тоже… Отпечатки пальцев и все такое, да? Но мне как–то не пришло сразу в голову.

– Ну ничего, – Рандер положил микрофон на письменный стол, сунул блокнот в карман. – Пойдем, посмотрим, что там делается в столовой. Кстати, нет ли у вас спичек?

– Нет, к сожалению.

Гирт вложил сигарету обратно в пачку и пошел к двери, но на пороге неожиданно остановился.

– Вы идите! – сказал он Калвейту. – Я сейчас приду. Вернувшись к креслу, Рандер взял микрофон, обвел быстрым взглядом комнату, затем открыл тумбу письменного стола, отыскал полупустой ящик, положил в него микрофон, после чего запер дверцу и, сунув ключ в карман, последовал за Калвейтом.

Войдя в столовую, Гирт увидел, что здесь собрались все. Внимание было обращено на Уласа, который, встав на принесенное из зала кресло и поднявшись на цыпочки, шарил рукой по печке. Очевидно, неожиданная находка Калвейта вдохновила его на новые поиски. Или же им руководили какие–нибудь личные соображения?… Алберт стоял, прислонившись к стене, рядом с дверью, наблюдал за его возней и ухмылялся. Расма и Ирена сидели в мягких креслах, актриса с презрительным видом стояла у стола посредине комнаты. Зирап, втянув голову в плечи, с тревогой на лице понуро куксился у подоконника. На диванчике никто не сидел.

– Там ничего нет, – слезая со стула, авторитетно заявил Улас и, брезгливо скривив губы, принялся стирать с рук грязь. Ему никто не ответил.

– Кажется, я уже говорил, что здесь ничего нельзя трогать! – недовольно заметил Рандер и, взглянув с раздражением на Уласа, пробурчал: – Тоже мне самодеятельность…

Затем пересек комнату, вынул карманный фонарик и, опустившись на колени перед диваном, начал обследовать его низ.

Все было именно так, как говорил Калвейт. Одна лента – примерно в середине сиденья – провисла, и микрофон, несомненно, был заложен за нее. Другие ленты прижали бы плоский диск так плотно, что ему оттуда вовек бы не вывалиться. Но засунуть что–либо за них было гораздо труднее, и преступник в спешке; конечно, предпочел эту. Пока мебель не трогали, микрофон находился в полной безопасности даже на провисшей ленте, тем более если кто–нибудь давил своим весом на подушки. Рандер тщательно проверил все брезентовые полосы, однако больше ничего не нашел. Он встал, погасил фонарик, смахнул с колен пыль. Остальные следили за его действиями с большим или меньшим интересом, и Гирту снова пришло в голову, что среди них находится и тот, кто спрятал здесь испорченную деталь…

Относительно отпечатков пальцев на микрофоне Рандер не питал иллюзий – он был почти уверен, что ничего обнаружить на нем не удастся. Тем не менее сохранить их надо было, поэтому Гирт обратился к хозяйке:

– Не найдется ли у вас небольшой коробочки – такой, куда можно было бы положить микрофон?

Помолчав, Инсберга пожала плечами:

– Вряд ли.

– Ну тогда, может быть, чистый полиэтиленовый мешочек?

Инсберга кивнула:

– Попробую поискать. Не найду, так сниму с пластинки.

Она вышла и вскоре вернулась с прозрачным мешочком.

– Спасибо, – поблагодарил Рандер.

Засовывая мешочек в карман, он вспомнил о спичках и вышел в коридор, чтобы взять их в пальто.

После ярко освещенной столовой темный коридор показался ему еще более мрачным, чем был. Рандер подошел к вешалке и, нащупав пальто, которое принял за свое, опустил руку в правый карман. В тот же миг Гирт понял, что ошибся, и уже собирался было вынуть руку, но тут его пальцы нащупали нечто такое, отчего он невольно напрягся: кожаные перчатки в чужом кармане были… липкие!

Гирт вынул их (в ноздри тотчас ударил слабый запах слив) и зажег карманный фонарик. Сомнений не оставалось – он нашел те самые перчатки! Рандер быстро направил сноп света на груду одежды и сразу увидел, что по ошибке засунул руку в пальто Юриса, висевшее рядом с его собственным.

Волей–неволей Гирт почувствовал к противнику нечто похожее на уважение. Нет, этот человек действительно был не глуп! Как раз наоборот, – все более явными становились доказательства его находчивости и предусмотрительности. Он был слишком умен и осторожен, чтобы надевать свои собственные перчатки, вместо этого выбрал чужие, мало того, принадлежащие жертве… Именно свое пальто и Юриса Гирт второпях не проверил. Ему это показалось совершенно излишним. Не ошибись он сейчас в потемках, – не видать ему этих перчаток и поныне!

Рандер засунул находку обратно в карман и приоткрыл дверь в столовую.

– Расма, выйдите, пожалуйста, на минуточку!

Хозяйка неохотно встала и медленным шагом прошла в коридор. Даже в тусклом свете висящей снаружи лампочки Гирт заметил, что она хмурится.

– Когда вы искали в пальто у Юриса ключи от машины, в кармане находились перчатки?

– Перчатки? – Брови Расмы поползли вверх. Она на мгновение задумалась. – Да, кажется, были.

– Липкие? Мокрые?

– Не знаю. Может быть, и так! Не обратила внимания. А что?

– Эти перчатки были на руках того, кто убил вашего мужа.

– Перчатки Юриса?

Во взгляде Расмы промелькнула брезгливость.

– Да.

Рандер достал из кармана своего пальто спички и вслед за Расмой вернулся в столовую. Остановившись у стола рядом с актрисой, он обратился к Ирене:

– К сожалению, я должен вас еще раз побеспокоить. Пойдемте, пожалуйста, со мной!

Алберт резко оттолкнулся от стены.

– Что вам опять от нее нужно? – спросил он, чуть ли не с угрозой.

– Только получить ответы на несколько вопросов, – ответил Гирт очень спокойно.

На удивленье, Алберт постарался в этот раз сдержаться. Тем не менее голос его прозвучал зло:

– Свои глупые вопросы можете задавать мне. А ее оставьте в покое!

Гирт склонил голову.

– Я непременно воспользуюсь вашим любезным предложением. И все же сперва я должен поговорить с вашей женой. – Он повернулся к Ирене: – Товарищ Алберта, вы ведь совершеннолетняя и сами можете решать за себя, не так ли? Не будем понапрасну терять время!

Ирена, поглядывавшая в смятении то на одного, то на другого, робко поднялась и, бросив испуганный взгляд на мужа, вышла в сопровождении Гирта в зал.

Рандер распахнул дверь «будуара» и посторонился. Ирена, помедлив, прошла мимо него и остановилась посреди комнаты. Разговор предстоял нелегкий, и Гирт подумал не без юмора: не мешало бы знать, где тут у Расмы хранится валерьянка. Сегодня ему снова пришлось убедиться, что иметь разговор с одной истеричной женщиной нередко бывает труднее, чем допросить нескольких матерых преступников; особенно в таком случае, как этот, когда приходится касаться исключительно деликатной материи.

– Садитесь, пожалуйста, садитесь! – легко и насколько мог непринужденно сказал Гирт. – В двух словах нам всего не переговорить.

На лице Ирены появилась вымученная улыбка, которая, по всей вероятности, должна была засвидетельствовать, что она чувствует себя как нельзя более уверенно.

Выждав, пока она села, Рандер занял свое место у письменного стола (блокнот он до поры до времени оставил в кармане) и любезно спросил:

– Вы в последний раз не успели мне все рассказать, не так ли?

– Как это? – растерялась Ирена, и ее чахлая улыбка мигом увяла.

– Ну, такое сложилось у меня впечатление… Кстати, вы тогда сказали: «Это неправда!» Помните! Теперь мне кажется, что… Это все–таки правда…

– Не помню. – Ирена опустила голову и снова принялась крутить браслеты. Не поднимая глаз, она произнесла: – Не понимаю, о чем вы говорите… И что вы от меня хотите!

Гирт чуть нагнулся вперед.

– Только правды. И ничего больше, – спокойно сказал он. – Не нужно играть в жмурки, Ирена, поверьте мне! Я ни в чем не собираюсь вас упрекать, хочу только выяснить, правда ли, что вы и Юрис… что он был для вас больше, чем просто знакомый…

Мгновение Ирена, широко раскрыв глаза, смотрела на Рандера, наконец с трудом проговорила:

– Откуда вы знаете?

Гирт пожал плечами:

– Вот видите – ничего нельзя утаить.

Какое–то время она сидела неподвижно, затем прошептала:

– Кошмар…

После долгой паузы Рандер сочувственно спросил:

– Как это случилось?

– Что?

– Ну – ваши отношения с Юрисом.

– Сама не знаю! Юрис… – голос Ирены дрогнул, она прикусила губу, затем продолжила, запинаясь: – Мой муж такой, ну… А Юрис… Он мне… Он был совсем другой. И вообще – все это начал Юрис, не я же!

Снова наступило молчание. Прервал его Гирт:

– Ваш муж догадывался о чем–нибудь?

Ирена сжалась.

– Нет! – испуганно воскликнула она и быстро затрясла головой, потом, обратив на Рандера исполненный отчаяния взгляд, взмолилась: – Вы только, ради бога, ему не говорите, иначе он меня убьет! – Она вдруг осеклась, будто сказала что–то не то.

Прошла минута.

– Значит, вы полагаете, – сказал Гирт, – что Алберт не знает… Не беспокойтесь, если только будет возможно, я ничего ему не скажу. Объясните, за что его судили?

Ирена вскинула голову.

– Кто вам это сказал?

– Неважно. – Гирт уклонился от ответа. – Как видите, я это знаю. Меня только интересует, что Алберт тогда натворил.

– Ударил одного типа.

– Косо?

– Я его не знаю. Кажется, его звали Карклинь. Или Круминь?… Нет, все–таки Карклинь.

– И за что же ваш муж ударил этого Карклиня?

– Он оскорбил Алберта.

– Какой срок дали вашему мужу?

– Год.

– Условно?

– Нет… – Ирена покраснела. – Он должен был сидеть в тюрьме.

– Вот как? За один удар?

– Карклинь, падая, ударился головой об угол стола.

– Так где же это происходило?

– На работе.

– Ага… И что же Карклинь сказал вашему мужу?

– Не знаю. Этого Алберт никому не говорит.

– На суде тоже не сказал?

– Нет.

– Ясно, – задумчиво протянул Рандер. По–видимому, Алберт на суде вел себя с той же «сдержанностью», что и всюду. Для полной уверенности Гирт спросил: – У него с судьей не возникло каких–либо… разногласий?

Ирена махнула рукой:

– Просто кошмар, что он там наговорил! И не только судье – прокурору и другим тоже. А сначала милиционерам… Алберт считал, что он ни в чем не виноват, что его осудили несправедливо. – Она помолчала и добавила: – Он и по сей день так думает.

Гирта вдруг осенила догадка:

– С тех пор ваш муж, видимо, не питает особых симпатий к юристам, работникам милиции и тому подобным лицам, верно?

Ирена пожала плечами и несколько по–детски надула губки.

– Конечно нет! Терпеть их не может и называет… – тут она словно поперхнулась и с опаской посмотрела на Рандера.

– Ничего, ничего! – Гирт улыбнулся: – Говорите смело!

Но Ирена, покраснев, потупила глаза. Наступила неловкая пауза.

Рандеру наконец стало ясно, почему Алберт так его возненавидел. Он припомнил теперь, что загадочная враждебность Алберта начала проявляться сразу после того, как он у погреба услышал о его профессии.

Ирена пошевелилась в кресле, потом смущенно проговорила:

– Я хотела бы покурить! Вы не могли бы угостить меня сигареткой?

– Пожалуйста!

Гирт протянул ей пачку, чиркнул спичкой.

Выпустив дым, Ирена озабоченно спросила:

– Вы Алберту о том, что я курила, ничего не говорили?

Рандер покачал головой:

– Нет. Скажите, а ваш муж когда–нибудь спорил с Юрисом? Бывали у них какие–нибудь столкновения?

К удивлению Гирта, Ирена мгновенно сообразила, к чему ведет этот вопрос. Ее передернуло, сигарета выскользнула из пальцев. Гирт тотчас нагнулся, поднял ее и погасил в пепельнице.

– Нет! – чуть ли не на весь дом крикнула она. И в ее голосе снова зазвучали истерические ноты. – Алберт не виноват!

Ирена вскочила, и Рандеру вдруг показалось, что он теперь знает, почему она весь вечер так волновалась, почему вначале, когда выяснилось, что убийца находится тут, на хуторе, у нее началась истерика: она боялась за своего мужа! Боялась, что Алберт мог быть виновен, что на него лягут тяжелые и трудно опровергаемые подозрения. Юриса она потеряла и теперь, очевидно, изо всех сил хваталась за то, что у нее осталось.

Едва эти мысли успели промелькнуть у него в голове, он услышал, что распахивается дверь, и, оглянувшись, увидел на пороге «будуара» Алберта.

– Ирена, уходи! – властно приказал Алберт. – Слышишь?

На жену он даже не взглянул. Уставившись на Рандера, он сверлил его немигающим гневным взглядом.

Рандер невольно покраснел и встал.

– Товарищ Алберт! – Он старался говорить спокойно. – Не теряйте чувства меры!

– То же самое, только еще в большей степени, относится к вам! – зло отрезал Алберт. – Ирена, кому я сказал? Выйди вон!

Несколько секунд стояла напряженная тишина. Ирена по–прежнему тянула с уходом, а Алберт резко добавил:

– Этот подполковник тут такой же гость, как ты и я, и только!

«К сожалению», – с досадой подумал Гирт, лучше других зная, что муж Ирены прав.

Рандер смотрел на Алберта, силясь понять, почему он так не хочет, чтобы расспрашивали его жену. Опасался ли он что Ирена выболтает какой–нибудь секрет? Или у него иные причины?

Ирена стояла, прижав руки к груди, в лице ни кровинки. Наконец она прошептала: «Езус Мария…» – и нетвердым шагом вышла из комнаты.

Алберт собирался было последовать за женой, но Рандер его остановил:

– Минуточку!

Алберт повернулся и, не отпуская ручки, ждал, что ему скажут.

Гирт слабо улыбнулся и сказал с едва заметной иронией:

– Раз уж вы сюда вошли – может, мы поговорим немного?… Тем более что свою жену вы уже услали! И недавно в столовой сами постановили, чтобы вопросы я задавал вам.

Алберт помедлил, как бы что–то прикидывая про себя, потом затворил дверь в «будуар» и прошел к середине комнаты. Иронически глянув на Рандера, он спросил:

– Вам это еще не надоело?

– Нет, – Гирт потряс головой. – Нисколько.

Алберт ухмыльнулся, ответ, казалось, его позабавил. Потом пожал плечами и сел в кресло.

– Ну, что еще хотел бы узнать гражданин следователь? – спросил он с угрюмым сарказмом.

Рандер, сев, неторопливо вынул пачку с сигаретами, ради приличия сперва протянул ее собеседнику, но Алберт, поморщившись, покачал головой.

– Спасибо, – пробурчал он с прохладцей, засовывая руку в карман. – Я привык к своим.

Когда оба почти одновременно чиркнули спичками, Гирт заметил, что они курят одну и ту же марку. Он улыбнулся и, расположившись в кресле поудобнее, как бы между прочим осведомился:

– А жене своей, говорят, вы курить строго–настрого запретили, верно?

Алберт метнул колючий взгляд на Рандера и спросил враждебно:

– Вы что, ей тоже предлагали?

– Нет, – ответил Рандер. И про себя улыбнулся. Слава богу, не пришлось лгать: он жене Алберта сигареты действительно не предлагал. – Ирена упомянула о вашем запрете в другой связи.

Алберт раздраженно пожал плечами.

– Ясно, что я не разрешаю ей курить! – отрезал он. – Только вас это нисколько не касается!

Рандер увидел, что Алберт вдруг обратил подозрительный взгляд на пепельницу, где на фильтре начатой Иреной сигареты ясно были видны следы помады, и дипломатически заметил:

– Не забудьте, что Дина Уласе тоже курит…

Алберт не ответил. На время воцарилась тишина. Выходит, причина, которую назвала Ирена, чтобы объяснить свое пребывание в пустой комнате, соответствовала действительности. Но как бы выяснить, знал ли ее муж об отношениях своей жены с Юрисом или нет? Если Алберт, вопреки мнению Расмы, в самом деле не догадывался о них, то не было никакой нужды открывать ему теперь глаза.

Наконец Гирт, не то спрашивая, не то констатируя факт, проговорил:

– Ваша жена, кажется, очень тяжело переживает смерть Юриса…

Реакция на эти слова была куда более сильной, чем ожидал Рандер. Алберт отшатнулся, словно получил удар, все его худощавое тело напряглось, серые глаза за стёклами очков блеснули, он стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки, лицо побагровело, на лбу вздулись вены, а пальцы сжали сигарету так, что у нее отломился фильтр.

– Ирену вы в это не впутывайте! – после паузы выдавил он странным, осипшим голосом, и в нем послышалась такая ревность, боль и ненависть, что у Гирта не осталось ни малейшего сомнения – он знал.

Глядя на потёртый костюм Алберта, который недвусмысленно говорил о том, что материальные дела его владельца обстоят далеко не блестяще, Гирт вспомнил дорогое платье Ирены, и ему вдруг пришло в голову еще одно обстоятельство, почему Алберт не хотел, чтобы расспрашивали Ирену. Вполне возможно, он просто очень любил жену и, что бы там ни случилось, хотел уберечь ее от лишних, по его мнению, волнений. В конце концов его чрезмерная ревность свидетельствовала о том же. А Ирена в свою очередь тревожилась за Алберта, быть может, потому, что знала о его любви и чисто по–женски сочувствовала мужу и жалела его, хотя по легкомыслию увлеклась Юрисом.

Разумеется, все эти соображения отнюдь не исключали того, что Алберт мог быть виновным в убийстве, скорее наоборот. Гирт не забыл, что, как только был найден труп, Алберт тут же высказал предположение, будто Юрис упал, зацепив банку, которая свалилась ему на голову и проломила череп. Одним словом, именно он направил мысли присутствующих в том направлении, которое было выгодно убийце. Правда, подобным образом рассуждал тогда и Улас: дескать, причиной падения послужила сломанная ступенька. Однако, если память не изменяла Гирту, муж Ирены заговорил первым…

– И это все, о чем вы хотели со мной поговорить? – ехидно полюбопытствовал Алберт.

– Не совсем. – Рандер медленно стряхнул пепел, потом спросил безразличным голосом: – За что именно вас судили?

– Ага! – желчно рассмеялся Алберт. – Ясно! Раз уж вы про это разнюхали, то могу себе представить, что вам сейчас мерещится! – Он с вызовом вскинул голову. – Тогда была сто шестая статья уголовного кодекса, часть первая!

Гирт кивнул.

– Значит, нанесение телесных повреждений средней тяжести.

– Умышленное, – насмешливо уточнил Алберт. – Не забудьте, умышленное.

– Да, конечно… И как вы их «нанесли»?

– Дал одному подлецу по морде!

– Крепко сказано, – заметил Гирт.

– Спасибо за комплимент! Хотите знать, я об этом нисколько не жалею! И если бы мне представился случай, я сделал бы то же самое! – Алберт секунды две молча смотрел на Рандера, потом добавил: – И, может быть, еще сделаю…

– Вас понял. – Гирт наклонил голову. – Между прочим, удар должен был вызвать «продолжительное расстройство здоровья», как это сформулировано в кодексе. Значит, пострадавший болел, по меньшей мере, недели три, верно?

– Нет, дольше, – ответил Алберт без всякого сочувствия, а даже с некоторым злорадством. – Он пролежал в больнице целый месяц – сотрясение мозга.

– А приговор?

Губы Алберта исказила усмешка.

– «Лишение свободы сроком на один год». Конечно, «в исправительно–трудовой колонии общего режима», как вы именуете эти миленькие заведеньица.

После небольшой паузы Рандер спросил:

– Но почему вас не приговорили к наказанию условно? Разве были какие–нибудь отягчающие вину обстоятельства?

Алберт резко засмеялся:

– Я им на суде высказал прямо в глаза все, что о них думаю.

– Так… – Гирт кивнул: значит, его предположения оказались правильными. – И за что же вы врезали пострадавшему?

– За дело.

– Ну, а конкретно? Что он вам сделал?

Алберт строптиво потряс головой.

– Этого я не сказал даже адвокату, а уж вам–то…

Рандер пожал плечами:

– Как хотите. Скажите, вы сегодня повздорили с Юрисом?

– С Юрисом? – повторил Алберт с запинкой. – Когда?

– После обеда, когда мы все гуляли около дома.

– А, там во дворе, где к нему приставал Зирап?

Гирт быстро поднял голову, однако не прервал Алберта вопросом, и тот презрительно бросил:

– Значит, вы и до этого докопались… Да, мы спорили. И еще как!

– Вы не могли бы рассказать, о чем?

Алберт исподлобья глянул на Гирта, угрюмое лицо медленно растянулось в едкой усмешке.

– Пожалуйста! – ответил он с откровенной издевкой. – О перспективе получения монокристаллической пленки силикатного карбида в высоковакуумных капельных устройствах в присутствии инертных газов.

Рандер вытащил блокнот.

– Как вы сказали?

На этот раз Алберт рассмеялся во весь голос.

– Может быть, продиктовать?

– Сделайте одолжение…

– Что ж, с удовольствием. – Повторив замысловатую фразу, он спросил не без яда: – Надеюсь, вам теперь все ясно?

– Наполовину, – Гирт усмехнулся. – А то, что пока еще не ясно, скоро прояснится…

– Вряд ли, – иронически протянул Алберт.

Рандер закрыл блокнот и сказал:

– Между прочим, вы только что упомянули о Зирапе, о том, будто он приставал к Юрису. Что там происходило?

– Ничего там не происходило! Когда я к ним подходил, то слышал, как Юрис говорит, что, к сожалению, не может ничего одолжить, поскольку ему самому нужны деньги.

– Не могли бы вы повторить, какие именно слова употребил Юрис?

– Что я, по–вашему, магнитофон?

– И все же, может быть, вы попробуете вспомнить. Прошу вас!

– Ну, примерно так: «Нет, мне очень жаль, но я уже вам сказал, что не могу дать в долг. Вся сумма необходима мне самому».

– И тогда?

– Все! Зирап стоял словно в воду опущенный, белый, как стена, казалось, вот–вот расплачется. Когда я подошел, он поплелся прочь, как побитый.

– Значит, он у Юриса просил денег?

– Очевидно. Только это уж не мое дело. А по моим представлениям, и не ваше!

– М–да–а! – промычал Рандер. – Об этом пока еще трудно судить.

Алберт деланно вздохнул.

– Теперь вы – ясное дело – начнете терзать бедолагу Зирапа… Скажите, все это доставляет вам какую–то особую радость или как?

Гирт сжал губы, но сдержался.

– О Зирапе вам как будто бы нет нужды беспокоиться! Чего же вы боитесь?

– Я? Боюсь? – фыркнул Алберт. – И не думаю! Во всяком случае, вас я абсолютно не боюсь! Этого еще не хватало, чтобы я начал пугаться первого попавшегося осведомителя!

Рандер почувствовал, как щеки его налились краской. Он выждал несколько секунд и наконец с ледяным спокойствием спросил:

– Как, по–вашему, не принадлежал ли Юрис к тем, кто заслуживает, по меньшей мере, сотрясения мозга?

Глаза Алберта сощурились, правая рука сжалась в кулак.

– Ну, знаете ли – я сыт всем этим по горло!

Неожиданно он нагнулся и вполголоса выдавил:

– Да – его убил я! И что?! Что это вам дает? – Он откинулся к спинке и неестественно засмеялся. – Ничего!

С глазу на глаз я могу вам это сказать! Но зарубите себе на носу, что я ничего не подпишу и позже от этого разговора откажусь!

Он стремительно поднялся, двумя шагами пересек комнату и хлопнул за собой дверью.

Глава восьмая

В первый момент Рандер хотел было вскочить и бежать за ним, затем передумал и остался на месте. Алберт никуда не денется. Сначала нужно хоть обдумать новые факты, обуздать мысли, которые, мешая друг другу, теснились и путались в голове. Гирт заставил себя сосредоточиться, чтобы спокойно, насколько это было возможно, во всем по очереди разобраться.

Итак, самая последняя и самая поразительная новость. Признание Алберта… Говорил ли он правду? Лгал? Учитывая его несдержанный нрав, все, что он сказал, могло быть правдой. Как бы он это потом и ни отрицал. Но с таким же успехом можно было допустить, что он просто сболтнул. Это могло произойти по двум причинам. Во–первых, в ярости, со зла. А во–вторых, сознательно – чтобы нарочно запутать Гирта и отвести подозрения от настоящего виновника. Однако в этом случае убийцей могла быть только Ирена. Рандер не в силах был представить себе другого человека, ради которого Алберт пошел бы на такую ложь. Этот вариант показался ему маловероятным.

По–настоящему Гирт не был уверен ни в одной из версий. Но нужно было иметь в виду каждую, чтобы продолжать поиск. Тем более что во время последнего разговора на передний план выдвинулись новые и вполне обоснованные подозрения – против Зирапа.

Итак, на сцене снова появились деньги. Занятый распутыванием любовных отношений, Рандер в своих мыслях отодвинул пропавшие пятьсот рублей куда–то на задворки и почти забыл о них. Против Зирапа свидетельствовали многие факты: приехал без приглашения; зашел в спальню, где хранились деньги; синяк над глазом, ушибленное колено и ободранные пальцы могли быть результатом схватки с Юрисом. Мыл руки на кухне. Кроме того, весь вечер, с того самого момента, как нашли тело хозяина, выглядел самым пришибленным. Да еще притворялся, будто не понимает, что виновный находится среди гостей.

Возможностей для убийства у Зирапа было хоть отбавляй, но до сих пор ему недоставало конкретного мотива. Теперь он появился, если только Алберту в этом отношении можно верить. «Четверо черных негритят…» – опять припомнилось Гирту. Улас, Расма, Алберт, Зирап… Кто же?

Рандер встал, засунул блокнот в карман и вышел из «будуара».

И в зале, и в столовой царило гнетущее молчание, лишь изредка прерываемое негромкими фразами. С какого–то момента Гирт начал замечать, что гостей охватывает апатия, странно сочетающаяся с напряжением, которое усиливалось час от часу. Они все заметнее сторонились друг друга. Конечно, причиной тому, прежде всего, была трагическая смерть Юриса, сказалась и нараставшая усталость, но не только это. Очевидно, сильней всего угнетали взаимные подозрения: ведь, за исключением самого убийцы, никто не знал, чьи руки обагрены кровью.

Алберт, ссутулившись и засунув руки в карманы, стоял в зале в стороне от других у запотевшего окна и смотрел в темноту.

Рандер подошел к нему и, встав рядом, тихо спросил:

– То, что вы сказали в комнате Расмы, следует рассматривать как признание?

Алберт бросил на него насмешливый взгляд:

– А вам как кажется?

Гирт нахмурился:

– Сейчас спрашиваю вас я! И притом совершенно серьезно…

Алберт пристально посмотрел на Рандера, затем снова отвернулся к окну и раздраженно пожал плечами:

– Можете думать, как вам угодно! И вообще – я вам ничего не говорил.

Гирт хотел еще что–то спросить, но в конце концов повернулся и медленно зашагал в столовую.

Калвейт сидел на диванчике и, скучая, листал истрепанную телефонную книгу. Рандер сел рядом и, чтобы не привлекать внимания других гостей, сказал вполголоса:

– Я хотел бы с вами немножко проконсультироваться. Скажите, пожалуйста, существует ли такая… – он заглянул в записи, – силикатная пленка монокристаллической структуры, которую можно получить в высоковакуумных капельных устройствах в присутствии инертных газов? Вы что–нибудь об этом знаете?

Калвейт кивнул:

– Слыхал.

– Значит, в этой фразе есть смысл?

– Да, безусловно. Такая проблема существует. Я, правда, специально ею не интересовался. Однако знаю, что вопрос этот важный и достаточно сложный.

– А Инсберг? Его эта структуральная пленка занимала?

– Вполне возможно. Мы об этом никогда не говорили. Вообще Юрис был сведущ во многих сложных проблемах.

– Так… Хорошо. – Гирт захлопнул блокнот. – Это все, что я хотел узнать. Спасибо!

– Не за что, – Калвейт улыбнулся. – Если могу быть чем–то полезен – всегда к вашим услугам.

Возвращаясь обратно в комнату Расмы, Рандер позвал с собой Зирапа. В первый момент показалось, что тот близок к обмороку – он пошатнулся, открыл рот, хотя не проронил ни звука; лицо его приобрело желтоватый оттенок, а правое веко задергалось. Наконец он кое–как превозмог себя и захромал вслед за Гиртом.

В «будуаре» Зирап поспешно сел, словно ему отказали ноги. Он был так явно и откровенно напуган, что даже не пытался прикрыться своей обычной дурацкой улыбкой. Рандер наблюдал за ним некоторое время, потом сухо спросил:

– Почему вы сюда приехали?

Зирап вздрогнул и облизнул губы.

– Я… я же вам рассказывал.

– Рассказывали, как же, – усмехнулся Гирт и решил идти напрямик. – Вы просили у Инсберга деньги?

В Зирапе словно что–то обломилось: голова его поникла, уголки губ опустились, руки бессильно упали между колен.

– Ну вот… – прошептал он. – Этого я и боялся!…

Какое–то мгновение он сидел неподвижно, затем медленно поднял глаза и спросил:

– Вам сказал об этом Алберт, да?

Рандер недовольно нахмурил брови.

– Кто мне сказал, не имеет значения. Итак, просили?

– Да. Но…

– Но Юрис вам не дал?

– Нет. Но… я его… Я не виновен! – Зирап неожиданно выпрямился, и голос его плаксиво задрожал. Понимаете, не виновен!

Гирт сделал вид, что не слышит.

– Зачем вам нужны были деньги?

Зирап опять сник, наконец тихо заговорил:

– Теперь уже нет смысла скрывать – послезавтра… сейчас, наверно, уже можно сказать «завтра», все равно об этом узнают все… Деньги были нужны моей жене. Она работает в магазине, и как–то так вышло… Одним словом, у нее – недостача. Если до утра в понедельник не удастся собрать нужной суммы – конец! – Он с минуту подумал и безнадежно вздохнул: – Так оно и будет…

Рандер записал несколько слов в блокнот и спросил:

– Как велика недостача?

– Четыреста рублей.

– И сколько вы просили у Инсберга?

– Столько же. Четыре сотни.

– Почему именно у него?

Зирап пожал плечами:

– У меня не было другого выхода. – Сейчас он говорил спокойно, как человек, полностью покорившийся судьбе. – Я не знал, где взять такую сумму. Всем другим я был уже должен.

– Почему?

– Видите ли… – Зирап замялся, затем сказал неохотно: – В нашем доме постоянно не хватает денег. – Тут он сделал плаксивое лицо и снова занудил, решив, очевидно, разжалобить Гирта: – Продать мне было уже нечего. В последние дни я заложил в ломбард пальто, часы… Вы удивлялись, что я не ношу перчаток; но у меня их просто нет! Вчера на последние три рубля я купил эти цветочки – дешевле в магазине не было, – билет на автобус и поехал сюда. На обратную дорогу денег у меня уже не хватает… Когда Юрис категорически отказал мне, я напился и потом… – Зирап махнул рукой и замолчал. Сейчас он выглядел еще более жалким, чем обычно.

Рандер немного подождал и спросил:

– Откуда вы знали, что у Инсберга есть деньги и что он возьмет их с собой сюда?

– Он сам сказал.

– Вам?

– Нет, не прямо мне… На работе коллеги поздравили Юриса с выходом книги и в шутку обронили несколько слов про большой гонорар. Тогда он, между прочим, сказал, что в деревне ему нужно расплатиться с мастерами и, кроме того, еще кое–что купить. Для этого придется, мол, сразу сотен пять взять с собой на хутор. Я случайно оказался рядом и весь этот разговор слышал. Я подумал, что здесь, на торжествах, он будет в хорошем настроении, и решил попытать счастья. В упор глядя на Зирапа, Гирт просил:

– И где у Юриса хранились деньги?

Зирап удивленно заморгал.

– Где? – повторил он в полном недоумении. – Но как об этом… Я же не могу знать, где они хранятся!

Рандер обратил внимание, что взгляд Зирапа снова стал беспокойным. Он решил изменить тему и спросил не без иронии:

– Почему вы весь вечер такой напуганный?

Зирап кисло улыбнулся и сразу стал серьезным.

– С самого начала – как только выяснилось, что Инсберг убит, – я сразу подумал, что на меня могут пасть сильные подозрения… если узнают, что я просил у него денег. Я только надеялся, что Юрис никому об этом не рассказал и что Алберт не проболтается… Но я действительно Юриса пальцем не тронул, поверьте мне!

Не обращая внимания на его умоляющий взгляд, Гирт официальным тоном предложил:

– Расскажите еще раз, куда вы пошли и что делали, когда пятнадцать минут десятого покинули зал!

Рассказ Зирапа точь–в–точь совпадал с изложенным ранее: ему, дескать, стало дурно, поэтому он поднялся в спальню, чтобы прилечь, но передумал и пошел обратно; упал с лестницы, помыл на кухне руки и вернулся в зал. Быстро перечислив все это, он вдруг заметил:

– Но мне кажется… Знаете, чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что там, на лестнице, меня кто–то толкнул!

– Вот как? – Рандер поднял голову. – И кто же это был?

Зирап развел руками:

– Вот этого я не знаю!

– И я тоже, – усмехнулся Гирт. – Потому что… – Он замолчал, решив не вдаваться в объяснения: в конце концов Зирап не должен вообще ничего знать! И неожиданно спросил: – Вы открывали в спальне ящик ночной тумбочки?

Зирап явно смутился.

– Откуда вы знаете?

Рандер не сомневался, что этот вопрос у Зирапа вырвался непроизвольно.

– Значит, открывали?!

– Да–а. – Зирап покраснел. – У меня кончилось курево, и я подумал – может…

– Ну, и нашли?

– Нет.

– А деньги?

– Какие деньги?…

– Те самые! Пятьсот рублей.

– Пятьсот… Там? В шкафчике? Да нет же! Не было там никаких рублей! Я…

– Одну минуточку! – Гирт прервал возбужденного собеседника и сказал предупреждающим тоном: – Товарищ Зирап, подумайте хорошенько! Я вас еще раз спрашиваю: когда вы открыли ящик, там находились деньги?

– Нет, – Зирап испуганно подался вперед, – могу поклясться, что нет! Во всяком случае, я ничего не видел! Весь ящик я не обыскивал, если деньги были спрятаны поглубже…

– Спасибо! – Рандер весьма нелюбезно оборвал разговор. – Пока можете идти.

Когда Зирап, с трудом поднявшись, доковылял до двери, Гирт многозначительно напомнил:

– В том случае, если вы еще что–нибудь вспомните или передумаете… Одним словом, если у вас вдруг появится желание что–нибудь мне сказать, приходите прямо сюда!

Оставшись один, Рандер провел ладонью по лицу, расслабил узел галстука и откинулся в кресле. Его начинала одолевать усталость, но мысль по–прежнему работала четко, без принуждения.

Вилис Зирап, несомненно, был трусом, однако это обстоятельство отнюдь не исключало, что он мог быть и убийцей: человек попал в тупик, отчаялся, притом сильно подвыпил, такие нередко бывают способны на все.

Зирап поклялся, что денег в ящике не было… Допустим, он говорил правду. Кто же из гостей побывал в спальне до него? Актриса, ее муж, Ирена. Казалось маловероятным, чтобы кто–то из этих людей позарился на чужое. Оба Уласа наверняка нет, также и Ирена. Какой бы она ни была в других отношениях, деньги она вряд ли стала бы трогать. Конечно, их могли вынуть и раньше – Расма или сам Юрис. А где же тогда эти пятьсот рублей сейчас?

Уверения Зирапа, что его, дескать, кто–то столкнул с лестницы, были чистой липой. Гирт почти не сомневался, что Вилис выдумал это только для того, чтобы создать впечатление, будто он сам в какой–то степени жертва преступника, и таким образом отвести от себя подозрения. Кто бы мог его толкнуть?! Все, кроме Уласа, находились в зале уже в тот момент, когда Зирап из него вышел. Да и муж актрисы вернулся туда до того, как «жертва» добралась до спальни – Зирап сам в конце лестницы слышал, как он пересекает коридор и затворяет за собой дверь. Актриса вместе с Рандером сидела в кабинете, и только Юрис… Да, где в этот момент был Юрис? Этого Гирт не знал. Но почему хозяин дома станет ни с того ни с сего сталкивать с лестницы своего гостя? Это казалось абсурдом.

Рандер встал, дошел до коридора, включил фонарик и вынул из пальто Инсберга перчатки. Вывернув их наизнанку, внимательнейшим образом осмотрел подкладку, но обнаружить кровь на ней не удалось. Однако, если учесть, какие ссадины были у Зирапа на пальцах, то на подкладке непременно должны были остаться следы крови: С другой стороны – тот факт, что их нельзя было разглядеть, отнюдь не доказывал невиновности Зирапа.

Рандер засунул перчатки обратно в карман, вернулся в комнату Расмы и сел за стол. Подумав, он открыл блокнот. Кто из этих четырех в первую очередь?

Гирт медленно стал записывать фамилии и против каждой пометил возможный мотив и обстоятельства, подкреплявшие подозрения. Вскоре в блокноте появился такой список:

Алберт: ревность, месть – несдержан, был судим, ссора с Юрисом, признание (?).

Зирап: деньги – тяжелые материальные условия, явился незваным, раны.

У лас и Инсберга: столкновение с Юрисом (?), ревность (состояние аффекта) – ложные показания, знает погреб. Прочитав написанное, Рандер открыл страничку со схемой времени и задумался над ней. Уже не раз пытался он установить, где в последующие двадцать минут после девяти часов мог находиться Инсберг. Именинник был единственным, о чьих передвижениях после того, как он вышел из спальни, Гирт не знал ничего. Если преступником был Алберт или Улас с Расмой, то Юрис до момента преступления мог находиться в любом помещении на нежилой половине дома. Может, он где–нибудь присел отдохнуть, даже задремал… Если, наоборот, убийцей был Зирап, то Инсберг должен был на время покинуть дом. Иначе его кто–нибудь увидел бы, и обратно он мог бы прийти только после того, как Улас вошел в зал. Кроме того, вернувшись со двора, Юрис еще должен был запереть наружную дверь.

Правда, оставался еще один несколько необычный вариант – Юрис где–то нарочно спрятался, например, в погребе или наверху, под кроватью… Между прочим, оттуда он мог следить за Зирапом и потом столкнуть его с лестницы. Но какого черта он стал бы всем этим заниматься? Может быть, он видел, как Вилис Зирап крадет деньги, рассердился и потом на кухне произошла развязка?… Вряд ли. Эта версия как–то не вязалась с выводами, к которым Гирт пришел после осмотра погреба и кухни. Хотя – совершенно исключить ее тоже было нельзя. Если Юрис и Зирап на кухне…

Размышления Рандера прервал негромкий мелодический бой часов за его спиной. Это была работа старинного мастера. Оригинальные, украшенные фигурками часы, безусловно, стоили бы больших денег, если бы не были так сильно покалечены. Наверно, потому они и находились на хуторе, в Межажах, а не в Риге. Судя по массивности, часы предназначались для камина, но сейчас стояли на книжной полке Расмы рядом с фотографией Юриса. За свою долгую жизнь им, очевидно, доводилось не раз падать или получать увечья каким–то другим образом: фигурки были обломаны, циферблат – с трещиной, не хватало и стекла. Тут Гирта взяло сомнение – могло статься, стекла вообще никогда не было. Во время экскурсии по дому Юрис особо обратил внимание гостей на эти часы, подчеркивая, что они по сей день идут точно «как часы». По всему было видно, что он гордится этим «музейным экспонатом».

Часы пробили один раз, и нельзя было понять, означает ли это, что сейчас половина первого, час ночи или же половина второго. Рандер, задумавшись, механически отодвинул рукав и бросил взгляд на свои часы, затем, удивленный, посмотрел еще раз повнимательней и, повернувшись в кресле, оглянулся. Старинные стрелки над римскими цифрами показывали час. Гирт медленно повернулся к письменному столу и снова погрузился в свои мысли.

Спустя немного времени Рандера потревожила Расма. Он встретил ее рассеянным взглядом, однако сразу спохватился и встал, закрывая свои записи.

Расма сделала несколько шагов и сказала:

– Мне пришло в голову… Я думаю, не мешало бы сварить кофе.

Гирт обрадованно кивнул.

– Действительно, великолепная идея! – отозвался он и улыбнулся. – Я тоже с удовольствием выпил бы чашечку, притом – если можно попросить – покрепче!

– Отчего же! Это вы можете попросить. – Расма склонила голову, по–прежнему оставаясь недоступной и серьезной. – Однако, для того, чтобы сварить кофе, я должна попасть на кухню: все, необходимое находится там. А дверь кухни, как вам известно, заперта.

Рандер тоже стал серьезным.

– Верно. Да… Боюсь, что на кухне хозяйничать пока еще нельзя.

– Таковы были и мои предположения, – слабо усмехнулась хозяйка. – Впрочем, кофе с неменьшим успехом можно сварить также и в комнате, на электрической плитке. Только она находится в мастерской.

– Ну, плитку мы могли бы оттуда забрать.

– Кроме того, из кухни еще нужна кастрюля с водой. Кофе и сахар тоже там, в шкафу.

– Ладно, все это мы раздобудем. А вот воды на кухне больше нет.

– Как это?… Я же говорила вам, что в ведре осталось немного.

– Да, но теперь оно пусто… Ничего, разрешим и эту проблему! – Гирт мгновение соображал. – Ладно, пошли! – Он положил в карман блокнот и распахнул перед Расмой дверь. – Прошу!

Алберт по–прежнему стоял в зале у окна. Дина Уласе, сложив руки за спиной, жалась к камину, словно спасалась от холода. Больше в зале никого не было, и просторное помещение выглядело неприятно пустым.

Мимоходом Гирт бросил взгляд в столовую. В одном кресле откинулась Ирена, в другом понуро съежился Зирап; Калвейт сидел по–прежнему на диванчике, а Улас стоял у стола с подарками и изучал кубинскую сигару, которую вынул из коробки.

Рандер с Расмой вышли в коридор. Здесь он попросил хозяйку немного подождать, затем отпер пустую комнату и прошел через склад и мастерскую на кухню. Включил свет, открыл дверь в коридор, пропустил хозяйку и стал смотреть, как она достает из шкафа кастрюлю, сахар и кофе. Когда Расма выложила все это на кухонный стол, Гирт направился в мастерскую.

Возвращаясь с плиткой в руках, он увидел, что Инсберга подходит к ведру, и воскликнул:

– Минутку! Ведро пока нельзя трогать!

Расма остановилась не то раздраженная, не то неприятно удивленная.

– Но как же мы тогда достанем воду?

– Разве в колодце нет ведра?

– Есть на цепи…

– Тогда все в порядке. А принести воду можно хотя бы в этой кастрюльке.

Рандер поставил плитку на угол стола рядом с сахарницей, прошел в столовую, оставив обе двери открытыми настежь, и обвел находившихся там трех мужчин. Не забыл он и о четвертом, стоявшем у окна в соседней комнате. Кого послать во двор? Зирап отпадал, хотя бы из–за ноги. А остальные? Поколебавшись, Гирт спросил:

– Товарищ Калвейт, вы не могли бы сходить вместе с Расмой к колодцу за водой?

– С удовольствием.

Калвейт встал и последовал за Рандером на кухню. Взяв кастрюлю, он вместе с хозяйкой дома вышел в коридор и отпер входную дверь. Снаружи в коридор ворвалась струя студеного воздуха.

– Хорошо хоть, дождь прекратился, – услышал Гирт слова Калвейта. Ответа Расмы он уже не разобрал.

Рандер забрал плитку и вернулся в столовую. Двери в коридор и на кухню по–прежнему оставались открытыми.

Когда Гирт положил свою ношу на телефонный столик, Улас с треском захлопнул коробку с сигарами и капризно спросил:

– Сколько времени, в конце концов, нам нужно будет торчать тут?

– Трудно сказать, – не без иронии отозвался Рандер, пожимая плечами. – Возможно, всю ночь.

– Ну, знаете!… – Муж актрисы вскинулся и замолк, словно не мог найти слов, способных выразить его возмущение.

Гирт спокойно посмотрел на него.

– Это просто… Этого еще только не хватало!

– У вас есть какие–нибудь предложения?

Почуяв в голосе Гирта насмешку, Улас пробормотал что–то невнятное и повернулся к нему спиной. Зирап опустил голову еще ниже, Ирена тяжело вздохнула.

Рандер вошел в зал, включил приемник. Снизил звук до предела и быстро прошелся по станциям. Почти всюду передавали эстрадную музыку. Коротко послушав редкие голоса дикторов, Гирт выключил приемник и обратился к актрисе:

– Вы не скажете, сколько сейчас времени? Но только, пожалуйста, как можно точнее!

Алберт, до сих пор стоявший у окна, внезапно повернулся и, ни на кого не взглянув, вышел в столовую.

Получив ответ, Рандер поблагодарил Дину кивком и посмотрел на свои часы. В этот момент где–то совсем близко раздался жуткий пронзительный крик… Гирт узнал голос Ирены. Казалось, он доносился из кухни.

Рандер стремглав бросился вон из зала. Пробегая мимо столовой, он краешком глаза заметил, что Зирап приподнялся в кресле и с ужасом таращится в сторону кухни, а через открытую дверь увидел, что в коридоре стоит Алберт, а в самой кухне – Улас. Оба бледные.

– Что случилось?! – остановившись на пороге, резко окликнул их Гирт.

– Тут… Она… – выдавил Улас и, немного опомнившись, пояснил: – Ирена чуть не наступила на мышь.

Пройдя на кухню, Рандер увидел и виновницу переполоха: Ирена стояла, прижавшись к шкафу, белая как мел, и тряслась от ужаса.

– Что вы тут делаете? – сурово спросил Гирт.

После нескольких тщетных попыток произнести хоть слово Ирене удалось наконец проглотить застрявший в горле комок.

– Я… п–пришла за кофе… и тогда… там!

Она с трудом подняла руку и показала на ящик с дровами.

Снаружи на ступеньках послышались торопливые шаги, и в следующий миг на кухню вбежала Инсберга.

– Кто кричал? – спросила она, запыхавшись. Вслед за Расмой появился Калвейт, держа в руках котелок с водой, часть которой выплеснулась на его пиджак.

Улас повторил свое объяснение, на этот раз уже гораздо смелее, на его лице даже появилась обычная усмешка.

– А вам что здесь надо? – напустился на него Гирт.

– Мне? Я пошел с ней… Просто так, чтобы помочь принести, – ответил муж актрисы. Чувствовалось, тон Рандера его задел.

– Мне кажется, я предупреждал вас, что разгуливать по дому нельзя, – по–прежнему сердито выговаривал Гирт.

– Подумаешь! – возмутился Улас. – Мало ли что вы говорили!… Что мы, по–вашему, могли тут сделать? Убить еще кого–нибудь?… Смешно! – Он презрительно махнул рукой и отвернулся.

У Рандера задергалась щека.

– Не вижу причин для смеха, – сказал он, совладав с собой, и, повернувшись к остальным, продолжил: – Идите теперь все в столовую! И возьмите с собой кофе и сахар!

– Пойдем, я еще дам тебе капель, – сказала Расма Ирене. – Ты еле держишься на ногах.

После того как все покинули кухню, Рандер заклинил дверную ручку, погасил свет, прошел через пустую комнату и снова запер восточное крыло дома. Пересек коридор и безлюдный в эту минуту зал и вошел в комнату Расмы.

Ирена, очевидно, только что приняла предложенные хозяйкой лекарства. Когда появился Гирт, обе собирались покинуть «будуар».

– Одну минуточку, Ирена! – сказал он. – Не уходите, пожалуйста.

Ее реакция еще раз напомнила Гирту, что поведение Ирены действительно нельзя предугадать заранее. Она оставалась совершенно безучастной: видимо, после шока наступила депрессия, а кроме того, начала действовать валерьянка. Без возражений, без испуга она спокойно села на стул у письменного стола.

Гирт задержал и хозяйку, которая собралась было выйти в зал:

– У меня к вам большая просьба, Расма! Не могли бы вы… Кстати, будьте так добры, закройте на минуточку дверь!… Благодарю! Видите ли, – улыбнулся он, – не могли бы вы как–нибудь задержать в столовой Алберта? Чтобы он не заметил отсутствия Ирены и не спешил бы сюда ее «выручать». Иначе у нас опять… Вы поняли, не так ли?

Инсберга слегка поморщилась, посмотрела с некоторым колебанием на Гирта, затем, помедлив, спросила:

– Как мне его задерживать?

– Этого, откровенно говоря, я сам не знаю… Заставьте его варить кофе, что ли! Словом, я уверен, вы сумеете что–нибудь придумать!

Расма сдержанно улыбнулась и, сказав неопределенно: «я подумаю», вышла из «будуара».

Рандер обернулся к Ирене. Задумчиво поглядев на серебряные браслеты, украшавшие ее левое запястье, проговорил:

– Так… Теперь расскажите мне, пожалуйста, что тут на самом деле происходило, когда вы находились в этой комнате, и как это происходило!

Ирена изумленно подняла голову:

– Еще раз?

– Да. Но подробнее… Знаете что – лучше всего будет, если мы поступим так: начнем все сначала. Значит, вы вышли из зала. Что вы сделали прежде всего?

– Кажется… да, – подошла к зеркалу.

– Хорошо. И после этого?

– Села.

– Туда? – Гирт показал на кресло.

– Да.

– Оно тогда, кажется, стояло тут. – Он отодвинул мягкое кресло подальше от конца письменного стола, затем поставил на прежнее место и торшер. – Так, правильно? Й теперь, пожалуйста, покажите, как вы сидели!

– Как?… – Ирена удивленно пожала плечами. – Очень просто – сидела, и все!

Она опустилась в кресло, поправила платье и посмотрела на Рандера.

– Ясно. Дальше что?

– Что – дальше? – не понимала Ирена.

– Что вы делали после того, как сели?

– Разглядывала вот это, – она потянулась и взяла с угла письменного стола толстый журнал в пестрой обложке.

– Как долго вы его разглядывали?

– Не знаю… Все время, пока я тут находилась.

– Понимаю. Но что происходило в комнате?

– Зашел Юрис.

Гирт кивнул, затем спросил:

– Где он стоял? Предположим, что я – это он. Что я должен делать?

– Он… остановился посредине комнаты.

– Тут?

– Немножко ближе.

– Тут?… Хорошо. Что было потом?

Гирт терпеливо старался восстановить минуту за минутой, шаг за шагом: кто что делал, где стоял, что спрашивал, куда направлялся, что отвечал. Ирену постепенно снова стало охватывать беспокойство.

Подняв глаза от журнала, она заметила, что Рандер, который в этот миг стоял к ней спиной, около книжной полки, наблюдает за ней в зеркало. Глаза у Гирта были какие–то странные, напряженные. Встретив взгляд Ирены, он быстро отвел их в сторону, затем повернулся к Ирене лицом и продолжил опрос, однако с этого момента она стала нервничать все больше.

Рандер ясно видел, как нарастает ее беспокойство. Возможно, именно поэтому Ирена все чаще стала отвечать: «не знаю», «не обратила внимания», «не помню».

Гирт невольно вздохнул, затем протянул руку за журналом и попросил:

– Разрешите!

Получив от Ирены предмет ее развлечений, он с любопытством посмотрел на яркую обложку. Это был довольно старый номер журнала «Бурда». Гирт развернул его, полистал. Страницы пестрели модами, разного рода рекламой. Но иллюстрации, несомненно, были эффектны – прекрасно скомпонованные фотоснимки, поразительная чистота красок, отменный вкус свидетельствовали о том, что создатели журнала знали толк в своем деле.

– Это интересный журнал? – полюбопытствовал Гирт.

– О, да! – Ирена энергично закивала головой.

– Вы знаете немецкий язык?

Она слегка покраснела.

– Нет, не знаю… Но картинки!… Вы же сами видите!

– Да… Ну, хорошо. Что произошло дальше?

– Ничего не произошло. Я положила журнал, взяла сумочку и вышла.

Рандер какое–то мгновение задержался взглядом на своей собеседнице, наконец медленно кивнул.

– Ясно… – сказал он задумчиво. – Спасибо!

– Что вам ясно? – несмело спросила она.

– Как тут все происходило, – ответил Гирт уклончиво. – Словом, все, что нужно было, я теперь знаю. – Он подошел к письменному столу и положил на него журнал. – Пожалуй, мы можем идти…

Рандер вдруг замолчал – к «будуару» приближались торопливые шаги, и он приготовился увидеть на пороге возмущенного Алберта, но дверь распахнулась – и в комнату вошла Расма. Она несла в руках объемистую книгу в роскошном переплете и была заметно встревожена.

Глава девятая

Хозяйка подошла и с отвращением протянула книгу Гирту:

– Это я нашла в буфете!

– Моя книга! – недоуменно воскликнула Ирена. Рандер взял ее и стал рассматривать. «Die Frau in der indischen Kunst», автор – Хейнц Моде, издана в Лейпциге в семидесятом году. Этот альбом Юрису подарили Алберты, вернее, Ирена. Судя по ее восклицанию, она купила эту «Женщину в индийском искусстве» сама. Сначала книга лежала на столе вместе с остальными подарками, но когда Гирт обследовал столовую и открыл дверцу буфета, то заметил ее на одной из полок. Он не придал этому факту особого значения, решив, что ее положили туда сами Инсберги. Очевидно, тут что–то было не так…

Расма указала кивком на альбом и произнесла с омерзением:

– Посмотрите, что внутри.

Листы будто сами собой раскрылись посредине, и Рандер увидел вымазанный в крови смятый угол газеты, а на нем – пачку денег. Ему бросилась в глаза сторублевая бумажка, которая выделялась размером среди остальных купюр.

– Как вы это нашли? – спросил Гирт после короткой паузы.

– Подошла к буфету, хотела достать кофейные чашечки и увидела. – Расма снова показала на альбом. – Меня удивило, что подарок почему–то лежит в буфете. Сама я его туда не клала, да и Юрис не стал бы этого делать. Я заметила, что обложка книги несколько приподнялась. Тогда я вынула ее и раскрыла. И увидела эти… Все это.

Рандер осмотрел деньги. Ассигнации были не новые. Он осторожно пересчитал их: одна сотенная бумажка, несколько двадцатипятирублевок, большинство – десятки, – все так, как говорила в спальне Расма. Итого, пятьсот рублей… Значит, вся сумма. Верхняя и нижняя бумажки казались чуть–чуть липкими, это обстоятельство, а также тот факт, что деньги спрятаны вместе с кровавым обрывком газеты, позволяли почти с уверенностью заключить, что преступник вынул всю пачку из кармана у Юриса в погребе.

К клочку газеты Гирт не прикоснулся – вполне возможно, что на бумаге остались четкие отпечатки пальцев, ибо в тот момент, когда убийца все это засовывал в альбом, перчаток, надо полагать, на нем не было, к тому времени они уже находились в коридоре, в кармане пальто Юриса. В таком случае отпечатки непременно должны были остаться. Если только преступник не держал газету носовым платком или чем–либо в этом роде.

Рандер перевел взгляд на Расму.

– Вы дотрагивались до этой бумажки?

– Нет.

Она скривила губы от гадливости и энергично тряхнула головой.

– Вашу находку видел еще кто–нибудь?

– Только Алберт.

– А Зирап?

– Кажется, нет.

Гирт секунду подумал, потом спросил:

– Когда в последний раз вы видели книгу на столе?

– Вот это не помню… Ах да, – в последний раз я ее видела не на столе, а в руках у Дины.

– Да, точно, я тоже это помню! – неожиданно воскликнула Ирена, которая до этого мига вытаращенными от ужаса глазами смотрела то на Гирта с Расмой, то на ее находку. – С тех пор прошло довольно много времени. Она сидела на диванчике и листала… Езус Мария! Выходит, Дина могла… Все это… – Ирена прижала ладони к щекам.

Хозяйка и Рандер невольно переглянулись. Оба поняли, что думают об одном и том же. Расма чуть усмехнулась, но Гирту удалось сохранить серьезное выражение лица.

Рандер захлопнул альбом и подошел к письменному столу. Отпер тумбочку, достал микрофон, вытащил из кармана полиэтиленовый мешочек, засунул в него сломанную деталь, затем поднял с пола свой портфель и положил в него мешочек и альбом. Теперь нашлось почти все: молоток, микрофон, перчатки, обрывок газеты, деньги… Не хватало лишь ключей от машины.

Ирена опустила руки, тяжело вздохнула и протянула голосом обиженного ребенка:

– О господи, когда же все это кончится?

Рандер посмотрел на нее, потом на Расму, наконец проговорил как бы про себя:

– Будем надеяться, что скоро…

Расма Инсберга бросила на Гирта короткий испытующий взгляд, отвернулась и, еще раз усмехнувшись, сказала:

– Теперь вам, очевидно, придется допрашивать Дину…

Рандер услышал в ее голосе откровенную иронию, но не подал виду.

– Да, с Диной Уласе я поговорю.

Ирена встрепенулась.

– Я позову ее! Ладно? – взволнованно вызвалась она.

– Пожалуйста, позовите, – кивнул Гирт и тут же предупредил: – Только я вас обеих попрошу – о найденных вещах никому ни слова.

При этих словах он посмотрел на Ирену. Та горячо закивала головой и сразу заспешила к дверям. Хозяйка медленно последовала за ней. У порога Расма повернулась к нему и сказала:

– Я тоже надеюсь, что скоро это кончится… Кстати, если хотите, я могу передать Дине, чтобы она не, приходила.

– Нет, почему, я ведь все равно собирался поговорить с ней.

– В самом деле? – В глазах Расмы промелькнуло удивление. – Ну, воля ваша. – Она пожала плечами, вышла и затворила дверь.

Вошла Уласе. Рандер отметил, что морщинки на лице актрисы стали заметнее, а под глазами появились темные круги.

– Вы хотели мне что–то сказать? – спросила она усталым голосом.

– Да. Присядьте, пожалуйста!

– Ничего, насиделась за эту ночь достаточно.

Уласе подошла к окну и достала из сумочки сигарету. Гирт проворно чиркнул спичкой. Актриса поблагодарила кивком головы, какие–то секунды задумчиво следила за расползающейся струйкой дыма, а затем сказала:

– Я, пожалуй, слишком много курю… – Она грустно улыбнулась. – Однако вся эта история начинает мне порядком действовать на нервы. Уже одно пребывание в доме, где находится покойник, скажем прямо, отнюдь не радость… Но мало того, я вынуждена всю ночь напролет сидеть под одной крышей с убийцей! Притом, так сказать, свежеиспеченным… Если бы я хоть знала, кто это! – Дина Уласе кисло улыбнулась. – На сцене подобные ситуации разрешаются куда легче. А тут – смотришь на кого–нибудь и думаешь: он ли?… А может быть, вон тот. А может быть, этот, рядом со мной? – Ее передернуло. – Временами невольно мороз дерет по коже! Ну, а вы до чего допытались? Наверняка у вас должны быть какие–то конкретные выводы?

Рандер усмехнулся:

– А как же! И не только у меня одного. Ирена, например, сейчас думает, что преступница – вы.

– Да? Ну, откровенно говоря, это в ее стиле. И, если не секрет, как она напала на столь блистательную идею?

Вместо ответа Гирт спросил:

– Сегодня в столовой вы смотрели альбом индийского искусства?

– Этих обворожительных женщин, которых Ирена подарила Юрису? Да, смотрела. И что же?

После того, как Рандер, поколебавшись, рассказал в двух словах о находке Расмы, актриса секунду помолчала, затем рассмеялась:

– И посему Ирена теперь пребывает в полной уверенности, что это засунула туда я? Н–да!… – Она сочувственно покачала головой. – Оказывается, она еще глупее, чем мне представлялось до сих пор. Даже верить не хочется! Видно, не зря говорят, что глупость – единственное явление на свете, не знающее границ…

Гирт снова улыбнулся и спросил:

– Когда же это было?

– Когда я там сидела? Давно. После полудня. Часов эдак в пять. Точнее сказать не могу. Словом, это было еще до того, как мы принялись за торжественную трапезу. Помню, – в тот момент почти все слонялись по залу, вовсю орало радио, а сам юбиляр с кем–то ссорился в коридоре. Вскоре из кухни вышла Расма с кувшином лимонада в руке и, проходя мимо, пригласила меня, а потом и всех остальных к столу. Честно говоря, давно уже было пора – я успела проголодаться, как волк! Я оставила книгу на телефонном столике и заторопилась в зал, чтобы поскорее занять место за столом.

– После этого, позже, вы еще видели этот альбом?

Дина Уласе подумала, затем покачала головой:

– Откровенно говоря, я не присматривалась, но, кажется, он больше мне на глаза не попадался.

– Вы как будто упомянули, что Юрис с кем–то ссорился в коридоре?

– Да. Не то чтобы ссорился, это чересчур сильно сказано. Вообще они разговаривали довольно спокойно. Лишь раз Юрис повысил голос.

– Кто был второй?

– Этого я не знаю.

– И о чем они разговаривали?

– Тоже не знаю. Слышала только – Юрис сказал громче обычного что–то о платине.

Гирт быстро поднял голову.

– О чем?…

– О платине, да. Меня это тоже несколько удивило. Иначе, пожалуй, я этого разговора не запомнила бы.

– И что же он конкретно сказал?

– Я разобрала всего пару слов. Как я уже вам говорила, они беседовали негромко, вдобавок в зале играла музыка, правда, пока еще не во всю мощь, как позже. Так вот: дверь в коридор была открыта, и вдруг Юрис произнес чуточку громче: «Ну, разумеется!» Собеседник ему что–то тихо ответил, после чего Юрис воскликнул: «Как я могу не говорить?! Ведь это же платина!» Второй опять что–то пробубнил даже тише, чем в первый раз, как бы успокаивая Юриса, а дальше я уже ничего не слышала. Вскоре после этого они вошли в зал.

– Значит, вам показалось, что Юрис во время этого разговора был взволнован?

– Да, я думаю, что так. Расстроен, пожалуй, даже сердит. Или точнее – возмущен.

– Но кто мог быть второй?!

Актриса с сожалением покачала головой.

– Я же вам сказала – понятия не имею. Во всяком случае, это был мужчина. Но он бубнил так тихо, понимаете, – себе под нос, что я ничего не поняла. Единственное, что я могу заявить с полной уверенностью – это был не мой муж. Голос Харалда я узнала бы, даже если бы он объяснялся шепотом!

– Может, это был Зирап?… Или Алберт?… Калвейт?

Уласе только качала головой.

– Или же вы сами… – наконец отшутилась она. – Нет, не старайтесь понапрасну! Чего не знаю, того не знаю.

– И у вас действительно не шевельнулось ну ни малейшей догадки?

Актрисе послышалось в голосе Рандера недоверие. Она глянула на него с легкой иронией.

– Хорошо. Дабы вы меня не заподозрили в чем–нибудь дурном, дескать, я собираюсь что–то утаить, скажу вам то, чего никогда никому не говорю, кроме врача… – Уласе помрачнела. – Я плохо слышу, не знаю, можете ли вы представить, что это значит для актрисы. И главное – это прогрессирует. Вот так–то.

Она подошла к письменному столу, резким движением бросила окурок в пепельницу и через силу улыбнулась.

– Трагично, не правда ли?

Какое–то время они молчали. Вдруг Гирт вспомнил, что, когда они оба смотрели телевизор, актриса несколько раз просила его сделать погромче звук…

– Да, скверно… – прервал он молчание. – Скажите мне, пожалуйста, когда Расма выходила из кухни, те двое по–прежнему оставались в коридоре?

– Нет. – Уласе откинулась в кресле. – Они уже вернулись в зал.

– Сколько же времени вы просидели в этой столовой?

– Минут десять. От силы четверть часа.

– А дверь в зал была закрыта?

– Да, отворила ее Расма. И оставила настежь.

– Скажите, а тех мужчин, что находились в зале, вы случайно не узнали по голосу?

– Нет, к сожалению. Я просто не прислушивалась.

– И не знаете, не находился ли кто–нибудь в другом месте?

– Сказать наверняка не могу. Думаю – нет. Разве что в этом так называемом «будуаре».

Рандер стоял, погруженный в свои думы, и медленно потирал подбородок. Наконец он спросил с некоторым сомнением:

– Вы точно уверены, что не ослышались?

– Нет, не ослышалась.

– Что ж, очевидно, Юрис действительно говорил довольно громко…

– Именно. Я ведь не совсем глухая!

Гирт задумчиво кивнул.

– Значит, платина… – Он помолчал секунду и как бы про себя проговорил: – Жаль, не знал этого раньше.

– Разве это так важно?

Уласе казалась озадаченной. Рандер посмотрел на нее, пожал плечами и ответил неопределенно:

– Как вам сказать… В свое время все может оказаться важным…

– Да… В таком случае можно снова попытаться всех опросить, как вы это уже делали, – где кто находился и так далее.

Гирт невольно вздохнул:

– Да, можно, конечно.

– Если они только теперь вспомнят, где кого носило. Времени прошло с тех пор изрядно!

Рандер усмехнулся:

– Зато тогда они были почти трезвые.

– Это верно, – согласилась Уласе. Вдруг ее осенило. – Послушайте, тот, кто разговаривал с Юрисом в коридоре, должен вспомнить, что он там был!

Гирт согласно кивнул и сел.

– Да, он–то конечно… Только неизвестно, захочет ли он в этом признаться. Весьма сомневаюсь…

– Вы думаете? Почему? – Актриса подняла брови. – Ну, а вы сами тоже в это время были в зале. Неужели вы ничего не помните?

Рандер покачал головой:

– Увы, нет. Я все время силюсь восстановить в памяти, что же там творилось, но… Перед тем как сесть за стол, в зале образовалась порядочная толчея, кроме того, я ненадолго зашел сюда и рассматривал книги. – Он кивнул на полку. – Но, может быть, нам это и не понадобится, так как в конце концов…

Гирт замолчал и какое–то время сидел, уставившись на торшер.

– О чем вы задумались?

Вопрос Дины Уласе неожиданно нарушил ход его мыслей. Он оторопело посмотрел на актрису, словно удивляясь, что она все еще тут, и медленно сказал:

– Так, о разном…

Уласе тихо засмеялась:

– Как жаль, что вы не можете рассказать мне, на чей след напали! Я прямо умираю от женского любопытства!

В глазах Гирта мелькнула обычная насмешливость. Словно извиняясь, он улыбнулся и сказал:

– Может быть, попозже…

Актриса махнула рукой:

– Ну, разумеется. Я все понимаю. Мне только кажется, что вы…

В этот миг открылась дверь, и Расма, не переступая порога, с холодной любезностью объявила:

– Пожалуйста, кофе готов! – Она вопросительно глянула сперва на Рандера, потом на Дину. – Или, может быть, мне принести его сюда?

– Нет, спасибо! – Гирт встал. – Мы сейчас придем.

Он открыл тумбу письменного стола, втиснул в полупустой ящик свой портфель с микрофоном и альбомом, запер дверцу и последовал за женщинами в столовую.

В зале за большим столом сидели Улас и Ирена. Держа чашечку у губ и отогнув жеманно мизинец, Ирена маленькими глотками пила кофе. Муж актрисы, поставив свою чашку на стол, проводил Рандера неприязненным взглядом.

В столовой, сгорбившись в одном из мягких кресел, усердно хлебал кофе Зирап. Калвейт, стоя у стола, наливал себе в чашку и, наполнив ее, сел на диван. Лишь Алберт не проявлял ни к чему интереса, неподвижный и мрачный, сидел во втором кресле.

Хозяйка налила сначала Дине, которая, кивнув ей, села на диван рядом с Калвейтом. Наполнив следующую чашку и спросив, сколько ложек сахара положить, она протянула ее Рандеру, потом налила Алберту и, наконец, себе.

Гирт, стоя у стола с подарками, отхлебнул ароматного кофе и глубоко вздохнул.

– Великолепно! – сказал он признательно. – И как раз вовремя.

– Что верно, то верно, – откликнулась актриса. – Я будто заново родилась!

– Точно, – согласился Рандер, затем повернулся к Зирапу, который первым опустошил свою чашку и задумчиво косился на кастрюлю, явно прикидывая, как получить дополнительную порцию.

– Зайдите, пожалуйста, на минуточку в зал! – сказал ему Гирт и повернулся к хозяйке: – Можно и вас тоже попросить, Расма?

Они неохотно отправились за Рандером. Поставив чашечку на камин, Гирт сказал:

– Меня интересует, как тут все выглядело в тот момент, когда Юрис в последний раз отсюда вышел, а также некоторое время спустя. – Он указал на кресло у столика с радиоприемником. – Вы, товарищ Зирап, находились здесь, не так ли?

– Да.

– Пожалуйста, сядьте точно так, как в тот раз. Вы, Расма, если не ошибаюсь, сидели за столом?

Инсберга посмотрела на Уласа, затем на Гирта и молча кивнула.

– В конце стола? Ну, конечно. Не могли бы вы снова присесть там, сделайте одолжение… Благодарю! Вместе с вами был товарищ Улас, верно? – Гирт повернулся к мужу актрисы: – Где вы находились? На своем прежнем месте?

– С какой стати я должен отчитываться перед вами? – Улас высокомерно сдвинул брови.

– Объясню в другой раз… Итак, – где вы сидели? Тут?

– Нет. Я пересел на соседний стул. На место Эдвина.

– Ага, ближе к Расме. Хорошо. Передвиньтесь, пожалуйста, на этот стул!… Так. Теперь вы, – обратился Гирт к Ирене, которая пугливо следила за его действиями. – Очень сожалею, но я вынужден просить вас отойти на минуточку в сторону – вы ведь в тот момент в этой комнате не были, а находились в «будуаре» Расмы?

Ирена с чашкой в руках поспешно встала у камина и оттуда с тревогой и любопытством наблюдала за происходящим.

Рандер обвел зал взглядом и спросил:

– Какое здесь было освещение?

Сидящие за столом переглянулись.

– Тут горели свечи, – сказал Улас и кивнул на подсвечник, который стоял среди посуды напротив него.

– Сколько?

– Мне кажется… две.

Расма медленно покачала головой:

– Одна.

– Может быть, и в самом деле одна… Пожалуй.

– И лампа на потолке? – продолжал допытываться Гирт. – Она тоже горела?

– Нет, – ответили Расма и Улас почти одновременно, и Зирап добавил:

– Лампа – нет.

Рандер чиркнул спичкой и зажег одну из свечей, потом подошел к двери и нажал на выключатель. Зал погрузился в полумрак.

– Так? – спросил он, возвращаясь. – А камин? Как обстояло дело с камином?

– Камин после того как мы пожарили колбаски, кажется, почти погас, – откликнулся Улас.

Расма подтвердила:

– Да, там догорали одни головешки.

– Как сейчас?

– Нет, еще слабее, – помедлив, ответила Расма.

Гирт кивнул, словно ждал такого ответа, затем обратился к Зирапу:

– Ну, а вы чем в тот момент были заняты?

Зирап съежился.

– Я? Я крутил радио и…

– И ничего не видели, не слышали, я уже знаю, – прервал его Гирт. – Но скажите, через какую дверь вышел Юрис?

– Юрис? – Зирап потер лоб. – Мне кажется… да, он пошел туда. – Он показал в сторону коридора.

– Так ли? – Рандер вопросительно взглянул на остальных.

– Откуда мне знать?! – раздраженно отрезал Улас. – Я сидел спиной к выходу.

Расма слегка пожала плечами:

– Я тоже не заметила…

– А я помню! – взволнованно уверял Зирап. – Он вышел в коридор!

– А не в столовую, вы это точно помните? – переспросил Гирт.

– Да.

Рандер подошел к праздничному столу.

– А вы оба? Тоже, конечно, ничего не видели и не слышали? – Он усмехнулся и тут же спросил серьезно: – Что вы делали?

Расма слегка покраснела, однако ее лицо по–прежнему сохраняло спокойствие.

– Мы разговаривали, – ответила она не сразу.

Улас гневно покосился на Гирта и ничего не сказал.

– Вы сидели так же, как сейчас, – один напротив другого?

– Да.

– И свеча стояла так же близко к вам, как сейчас?

– Да, кажется, так.

– Ага…

Наступила пауза. В чашках медленно остывал кофе. Тишину прервал Рандер:

– Значит, вы разговаривали. Я не спрашиваю, о чем… Все время?

Расма несколько удивленно подняла глаза и пристально посмотрела на Гирта.

– Как это – «все время»?

– Ну, я имею в виду, как долго вы разговаривали?

Улас презрительно фыркнул, но Расма сдержанно пояснила:

– До тех пор, пока я не ушла на кухню.

– Вы шли через коридор или через столовую?

– Через коридор.

Рандер повернулся к мужу актрисы:

– Вскоре после этого вы тоже покинули зал? Верно? Через какую дверь?

– Через ту, что ведет в коридор. И что? – нетерпеливо спросил Улас.

– Ничего. Только это я и хотел узнать.

Улас мгновение смотрел на Гирта, затем ухмыльнулся и сказал безразличным голосом:

– Кстати, вам никогда не приходило в голову, что убийца, кто бы он ни был, может, не дожидаясь, пока вы схватите его за шиворот, попытаться убрать с пути вас самого.

Гирт пытливо посмотрел на говорящего. Что это? Дружеское предупреждение или скрытая угроза?… Он пожал плечами.

– Благодарю, за меня не беспокойтесь!

Напряжение разрядила актриса. С сигаретой в руке она ворвалась в зал и спросила:

– Что тут у вас опять за Египетские ночи?

Не получив ответа, она как ни в чем не бывало обратилась к хозяйке:

– Твой кофе, дорогая, был просто чудесен, честное слово!

– Что верно, то верно! – подхватил Калвейт, входя вслед за Диной. – Спасибо, Расма!

– На здоровье! – вежливо ответила Расма, встала и вышла в «будуар».

Рандер еще раз сосредоточенно обвел глазами полутемное помещение, по очереди задерживаясь взглядом то на Зирапе, то на Уласе. Затем медленно проговорил:

– Ясно.

Включил верхний свет, взял с камина свою чашечку и вышел в столовую, как бы нечаянно прикрыв за собой дверь.

Алберт даже не взглянул на вошедшего и продолжал неторопливо цедить кофе. Остановившись посреди комнаты, Рандер залпом допил оставшийся кофе, поставил чашку на стол и спросил:

– Когда вы тут раньше курили в одиночестве, то сидели там, где сейчас, или на диване?

Гирт приготовился услышать в ответ нечто вроде: «Какого черта вам это нужно знать?», но Алберт, на удивление спокойно, сказал:

– В этом же кресле.

Необщительный и обозленный приятель Юриса уже не казался таким колючим, он как–то присмирел, смягчился, – то ли пожалел о том, что час назад наговорил Гирту, то ли наступил спад после «бури», разыгравшейся в комнате Расмы.

Рандер открыл коробку с сигарами, захлопнул ее и сказал:

– Вы, конечно, хорошо знаете тот немецкий альбом о женщине в индийском искусстве?

– Ту книгу, которую мы привезли Инсбергам? – Алберт поморщился. – Да не особенно. Я ее даже ни разу не раскрыл.

– Но вы знаете, что в ней оказалось?

– Да, видел… Когда Расма вынимала ее из буфета.

– Скажите, пожалуйста, в тот раз, когда вы тут сидели, этот альбом был где–нибудь на виду?

После небольшой паузы Алберт ответил:

– Точно не знаю. Я, во всяком случае, нигде его не видел.

– И на телефонном столике тоже?

Алберт опять секунду помедлил.

– Мне кажется, там его тоже не было.

Рандер кивнул.

– Еще один вопрос: когда после девяти часов вы вошли в эту комнату, в ней горел свет?

– Нет. – Алберт казался слегка удивленным. – В самом деле, тут почему–то было темно. Мне пришлось шарить руками по стене, искать выключатель.

– А перед этим свет в столовой горел весь вечер?

– Кажется, да.

– Вот и мне так кажется, – проворчал Рандер, сосредоточенно потирая подбородок. У него было такое ощущение, что развязка стремительно приближается. Он допил чашку, и, оставив ее на столе, быстрыми шагами вышел в зал.

Хозяйка с большинством гостей сидела вокруг стола.

Проходя мимо Калвейта, который стоял у камина, Рандер остановился и тихо сказал:

– Я бы очень хотел попросить вас еще об одной консультации.

Гость кивнул и пошел вместе с Гиртом в комнату Расмы.

Рандер отпер письменный стол, достал свой портфель. Вытащив кончиками пальцев из полиэтиленового мешочка микрофон, он повернулся к Калвейту и сказал:

– Хочу посоветоваться с вами, как со специалистом. Сам я в технике, к сожалению, мало что понимаю.

Гирт улыбнулся, словно извиняясь, и протянул Калвейту диск.

– Держите, пожалуйста, за края! Большого значения, правда, это не имеет, так как на нем уже есть отпечатки ваших пальцев. И других гостей тоже.

Когда его собеседник взял диск, Рандер продолжил:

– Мне нужно выяснить… Словом, первый вопрос такой: это все, что должно находиться в трубке, или еще чего–то не хватает?

Калвейт кивнул:

– Да, все.

– Так. Тогда второе. Эту штуку там как–то прикрепляют или просто так вкладывают?

– Просто вкладывают. Ее прижимает крышка.

– Понятно. Как вы думаете, мог ли микрофон быть испорчен тем же самым предметом, которым убили Юриса?

Калвейт внимательно осмотрел деталь, повертел ее, обследовал мембрану, затем утвердительно наклонил голову:

– Да, возможно. Хотя… Это очень трудно определить. Конечно, мембрана могла быть повреждена молотком или каким–либо другим предметом, например топором или, допустим, поленом, но наверняка я этого сказать не могу. С таким же успехом ее можно было испортить иначе. Хотя бы наступив каблуком или надавив ножкой стула.

– Значит, мембрана относительно хрупкая вещь?

– Да, несомненно.

Рандер какое–то время смотрел на блестящий металлический диск.

– Так я и думал, – наконец пробурчал он, забрал микрофон, засунул обратно в мешочек, положил в портфель и запер в письменный стол.

Тем временем в зале поднялся шум: оттуда доносились встревоженные голоса. Они становились все громче, затем шум переместился в столовую, удалился и затих.

– Что там опять? – недовольно проворчал Гирт и собирался было выйти, как в дверь робко постучали.

Рандер быстро открыл. На пороге стоял Зирап.

– Скорее!… – севшим от волнения голосом проговорил он. – Ирене дурно!

Гирт нахмурил лоб.

– Я не врач, – довольно нелюбезно бросил он, выходя из «будуара».

– Да, но она сказала, чтобы немедленно позвали вас, – оправдывался Зирап, шагая вместе с Калвейтом вслед за Гиртом.

Ирену усадили в одно из кресел в столовой. Беспомощно откинувшись на спинку, она полулежала, закрыв глаза, и прерывисто дышала. Расма с невозмутимым спокойствием щупала у нее пульс, остальные толпились вокруг. Алберт с тревогой склонился над женой, не спуская глаз с ее лица. Улас с растерянным видом курил сигарету. Актриса, налив в чашку немного кофе, протягивала его больной.

– Отхлебни капельку!

Ирена вытаращила глаза. В них отражался ужас.

– Нет! Я… – Она резко оттолкнула руку Уласе и еще раз повторила: – Нет!

Объятый ужасом взгляд остановился на Рандере, и она дрожащими губами прошептала:

– Мне… Пусть все выйдут! Я должна вам что–то сказать!…

Глава десятая

Гирт посмотрел на столпившихся гостей. Калвейт кивнул и повернулся к двери, ведущей в зал, к ней на цыпочках уже подбирался Зирап. Алберт, протестуя, воскликнул: «Но, Ирена!», однако актриса легонько тронула его за локоть и успокаивающе проговорила: «Пойдем, пойдем!…» Расма скривила губы в усмешке и не спеша направилась в зал. Пожав плечами, последовал за ней и Улас.

Когда дверь закрылась, Рандер спросил:

– Ну, что же вы хотели мне сказать?

Ирена чуть приподнялась в кресле, ее карие глаза еще больше округлились, и она шепотом выдохнула:

– Мне кажется, мне дали яд!

– Что?… – Гирт от удивления подался вперед. – Почему вы так думаете?

Ирена снова откинулась на спинку кресла и пролепетала слабым голосом:

– Мне дурно… Плохо с сердцем. В ногах слабость. И в голове шумит… – Она впилась в Рандера взглядом и, подчеркивая каждое слово, проговорила: – Кофе наверняка отравлен!

Гирт замотал головой:

– Да нет! В таком случае нас всех бы скрутило. – Подумав, он спросил: – Кто, по–вашему, мог бы это сделать? И почему?

Ирена поколебалась секунду, потом зашептала так тихо, что Гирту пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

– Я вам не все сказала. Я сегодня видела… Расма и Харалд разговаривали! Сразу после того, как в погребе нашли… ну, когда там нашли Юриса. Мы все пришли сюда, а вы еще оставались на кухне. Они как–то странно переглянулись и друг за другом прошмыгнули в зал. Через какое–то время я заглянула в дверь. Они стояли в другом конце зала, у окна, тихо разговаривали и были чем–то страшно обеспокоены. Тут Расма неожиданно повернула голову, увидела меня, Харалд тоже, и оба дико рассвирепели… – Ирена схватила Гирта за руку. – Мне страшно! Если они еще узнали, что я их предала, рассказав вам про мастерскую… А может Расма хотела расправиться со мной из ревности… Она же работает в аптеке.

Помолчав, Рандер спросил:

– Хорошо, допустим. И кто мог вам дать этот яд? Кто налил вам кофе?

Ирена посмотрела на электрическую плитку.

– Я сама себе наливала.

– Вы это сделали первая?

Она подумала секунду.

– Нет, первым себе налил Вилис.

– Кто еще в тот момент находился в этой комнате?

– Все, кроме вас и Дины. И Расма сразу пошла за вами.

– В таком случае она не может быть виновной!

Ирена было смутилась, но тут же нашлась:

– Да, но, может, была отравлена моя чашечка? Заранее… Или яд подсунул чуть попозже Харалд? Когда я вошла в зал и села за стол, он сел неподалеку от меня.

– И каким же образом он мог отравить ваш кофе?

– Я на секунду вернулась в столовую за сумочкой. А чашка стояла на столе…

– Да–а… – протянул Гирт и вдруг спросил неожиданно: – Почему вы кричали там, на кухне?

Ирена посмотрела на него в полном недоумении.

– Почему?… Так я же вам сказала – мышь!

Ее передернуло.

Рандер сидел, задумчиво поглядывая на Ирену.

– Вам хуже? – наконец спросил он.

– Не–ет! – помедлив, как бы прислушиваясь к себе, ответила она. – Не знаю… Кажется, нет. Но мне так же плохо, как было! А если я умру?!

Гирт взвесил что–то про себя. Затем медленно проговорил:

– Мне сдается, вас все–таки не отразили. – Видя, что Ирена заволновалась и собирается возразить, он поднял ладонь. – Минуточку! Если бы в распоряжении убийцы был яд, он не стал бы утруждать себя… Короче говоря, тогда Юрис умер бы от яда. И второе, преступник наверняка постарался бы ликвидировать в первую очередь меня, а не вас.

Ирена обдумала его аргументы и тут же нашла иное объяснение.

– Может быть, эта чашечка была приготовлена не для меня, а для вас?…

Рандер не успел ответить: открылась дверь и вошел Алберт. Остановился у кресла, нервно поправил очки и спросил:

– Ну, как тебе?

Ирена опустила веки.

– Плохо…

Гирт поднял глаза на Алберта.

– Ирена полагает, что ее отравили… Когда разливали кофе, вы были в этой комнате? Ничего подозрительного вы не заметили?

Алберт посмотрел на Рандера, перевел взгляд на Ирену, подумал и покачал головой:

– Нет. Ничего такого не припоминаю.

Он положил ладонь Ирене на лоб, отдернул ее и взволнованно сказал:

– Ее нужно уложить в постель.

Ирена открыла глаза и слабым голосом подтвердила:

– Да. В самом деле… Я охотно прилегла бы.

Гирт подумал и согласился.

– Расма, будьте так любезны! – позвал он, открыв дверь зала.

Когда хозяйка вошла в столовую, он спросил:

– Надеюсь, вы не будете возражать, если мы отведем больную наверх и уложим? Может, вы пойдете вперед – откроете нам дверь и зажжете свет?

Расма бросила на Ирену странный взгляд, молча кивнула и вышла в коридор. Рандер склонился над креслом.

– Вы сумеете подняться, если мы вам поможем?

– Я… постараюсь, – прошептала она.

Поддерживаемая Гиртом и Албертом, Ирена с трудом встала. Мужчины взяли ее под руки и шаг за шагом двинулись в сторону коридора.

Самым сложным оказалось восхождение по узкой и крутой лестнице, но в конце концов они одолели ее и добрались до спальни, где их ждала Расма. Когда больная была уложена, Расма снова пощупала ей пульс и, ничего не сказав, отошла в сторону.

Рандер обвел комнату взглядом и веско сказал:

– Попрошу только об одном – ни в коем случае не дотрагиваться до тумбочки!

Он посмотрел на всех по очереди. Женщины закивали, соглашаясь. Алберт пробурчал:

– Ясно.

Гирт потер подбородок и сказал ему:

– Вы, наверное, останетесь у нее хотя бы ненадолго? А вы, Расма, – он повернулся к хозяйке, – зайдите, пожалуйста, на минутку в комнату Юриса.

Они пересекли темное чердачное помещение и вошли в кабинет. Остановились посреди комнаты и несколько секунд глядели друг другу в глаза. Наконец Рандер спросил:

– У вас дома есть какой–нибудь яд?

– Нет! – спокойно и без колебаний ответила Расма.

– А лекарства? Я имею в виду такие, которые в определенной дозе могут вызвать тошноту или другае признаки заболевания?

– Такие могут быть.

– Где они хранятся?

– В моей комнате. В письменном столе.

– Посмотрите, пожалуйста, все ли там в порядке?

Расма молча повернулась и в сопровождении Рандера двинулась обратно к себе.

Проходя мимо спальни, Гирт прислушался. Там царило полное молчание.

Когда они проходили через зал, Улас нервозно привстал:

– Ну, как?…

Расма, не останавливаясь, пожала плечами и прошла к себе. Раскрыла незапертую тумбу письменного стола, проверила все ящики, затем повернулась к Рандеру и сказала:

– Здесь все на месте.

Гирт наклонил голову и вдруг спросил:

– О чем вы разговаривали в зале с Харалдом Уласом сразу после того, как мы нашли Юриса в погребе?

Расма выдержала взгляд Рандера и спокойно ответила:

– Я спросила его, не виновен ли он в смерти Юриса.

– И он, конечно, сказал «нет», – усмехнулся Гирт.

На лице Расмы не дрогнул ни один мускул. Продолжая смотреть на Рандера, ответила:

– Так точно. Он, конечно, сказал «нет». – И продолжила после паузы: – Кстати, я убеждена, что с Иреной ничего не случилось. Все это ее выдумки! Она совершенно здорова, за исключением нервов, конечно.

– Да, – согласился Гирт. – Мне тоже кажется, что это скорее всего истерика. И усталость, разумеется. Но пусть она пока там полежит. Кстати, не могли бы вы подняться наверх и немного посидеть у нее, на всякий случай? А Алберту скажите, пожалуйста, чтобы он спустился вниз.

– Хорошо.

Они вместе вышли из «будуара». Расма направилась в спальню. Рандер остановился в зале у радиостолика. С этого места хорошо просматривалось все помещение.

Дина Уласе, наклонившись к камину, подкладывала в него дрова и пыталась раздуть погасшее пламя. Ее муж сидел на толстом березовом полене против каминной пасти и сердито смотрел на тлеющие угли.

Зирап горбился за столом, тупо уставившись в пустую тарелку. Неподалеку, опираясь локтями о край стола, сидел Калвейт.

Вскоре после ухода Расмы из коридора вошел Алберт и остановился в конце зала у двери.

В комнате висела гнетущая тишина.

Прошло несколько минут. Дверь снова распахнулась, и все невольно вздрогнули. Вернулась Расма Инсберга. Остановилась неподалеку от Алберта и, ответив на его быстрый взгляд, успокаивающе сказала:

– Ирене уже лучше.

Появление Расмы разорвало молчание. Актриса положила в огонь сучковатое полено и объявила:

– Ну вот, последнее… – Она повернулась к мужу: – Если не считать того, на котором ты сидишь. Видно, все идет к концу!… Я тоже, наверно, скоро свалюсь, как Ирена. Несмотря на кофе, так устала, аж глаза слипаются! – Она театрально вздохнула и посмотрела на часики. – Скоро половина третьего… Сколько можно? Давайте–ка лучше ляжем спать – хоть на полу! И пусть товарищ Рандер стоит на страже. – Уласе посмотрела на Гирта с иронической улыбкой, и в ее взгляде угадывался вызов. – Найти преступника он все равно не может…

Гирт усмехнулся, засунул руки в карман пиджака и сказал с ударением:

– Я найду его, даже если он вздумал бы надеть платиновые доспехи и спрятаться за самыми высокими горами.

Улас вскинул свой римский профиль, глянул на Рандера свысока и проговорил с явной издевкой:

– Ну, ну!…

Актриса тихо захлопала в ладоши:

– Браво, да вы поэт! Ради бога, не зарывайте свой талант в землю! Это было бы очень обидно… Между прочим, – она снова улыбнулась ему, – что касается платиновых доспехов… Мы теперь тут почти все в сборе. Почему бы вам не выяснить, кто сегодня после обеда разговаривал с Юрисом в коридоре?

Рандер любезно наклонил голову.

– Идея, откровенно говоря, неплохая, – сказал он, доставая сигарету. – Только мне больше не нужно никого спрашивать, это я уже знаю.

Улыбка на лице Дины погасла. Она недоверчиво посмотрела на Рандера и, медленно растягивая каждое слово, спросила негромко:

– Может быть, вы также знаете, кто убийца?

Все взгляды устремились на Рандера.

Он закурил, погасил спичку и кивнул:

– Да, и это тоже.

В наступившей тишине потрескивание дров в камине вызывало ощущение чего–то нереального, а капли дождя, бьющие в окно, резали слух. Словно пытаясь прочесть его мысли, актриса не сводила с Рандера глаз. Улас сощурился; в багровом отблеске пламени его лицо с метавшимися по нему тенями казалось в этот миг налитым кровью. Расма еще больше побледнела, отчего ее синие глаза стали совсем темными. Очки Алберта отражали свет лампы, и поэтому выражения глаз не было видно, но лицо исказилось в угрожающей гримасе. Вылупленные глаза Калвейта смотрели с вопросом, а Зирап часто–часто заморгал правым веком, в то время как левое, опухшее, оставалось странно неподвижным.

Наконец Расма хрипло спросила:

– Ну и?…

Рандер подошел к столу и тщательно стряхнул с сигареты пепел.

– Когда понадобится, я ему скажу.

– И когда это будет? – спросил враждебно Улас.

– Я сказал – когда понадобится. До утра еще далеко…

Актриса затрясла головой:

– Нет, нет, послушайте – это нечестно! Нельзя так! Почему вы не можете сказать сразу?

Рандер не ответил, и она продолжала допытываться:

– И как вы узнали, кто это?

Гирт глубоко затянулся, смерил актрису чуть насмешливым взглядом.

– Предположим, он сам мне сказал…

– Ничего–то вы не знаете! – вдруг нагло рассмеялся Улас.

– Я бы на вашем месте не был столь уверен в своих предположениях, – неожиданно заговорил Алберт, насмешливо поглядывая на Уласа.

Рандер глянул на него с интересом, но промолчал.

Наступила долгая пауза. Тишина постепенно становилась невыносимой. Барабанная дробь дождевых капель несколько поутихла. Зажженная Гиртом свеча, стоявшая на столе против Зирапа, догорала: фитиль затрещал, пламя взметнулось, зачадило, затем как–то сразу поникло, затрепыхалось и погасло совсем. Напряжение достигло такой степени, что стало похожим на удушье. Все сидели или стояли неподвижно, словно боясь себя выдать неосторожным движением.

Первой всеобщее оцепенение нарушила Расма.

– Пойду посмотрю, что с Иреной, – сказала она глухо и покинула зал.

Зашевелились и остальные. Улас неуклюже поднялся со своего полена. Актриса повернулась к камину и без всякой надобности поковыряла в углях. Калвейт убрал со стола локти, нечаянно задев Зирапа, который подскочил, словно ужаленный, и быстро пробормотал:

– Извиняюсь…

Рандер погасил сигарету. Медленно, как бы прогуливаясь, пересек зал и подошел к Алберту. Тот даже не взглянул на него. Гирт начал что–то ему говорить, но так тихо, что никто ничего не расслышал. Вдруг Алберт обернулся к нему, на лице его было написано удивление. Гирт произнес еще несколько слов, которые Алберт выслушал также молча. Затем Гирт кивнул и, не торопясь, вернулся к радиостолику. Алберт тяжелым взглядом посмотрел ему вслед и некоторое время спустя, засунув руки в карманы, не спеша вышел в коридор.

Дина Уласе вопросительно посмотрела на Рандера, нервозно рассмеялась и с наигранной бодростью сказала:

– Знаете, мне даже спать расхотелось!…

Она уселась в кресло Расмы, обхватила ладонями подбородок. Улас подошел к столу, потрогал пустые бутылки, затем, заложив руки за спину, начал прохаживаться взад–вперед по залу. Через минуту актриса довольно нелюбезно бросила мужу:

– Прекрати наконец! На нервы действует.

Улас кинул на нее свирепый взгляд, хотел было что–то сказать, но не нашелся, засопел недовольно и, хлопнув дверью, вышел в «будуар». Не прошло и минуты, как он оттуда выскочил.

– Черт подери – курить больше нечего! Жена, давай курево!

Дина Уласе, поджав губы, холодно проговорила:

– Выбирай, пожалуйста, выражения!… Что касается курева, то у меня есть еще несколько сигарет, которых мне самой еле–еле хватит. Я тебя еще по дороге на станцию просила – поди, купи лишнюю пачку. Но ты, как обычно, хотел быть умнее всех.

Улас прорычал что–то невнятное, повелительно посмотрел на Зирапа. Тот расплылся в дурацкой улыбке и сказал виновато:

– Я давно уже пуст…

Гирт медленно пересчитал оставшиеся у него сигареты и рассудил, что его запасов не хватит до утра, да и делиться с этим заносчивым петухом он не имел ни малейшего желания.

– Проклятье! – проворчал Улас. – И Алберт, как назло, помчался к жене.

– Я сам, правда, не курю, – сказал вдруг спокойно Калвейт, – но я думаю… В столовой были сигары, которые я привез. Хозяйки, к сожалению, тут нет, но я уверен, она не станет возражать, если мы возьмем оттуда несколько штук. – Он тяжело поднялся. – Юрис наверняка бы их уже предложил, так что я полагаю, ничего неудобного нет… Подождите, я сейчас принесу.

Калвейт отодвинул кресло, не спеша вышел в столовую и закрыл дверь.

Оставшиеся в зале выжидающе молчали. Прошла минута, и Улас неторопливо заерзал.

– Сколько можно копаться!

Тут все услышали в столовой голос Расмы. Она о чем–то спрашивала, но в этот момент раздался приглушенный крик, за которым последовал какой–то неясный шум.

Дальнейшее совершилось молниеносно. Не успели остальные ошеломленно подняться с мест, как Рандер в несколько прыжков пересек зал и рванул дверь.

В столовой было темно. Свет туда проникал только из зала и через открытую дверь коридора, который в свою очередь освещался висевшей снаружи лампочкой. Позади стола, на котором лежали подарки, слышалась тяжелая возня. Когда вбежал Гирт, с пола поднялась чья–то фигура, подскочила к окну. Зазвенело стекло, разлетелись осколки. Почти одновременно где–то в коридоре, похоже – наверху, у лестницы, раздался еще один крик, громкий и пронзительный, и во дворе неистово залаял Джокер. Улас, ринувшийся было за Рандером, застыл на пороге столовой и увидел, что Гирт у окна, в кого–то вцепился и в яростной схватке отлетел с ним к середине комнаты. Стол с подарками затрещал, опрокинулась ваза с хризантемами. В этот момент с пола поднялась еще одна фигура, нащупала на стене выключатель. Столовую залил яркий слепящий свет. Дина Уласе, которая тем временем тоже подбежала к двери и через плечо мужа заглядывала в столовую, увидела, что между столом и окном дерутся Рандер с Калвейтом. С пола вставал Алберт. У коридорной двери, прислонившись к косяку и по–прежнему держа руку на выключателе, стояла Расма.

Калвейт, которого Рандер держал сзади, сильно ударил его локтем в грудь и почти одновременно пнул что было силы каблуком, однако Гирту удалось резким движением завернуть правую руку противника за спину. Подоспевший Алберт в слепой ярости собрался было нанести Калвейту удар, но резкий окрик Рандера остановил его: – Дайте ремень!

Вскоре руки у Калвейта были связаны, а сам он усажен на диванчик.

Костюм представительного гостя был помят, галстук съехал набок, лицо в крови; пытаясь вышибить раму, он порезал руку и в драке перемазал себя кровью. У Алберта на запачканном пиджаке не хватало верхней пуговицы. Он пощупал ссадину на щеке, нагнулся, подобрал с пола свои очки. Одна линза была разбита. Все трое тяжело дышали. Собака во дворе умолкла. Ветер через разбитое стекло тихо шевелил гардиной. Со скатерти из опрокинутой вазы медленно капала на пол вода.

Тем временем к месту поединка осторожно приблизился Зирап, совершенно верно рассудив, что ждать опасности больше неоткуда. Улас, услышав за спиной его шаги, взбодрился, приосанился и прошел дальше в столовую. Зирап встал рядом с актрисой, но, увидев, что тут произошло, застыл с открытым ртом.

Не менее сильное удивление отразилось на лицах Уласа и его жены. Казалось, они просто не могут поверить своим глазам. Но когда Улас остановился посередине комнаты, у стола с подарками, обычная самоуверенность уже вернулась к нему, и он храбро изрек:

– Ах, вот что за птица Эдвин!

Словно разбуженная его голосом, зашевелилась Расма. Неуверенной походкой она дошла до ближайшего кресла. Опустилась в него и стала медленно поглаживать шею.

На лестнице послышались шаги, в дверях коридора появилась Ирена. Держась руками за косяк, она посмотрела на Калвейта, потом на своего мужа, откинула голову и громко расхохоталась. На этот раз ее смех, к счастью, оборвался так же внезапно, как начался.

Калвейт неподвижно сидел на диване и мрачно глядел в пол. Рандер проворно обыскал его карманы и, не обнаружив ничего существенного, принялся обследовать пол. После недолгих поисков он подобрал круглый никелированный предмет, имевший с одной стороны небольшое отверстие. Достаточно было поднять глаза к потолку, чтобы убедиться – найден один из колпачков, которыми заканчивались гардинные штанги. Рандер принялся искать еще внимательнее и вскоре наткнулся на то, что надеялся найти, – под телефонным столиком лежали ключи от машины. Гирт еще раз посмотрел на обнаженный конец штанги и проговорил:

– Так вот где… Все ясно! – Он повернулся к Расме: – Я чрезвычайно огорчен случившимся – прошу извинить меня за то, что дело приняло такой оборот и вам пришлось подвергнуть себя опасности. Я должен извиниться и перед вами, Алберт. Я ожидал, что преступник попытается бежать через дверь. Однако он выбрал окно – очевидно, приняв во внимание, что в коридоре может встретить кого–нибудь из вас… Как же все–таки это произошло?

Расма сняла руку с шеи; она была необычайно бледна, но голос, хотя и тихий и немного охрипший, звучал довольно спокойно.

– Я спускалась вниз и хотела пройти через столовую в зал. Когда я открыла дверь, здесь было темно. Но кто–то стоял у окна и пытался его открыть. Вначале я не могла понять, кто это, потом узнала Калвейта. Я спросила его, не хочет ли он открыть окно, чтобы проветрить комнату, и собиралась включить свет, но он вдруг подскочил ко мне. Я только успела вскрикнуть, как он начал меня душить.

Расма с усилием глотнула и продолжала:

– На мой крик из коридора прибежал Алберт и бросился на него. К тому времени у меня уже потемнело в глазах. Вдруг Калвейт меня резко оттолкнул, и я упала. Они вцепились друг в друга и начали кататься по полу. Я отползла в сторону… А тут и вы подоспели.

Расма умолкла. Улас покачал головой.

– Что–то невероятное! – возмущенно воскликнул он, а Ирена прошептала:

– Кошмар!…

Рандер повернулся к ее мужу:

– А что можете добавить вы?

Алберт все еще кипел от ярости. Он машинально надел разбитые очки, опять снял их, затем с гневом начал рассказывать.

– Когда вы мне в зале сказали, чтобы я последил за наружной дверью и не давал никому выйти, я спрятался в темноте под лестницей и стал ждать. В конце концов мне надоело там торчать, и я уж собрался оттуда вылезти, как сверху начала спускаться Расма. Она вошла в столовую и заговорила… О чем – она сама сказала. Вдруг слышу – она закричала, я подбежал, смотрю – Калвейт душит ее! Я кинулся на помощь, а он, сволочь, обернулся и как даст мне по виску. – Алберт кинул бешеный взгляд на Калвейта, но тот продолжал безучастно смотреть в пол. – Я, однако, его схватил, и мы оба грохнулись на пол. С меня слетели очки, ему удалось подмять меня. Потом он меня тоже начал душить, наконец вырвался и даже успел выбить окно, но тут его поймали вы. Калвейт что–то выронил, очевидно, вот это, – Алберт показал на ключи от «Москвича», которые Рандер держал в руке.

– Подумать только, – заговорила Дина Уласе, достала пачку сигарет, поколебалась секунду, затем протянула Зирапу и мужу. Закурила и продолжала: – Вы, Алберт, держались, как истинный положительный герой, честное слово! Если быть откровенной до конца, я еще недавно была почти уверена, что вы и есть тот, кого мы ищем, и непременно попытаетесь дать деру!

– А я, – коротко хмыкнул Зирап и повернулся к Уласу, – под конец уже стал думать, что вы…

– Ну… – Муж актрисы смерил Зирапа высокомерным взглядом. – А я того же мнения был о вас.

Закурили и Алберт с Рандером.

– Нет, это форменное безумие! – внезапно объявила Ирена. – Когда я наверху услышала крик Расмы, меня чуть удар не хватил! Я встала, кое–как выползла на лестницу и вдруг слышу – внизу дерутся. Езус Мария! Я окаменела! А тут еще стекло полетело. Я, кажется, заорала, а потом попробовала спуститься вниз… Расма, у тебя есть еще валерьянка?

Хозяйка покачала головой:

– Нет, ты выпила всю. Попробуй как–нибудь продержаться. Теперь все кончилось…

Рандер кивнул:

– Да, почти. – Он повернулся к Калвейту: – Может, у вас есть что сказать мне?

Связанный человек бросил на Рандера исполненный злобы взгляд, снова опустил голову и ничего не ответил.

– Стало быть, нет. Пусть так… Нечего больше тянуть! Расма, вы не будете возражать, если мы воспользуемся вашей машиной?

– Разумеется, нет.

– О боже! – неожиданно воскликнула Ирена. – Если бы он удрал! Страшно подумать!

Рандер усмехнулся:

– Мы бы все равно его поймали, чуть раньше, чуть позже, не имеет значения.

– Но что же на самом деле тут сегодня произошло? – спросила Уласе. – Как он совершил убийство? И как вы его раскрыли?

Гирт, словно извиняясь, развел руками:

– К сожалению, в данный момент у меня нет времени все это объяснять, да и пока нельзя все рассказывать.

– Почему? – всполошилась Ирена. Заметив, что актриса, Улас и Зирап невольно улыбнулись ее горячности, она чуть зарделась, но продолжила свей допрос: – И вы точно знаете, что виновник именно он?

– Да. Между прочим, это уже доказывает сама попытка к бегству.

Расма посмотрела на Калвейта с нескрываемым отвращением и спросила:

– Но почему он вдруг вздумал бежать? Почему только теперь?

– Потому что я сказал нечто такое, из чего он понял: мне все ясно.

– Когда он совершил преступление? – тихо спросила Уласе.

– Сразу после того, как Юрис вышел из спальни и спустился вниз.

– Это произошло там же, на кухне?

– Да.

– И вы давно это знали?

– Конечно нет.

– Вы тут говорили, что он, дескать, сам вам об этом сказал… Это правда?

Гирт улыбнулся:

– Да. Фактически так получается!

– Но почему он вообще Юриса… убил?

– Вот этого я, можно сказать, пока точно не знаю, да и рано еще об этом говорить, – уклончиво ответил Рандер. – Одним словом, чтобы заставить его молчать… – Гирт посмотрел на актрису. – Между прочим, вы очень мне помогли.

– В самом деле?

Расма медленно встала.

– Ладно, – сказала она, подойдя к столу и поднимая опрокинутую вазу. – Помоги теперь, Дина, и мне – надо снять вот эту скатерть. Попробуем заткнуть ею дыру в окне!

Рандер заторопился. Пока обе женщины занялись намокшей скатертью, он обратился к Алберту:

– Я надеюсь, вы не откажетесь поехать с нами?

Ярость Алберта несколько улеглась. И лицо успело принять обычное замкнутое выражение. Помедлив мгновение, он молча кивнул.

– И я! – выпятил грудь Улас. – Я тоже согласен ехать с вами! На всякий случай.

Рандер смерил его насмешливым взглядом: выглядел он весьма внушительно!… Гирта разобрал смех.

– Хорошо! – согласился он. – Надеюсь, мы не застрянем в лесу и благополучно доберемся до шоссе. Но еслимашину придется толкать, ваша помощь нам, конечно, весьма пригодится.

– Э… ах так. – Улас пытался скрыть смущение. – Ну да, конечно… И куда мы в конце концов поедем? В Ригу?

– Нет, в районную милицию.

– Кошмар! – воскликнула Ирена. – А мы, значит, должны тут оставаться одни?!

– Нет, почему же? – улыбнулся Рандер. – С вами останется товарищ Зирап!

– Ну да–а… – протянула Ирена, поморщившись.

– Ничего, все будет хорошо, – успокаивал ее Гирт. – Когда мы уедем, заприте как следует дверь! И, может быть, впустите Джокера! Кроме того, мы ведь собираемся вернуться.

– Поезжайте, поезжайте! – Зирап героически силился улыбнуться… – Я… Тут все будет в порядке.

Гирт сделал серьезное лицо и чуть ли не торжественно произнес:

– В этом я нисколько не сомневаюсь!

Он вышел в зал и вернулся с портфелем.

– Ну так, давайте одеваться.

Дина Уласе, которая все это время помогала Расме прилаживать к оконной раме скатерть, повернулась и театрально воздела руку.

– Ступайте, и чтобы боги были благосклонны к вам! – продекламировала она. – Жаль, что у меня нет под рукой щита, тогда бы я тебе, Харалд, протянула его со словами: «Со щитом или на щите!»

Улас сердито нахмурился:

– Прекрати!…

Актриса усмехнулась, снова стала серьезной и, обращаясь к Рандеру, сказала не то с иронией, не то с горечью:

– Езжайте спокойно! Мы, трое беспомощных женщин, без дрожи и страха в сердце доверяем себя надежной защите нашего доблестного рыцаря – товарища Зирапа. А далее – «Занавес низринулся!», как сказал бы отец латышского театра Адольф Алунан.

Рандер подошел к Калвейту.

– Следуйте за нами! – приказал он.

Калвейт исподлобья глянул на Гирта, еще секунду посидел не двигаясь, потом медленно встал и пошел к выходу. В коридоре Рандер набросил ему на плечи пальто, оделся вместе с другими, отпер наружную дверь и повернулся к остающимся, которые столпились в дверях столовой.

– Только на кухню пока не заходите! – наказал он. – Ну, до свидания!

Под аккомпанемент неистового лая они дотопали по грязи до машины. Рандер отпер ее и занял место за рулем. Калвейта посадили сзади, рядом с ним устроился Алберт, а Улас сел рядом с Гиртом. Захлопнулись дверцы, заработал мотор, в свете фар мелькнул волкодав, который рыча рвался на цепи. И «Москвич» вскоре скрылся за поворотом лесной дороги.

Проводив взглядами машину, оставшиеся вернулись в столовую. Расма заперла входную дверь. Дом вдруг стал пугающе пустым.

Уласе медленно повела плечами:

– Ну, кто бы подумал!… Я все еще не могу этого постичь. Казался таким рассудительным, порядочным…

Ирена невольно бросила пугливый взгляд в сторону кухни и сказала:

– Безумие – взять и убить живого человека!

– И главное – почему?!

Актриса по очереди обвела всех глазами и остановилась на Расме.

Расма пожала плечами.

– Не знаю, – коротко ответила она.

Зирап стоял у стола, потирал руки и жадно поглядывал на подарок Калвейта. Наконец он повернулся к хозяйке и, сладко улыбаясь, сказал:

– Но сигары он, ей–богу, купил отличные!… Вы не будете сердиться, если я одну закурю, а?

Расма посмотрела на коробку с сигарами, затем на Зирапа. Тот явно воспрянул духом и обрел свою обычную наглость.

– Пожалуйста! – сказала она, не скрывая презрения. – Можете взять хоть все. Я их вообще не хочу видеть! А Юрису сигары больше не нужны…

Ирена внезапно зажала лицо ладонями и заплакала. Потом она подняла голову, по–детски растерла слезы на щеках и жалобно попросила:

– Дина, не могли бы вы мне дать сигарету?

Тем временем Зирап облизнул свою сигару, обрезал конец, протянул Ирене огонь и задымил сам.

За окном снова забарабанил дождь.

– Может, ляжем спать? – предложила Расма. – Вы обе могли бы прилечь наверху, в постели, а товарищу Зирапу я бы постелила здесь на диванчике… Сама я все равно не засну.

Дина переглянулась с Иреной и покачала головой:

– Спасибо, нет… Знаете что – пойдем лучше в зал и попытаемся последним поленом разжечь камин!

Все молча прошли в зал. Зирап подошел к столу с остатками ужина, по очереди проверил бутылки и с сожалением покачал головой. Затем удобно расположился в кресле, с надменным видом закурил сигару и, как султанчик средней руки, обвел взглядом трех женщин.

Однако благодушие длилось всего мгновение. Внезапно, как бы вспомнив о чем–то, он заморгал, повесил голову и пробормотал:

– А завтра уже понедельник…

Никто его не понял, никто не ответил ему.

Расма мрачно смотрела в камин, где никак не хотело разгораться единственное полено.

Какое–то время был слышен только стук дождевых капель. Актриса вздохнула.

– Будем надеяться, что они выберутся из леса… – Она нагнулась, поковыряла в огне и печально улыбнулась. – Да–а, на таком юбилее мне еще бывать не доводилось! И, дай бог, больше не доведется…

Остальные по–прежнему молчали.

Наконец Уласе выпрямилась и сказала:

– Не сердитесь, пожалуйста, но мне захотелось есть.

Глава одиннадцатая

До конца лета было еще далеко, а на бульваре Райниса появились первые приметы осени – в последние дни стояла такая жара, что у лип мало–помалу начали желтеть и опадать листья. Неторопливо шагая в сторону Старой Риги через парк, раскинувшийся по обеим сторонам канала, Рандер на самой середине мостика у Бастейкална встретил Дину Уласе.

Он поздоровался и собрался идти дальше, но актриса подошла и протянула ему руку.

– Наконец–то мне посчастливилось! – улыбаясь, сказала она. – Не видела вас целую вечность!… Прошло около полугода, верно?

– Даже больше.

– Теперь вы должны меня просветить. Расскажите, как там в Межажах все произошло! Помните – вы мне тогда обещали!

– Право, не знаю… – заколебался Рандер, но Уласе оборвала его:

– Только ради бога, не говорите «нет»! На суде я не могла присутствовать, была в Свердловске на съемках… Кроме того, вы сами сказали, что я вам многим помогла! Так что, пожалуйста, считайте себя в некотором роде должником… Или вы очень торопитесь?

– Не то чтоб очень, – ответил Гирт, умолчав, что находится в отпуске. Откровенно говоря, недостатка во времени он сейчас не испытывал, да и как–то неудобно было отказывать Дине.

– Вот видите, как хорошо! Я только что закончила глупейшую запись на радио и тоже свободна… Знаете что! Правда, это не принято, но, может быть, вопреки правилам хорошего тона, я приглашу вас на чашку кофе! Или еще лучше – на порцию мороженого!

Гирт улыбнулся:

– Ладно. Только с одним условием – приглашаю вас я!

Они вошли в первое попавшееся им кафе в Старом городе. В зале царил полумрак, по сравнению с улицей здесь стояла приятная прохлада. Посетителей было сравнительно мало, им удалось найти столик на двоих неподалеку от окна.

Скоро выяснилось, что мороженое только что кончилось, и Рандеру не оставалось ничего другого, как заказать кофе и ватрушки. Когда официантка отошла, Уласе иронически сообщила:

– Между прочим – после того как мой муж проводил вас в ту ночь до районной милиции, он про этот случай в Межажах рассказывает так, что ни у кого не остается сомнений – убийцу поймал именно он… Как же вы все–таки раскрыли его? Ведь вначале у вас против Калвейта не было подозрений?

Рандер усмехнулся:

– Как раз наоборот, вначале у меня были подозрения против всех, за исключением Юриса и меня самого!

– Значит, и против меня…

– Разумеется и против вас. Однако вы были первой, против кого они отпали, едва я узнал, в котором часу и где Инсберга в последний раз видели живым. В тот же миг, как я его увидел в конце лестницы, вы вошли в кабинет и оставались со мной до того момента, когда его нашли мертвым.

– Но как у вас вообще возникла мысль, что это убийство, а вовсе не несчастный случай?

– Откровенно говоря, констатировать это было не так уж трудно. В конце концов – это моя профессия. Расстояние от ступенек до Юриса, положение его тела, место банки на полке, закрытый люк… Если приглядеться, все это, конечно, бросалось в глаза. А чуть позже факт преступления подтвердил испорченный телефон. Вдобавок выяснилось, что пропали ключи от машины…

– Да, ситуация была трагическая. Ни позвонить, ни уехать… А из чего вы заключили, что преступление совершил кто–то из присутствующих?

– Все факты были за то – и запертые двери, и заклеенные окна, и Джокер во дворе. Конечно, рассказ Расмы о двух не внушающих доверия типах на время отвел подозрения в сторону, но когда я тщательно все взвесил, то нападение извне показалось мне маловероятным. – Гирт улыбнулся. – Честно говоря, положение было достаточно сложным: я не мог покинуть места преступления даже на несколько часов, в то же время у меня не было ни помощников, ни необходимых инструментов, и даже официального права расследовать преступление.

– Неужели? Это мне как–то совсем не приходило в голову!

– Зато Алберт был об этом прекрасно осведомлен… Гирт лукаво усмехнулся.

Подошла официантка с кофе и ватрушками, разговор на время прервался. Когда заказанное было разложено на столике и официантка, незаметно бросив полный женского любопытства взгляд на актрису и ее элегантный брючный костюм, удалилась, Уласе спросила:

– А что вы так долго делали на кухне?

– Производил тщательный осмотр места преступления.

– И нашли что–нибудь?

– Довольно много. Порванную газету. Затертые пятна крови на полу. Отпечатки кожаных перчаток на осколках банки. Чуть попозже я пробовал найти и сами перчатки, но тут, надо признаться, допустил ошибку, и мне не повезло. Кроме того, я установил, что ступенька на лестнице перебита, а не сломалась. И что дверь кухни была закрыта на задвижку. Потом в мастерской я заметил пустое место на штативе с молотками. Так как Юрис, судя по всему, был аккуратен до педантизма – это подтвердила и Расма, – оставалось найти орудие убийства. Под конец мне стало почти ясно, как там все произошло.

– Звучит это просто, – улыбнулась Уласе. – И тогда вы начали всех расспрашивать?

– Ну, не сразу. После того как я запер кухню, надо было проверить остальные помещения – наклейки на окнах и так далее. Между прочим, в это время я совершенно не знал, от чего оттолкнуться, у меня не было ни малейшего представления о мотивах преступления. Преступник ведь шел на колоссальный риск – значит, у него могла внезапно возникнуть необходимость заставить Юриса молчать… Позже, как известно, это предположение подтвердилось. Но в тот момент возможно было допустить и другое, например, нападение в состоянии аффекта. Осмотр спальни, наконец, дал и первый мотив – выяснилось, что пропали деньги.

– И тогда у вас возникли подозрения против кого–то конкретно?

– Особенно подозрительным с самого начала казался Зирап – со своим синяком под глазом, ушибленной ногой и бездарной игрой, дескать, он понятия не имеет, где искать преступника. Потом я узнал, что он приехал на юбилей незваным, заметил ободранные пальцы. Трудно было найти объяснение и злобе Алберта, волнению и страху Ирены. Кстати сказать, подозрения в это время были не только у меня одного. Позднее я узнал, что Ирена, например, подозревала своего мужа.

– Как и я вначале своего, – вставила Дина.

– Да–а, и не только вы! Точно так же думала и Расма. Кроме того, очень подозрительным с самого начала ей казался Алберт.

– Ну, точь–в–точь, как мне!

– И каждый про свои подозрения благоразумно молчал. Мало того, – иногда любой ценой старался их скрыть. Вдобавок, все еще осложнялось и тем обстоятельством, что большинство гостей друг друга очень мало знали. Часть подозрений у меня сразу отпала, как только выяснилось, куда ходил Юрис и промежуток времени, в течение которого могло произойти убийство, – между девятью и половиной десятого. О вас я уже упоминал. К сожалению, алиби получил и Калвейт… Постепенно стали рассеиваться подозрения против Ирены. Во–первых, все факты свидетельствовали о том, что преступник необычайно находчив, прекрасно владеет собой и, несомненно, наделен отличными актерскими способностями, в то время как Ирена всеми этими качествами похвастать не могла – уж очень она казалась ограниченной. Во–вторых, в то время, когда у нее была возможность совершить преступление, рядом находилась Расма и ваш муж. И последнее – у Ирены не хватало мотива.

– Зато у моего мужа он отыскался довольно скоро, верно?…

– Вы правы. Как только я начал всех расспрашивать в «будуаре», он, а затем и Расма были первые, против кого подозрения особенно обострились. Когда выяснилось, где кто провел те злополучные полчаса после девяти, то оказалось, что благоприятные условия для преступления имели пять человек – Алберт, Зирап, Улас, Расма, Ирена. Как видите, Калвейта среди этих пятерых нет… Зато сразу возникла путаница с вашим мужем – его показания о том, где он находился, противоречили тому, что говорили Зирап и Ирена. Далее, почти одновременно с этим, стал известен новый мотив преступления – банальный любовный треугольник, связанный с конкретными лицами. Случилось так, что Ирена вздумала покурить, и, прячась от Алберта, который ей этого не позволяет, укрылась в пустой комнате рядом с мастерской. Там она услышала, что в мастерскую зашли Расма и ваш муж. Ну, выводы в этом случае напрашивались сами…

– Разумеется, – усмехнулась Уласе. – Значит, вы это узнали от Ирены… Между прочим, теперь, после всего случившегося, насколько я могу судить, роман Харалда с Расмой выдохся, между ними все кончено… Это так, к слову. Но я вам еще тогда сказала, что мой муж не виновен. Помните?

– Да. Вы были правы. К сожалению, в то время я вынужден был допускать противное. Бесспорным казалось лишь одно: совершить преступление они могли только сообща. И в то же время ситуация свидетельствовала в пользу Ирены. Ну, а дальше последовала целая лавина мотивов и подозрений! Сначала Расма рассказала о связи Юриса с Иреной, а также и о том, что Алберт уже имел судимость за нанесение телесных повреждений сослуживцу. Подозрения против него усилил еще тот факт, что он днем крепко поссорился с Юрисом – как позднее выяснилось, из–за какого–то научного вопроса. А потом я убедился, что Алберт знает и об отношениях Ирены с Юрисом.

– Значит, у вас уже было трое «главных заподозренных»?

– Скоро появился и четвертый. Но сперва добавились кое–какие находки. Калвейт принес мне микрофон. Теперь мы знаем, что он сделал это нарочно, но в тот момент у меня против него не было абсолютно никаких подозрений. Чуть позже я совершенно нечаянно обнаружил в кармане у Юриса перчатки, которыми пользовался убийца. А потом вся тяжесть подозрений навалилась на Зирапа – оказалось, он вымаливал деньги у Юриса, Алберт это слышал. И в то же время Алберт четко и ясно сказал мне, что Юриса убил он… Дальше стало известно, что у жены Зирапа, которая работает в магазине, – недостача и что деньги им нужны позарез и притом срочно. Тут еще Зирап начал плести какие–то небылицы, якобы с лестницы его кто–то столкнул, а это уже попахивало чистой липой. Однако в его пользу говорил тот факт, что на подкладке перчаток не было видно следов крови. Тем не менее казалось, виновного следует искать среди четырех человек; это были: Алберт, Зирап, ваш муж и Расма. Калвейт же, наоборот, по–прежнему казался олицетворением самой добропорядочности… Но тут неожиданно произошел резкий поворот.

Рандер отпил немного кофе, а Уласе сказала:

– Я должна честно признаться – мне до сих пор непонятно, откуда у Калвейта взялось алиби!

– Сейчас вам все станет ясно. Я тоже до поры до времени не знал, как это у него получилось. Поворот начался с того момента, когда пробили старинные каминные часы в комнате Расмы. Я тогда сидел за письменным столом спиной к книжной полке. Без всякого умысла я посмотрел на свои ручные часы и вдруг с изумлением обнаружил, что время не сходится – по часам Инсбергов был час ночи, а мои показывали семнадцать минут второго. Я отчетливо помнил, что после обеда они шли минута в минуту, ибо когда Юрис показывал нам дом, он подчеркнул, как точно работает его «музейный экспонат», и я, сверив время со своими, убедился, что старинные часы действительно идут безупречно. Очевидно, кто–то потом переставил стрелки! Но кто мог это сделать? И главное – почему? Этот факт показался мне чрезвычайно странным и вместе с тем подозрительным. Пока я силился найти хоть какое–то объяснение, мне вспомнилась Ирена. На ней в тот вечер было платье без рукавов, на левом запястье – серебряные браслеты, а часов не было. Значит, сидя в комнате Расмы, она должна была определять время по каминным часам, но в таком случае алиби Калвейта могло быть липовым – ибо оно с самого начала опиралось на свидетельство Ирены: дескать, оба они в «будуаре» находились вместе. После этого Калвейт тоже попал в число подозреваемых лиц. И нужно сказать подозрения были немалые… Уласе заинтересованно наклонилась вперед.

– И он в самом деле переставил эти стрелки?

– Да. Но сперва я должен был в этом убедиться. Сначала я пробовал проверить свои часы по радио, а когда это не удалось, – сравнил с вашими. Как и следовало ожидать, мои по–прежнему шли правильно. Бесспорно, развязку несколько задержало приготовление кофе, а также панический вопль Ирены, о котором можно было подумать невесть что, хотя причиной его действительно была мышь. Потом я решил уточнить, что же все–таки происходило в «будуаре», пока там находился Калвейт. Так как от Ирены добиться толку обычно стоило неимоверного труда, я попробовал как можно подробнее воспроизвести все детали, играя сперва за Юриса, – чтобы дать ей постепенно вжиться в ситуацию, – потом за Калвейта. Таким образом я выяснил несколько важных фактов. Во–первых, Калвейт, после того как он вошел в «будуар», ненадолго задержался у зеркала, висевшего рядом с полкой – якобы для того, чтобы поправить галстук и причесаться. Я убедился, что, стоя там, он легко мог передвинуть стрелки – на циферблате, к слову сказать, нет стекла – и одновременно незаметно следить в зеркале за Иреной, не видны ли ей его действия. Во–вторых, оказалось, что сама Ирена в это время вся была поглощена журналом мод и, естественно, не замечала ни того, что происходит в комнате, ни того, сколько времени Калвейт в ней провел. В–третьих, Калвейт специально привлек ее внимание к часам, как бы случайно отметив, что вот уже без десяти девять. Я вспомнил также – это и было единственное конкретное время, которое Ирена потом, когда я расспрашивал участников вечера, могла хоть приблизительно вспомнить. Все эти факты, по существу, подтвердили мои подозрения. Сомнения вызывало лишь то, что у Калвейта все еще не было мотива.

Уласе быстро кивнула.

– Вот, вот! Именно это я меньше всего понимаю – зачем ему понадобилось убивать Юриса!

– Именно вы в этом отношении мне помогли больше всех, – улыбнулся Гирт. – Пока я беседовал с Иреной, Расма в буфете нашла альбом и обнаружила в нем деньги и клочок газеты. Юрис, по–видимому, не хотел, чтобы деньги во время торжества валялись в ящике тумбочки, и в спешке запихнул всю пачку в задний карман брюк. Калвейт ее там и нашел и забрал, – главным образом для того, чтобы инсценировать ограбление и направить подозрения по ложному пути, однако, мне кажется, случись все иначе, он прихватил бы и эти пятьсот рублей. После открытия Расмы Ирена вообразила, что виновница – вы. Это предположение, конечно, было абсурдным, но я решил поговорить и с вами, чтобы попытаться проследить, когда альбом исчез из поля зрения. И вы мне сказали нечто исключительно важное! Как только вы упомянули платину, я тотчас вспомнил одно преступление – следствие по нему только началось. Оно было связано с югом, одновременно мне вспомнилось, что в тот момент, когда мы все искали Юриса, Калвейт по дороге на кухню начал вам рассказывать о каком–то приключении в Закавказье. Тут уж все, как говорится, стало на свои места. У Калвейта появился мотив, и, хотя вы не могли сказать, кто из гостей разговаривал с Юрисом в коридоре, я был уже почти уверен, что убийца – Калвейт.

– Почти? – Уласе подняла брови. – Но когда же вы убедились окончательно? И какое отношение Калвейт имел к платине?

– Попытаюсь ответить на оба вопроса по очереди. Если преступление было совершено в том промежутке времени, который я имел в виду, Калвейт сначала должен был, не привлекая к себе внимания, выбраться из зала, а потом столь же незаметно пройти через него в «будуар». Я решил проверить, мог он это проделать или нет. Для этой цели я попытался воссоздать обстановку, какая была в зале около девяти часов. В это время там сидели только Зирап, ваш муж и Расма. Выяснилось, что в помещении было темно – горела всего одна свеча на столе, а в камине слабо тлели угли. Потом подтвердилось, что Зирап сидел спиной к середине зала, увлекшись радиоприемником, и ничего не видел и не слышал. Тем не менее он заметил, что Юрис из зала вышел в коридор. Значит, Калвейт в это время мог находиться в столовой. Выяснилось к тому же, что Расма и ваш муж сидели друг против друга в конце стола и оба до такой степени были погружены в интимную беседу, что ничего вокруг не замечали. Притом и Расма, и ваш муж тоже выходили на кухню через коридор… Наконец, я расспросил Алберта и узнал еще два факта. Во–первых, в столовой, где он курил, альбом уже не попадался ему на глаза – следовательно, убийство могло произойти до прихода Алберта. Во–вторых, в этой комнате тоже был погашен свет. Это становилось понятным, если предположить, что кому–то нужно было незаметно открыть дверь, чтобы попасть из столовой в зал. Все свидетельствовало о том, что Калвейт действительно мог никем не замеченный покинуть зал, задержаться в столовой, а потом, после убийства, попасть в «будуар».

– Но вы тогда сказали, что он сам признался в своей вине.

– Как раз об этом я и собирался рассказать. Я позвал Калвейта в комнату Расмы под предлогом, что мне необходимо с ним проконсультироваться, и задал несколько вопросов об устройстве микрофона. Между прочим, спросил, мог ли он быть поврежден тем самым предметом, которым убит Юрис. Я предполагал, что он или подтвердит это, или даст отрицательный ответ и таким образом выдаст себя – ибо в том случае, если бы Калвейт был не виновен, он вообще не мог бы знать, каким орудием Юрис убит, поэтому единственный логический ответ был бы «не знаю». Однако Калвейт допустил еще большую ошибку: совершенно правильно заметив, мол, очень трудно сказать, чем был поврежден микрофон, он нечаянно проговорился, что возможно, по нему ударили молотком !… А уж это мог знать только сам убийца! Правда, он поспешно перечислил еще несколько предметов – топор и полено, но я заметил, что после упоминания молотка он чуть–чуть помедлил, как бы смутился. Так что, по сути, одним этим словом Калвейт сам о себе все сказал, и у меня больше не оставалось никаких сомнений. Его ошибка, по–видимому, объяснялась тем, что он пять часов подряд находился в чрезвычайном нервном напряжении, а это обстоятельство наконец дало о себе знать.

– Ах, вот как это происходило… – в раздумье протянула Уласе. – А после этого вам оставалось только взять его под стражу?

– Я бы так не сказал, – улыбнулся Гирт. – Арестовывать его, во–первых, у меня вообще не было никаких прав. Да тут еще у Ирены возникла идея, что ее отравили… Мне, правда, сразу показалось – очередная истерика; Расма тоже так думала. Я решил устроить Калвейту еще одно испытание – сказать, будто знаю, кто убил Юриса и зачем. В этой связи я заговорил о платиновых доспехах и высоких горах. Фраза, должно быть, в самом деле звучала слишком высокопарно, но Калвейт тут же смекнул, в чем дело. С этого момента он мог решиться на попытку к бегству, во всяком случае, я должен был считаться с такой возможностью – этот человек доказал убийством, что готов на все и ради спасения своей шкуры не оставит не использованной ни одной лазейки. «Отравление» Ирены сослужило добрую службу: я мог, не привлекая к его уходу особого внимания, выслать Алберта в коридор. Разумеется, я отнюдь не был уверен, что он согласится выполнить мою просьбу, но в этот раз Алберт, к счастью, не стал упрямиться. Одну ошибку я все–таки допустил – предположил, что преступник решится выйти из дому через дверь. К сожалению, Калвейт предпочел окно, и из–за этого подверглась опасности Расма… Ну, а дальнейшее вы сами видели.

– Да… А потом в милиции он признался?

Рандер покачал головой:

– Нет, Калвейт не сказал ни слова. Он молчал до последнего… Только после того как экспертиза обнаружила небольшие следы крови и сиропа на его одежде и носовом платке, когда в погребе были найдены ворсинки его одежды и, сверх того, неопровержимо доказано его участие в другом преступлении, которое, в сущности, и было причиной убийства, – только тогда этот человек, наконец, признался, и события прояснились во всех мельчайших подробностях.

Гирт отхлебнул кофе, который успел остыть, затем продолжил:

– А теперь насчет платины. Сперва мы должны сделать небольшое отступление в прошлое. Как вы, может быть, уже знаете, Калвейт когда–то работал с Юрисом на заводе Н. Потом перешел на другое предприятие, но окончательно связей с прежним местом не порывал. Короче, события развивались примерно так: один техник воровал на заводе платину. Из этого ценного металла изготовлялись контакты для особых моторов, каждый контакт весил всего несколько граммов. Пользуясь отсутствием надлежащего контроля, он добился, что часть моторов время от времени списывалась, после чего отщипывал дорогостоящие контакты и выносил их с завода. Подобным образом этот техник унес несколько килограммов платины… С самого начала он был связан с Калвейтом. Украденный металл надо было, так сказать, реализовать. Калвейт выступил посредником. Он установил связи с одной из республик Закавказья и возил добычу туда. Местные спекулянты, у которых за рубежом были родственники, с их помощью тайком переправляли платину через границу. Вся эта афера, как вы можете себе представить, приносила им баснословные барыши. Однако долго продолжаться так не могло. Наши коллеги на юге уже осенью напали на след преступления, и он привел их в Ригу. Отдел, в котором я работаю, такого рода преступлениями не занимается, тем не менее на совещаниях у начальства мне доводилось про него слышать. Следствие по этому делу недавно полностью закончилось, но это уже, как говорится, «из другой оперы», поэтому подробнее я на этом останавливаться не буду. Словом, как только в тот вечер я услышал про платину и вдобавок вспомнил про упомянутое Калвейтом Закавказье, у меня сразу возникла мысль, что он связан с этим хищением.

– А какое отношение ко всему этому имел Инсберг?

– Юрис заметил незаконные махинации техника. Каким образом это произошло, мы никогда уже не узнаем. Но как бы там ни было – у него возникли против вора подозрения. Разговорившись на именинах о делах на заводе, Юрис, не подозревая о роли Калвейта в этом преступлении, рассказал ему о своем открытии и о том, что намерен сообщить о хищении куда следует. Хотел ли он это сделать в понедельник, после возвращения в Ригу, или, быть может, рассказать мне там, в Межажах – не знаю. Более вероятным представляется второй вариант. Так или иначе, Калвейт понял, что над ним нависла опасность. Как–никак он из этой аферы с платиной извлекал тысячи рублей, а главное – ему было ясно, что его ожидают долгие годы тюремного заключения.

Нужно отметить, что это вообще был весьма занятный тип. Он, несомненно, страдал комплексом неполноценности, который заставлял его ненавидеть многих людей. Так, например, выяснилось, что к Юрису он втайне со студенческих лет питал возраставшую с годами ненависть из–за его способностей, научной степени, материального положения и так далее. Довольно странным выглядит его поведение и после того, как с помощью своих махинаций он обзавелся деньгами. Будучи холостяком, Калвейт жил один, ни с кем не знался, не имен даже близких друзей. Жил как–то очень скромно–тихо, невзрачно. Однако оказалось, что так было только здесь, дома. Время от времени он уезжал на юг и там, где его никто не знал, давал себе волю, развлекался, как хотел, изображая из себя «миллионера». В таких случаях он позволял себе все: номера «люкс» в гостиницах, дорогие коньяки, женщин. Тут же следует оговориться: все это проделывалось в определенных рамках. Достаточно осторожно, не слишком броско и, если так можно выразиться, солидно – без каких–либо скандалов и дебошей. Узнав, что Юрис вот–вот предаст гласности незаконный источник его доходов, преступник хладнокровно решил его убить – другого выхода у Калвейта, с его точки зрения, не было; он слишком хорошо знал вора, чтобы не сомневаться: тот назовет всех соучастников, как только его арестуют… Ну, а кроме всего прочего, – Гирт пожал плечами и усмехнулся, – может быть, у Калвейта была какая–то лишняя хромосома. По новейшим исследованиям некоторых генетиков, у преступников такая якобы имеется.

– Не знаю, – тихо сказала Уласе, скривившись от отвращения, – но мне все убийцы кажутся ненормальными.

– Я разделяю ваши чувства, – кивнул Рандер. – Только скажу вам, что ваш взгляд очень «неюридический». Если руководствоваться заключением врачей, то Калвейт был вполне нормален, или, как принято говорить, вполне вменяемый.

– Конечно, это я понимаю. Но скажите, пожалуйста, как он его убил?

– Весь вечер Калвейт ждал подходящего момента. Он настал незадолго до девяти, когда Юрис вызвался пойти за вином. Молоток из мастерской преступник вынес заранее и спрятал в коридоре под нижней ступенькой лестницы. Услышав, что Юрис собирается лезть в погреб, Калвейт незаметно выскользнул из зала, вынул из пальто Юриса перчатки, сунул молоток во внутренний карман пиджака, зашел в столовую, погасил свет и стал ждать. В это время мы с Албертом в кабинете смотрели телевизор, вы находились в спальне, Ирена сидела в «будуаре», листая журнал, Зирап занимался в зале радиолой, а ваш муж разговаривал с Расмой. В девять часов, когда Юрис опустился с верхнего этажа, Калвейт проводил его на кухню, тайком надел перчатки, дождался, пока Юрис откроет люк и, пригнувшись, поставит ногу на первую ступеньку, вынул молоток и сильно ударил им свою жертву по затылку.

Преступнику благоприятствовало то обстоятельство, что юбиляр был сильно под хмельком и не ждал нападения. Когда Юрис после удара рухнул со ступеньки в погреб, убийца молниеносно закрыл дверь в коридор на задвижку и спустился вниз. При этом он продемонстрировал такую ловкость, которую при его полной фигуре трудно себе представить. Как выяснилось позже, сердце у Калвейта было в полном порядке, хотя в тот вечер ему удалось убедить нас в обратном. В погребе преступник протащил Юриса вперед, затем ударом молотка перешиб ступеньку, оторвал кусок от газеты, которой была выстлана полка, и затер небольшие пятна крови на ступеньках и на полу. После этого снял с полки банку со сливами и, держа ее над головой убитого, стукнул по ней молотком, потом разложил осколки на полу, вытер руки в перчатках о платок Юриса, засунул его обратно в карман, вынул из другого кармана ключи от машины и деньги и ловко выскочил из погреба. Закрыв люк, он в мастерской швырнул молоток в ящик под столярным столом, открыл задвижку на кухонной двери, положил в коридоре перчатки в карман того самого пальто, откуда их взял, и направился в столовую.

Рандер машинально достал сигареты, но спохватился, что в этом кафе не курят, сунул пачку обратно в карман и продолжал:

– В столовой Калвейт вынул из телефонной трубки микрофон, наступил на него каблуком и спрятал под диванным матрасом, потом запихнул в гардинную штангу ключи от машины и, положив деньги с обрывком газеты в книгу «Женщина в индийском искусстве», спрятал ее в буфет. Все это он проделал очень быстро и, нужно признать, проявил завидную находчивость. Кроме того, ему чрезвычайно везло – никто из гостей в тот момент не заходил ни на кухню, ни в столовую, хотя потом многие бродили по всему дому.

– Странно, что мы ничего не заметили, – сказала актриса.

– Виной тому был шум. Музыка, гул голосов, телевизора, шелест дождя – все это мешало услышать, что творилось в коридоре и на лестнице.

– И все–таки – мне кажется, – он пошел на огромный риск!

– Безусловно. Только нужно принять во внимание еще одно обстоятельство – Калвейт рассчитывал, что смерть Юриса все воспримут как несчастный случай. Пожалуй, так оно и получилось бы – ведь поначалу и Алберт, и ваш муж рассуждали именно так, как хотел преступник. Правда, Калвейт второпях допустил несколько ошибок, но он ведь не знал, кто я, и поэтому не мог предугадать, что инсценировку столь скоро разоблачат. Нечто подобное случилось и с телефоном – когда Калвейт разобрал трубку, чтобы нельзя было позвонить, он надеялся, что все подумают: аппарат просто испортился. Но и тут преступника из–за той же спешки подстерегла ошибка – он слишком небрежно привинтил крышку микрофона, и она слетела при первом прикосновении. Тем не менее, несмотря ни на что, Калвейт решил остаться в Межажах и выждать, как дальше будут разворачиваться события. На бегство он решился, лишь убедившись, что не осталось другого выхода. Однако если бы даже эта попытка удалась, она мало чего дала бы ему. Калвейт мог лишь оттянуть арест, но не избежать его.

– Он, вероятно, очень надеялся на свое алиби.

– Идея насчет алиби возникла у него внезапно, когда он зашел в комнату Расмы. Там он сообразил, что стрелки часов можно перевести, и не преминул этим воспользоваться, так сказать, на всякий случай. Потом оказалось, что это и было самой большой ошибкой – если бы старые часы показывали время правильно, у меня в тот момент против Калвейта вообще не возникло бы никаких подозрений. Он со своим мнимым алиби сумел выставить себя в наилучшем свете. Трудно сказать, как бы все сложилось, если бы с самого начала против него возникли подозрения. Но это же алиби в конце концов стало причиной его провала. Когда он хотел передвинуть стрелки обратно, к нашему счастью и к несчастью Калвейта, его постигла неудача, он упустил подходящий момент, а потом уже было поздно – в «будуаре» засел Алберт, а после него туда перебрался и я.

– Значит, практически Калвейт допустил несколько ошибок…

– Ошибки преступник совершает почти всегда. Все же эти у Калвейта были не единственные. Он, к примеру, не заметил, что наружная дверь дома заперта, и не догадался ее отпереть, таким образом позволив нам прийти к выводу, что убийца не явился со стороны, а им стал кто–то из гостей. Потом он, естественно, пробовал наверстать упущенное. Когда нашли Юриса и все стали выходить из кухни, он первым ринулся в коридор и попытался открыть дверь, но не успел – следом за ним шел Зирап и видел, как он взялся за ключи; чтобы отвести подозрения, Калвейт позже, будто невзначай, бросил: он, дескать, тогда проверял, действительно ли заперта дверь, и напомнил об этом эпизоде Зирапу, который его подтвердил. Все это Калвейт сказал только после того, как стало известно, что убийца находится в Межажах.

– Действительно – его находчивость поразительна!

– Несомненно, – кивнул Гирт. – Я уже говорил: он обладал не только находчивостью, но и хладнокровием и актерским дарованием. И жестокостью.

– Да, ею тоже.

– Кстати, свое хладнокровие и способность мгновенно ориентироваться в обстановке Калвейт доказывал не раз. Может быть, вы помните, в тот момент, когда я собирался звонить в районную милицию, он мне протянул трубку. Калвейт сделал это отнюдь не из любезности, а для того, чтобы нашлось объяснение, почему на трубке оказались отпечатки его пальцев. По той же причине, когда крышка упала, он пытался привинтить ее обратно, а также «уронил» спрятанный микрофон и нарочно его «нашел». После убийства он вынул его из трубки, завернул в носовой платок и сунул под диван, однако не был уверен, что в спешке на металле не остались следы его рук. Поэтому для пущей уверенности решил дать мне и микрофон. Пользоваться им все равно уже было нельзя.

– Выходит, если бы Калвейт ни разу не ошибся, вы бы его не поймали?

– Я сам тоже допустил ошибку, – усмехнулся Гирт. – Не заметил сразу, что часы Инсбергов неверно показывают время.

– Это, на мой взгляд, можно вам простить… Кстати, как получились те снимки, которые вы сделали фотоаппаратом Харалда?

– Я бы сказал – ничего! Могу похвастаться, мои были не хуже тех, которые потом сделал специалист.

– Остальные кадры, которые вы нам вернули, тоже получились довольно сносно. Я скажу мужу, чтобы он отпечатал несколько штук для вас, хотя бы те, на которых изображены вы сами. На память о том вечере.

– Спасибо! Того вечера я и так не забуду.

– Я тоже, – вздохнула Уласе. – Ладно, вам, наверно, пора. Я вас слишком надолго задержала! И курить здесь нельзя. – Она допила свою чашку, затем сказала: – Грех, конечно, говорить, но тот отравленный кофе Расмы был вкуснее!… Да, вы знаете, что Расма хочет продать Межажи и ищет покупателя?

– Нет, этого я не знал.

– Вот так. Ее можно понять… Хотя сейчас летом там, видимо, очень славно. Не известно, как живется остальным гостям?

Гирт тоже допил свой кофе.

– В семье Зирапа, я слышал, были большие неприятности денежного порядка… Про Албертов ничего не могу сказать. С мужем Ирены мы в последний раз простились вполне дружелюбно – в той мере, в какой Алберт вообще на это способен.

Рандер пригласил официантку, расплатился. Когда они вышли на раскаленную улицу, актриса сказала:

– Большое вам спасибо! Теперь я по ночам опять буду спать спокойно, не придется больше ломать голову над тем, как все происходило… И, пожалуйста, приходите на открытие сезона – на сей раз я играю довольно сносную роль! Или вам придется ловить очередного злодея?

Гирт лукаво улыбнулся.

– Ю невер ноу… – Он слегка пожал плечами.

– Как вы сказали?… А, да, – Винни Пух, угадала?

– Точно.

– Ну, этот медвежонок всегда прав. – Уласе протянула руку на прощание: – Желаю успеха!

– Спасибо, вам также!

– Будем надеяться! – с иронией сказала актриса. Еще раз кивнула ему и пошла в сторону центра.

Рандер пересек вымощенную булыжниками улицу Старой Риги и подумал, в Межажах сейчас действительно должно быть очень славно. И в то же время он твердо знал, что больше никогда не захочет там побывать. Да и конец отпуска был не за горами.

Анатоль Имерманис. Смерть под зонтом

1

Оливера Дэрти я знаю достаточно давно. Нет–нет да и пересекутся наши пути, и всегда оказывается, что Дэрти снова наткнулся на золотую жилу, что предвещает ощутимое прибавление к его и без того солидному банковскому счету.

Когда мы виделись в прошлый раз, ему принадлежало агентство, которое обеспечивало известных актеров и иных тузов от искусства девицами для приятного времяпровождения. Дэрти рассказывал позже, что предприятие оказалось прибыльным, хотя в детали не вдавался. Как человек, неплохо знакомый с различными сомнительными приемами по части того, как делать деньги, я убежден, что прибыль ему обеспечивал главным образом более или менее тонкий шантаж.

Как–то мы случайно повстречались на ипподроме. Тогда Дэрти принадлежала хорошо известная в этом мире конюшня. Сам он хвастал, что по меньшей мере раз в месяц одна из его лошадей приносит несколько десятков тысяч, если к сумме приза добавить деньги, вырученные за пари. Но чему здесь удивляться? Работая тогда оператором небольшой телевизионной компании, я не раз снимал рысистые испытания и кое–что узнал о здешних махинациях, о том, как владельцы лошадей и жокеи заранее договаривались, кто выйдет победителем заезда.

Дэрти я не встречал вот уже три года, и вдруг он неожиданно позвонил мне как раз неделю назад, днем, часов в пять.

Жена только что включила телевизор, чтобы посмотреть 43–е продолжение многосерийного фильма «Закулисная жизнь одной семьи». В съемках этой ленты я принимал участие в качестве второго оператора – благодаря все тому же Оливеру Дэрти. Дело в том, что съемки финансировало рекламное агентство, которым тогда руководил он. Само собой разумеется, что отдельные эпизоды отображали не столько хитросплетения судеб и быт некоей стандартной семьи, сколько изделия фирм – клиентов агентства Дэрти.

С тех пор, как я сам стал винтиком в механизме, обслуживающем бесчисленные миллионы зрителей, мне достаточно разок глянуть на экран, чтобы почувствовать тошноту. А тут еще этот фильм, где мне приходилось снимать такие интимные моменты, как, например, приобретение новой автомашины (модель «Баттерфляй», шесть цилиндров, особенно удобна для любвеобильных парочек).

Итак, в тот момент меня занимала одна–единственная проблема – как по возможности быстрее смыться из дому. Иначе мне пришлось бы добрый час выслушивать комментарии, которыми моя вторая половина сопровождает демонстрацию электронных устройств и текстильных товаров, что то и дело прерывает действие фильма.

Между прочим, свой новый автомобиль марки «Триумф» я купил как раз после 21–й серии. Руководствуясь чисто практическими соображениями, я выбрал ее, прежде чем экран смог убедить жену, что именно «Триумф» – самая лучшая, самая современная модель.

Словом, никаких сомнений в том, что из дому надо сбежать, не было. Однако я толком не знал, куда себя подевать. Вот уже четыре месяца я оставался безработным. На пособие кое–как перебиться можно, но, сами понимаете, о ресторанах и барах нечего и думать, особенно после очередного, связанного с инфляцией, повышения цен.

Пойти в какой–нибудь музей? В искусстве я не особенно разбираюсь. Единственный из музеев, который посещаю более–менее регулярно, – наш обширный, уникальный, наверное, и в масштабах всего мира, музей полиции. Здесь собраны портреты выдающихся преступников нации, применяемая ими техника в самом широком ассортименте: от головной заколки до сложнейшего агрегата. Эти несколько односторонние интересы сохранились у меня с тех пор, как я работал в газете «Вечерние известия». Наиболее значительные события в мире уголовщины обслуживала особая бригада репортеров, в которую входил и я в качестве фотокорреспондента.

На сей раз настроение было таким дрянным, что и музей не привлекал. Оставалось разве только побродить по улицам, но и эта возможность в восторг не приводила. Не бог весть как приятно слоняться вдоль витрин, когда в твоем распоряжении капитал, которого хватит разве только на четыре билета на метро или две пластинки жевательной резинки.

Поэтому я так искренне обрадовался, услышав предложение Оливера Дэрти посетить его.

– К тому же немедленно! – телефонную трубку до отказа заполнил его оптимистический, самоуверенный голос. – Лови такси – и ко мне! Транспортные расходы за мой счет! – Он со вкусом рассмеялся.

Слегка смутившись, я высказал свое удивление. Мы не виделись несколько лет, откуда же он знает, что мне и такси не по карману.

– Иди–ка ты! – самодовольно похохатывал в ответ Дэрти. – Ты ведь меня знаешь. Разве же я найму работника, не собрав прежде подробную информацию? Знаю даже, что ты законсервировал свой «Триумф». И совершенно верно, кстати, поступил. В наше время выгоднее покупать билет на автобус, чем бензин… Ничего, теперь все изменится! Предлагаю тебе пять сотенных!

– В месяц?

– В неделю!

– За что?

– Не будь так любопытен. Приедешь, тогда и поговорим! – И он продиктовал адрес.

Оплачивать поездку на такси Дэрти не пришлось. Узнав, что мне предлагают работу, жена с таинственным видом исчезла и появилась с пятью десятками в руке. Оказалось, что она вот уже полгода собирает деньги на телевизор, который можно повесить на стенку. Начиная с 36–й серии, члены семьи Браунов проводили вечера у экрана именно такого телевизора, соответствующего всем современным требованиям.

Такси остановилось на улице, не слишком фешенебельной. Окрестности ее с многочисленными третьеразрядными барами, забегаловками, залами игральных автоматов казались довольно подозрительными. Да и сам дом, построенный еще в годы великого кризиса, давно требовал покраски. Однако на уровне второго этажа на об чудившейся серо–коричневой стене ярко сияли большие неоновые буквы: «Оливер Дэрти». Более мелкий шрифт давал понять, что его новая фирма выпускает грампластинки и фильмы.

В вестибюле я с первого взгляда понял, что фирма и впрямь основана совсем недавно. Мебель была первоклассной и совсем новой. Ковер первоклассный, только что из магазина. Секретарша первоклассная (по внешнему виду), молодая и, главное, на редкость улыбчивая. По опыту знаю, что тот, кому долгое время приходилось испытывать на себе властный оптимизм Дэрти, очень скоро начинал отыгрываться на посетителях. Улыбка секретарши, таким образом, лишний раз свидетельствовала, что фирма находится еще в пеленках.

Я назвал свое имя. Секретарша тотчас же проворно вскочила:

– Одну минутку! Я только сбегаю вниз, чтобы рассчитаться с шофером такси.

– Заплачено! – гордо ответствовал я.

– Господин Дэрти вас уже ждет. Не желаете ли сигарету? Он сейчас…

Двери кабинета отворились быстро. Вышел пухлявый, толстощекий, как суслик, тип в очень дорогой, но уже затасканной одежде. В одной руке у него были пальто и шляпа, другой он, проходя мимо, приветственно помахал секретарше.

– Когда вы зайдете ко мне проверить свой голос? – спросил он, многозначительно подмигнув.

– А вы убеждены, что у меня такой уж хороший голос? – ответила секретарша.

– Человеку свойственно ошибаться, – суслик пожал плечами. – Но судя по фигурке…

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, если бы в дверях кабинета не показался Оливер Дэрти.

– Ральф, оставь в покое моих сотрудниц! Будто мне неизвестно, что означает эта твоя постановка голоса.

– Проверил, проверил – и только! – На физиономии суслика появилась наигранно обиженная и возмущенная мина. – Постановкой голоса пусть занимаются другие. Я не какой–нибудь настройщик роялей.

– Не будем спорить о пустяках. Вчера ты уже проверял голос одной моей режиссерши.

– Ну и что? – вызывающе осведомился суслик. – Повлияло ли это каким–нибудь образом на ее работу в твоей фирме?

– Еще бы! Она тотчас же потребовала прибавки к зарплате. Раз уж ее оценил сам великий Герштейн…

Суслик продолжал какое–то время издавать мелкий смешок, ему вторили секретарша и сам Дэрти.

– Надеюсь, что зарплату ей повысят? – выдавил, наконец, из себя суслик.

– С какой это стати?

– Разве я не являюсь некоторым образом компаньоном фирмы? Кто подсказал твоему режиссеру исполнительницу главной роли – Тею Кильсеймур? Я! А Альберт, на котором ты рассчитываешь заработать кучу золота? Твой он племянник или мой?

Суслик глянул на часы и, нахлобучив шляпу, заспешил к выходу.

– Дамы и господа, простите, но через полчаса у меня репетиция оркестра. Всего доброго! – Уже в дверях он обернулся к секретарше. – Если вам понадобится прибавка к зарплате, я в вашем распоряжении. В любой час, исключая время с девяти утра до девяти вечера, когда я работаю… с уже проверенными и знакомыми публике голосами.

Кабинет Оливера Дэрти оказался большим, преувеличенно шикарным, к тому же чрезвычайно пестрым. Стены сплошь покрывали афиши, которые еще издавали запах свежей типографской краски.

– Это Ральф Герштейн, самый блестящий джазовый композитор современности, – пояснил Дэрти таким тоном, словно бы и тот был его личной собственностью. – В ногах правды нет, присаживайся! – добавил он, сделав округлый жест рукой. Превратно понять его значение было невозможно. Он красноречиво приравнял меня к суперудобному креслу, в котором я утонул до ушей. Мы оба принадлежали теперь его фирме и тоже относились к сравнительно ценным объектам.

Дэрти намеренно молчал, предоставив мне достаточно времени для изучения афиш.

Самая кричащая из них извещала: «Частная жизнь Долли Кримсон». Сенсационный фильм киностудии «Оливер Дэрти». В главных ролях Альберт Герштейн и Tea Кильсеймур». С афиши в меня целились дымящиеся стволы пистолетов. Там же валялось пять трупов, а парочка в масках выгребала из сейфа охапку банкнотов. Полупрозрачные маски позволяли различить лица. Вызывающе красивая женщина и была, очевидно, Tea Кильсеймур, а смазливый брюнет – Альберт Герштейн.

Тот же самый Герштейн фигурировал и на другом плакате – значительно большего формата, зато не таком пестром. Золотые буквы на черном фоне возвещали: «Восходящая звезда мирового джаза Альберт Герштейн и выдающийся джазовый композитор современности Ральф Герштейн готовы удовлетворить ваш изощренный вкус! Вы сможете насладиться этими блестящими талантами одновременно, если приобретете альбом пластинок фирмы «Оливер Дэрти“ – «Герштейн–2“.

Третья афиша сбила меня с толку окончательно. Здесь достаточно туманно были изображены самые различные типажи, среди которых я опознал обоих Герштейнов. Текст гласил: «Александрия – городок, основанный в 1821 году апостолом третьего пришествия Христа Иеремией Александером, Документальный фильм, беспощадно разоблачающий нравы и пороки провинциальной жизни. Центральный эпизод фильма – сенсационное ограбление местного банка, в котором принимает участие восходящая звезда мирового джаза Альберт Герштейн. Музыка Ральфа Герштейна. Режиссер…»

Именно фамилия режиссера и заставила меня превратиться в соляной столб. Почти сорок лет я знал свое имя. Но, увидев на афише это такое знакомое сочетание букв, я на какое–то мгновенье стал сомневаться, тот ли я самый Оскар Латорп, который, полдюжины лет проработав оператором, четыре месяца назад остался на бобах из–за банкротства телестудии. Дэрти не делал ничего, чтобы привести меня в нормальное состояние. Наслаждаясь моим удивлением, он молча облизывал свои толстые губы. Небрежным жестом Дэрти заранее отвел вопросы, которые вертелись у новоиспеченного режиссера на кончике языка, и ободряюще похлопал меня по плечу своей мягкой, пахнущей кольдкремом рукой.

– Об этом позже! А сейчас пойдем послушаем Альберта.

Должно быть, я так и не захлопнул открытый от удивления рот – в приемной молоденькая секретарша Дэрти фыркнула, не сдержав смеха.

Шеф фирмы бросил выразительный взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы она упрятала свою мордочку в папку с документами.

– Контракт с господином Латорпом должен быть на моем столе, когда я вернусь, – строго наказал Дэрти.

2

Сидя в студии звукозаписи, мы сквозь стеклянную стену наблюдали за залом, где проводилась запись. Оснащенный новейшей электронной аппаратурой, оркестр оставлял превосходное впечатление, дирижер оказался подлинным профессионалом, который к тому же прекрасно понимал свою конкретную задачу – подчеркнуть сильнейшие стороны Альберта Герштейна и затушевать слабые.

Альберт походил на мексиканца – иссиня–черные вьющиеся волосы, пышные баки, ухоженные тонкие усы, очень темные и выразительные глаза. Внешность привлекательная, особенно по сравнению с нарочито не следящими за собой, бородатыми и патлатыми стандартными идолами современной публики. Но не более того.

– Что скажешь о его голосе? – спросил Дэрти.

– Вопить может. Что же касается пения…

– Ну и наивен ты. Словно бы не доводилось слышать мировых знаменитостей, у которых вместо голосовых связок охрипшая канализационная труба. Самое важное – умение подать любое блюдо. Подлинный гурман отвернется от самых утонченных яств, поданных в тазу. И наоборот, положи на золотую тарелку обычную селедку, и тотчас у всех слюнки побегут. Что же касается Альберта, то за ним естественное преимущество – возможность чисто автоматически наследовать популярность своего знаменитого дядюшки. Самое главное, – ему суждено было попасть в руки Оливера Дэрти!

– Так же, как и мне, – чуть иронически бросил я в ответ.

– Тебе? – удивленно поднял брови Дэрти, но быстро опомнился: – Ну, конечно, документальный фильм, который ты снимаешь, очень важен для тебя. В нем все твое будущее…

– Насколько я понимаю, речь скорее идет о будущем Альберта Герштейна, – фыркнул я, но ответа не получил.

Дэрти решил использовать перерыв в репетиции, чтобы дать распоряжения звукорежиссеру.

– Скажите Альберту, чтобы он еще раз рванул «Третье пришествие». – Повернувшись ко мне, он объяснил: – Эту штуку Ральф сочинил специально для нашего альбома. Песня посвящена Александрии – городку, которому суждено вырваться из пучины забвения. Благодаря мне!

«Так же, как Иеремия Александер ждал у Синего озера третье пришествие Христа, так и я жду твое третье пришествие, твое четвертое, твое пятое. Озеро Синее давно уже потеряло свой цвет, но твои глаза останутся синими, пока я буду ждать твоего прихода. Если хочешь знать, что такое настоящее ожидание и настоящая любовь, приезжай в Александрию, где я родился, чтобы ждать тебя вечно…» – примерно так звучал довольно банальный текст этого шлягера. Музыка, правда, была достаточно выразительной – совместив современные ритмы и интонации пуританских церковных песнопений, Ральф Герштейн добился своеобразного эффекта.

– Представь себе городок, большинство населения которого составляют потомки этого религиозного чудака Иеремии Александера… Где один из этих придурковатых Александеров, став городским головой, уговорил сограждан перекрестить улицы и общественные сооружения, дав им странные греческие имена… Где фабрика, до недавнего времени выпускавшая абсолютно несъедобные консервы, называлась «Посейдон»…

Дэрти прервал рассказ, чтобы высморкаться. Должно быть, от волнения. Я заметил, что повествование об Александрии вызвало в этом тертом мошеннике отнюдь не присущую ему сентиментальность. Причина ее была мне ясна. Дэрти считал Александрию своей личной находкой, золотым самородком, который долгие годы валялся никем не замеченный где–то в мусоре.

– Банк называется «Палата Гермеса», у него четыре дорических колонны, совсем как у храма. Подумать только! И к тому же ветхозаветная провинция, нигде такой раньше не встречал. Город, в котором никогда ничего не происходит. По статистике преступлений чуть ли не последнее место…

– И единственная историческая заслуга которого в том, что здесь целых два Герштейна. Уже знаменитый Ральф, и Альберт, которого благодаря тебе, ждет такая же слава! – насмешливо закончил я тираду Дэрти. Но моя ирония осталась незамеченной.

– Браво! Ты понял сверхидею моего документального фильма! То есть, прости, твоего. В конце концов, ты режиссер, а я только делец, в искусстве ничего не смыслящий… Но, знаешь, – Дэрти как бы извинялся, – делать деньги, понятно, солидная цель, но и для души что–то надо… Угадай–ка, на чем я зарабатывал еще совсем недавно? На производстве нелегальных дисков, копируя лучшие записи других фирм. Затраты ничтожные, прибыль в процентах к капиталовложениям фантастическая… Ты скажешь, конечно, что это своего рода кража.

Но я молчал. Во–первых, Дэрти был моим работодателем, и не мне бросать в него те самые камни, о которых упоминается в Евангелии. К тому же точильный круг жизни весьма успешно подшлифовал мою совесть, придав ей плавный абрис, свидетельствующий о низком сопротивлении. Уже с первых моих шагов в индустрии массовой информации я осознал, что и здесь существует лишь один моральный эталон – прибыль.

У Дэрти, бог знает отчего, было исповедальное настроение. Когда мы вернулись в кабинет, где меня ожидали контракт и горячий кофе, он признался:

– Все это отнюдь не значит, что я отказался и от кражи в прямом смысле этого слова. Тебе, быть может, неизвестно, что несколько лет назад мне принадлежала небольшая парфюмерная фирма. Мускус и амбра, которые еще и сегодня составляют основу композиции чуть ли не каждого запаха, стоят больших денег. Одной зарубежной лаборатории удалось найти их синтетические заменители. Дальнейшее можешь представить себе сам. Патент обошелся бы мне в неизмеримо большую сумму, чем краденый рецепт.

– Промышленный шпионаж стал неотъемлемой, составной частью современной жизни, – ответил я, цитируя какого–то известного социолога.

– Значит, ты меня не осуждаешь? – спросил Дэрти, словно мне подвластно отпущение грехов.

– Я? Думаю, что мы очень схожи. Только ты лучше ориентируешься в сложных лабиринтах нашего общества. В мире, где прямые дороги предназначены для таких неудачников, как я, ты умеешь выписывать кренделя. Вот и все.

– Да, надо уметь петлять, это ты метко заметил, – улыбнулся Дэрти. – Иначе нельзя, если хочешь чего–то добиться. Но если бы ты только знал, как это надоедает – вечно искать какую–то щель, обходной маневр. Когда я впервые вдохнул воздух Александрии, то понял, что успех может лежать и на прямой дороге. Документальный фильм, подобного которому еще не видела наша публика, покажет, словно в предметном стекле микроскопа, как доисторическое сливается с веком грома реактивных самолетов и пустопорожние международных конференций… Фильм о Гамлетах из Александрии, вооруженных зонтиками вместо мечей, о живущих в провинциальном местечке леди Макбет, которые вместо яда угощают гостей консервами фирмы «Посейдон»… И когда я познакомился с Альбертом Герштейном, когда узнал, что его знаменитый дядюшка родом из Александрии, то понял, каким путем идти!

– Прямым? – ухмыльнулся я.

– Прямым, как федеральное шоссе! Гора – туннель! Болото – насыпь! Ущелье – мост!.. Нет, шоссе все же для сравнения не годится. Там плоская горизонталь, а восхождение к славе – взлет в небо! Это скорее трехэтажная башня. Верхний – шлягеры Ральфа Герштейна, напетые Альбертом Герштейном. Посреди – гангстерский фильм, который будет снят в Александрии, с Альбертом в главной роли. Основа здания – наша документальная лента, в которой ты увековечишь процесс создания этого фильма и Александрию с ее неповторимым колоритом…

Что ты скажешь о таком монтаже? Альберт с зонтиком под мышкой выходит из дому. Мимо четырех дорических колонн банка он направляется в бар «Прекрасная Елена», где вот уже три года транжирит свой неповторимый голос, способствуя тому, чтобы тупые александрийцы с удовольствием поглощали крепкие напитки. Следующий кадр: Альберт надевает маску, достает пистолет и отправляется грабить банк… В фильме, понятно, а не в действительности. Он возлюбленный Долли Кримсон, которая возглавляет банду. Эта роль прямо создана для Альберта. Не сомневаюсь, фильм станет боевиком. Особенно, если в ходе его съемок произойдет нечто непредвиденное, если они будут сопровождаться какими–нибудь происшествиями.

– Какими же?

– Например, банковский чиновник, думая, что происходит настоящее ограбление, выстрелит в Альберта. Или наоборот, в конце выясняется, что во время съемок произошло подлинное нападение на банк, Альберт подозревается в участии в нем, его арестовывают и так далее… К тому же все эти сенсационные события синхронно зафиксирует твоя документальная лента… Между прочим, на твой фильм уже заключены контракты со всеми крупнейшими телевизионными компаниями. Реклама получится просто фантастическая.

– Допущение, что банк ограбят по–настоящему, звучит не менее фантастично, – рассмеялся я.

– Что, ты шуток больше не понимаешь? – огрызнулся Дэрти. – Но вернемся к замыслу монтажа. Последние кадры: прямиком из тюрьмы Альберт отправляется на аэродром. Самолет садится. Альберта радостно встречают десятки тысяч людей, которые уже побывали на блестящей премьере «Частной жизни Долли Кримсон». Вопя и стеная от восхищения, толпа вносит Альберта на руках в студию звукозаписи. Создается первая песня для альбома. Самолет рассыпает над сонными улочками Александрии десятки тысяч небьющихся пластинок. Конец фильма! Точка.

Во время своего монолога Дэрти вошел в такой раж, что ему понадобился носовой платок, чтобы утереть вспотевший лоб.

– Здорово, здорово закручено, ничего не скажешь, – пробормотал я. – Одна только слабина – тюрьма. За что мы засадим туда Альберта? Разве за нарушение общественного спокойствия, когда он по пьяной лавочке будет орать песни Ральфа Герштейна?

– Если это юмор, то я велосипед. – Дэрти недовольно поморщился. – И вообще оставь сенсацию на мое усмотрение.

3

С опозданием дошло до меня, что расточительность Дэрти ограничивается лишь приобретением роскошной мебели. Я понадобился лишь потому, что в одном лице (то есть за одну зарплату) смогу объединять режиссера и оператора. Не смею утверждать, что Оливер Дэрти обкрадывает своих работников. Он просто кое–что сберегает за их счет.

Из–за своей скупости Дэрти даже убедил меня, что не стоит совершать поездку в его машине. Куда удобнее использовать мою, которая к тому же пригодится во время съемок в Александрии.

Я осмелился осведомиться, не придется ли мне в Александрии заодно с обязанностями режиссера, оператора (и, само собой разумеется, также сценариста) играть роль его личного шофера. Шеф благожелательно пояснил, что иногда действительно придется покатать его, но тотчас же добавил, что в подобных случаях за бензин платить будет он сам. Кроме того Дэрти обещал в этом смысле не обременять меня слишком часто – в его распоряжении будут специальный автобус и легковая машина.

Пока мы объяснялись, прошло довольно много времени. Когда, наконец, я смирился со своей судьбой (пообещав, правда, себе при первой возможности вытребовать прибавку к зарплате), на обочине шоссе появился плакат: «Вас приветствует Новый Виндзор!»

До Александрии оставалось довольно далеко, поэтому решили перекусить. Я был за ресторан, Дэрти в целях экономии настоял, чтобы мы пообедали, не покидая автомобиля. Мальчишка с бензозаправочной станции принес нам подносы с котлетами и салатами и богатый набор соусов, чтобы как–то разнообразить вкус этой соломы.

Пока мы ели, из боковой улицы вынырнул лендровер, сияющий черным лаком. Из него выбрался улыбчивый Альберт Герштейн.

– Что вы здесь поделываете, Альберт? – спросил Дэрти, поздоровавшись.

– Ричард Бейдеван попросил купить в Новом Виндзоре капюшоны и маски. В Александрии их ни за какие деньги не сыщешь. Сомневаюсь, слышали ли там вообще о маскарадах и карнавалах.

– Места в мотеле «Авгиевы конюшни» заказаны?

– Да. Как вы велели, одна комната на двоих.

– В мотеле? – взорвался я. – Почему не в гостинице? И почему мне, творческому человеку, не созданы хотя бы возможности наедине обдумать свои замыслы?

– Именно потому! – примиряющим тоном проворковал Дэрти. – Нам по ходу съемок многое придется согласовывать. Есть ли смысл то и дело бегать друг к другу? Но, конечно, если ты согласен сам оплачивать свой номер…

– В таком случае не надо, – отступил я, зная свои ресурсы.

– Что же касается названия мотеля, то будь спокоен. С конюшнями древнегреческого царя, которые вычистил Геракл, ничего общего нет. Стерильная чистота! И, пожалуйста, не думай, что мотель я выбрал из–за дешевизны. Его владелец Хуго Александер – самый лучший знаток истории города. Ему принадлежит коллекция редких документов. Считаю, что он тот самый человек, который сможет ввести тебя в своеобразную атмосферу города… Отнеси, кстати, подносы и расплатись! Позже рассчитаемся!

Вернувшись, я застал завершение спора.

– Как вы не понимаете, Альберт? – настаивал вполголоса Дэрти. – В действительности вам ничего не угрожает!

– Не знаю, – в голосе Альберта прозвучало сомнение. – Разве вы гарантируете, что…

Увидев меня, они сразу же оборвали разговор. Альберт, изобразив внезапную занятость, поспешил распрощаться. Мы двинулись в путь.

Главной улицей Нового Виндзора выехали на шоссе № 251, которое, как помогла разобраться карта, вело до самой Александрии. Примерно час машина шла по зеркально гладкому гудрону. Постепенно начало темнеть. Когда сумерки совсем сгустились, обнаружилось, что шоссе кончилось. Перед нами, насколько хватало дальнего света фар, простирался лес, который прорезала грунтовая дорога, извилистая и разбитая.

Только потом мы узнали, что работа по прокладке шоссе прекращена из–за энергетического кризиса. Бензин вздорожал, и автомобильные фирмы, которые частично финансировали строительство, решили отложить реализацию проекта до лучших времен.

Тогда всего этого мы не знали и поэтому принялись обвинять друг друга. Я считал, что Дэрти, который уже побывал в Александрии, должен знать дорогу. Он оправдывался тем, что въехал в прошлый раз в город с другой стороны. Кроме того, за выбранный маршрут отвечает тот, кто за рулем, а не пассажир.

После долгой перебранки Дэрти предложил компромисс. Пусть я подремлю, а он тем временем попытается отыскать дорогу или какое–нибудь жилище.

Я заснул тотчас же. Мне привиделись кикиморы. Дэрти расставил всех их в ряд и, пропуская одну за другой мимо себя, малевал им на лбу красными чернилами номера и раздавал капюшоны. Внезапно все эти чучела гороховые повалились, как фигуры в кегельбане. Но это я соскользнул с сидения и проснулся.

– Кажется, застряли безнадежно, – сказал Дэрти.

– Чепуха, – пробормотал я, пытаясь вспомнить прерванный сон. – В конце концов и сельская дорога где–то кончается.

– В принципе – да, – согласился Дэрти. – Но, принимая во внимание, что кончился бензин, можно считать, что уже приехали.

Надо признаться, что именно это и огорчало более всего. В свое время, когда я приобретал новую машину, «Триумф» привлек меня именно тем, что по замыслу конструкторов позволял владельцам экономить горючее. Малолитражка, купленная как раз в разгаре энергетического кризиса, когда гости моей жены, забыв о новинках моды, судачили лишь о подорожании бензина, придавала мне независимость, вызывающую невольную гордость. Встречая на лестнице соседа, владельца элегантного «мустанга», который раньше вызывал во мне тайную зависть, я теперь смотрел на него с чувством собственного превосходства – его импозантный автомобиль потреблял вдвое больше бензина, чем мой невзрачный «Триумф».

– Какая–то ферма все же должна быть поблизости, – сердито пробурчал я.

– Но как нам об этом узнать? – меланхолично ответил Дэрти. – В такой тьме и слона не приметишь.

– Не знаю. – Я чувствовал себя не в своей тарелке. В сельской местности не был так долго, что и представить себе не мог, как в этот час найти уютный дом фермера, где встают с петухами и ложатся спать на закате солнца. – И вправду не знаю, – повторил я. – Быть может, корова замычит или лошадь заржет? В конце концов, есть там и собаки, а у них служба такая – лаять на проезжающие машины.

– Вот где, наконец, она, твоя ферма! – воскликнул спустя мгновение Дэрти, показывая на неясные огоньки где–то справа от дороги. – А это вроде бы собаки. Но не кажется ли тебе, что обычные псы лают не так музыкально.

Дэрти выключил мотор. Теперь и я услышал приглушенные звуки, которые долетали оттуда, где мерцали огоньки. И впрямь они были схожи с лаем, однако в действительности это оказались хриплые выкрики в сопровождении гитары. Усиленные громкоговорителями, они одуряли своей необычностью, гипнотизировали повторением одной и той же музыкальной фразы, повторением почти маниакальным.

Отговорившись, что последний час провел за рулем и слишком устал, Дэрти остался в машине. Разминая затекшие от долгого сидения ноги, я пошел навстречу огням и музыке. Пока я, скорее ощупью, чем доверяя глазу, продирался сквозь заросли чертополоха, музыка становилась все громче. Сомнений не оставалось, это не было хаотическое сплетение звуков, а песня, правда, какая–то дикая. Нечто подобное гимнам древних язычников, когда религиозный экстаз и первобытные инстинкты придают выразительность монотонному и в то же время страстному ритму.

Я невольно замер на месте – в одном из окон дома мелькнула белая фигура. То ли это были странные галлюцинации, порожденные музыкой, то ли я действительно увидел живую женщину из плоти и крови. К тому же нагую!

Решил повернуть назад, когда из темноты вынырнула чья–то фигура. На этот раз мужчины и к тому же одетого.

– Простите, где здесь ближайшая бензоколонка? – спросил я.

– Вы в город? – ответил вопросом на вопрос встречный. Говорил он отрывисто. В сиплом басе ощущались упрямство, категоричность.

– В город–то в город, да вот не знаем только, в какой попадем. Заблудились, – объяснил я.

– А куда вы направлялись?

– В Александрию. Но так долго кружили, что теперь и не знаем, в каком направлении ее искать. К тому же бензин на нуле.

– Поехали! – приказал он отрывисто.

По пути к автомобилю я всячески пытался выудить какую–нибудь более подробную информацию, но попутчик молчал. Осталось только надеяться, что он так же, как и мы, направляется в Александрию, что город находится где–то неподалеку, а бензоколонка еще ближе.

Увидев нас, Дэрти включил фары – шаг предосторожности, ставший уже рефлексом. Ведь мы живем в такое время, когда сажать в свою машину чужого человека опасно. Недавно, кстати, я читал, что случайных пассажиров взяли в свою машину двое полицейских ночного дежурства – их трупы нашли в кювете. Патрульная машина была использована с толком: не вызывая подозрений, на ней въехали во двор почтового отделения, когда почтальонам выдавали денежные переводы.

Когда я разглядел спутника, поневоле засомневался, брать ли нам его. На шее – гитара, висевшая на велосипедной цепи. Да и весь его облик выдержан в том же стиле. Босиком, ноги с обломанными ногтями, к пальцам прилипли комья высохшей грязи. Выцветшие, чересчур большие для него джинсы. Грубая веревка поверх черной рубахи так стягивала талию, что казалось, он вот–вот переломится. Аскетическое, бесплотное лицо с горящими глазами, по грудь черная борода. Репьи застряли в курчавых, давно нечесаных волосах, которые к тому же на скорую руку обкорнали на затылке.

Он молча откинулся на спинку заднего сидения. Тренькнула гитара, и снова настала тишина.

– Этот джентльмен, насколько я понимаю, едет в Александрию и по дороге покажет, где бензоколонка, – сказал я с намеренной насмешкой. Однако попутчик никак не отреагировал.

– Куда ехать? – угрюмо спросил Дэрти.

– Вперед! – отрывисто ответил местный житель. Через несколько минут он столь же лаконично отдал новый приказ:

– Направо и снова вперед!

Его молчание угнетало. Дэрти понапрасну пытался вызвать незнакомца на разговор. Наконец, доведенный до отчаяния, он пробурчал:

– Хотя бы имя свое назовите!

– Я – Пророк! – отрывисто прозвучало в ответ подобно лаю.

Через некоторое время мы поняли, что, благодаря спутнику, все же избежали невеселой перспективы ночевки в лесу. Ухабы проселочной дороги сменил гудрон, на темном небе обозначился розовый отсвет огней города. Я обрадовался, уже заранее наслаждаясь заслуженным отдыхом на мягких поролоновых матрацах, который ожидал нас в мотеле.

– Понт! – неожиданно раздался отрывистый лай моего спутника. – Закройте окно!

– Не понимаю, почему, – сказал я, любуясь серебряным зеркалом озера, которое внезапно засветилось на фоне неба. Озеро Понт, правый берег которого примыкал к Александрии, было обозначено на моей карте, поэтому я посчитал его появление добрым признаком. Но какого черта, проезжая мимо, надо закрывать все щели?

Я продолжал еще радоваться романтическому пейзажу, когда удушливая волна вони заплеснула автомобиль.

Наш спутник наконец обрел дар речи.

– Дохлая рыба! Гниющая цивилизация! Химикалии! Стиральные порошки! – Каждая его рубленая фраза по–прежнему казалась отрывистым лаем.

– Господь создал природу для всех существ! Человек ее изнасиловал! Христос сошел на землю проповедывать любовь! Люди распяли его! Они убили Христа, они убили природу! Они изо дня в день пожирают все вокруг! И сказал господь: «Люди сами себя обрекли на смерть!» Птица свята! Дерево свято! Вода свята! Во имя его! Во имя Христа! Уничтожить, уничтожить, уничтожить!

Словно подавившись, незнакомец умолк так же неожиданно, как и заговорил.

Я понял, что услышал кровожадную квинтэссенцию своеобразного евангелия. Сам его смысл не был бог весть как оригинален. Но никогда не приходилось внимать так прямо и беспощадно высказанной истине, что человек, постепенно отравляя создавшую его природу, доказал, что и сам лучшей участи не достоин.

Не знаю почему, но я надеялся, что незнакомец продолжит свой страстный монолог. Напрасно. Все мои реплики наталкивались на прежнюю немоту.

– Вот бензин, – сказал лишь он немного погодя, указав грязноватой рукой в том направлении, где сияла надпись «Авгиевы конюшни».

Мы пояснили, что дальше не поедем. Это известие он воспринял равнодушно. Молча открыл дверцу – гитара снова тренькнула, – молча растворился в темноте.

4

В баре мотеля мы оказались единственными посетителями. После дорожных передряг он казался особенно комфортабельным и уютным. Даже чересчур броские металлические барельефы на стенах не мешали благодушному настроению путника, который посреди ночи оказывается наконец у гостеприимного очага. Очаг на этот раз не был лишь символическим обозначением. В честь нас владелец мотеля Хуго Александер велел растопить большой, сложенный из валунов камин.

С удовольствием потягиваясь, я смотрел, как темно–красный отблеск огня играет на металлических фигурах барельефов. Созданные в современной полуабстрактной манере, они изображали сцены из греческой мифологии.

– Работа нашего местного скульптора Дина Панчека. – Хуго Александер верно понял мой вопросительный взгляд. – Вначале, надо признаться, жители Александрии считали его слегка свихнувшимся. Зато теперь он живет как у бога за пазухой. Популярности Панчека во многом способствовал Винцент Басани, у которого изрядная коллекция современной скульптуры, в том числе и многие его работы. Как вы видите, в маленьком нашем городке можно найти все, что душе угодно – и меценатов и таланты.

– Этот, как там его, Басани, верно, миллионер? – спросил я, прихлебывая подогретый портвейн.

Марку вина не запомнил, надпись на этикетке была на испанском или португальском языке, однако год – 1939 – комментариев не требовал и, естественно, не мог не произвести впечатления.

– Басани? – переспросил Хуго Александер. – Конечно, он достаточно богат. Винценту Басани принадлежат несколько пивоваренных и винных заводов, он поставляет напитки во все пивные и рестораны Александрии. По популярному в нашей стране методу: не возьмешь мой товар, считай, что неприятностей не оберешься… Свою карьеру Басани начал как гангстер. Но не подумайте только, что он и по сей день не снимает пальца с курка. Сегодня Винцент Басани широко известный филантроп, влиятельный делец, важная политическая фигура.

– Насколько я понимаю, личность весьма колоритная, – неожиданно вмешался в разговор молчавший до этого Дэрти. Повернувшись к камину, сморщив лоб, он не отводил взгляда от игры языков огня. Точно выискивал в письменах мятущегося пламени некое сходство со сложными комбинациями, которые непрерывно привык строить.

Хуго Александер посмотрел на Дэрти вроде бы с каким–то неудовольствием. Вначале я подумал было, что ему претит сам голос Дэрти. Да и куда денешься – в нем всегда звучали какие–то властные, собственнические нотки. Невзирая на показной демократизм, даже фамильярность моего шефа, собеседник (если это не круглый дурак) быстро убеждался, что интересует Дэрти лишь в том случае, если тот так или иначе может его использовать.

Позже я, правда, понял, в чем дело: Хуго Александер просто принадлежал к тем людям, которые считают монолог единственно приемлемой для себя формой разговора. Возражений у него не вызывали только краткие реплики или вопросы собеседника, так как это давало возможность растянуть рассказ до бесконечности.

– Хотелось бы, чтобы ты нашел для этого гангстера соответствующее место в своем фильме. Это тот самый перчик для нашего соуса, – авторитетно указал мне Дэрти, а затем обратился к Александеру:

– Не верится, что этот Басани навсегда порвал с прошлым. Очевидно, на его счету не одно и немалого калибра преступление, и все осталось шито–крыто. У местной полиции, может, и были подозрения, да руки коротки.

– Вы абсолютно не правы. – Хуго Александер снял очки и, вертя их, посмотрел на Дэрти словно сквозь лупу. Взгляд его отразил легкое презрение утонченно интеллигентного человека к духовно неравноценному партнеру. – Представить не могу, как вам пришла в голову мысль снять документальный фильм о нашем городе, если его модус вивенди, так сказать, содержание жизни, остался для вас чужд.

– То есть? – я и на этот раз ограничился одним только словом, за что был вознагражден улыбкой признательности.

– У нас ничего такого масштабного не происходит. – Хуго Александер сдержанно покачал головой. – Кражи, порой какой–нибудь взлом, пьяная драка, кто–то угонит машину, чтобы прокатиться, семейный диспут с телесными повреждениями – вот, пожалуй, и все… Правда, Винцента Басани все побаиваются, в том числе и полиция, но он знает более тонкие приемы для упрочения своей власти. Он у нас скорее играет роль защитника интересов общественности… Фабрика банкира Ионатана Крюдешанка до недавних пор наносила урон здоровью людей своими совершенно несъедобными рыбными консервами. По распоряжению правительственной комиссии она недавно закрыта, и в этом есть заслуга Винцента Басани.

– Так он и впрямь благодетель? – заметил я.

– Не будьте столь наивны! – возразил Хуго Александер. – Просто не упустил случая разбить в пух и прах конкурента. До закрытия фабрики доходы Крюдешанка позволяли ему не считаться с влиянием Басани. Это главная причина, из–за которой они норовили вцепиться ДРУГ другу в глотку. Значит, просто тонкий расчет, и как бесплатное приложение – несколько листочков в лавровый венок филантропа.

Дэрти, опустошив третий стакан портвейна, зевнул.

– Очень ценная информация, – похвалил он рассказчика. – Я уже говорил моему другу Оскару Латорпу, что без вашей помощи понять Александрию – то же самое, что взобраться на сотый этаж небоскреба без лифта. Завтра он целый день будет в вашем распоряжении… Да и я тоже, если смогу выкроить свободную минутку. Сейчас, правда, нам пора на боковую.

– Так рано? – Александер почувствовал себя обманутым в своих лучших ожиданиях. – Мы могли бы еще полчасика поболтать! – И, не дожидаясь нашего согласия, продолжал:

– Спросите меня, что самое характерное для Александрии? Именно то, что у нас ничего не происходит!

– Кто его знает! – сонно пробурчал Дэрти и, поставив пустой стакан на столик, смежил веки. Спустя мгновение он уже заснул.

Александер то ли не заметил этого, то ли посчитал, что для его монолога вполне достаточно и одного слушателя.

– Единственное поистине масштабное явление в Александрии – так называемый «Великий библейский потоп», – продолжал он. – Вы привезли с собой зонтики? Нет? Ну, тогда завтра с утра отправляйтесь быстренько в магазин! Иначе промокнете до костей! Когда у нас начинается период дождей, к некоторым улицам разве только в Ноевом ковчеге доберешься. По прогнозам метеорологов дожди в нынешнем году начнутся куда раньше. В таком случае о съемках нечего и думать.

– Что, и впрямь такой ужас? – выразил я сомнение.

– Сами убедитесь. Не будь александрийцы так консервативны, торговец водолазными скафандрами в золоте бы купался. Но прогресс ограничился курением марихуаны. По–моему, в Александрии и за сотню лет почти ничего не изменилось. Тот же самый погрязший в косности провинциальный курятник, где все знают друг друга.

– А вы знаете человека, который называет себя Пророком? – неожиданно для самого себя прервал я хозяина мотеля, только сейчас поняв, что мои мысли невольно возвращаются к нашему попутчику.

– Рэя Кросвина? – удивился Хуго Александер. – Что вы о нем можете сказать?

Я рассказал о нашей встрече.

Хуго Александер с кислым видом сморщился.

– В старину александрийцы вываляли бы его в дегте и перьях… Вместе с дюжиной девиц он занимает полуразвалившуюся ферму, которая некогда принадлежала деду моего двоюродного брата Даниелю Александеру. Они называют себя коммуной. Что это за коммуна, ума не приложу. То ли проповедники современного многоженства, то ли хиппи, одержимые религиозной психопатией… Бродят вокруг в чем мать родила, воду и мыло, видно, не признают. Поклонники природы? Но если послушать, что проповедует этот лжепророк, то его «учение» – противоестественный гибрид: кое–что от буддизма, кое–что от христианства, а в целом эдакий людоедский религиозный салат. Наступить на жука–навозника – грех смертный. А уничтожать людей – долг святой…

Портвейн действительно оказался превосходным, камин излучал приятное тепло, магнитофон играл популярные мелодии Ральфа Герштейна, абстрактно мифологические фигуры на стенах как бы призывали отгадывать, что же они в действительности изображают, – словом, в такой уютной обстановке можно было вынести и большее зло, чем недержание речи у Хуго Александера.

– Не угостил ли случайно вас Пророк каким–нибудь своим музыкальным шедевром? – спросил он, ища, очевидно, повод, чтобы начать новый рассказ.

– Слышал один, но только издали.

– Этот болван вообразил себя выдающимся композитором. Он утверждает, что его джазовые гимны, как он называет свой бред собачий, – завтрашний день нашей музыки. Ясно, что обосновался он у нас не без цели. Ведь Ральф Герштейн наш земляк. Девичья фамилия его матери – Александер, как у доброй половины местных жителей. К вашему сведению, Иеремия Александер поселился на берегах Понта, который звался тогда просто Синим озером, вместе со своим семейством. Изрядная часть нынешних александрийцев – его прямые потомки…

– Вы рассказывали о Пророке, – напомнил я.

– Правильно! Совсем недавно этот сумасшедший поздно вечером вломился к Ральфу Герштейну. Чуть ли не силком заставил его всю ночь напролет слушать свои дикарские вопли. Дал понять, что Ральф Герштейн хоть и бездарен, но все же хорошо известен как композитор, и ему предначертана небом лишь одна миссия: проложить дорогу подлинному гению Рэю Кросвину. Настаивал, чтобы Ральф рекомендовал его фирме грампластинок, грозился… К утру Герштейн не выдержал, пообещал вызвать полицию, если тот не уберется подобру–поздорову.

– А что Пророк?

– На него накатил безудержный гнев. Разбил гитару об пол, поклялся, что Ральфу еще придется обо всем этом горько пожалеть. Тот так перетрусил, что уже на следующий день покинул Александрию.

Слушая владельца мотеля, я исподволь нащупывал приблизительные контуры своего будущего фильма. Впервые в жизни я ощутил себя творческой личностью. Чувство довольно необычное, примерно такое, как у сухопутного животного из пустыни, которому вдруг надо стать водоплавающим. До сих пор, как оператор на телевидении, я был лишь более или менее умелым орудием в руках режиссера передач. Теперь же я мог найти опору лишь в самом себе. Ведь подход Дэрти, вопреки всем его крикливым декларациям, ничем не отличался от точки зрения рекламного агента: каждый прием высокохудожествен, если способствует сбыту товара.

Я понимал: Александрия действительно может предоставить материал для своеобразной документальной ленты, которая, возможно, привлечет внимание знатоков. В своем воображении я уже видел, как смогу обыграть в фильме столь различные фигуры, как Винцент Басани, Пророк и Альберт Герштейн, как скомпоную детали небогатой событиями повседневности Александрии со всем тем красочным балаганом, который будет связан со съемками боевика.

Еще недавно я смотрел на Альберта Герштейна как на товар в яркой упаковке, о которой мне надо позаботиться, получая за это свои пять сотен в неделю. Теперь я воспринимал фильм как вызов своему творческому воображению. Дэрти ожидает рекламный ролик, который «документально» обосновал бы легенду о золотом самородке, найденном на провинциальной свалке. Я же, вопреки этому, решил показать миру самый обычный камешек, который так долго полируют с помощью рекламы, пока он и впрямь не засияет, как звезда первой величины. Это будет правдивый рассказ о том, как в наши дни создают для публики идолов буквально из ничего, на пустом месте.

Каким бы непритязательным не сделала меня жизнь, склонность Дэрти обходиться с людьми как с грузовыми машинами, в кузов которых надо напихать по возможности больше, к тому же выжимая из мотора максимальную мощность, вызвала во мне вполне естественную реакцию сопротивления. Фильм должен показать ему, что я не послушная марионетка, которую, подергав за ниточку, можно направить куда угодно.

Погрузившись в эти свои раздумья, я пропустил мимо ушей поток слов, извергаемый Хуго Александером. Меня привел в чувство громкий храп. Дэрти с открытым ртом и сопящим носом выглядел так вульгарно, что я безо всякой жалости растолкал его. Дэрти приоткрыл глаза и сладко зевнул.

– Мы идем спать! – категорически сообщил я.

На этот раз Хуго Александер сопротивления не оказал. Проводив нас до порога, он только напомнил: «Не забудьте купить зонтики!»

5

Ночью привиделся сон. Ясно осознавал, что сплю, и все же совершенно реально видел человека в маске, который на цыпочках крался к моей постели. В руке у него был какой–то сверкающий предмет, вроде бы нож. Несмотря на темноту и маску, я его узнал. Это был Пророк.

Разбудила меня пронзительная полицейская сирена. Моментально в памяти возникли ночные кошмары и столь же молниеносно я сообразил, что у полицейской сирены есть некая связь с Пророком. Мне, когда я работал в специальной бригаде уголовных хроникеров «Вечерних известий», доводилось встречаться с преступниками всех мастей, и все же встреча с этим безумным проповедником ненависти, сам не знаю отчего, взволновала. В глубине души я сознался себе, что Пророк нагнал–таки на меня страху.

Сирена умолкла как раз в то мгновение, когда я вскочил с постели. Оглядел комнату. Нашел на столе записку, оставленную Дэрти, но прочесть не успел.

Двери распахнулись. За спиной услышал грозный голос:

– Полиция! Поднять руки! Ни с места!

Я послушался, лихорадочно пытаясь сообразить, что же произошло. Вспомнил туманное обещание Дэрти изобрести какой–то особый трюк для невиданной нигде и никогда рекламы. Из его намеков при желании можно было понять, что это каким–то образом связано с арестом Альберта Герштейна. Теперь же оказалось, что вместо него за решетку угожу я сам. В конце концов, если в тюрьму Александрии засадят режиссера, который приехал, чтобы создать портрет той самой Александрии, это отнюдь не худшая сенсация.

– Вы Оскар Латорп? – столь же грозно спросил голос.

– Что вам угодно? – я хотел было повернуться, чтобы увидеть говорившего, но меня остановил угрожающий окрик:

– Не шевелиться! Руки на голову! Стоять и отвечать!

– Я протестую, – несмело сказал я.

– Десять лет назад вы работали в газете «Вечерние известия». Да или нет?

Я подтвердил этот факт, изумляясь оперативности местной полиции. Раз уж здесь успели изучить мою биографию, го ничего хорошего мне не светит. По меньшей мере до тех пор, пока не смогу убедить, что невинен как овечка.

– Знакомы ли вы с неким Грегором Абушем?

С чистой совестью я мог бы такое знакомство отрицать. Если не считать Альберта Герштейна и Теи Кильсеймур, Дэрти не упоминал по имени ни одного из участников гангстерского фильма. Быть может, Грегором Абушем все же зовут какого–нибудь актера, из–за которого я попал в эту передрягу?

– В таком случае освежу вашу память! С Грегором Абушем вы были знакомы именно в ту пору, когда работали в «Вечерних известиях».

Вспомнил, наконец. Так звали молодого лейтенанта из провинции, который стажировался в местном дивизионе уголовного розыска. Симпатичный парень. С ним у нас было нечто вроде дружеского соревнования. «Работая» над каким–нибудь преступлением, каждый из нас выдвигал свою гипотезу. Порой мне удавалось, пусть и приблизительно, угадать правильное решение, поэтому Абуш любил пошучивать, что я неправильно выбрал себе профессию.

– Да, знаком, – с облегчением воскликнул я. – Но какая здесь связь с моим арестом?

– Обернитесь, сами поймете!

Не осмеливаясь опустить руки, повернулся. Передо мной стоял улыбающийся капитан полиции, в котором после короткого замешательства я узнал прежнего лейтенанта.

– Только что узнал, что вы приехали и решил устроить сюрприз, – рассмеялся он.

– Вернее, до смерти напугать, – подтвердил я, растирая затекшие руки.

– Не сердитесь, Латорп! Вы просто не привыкли к особому юмору александрийцев. Вам еще доведется с ним столкнуться не раз. Чего только не придумаешь здесь, в провинции, со скуки. Особенно, если ты начальник полиции, а настоящих преступников видишь разве только на экране.

Удивление сменилось легкомысленным настроением. Мы весело болтали. Я рассказал о нескольких пикантных приключениях. Грегор Абуш, в свою очередь, познакомил со многими пестрыми событиями из жизни Александрии, которые показались мне анекдотами.

Грегор Абуш собирался распрощаться, когда в комнату вошел Дэрти в сопровождении Альберта. Увидев моего гостя, Альберт невольно вздрогнул, однако, заметив ободряющий взгляд Дэрти, улыбаясь, пожал руку начальнику полиции.

– Будьте знакомы, – сказал он иронически. – Столп нашей полиции Грегор Абуш. А вы видите чудотворца по имени Оливер Дэрти, который взялся заработать несколько миллионов на моих голосовых связках. Надеюсь, что и мне он подкинет грош–другой.

– Желаю удачи. Ты знаешь, что я независтлив. – Грегор Абуш хлопнул Альберта– по плечу. – Честно говоря, в своей провинциальной тупости я считал, что такие голоса, как твой, валяются на каждом углу. Остается только нагнуться, поднять и сунуть в микрофон. Очевидно, современная музыка – особый вид гипноза. Я бы не удивился, если бы в один прекрасный день нашего балбеса Пророка объявили певцом, не имеющим себе равных.

Сравнение с Пророком Альберта заметно рассердило.

– Полицейский остается полицейским, – презрительно бросил он. – Не случайно один музыкальный критик заметил, что среди слушателей эстрадных концертов твоих коллег не встречал. Зато, как только публика начинает от восхищения стулья ломать, полиция тут как тут.

– Альберт, на вашем месте я не говорил бы так высокомерно с господином Абушем, – заметил Дэрти, – кто знает, быть может, в иных условиях…

– Грегор в отличие от вас понимает юмор, – покраснел Альберт. – Если принимать всерьез все, что александрийцы наговорят друг другу…

Я пошел проводить своего старого знакомого до полицейской машины. Она стояла у автомата бензозаправочной станции и, когда молчала ее сирена, казалась таким же повседневным средством передвижения, как другие автомобили. Грегор Абуш вытащил кошелек, но хозяин бензозаправочной станции от оплаты отказался.

Грегор Абуш не настаивал.

– У нас считают, что полицейский, не берущий взяток – ненастоящий полицейский, – с улыбкой пояснил он, садясь в машину. – Ну, ладно, – махнул он хозяину рукой. – Учти только, что если ты попытаешься рассказать этому господину, который познакомит кинозрителей с разными выходками александрийцев, сколько галлонов бензина бесплатно залил в мой автомобиль, я поклянусь, что это наглая ложь.

Когда я вернулся в комнату, то услышал слова Дэрти:

– Желаю удачи! И не подумайте в последний момент дезертировать! Все будет в порядке. Раз Оливер Дэрти что–то утверждает, так того не миновать.

– О чем это вы? – спросил я.

– Да так, чепуха. – Дэрти, стоя у окна, проводил взглядом отъезжающую полицейскую машину. – Альберта внезапно охватил страх. Боится, что из–за отсутствия практики не сможет как следует сыграть свою роль во время ограбления банка. Ответственность велика, что правда, то правда. На его плечи ложится самая большая нагрузка во время этого эпизода. Кроме того, когда Tea, ты ведь помнишь, Tea Кильсеймур изображает главаря банды Долли Кримсон, – напомнил он мне и продолжил, – Tea с другими членами банды остается наверху, чтобы держать на мушке работников банка и посетителей, Альберт в одиночку должен спуститься вниз, где находится хранилище денег, разоружить охранника и засунуть награбленное в заранее приготовленный мешок… Не так ли, Альберт? – Дэрти хитро подмигнул мне.

– Звучит–то все это просто, – нервно закурил Альберт, – но…

– Никаких «но». Ричард… Ричард Бейдеван, которому я доверил режиссуру, – прокомментировал Дэрти для меня. – Бейдеван еще нигде себя не проявил, если не считать один фильм, который так и не удалось завершить. Сам он утверждает, что перегрызся с киностудией по личным причинам. Краем уха я, правда, слышал нечто иное: из денег, отпущенных на съемку, Ричард добрую половину сунул в свой карман.

Альберт ухмыльнулся.

– Так хорошо, как Tea, я его не знаю. Но мне кажется, что вторая версия больше соответствует действительности. Допускаю. Но что из этого? Я и сам не ангел. И не уважаю тех, кто претендует на белые крылышки невинности. Посмотришь на таких, вроде бы они и не ступали по нашей грешной земле. Тот, кому не приходилось засунуть всю пятерню поглубже в грязь, чтобы извлечь изрядную пачку купюр, тот в моих глазах просто чокнутый. К тому же Ричард дешевле других режиссеров.

– Так же, как я.

Дэрти счел разумным пропустить мимо ушей мое замечание.

– Самое главное, что Ричарда Бейдевана рекомендовал человек, с которым господин Дэрти не желает испортить отношения, – насмешливо сказал Альберт.

– И это. Чтобы снять в Александрии два фильма, мне необходима поддержка его жителей.

– Наиболее влиятельных, а не каких–нибудь голодранцев, – продолжал иронизировать Альберт. – Винцента Басани к категории нищих никак не отнести.

– Не в наших интересах с ним враждовать! Особенно вам не рекомендую. – Дэрти неизвестно отчего рассердился. – Представьте себе, что я построил все ступеньки к золотому трону, и внезапно этот Басани возьмет да и вытащит из корзины с грязным бельем ваши грехи. Не пытайтесь убедить, что их у вас нет.

– Что есть, то есть, – улыбнулся Альберт.

В надежде, что они прекратят молоть чепуху, я вмешался:

– Если Альберт действительно боится, что не справится, почему бы не заменить его в этом эпизоде дублером? Если тот будет носить маску…

– Капюшон, который закрывает все лицо, – поправил Альберт.

– Тем лучше. Если дублер будет в капюшоне и схож фигурой, у кого из зрителей возникнут сомнения, что сейф ограбил не исполнитель главной роли?

Высказывая этот насмешливый совет, я еще не понимал, что он отразил подсознательный ход моих мыслей.

– Тоже идея, – засмеялся Дэрти. – Но на сей раз ничего не выйдет. Добычу из банка вынести должен именно Альберт. Он к этому полностью подготовлен. Ричард провел с ним несколько репетиций, и в последний раз непосредственно в хранилище банка с тем, чтобы Альберт как следует освоился в этой среде. Присутствовал сам банкир. Боялся, очевидно, что ограбят по–настоящему, – Дэрти рассмеялся пуще прежнего.

Альберт присоединился к нему, но его смех напоминал скорее кашель туберкулезника.

– Между прочим, Крюдешанк вам не звонил? – вспомнил спустя мгновение Альберт.

– А что ему от меня могло понадобиться?

– Насколько я понимаю, он надеется выжать еще более выгодные условия. Просил, чтобы вы к нему зашли.

– Еще более выгодные! Я и так обеспечиваю его банку рекламу, к тому же бесплатную! Этот тип, наверное, вообразил, что теперь, когда уже все готово для съемок, я стану перед ним на колени, чтобы он только позволил использовать его дрянную сберегательную кассу. Это бесстыдное вымогательство! Мы же еще вчера обо всем договорились по телефону.

Немного успокоившись, Дэрти сказал Альберту:

– Ну хорошо, этот оболтус и впрямь может заупрямиться. Но я к нему не пойду. Пусть поедет Ричард. В конце концов, ведь он режиссер, а не я. Если он не обломает рога этому старому козлу, то пусть собирает вещички и отправляется восвояси! На всякий случай, я и сам еще позвоню Крюдешанку.

Кто–то деликатно постучался.

– Вон! – прорычал Дэрти. – То есть, наоборот, заходите!

Хуго Александер остановился у порога.

– Господа уже позавтракали?

– Ну и что же?

– Я готов познакомить вас со своей коллекцией. Могу не без гордости утверждать, что некоторые документы, дополненные соответствующими комментариями, дадут вам исчерпывающее представление об историческом ходе развития Александрии, из которого, в свою очередь, проистекают характерные черты ее сегодняшнего дня.

Дэрти сморщился, однако продемонстрировал превосходное умение превратить гримасу в неудавшуюся улыбку.

– Бог ты мой! – Он посмотрел на часы. – К сожалению, мне надо поехать в Новый Виндзор, чтобы встретить главного оператора нашего художественного фильма Уолтера Карпентера. Иначе он еще заблудится, как и мы. Если учесть, что у него нет моей находчивости, не исключено, что он будет кружить между Новым Виндзором и Александрией до тех пор, пока все актеры от старости не облысеют… Но вы не огорчайтесь, господин Александер, в лице моего друга Оскара Латорпа вы найдете идеального слушателя. Он утра еле смог дождаться – так жаждал скорее испить из кладезя ваших познаний.

Хуго Александер зарделся от удовольствия. Он одарил меня таким благодарным взглядом, что я поневоле проглотил адресованное Дэрти словечко.

– Желаю вам приятно провести время! – Дэрти поднялся с места. – Вы, Альберт, проводите меня немножко, нам еще надо кое–что уточнить.

Альберт вроде бы замялся, но, подчиняясь повелительному взгляду Дэрти, взял со стола свою шляпу. Нахлобучил он ее почти вызывающим движением. Казалось, он вот–вот скажет: «А ну вас всех».

6

– Позже одному из сыновей Иеремии пришла благая мысль построить небольшой рыбоконсервный заводик, постепенно стали появляться магазины и трактиры, трактиры, правда, раньше. Наконец в 1853 году был основан банк. Тогда он еще назывался просто «Банк Александера». Старое название оставалось и тогда, когда его одновременно с консервным заводом откупил дед Ионатана Крюдешанка. «Палатой Гермеса» банк окрестили значительно позже, в то время, когда брат моего деда Николас Александер стал городским головой. Одержимый любовью к древнегреческой истории, а частично из желания привлечь туристов, он и выдумал все эти мифологические названия. У нас это стало уже традицией. «Авгиевыми конюшнями» и я воздал дань этой традиции, пусть это название и иронично.

Хуго Александер молол без передышки. Я прекрасно понимал, что подробные сведения о прошлом города пригодятся для моего фильма. Однако привычка к поверхностности современных людей, стремящихся ограничиться самой необходимой информацией, постепенно вызвала у меня скуку. Чуть ли не через каждые пять минут я исподтишка бросал взгляд на циферблат своих часов в надежде, что Дэрти возвратится и вызволит меня.

Но Дэрти все не появлялся. В глубине души я был согласен даже на стихийное бедствие, лишь бы избежать утомительного рассказа о бесчисленных Александерах, в паутине родословного древа которых я вконец запутался.

И тут вдруг оказалось, что господь все же смилостивился надо мной.

Хуго Александер рассказывал в тот момент об одном из самых больших чудачеств александрийцев. После смерти последнего сына Иеремии Александера прекратила существование и секта третьего пришествия Христа. Но спустя почти век эта вера обрела фанатического поклонника в лице Ионатана Крюдешанка, возродившего секту. И это…

Хуго Александер не успел закончить предложение. В комнате сразу же потемнело, прогремел гром, яркий зигзаг молнии прорезал мрак, началось нечто совершенно неописуемое.

Мы сидели у раскрытого окна, и я с криком вскочил с места, совершенно убежденный, что кто–то вылил мне на голову ведро воды, так внезапно хлынул ливень. Героически преодолев лужу, которая в секунду достигла шкафа, Хуго Александер бросился к окну. Без моей помощи вряд ли бы ему удалось его закрыть. Струи дождя, словно выпущенные из брандспойта, ударялись о раму так сильно, что пришлось изрядно помучиться.

– Начался большой библейский потоп, – сообщил Хуго Александер, пытаясь вытереть носовым платком свою шевелюру.

Тьма мало–помалу стала рассеиваться, но когда я вернулся в свою комнату, все же пришлось включить свет. Вода, пенясь, стучала в стекло, создавая такую плотную завесу, что скупой свет, с трудом пробиваясь сквозь толщу туч, почти не проникал в комнату.

Ужинал я в небольшом уютном кафетерии мотеля. Еда здесь оказалась намного вкуснее той соломы, что нам подавали в Новом Виндзоре. Надо признаться, я, успев облачиться в сухую одежду, самое большое удовольствие получил от вида других посетителей. Дождь застал их врасплох, они были похожи на людей, которых только что вытащили из воды на берег.

Поев, я немного вздремнул. Разбудила меня тишина. Дождь прекратился.

Хуго Александер, который пришел, чтобы продемонстрировать свое собрание уникальных документов, убедил меня, что радость преждевременна. Это лишь короткая передышка. Потоп в Александрии продолжается по меньшей мере неделю, а порой длится и дольше, просветил он меня.

Хуго Александер пригласил в свой кабинет. Он жил здесь же, в мотеле, как из бережливости, так и из чисто практического расчета – многие комнаты большую часть времени пустовали. Дела шли не бог весть как хорошо. Я узнал, что мотель заложен в банке Крюдешанка, к тому же под такие проценты, что рано или поздно гостиницу все равно придется продать за полцены.

– Вы, наверное, преувеличиваете? – выразил я сомнение, разглядывая спартанскую обстановку комнаты.

Мебель была старинная. Массивный дубовый письменный стол с бесчисленными ящиками казался лишь дополнением к еще более массивному шкафу. Они, очевидно, вышли из–под рук одного и того же мастера и были щедро оснащены здоровенными замками сложной конструкции, с помощью которых в прошлом веке пытались уберечься от воров.

– Я не рассказал вам и половины, – Хуго Александер в отчаянии махнул рукой. – Не хочется плохо думать о других, но я подозреваю, что Ионатан Крюдешанк намеренно хочет меня разорить. Не из ненависти. Но мне принадлежит нечто такое, что он уже давно жаждет заполучить. Позже покажу…

Отличный портвейн снова оказался на столе. От беседы о том, каким я представляю себе фильм об александрийцах, мы после нескольких стопок перешли к самой Александрии.

Совершенно позабыв о своих финансовых затруднениях, Хуго Александер принялся рассказывать ее историю.

В те времена, которые уже можно назвать легендарными, когда Синее озеро еще не называлось Понтом, воды его были так чисты и прозрачны, что в солнечный день можно было рассмотреть каждую чешуйку у рыбы, обитавшей в его глубинах. Рыбы было прорва, к тому же самых ценных, редких пород. Иеремия Александер узрел в этом перст божий. Избавившись от забот о пище, апостол третьего пришествия Христа мог без помех отдаться своим проповедям.

– Приготовил для вас маленький подарок, – сообщил Хуго Александер, когда мы вернулись в его кабинет.

Воду уже вытерли, но пол отдавал сыростью, поэтому включенный Александером электрический камин был весьма кстати.

– Вы ведь по моей вине не успели с утра забежать в магазин, – Хуго Александер улыбнулся, подавая мне зонтик, – можете посчитать его гонораром за то, что внимательно слушали мой рассказ… Теперь же будет самое интересное – наглядное пособие.

Какое–то время Александер возился, отпирая шкаф. Сначала надо было открыть дверцу, затем замок откидного пюпитра у секретера, наконец, выдвинуть скрытый за ним большой выдвижной ящик.

Хуго Александер благоговейно вынул две необычного вида шкатулки. Одну из них отпер ключом, хранившимся в ящике письменного стола, и, не скупясь на комментарии, стал вытаскивать на свет божий пожелтевшие от времени бумаги. Делал он это с таким торжественным выражением лица, словно то были драгоценные камни.

Все документы оказались так или иначе связаны с историей Александрии. С особым волнением познакомил он меня с проповедями Иеремии Александера, написанными им собственноручно, к тому же гусиным пером.

Только теперь я как следует разглядел владельца коллекции. Сухощавый, гладко выбритый, с большими стеклами очков в простой металлической оправе на длинном утином носу, он, по–моему, занимался не своим делом. Ему куда больше пристало бы быть архивариусом, нежели владельцем мотеля. Его тонкие узловатые пальцы как бы ожили, я бы сказал, даже одухотворились, когда Хуго Александер, сопровождая выразительными междометиями каждый новый документ, стал раскладывать свои манускрипты на столе. Обгрызенные мышами края, чернила, которым время придало фиолетово–зеленоватый тон, – все свидетельствовало о том, что иным бумагам не менее сотни лет.

Хуго Александер, словно извиняясь, улыбнулся:

– В нашем городе все что–нибудь да коллекционируют. Иначе хоть помри от скуки. Басани, пусть он и бывший гангстер, целое состояние потратил на скульптуры…

С интересом осмотрел шкатулку. Ее медную поверхность покрывала многолетняя патина цвета болотного мха. Патина покрывала и ножки шкатулки – крылатых медных херувимов, на плечах которых покоился ящичек.

– Это семейная реликвия, – пояснил гостеприимный хозяин. – В десяти таких шкатулках Иеремия Александер хранил свое святое писание, которое весьма отличалось от канонического.

Вторую шкатулку Хуго Александер открыл с еще большим благоговением. В ней лежали свитки, их возраст был значительно старше остальных документов. На ткани – так показалось мне – выстроились буквы, напоминавшие иероглифы.

– Что за странный материал! – невольно воскликнул я.

– Это папирус! Буквы – древнееврейские.

– Да? – не мог я не удивиться. – Вы не станете ведь утверждать, что Александрия существовала еще во времена царя Соломона?

– Отнюдь нет! – улыбнулся Хуго Александер. – И все же эти документы непосредственно связаны с историей нашего города. Это личные письма. Адресат неизвестен. Что же касается отправителя, то, по твердому убеждению Иеремии Александера, им был не кто иной, как сам Иисус Христос.

– Фантастика! – Я рассмеялся, но решил, что эти свитки обязательно займут в моем фильме соответствующее место.

Это была не только экзотика, на редкость красочная в своей наивности легенда. Свитки представляли собой квинтэссенцию Александрии, в том числе и своеобразного ее юмора. Я начинал понимать, отчего Пророк со своей долгогривой паствой бросил якорь именно здесь, а не в каком–либо ином месте.

Город, где период дождей напоминает одну из десяти казней египетских, где озеро, некогда столь богатое ценной рыбой, превратилось в вонючую лужу, мог и впрямь заставить кого–то поверить в существование мстительного и гневного бога.

– Причина этой веры – не столько фантазия, сколько недостаточное образование, – улыбнулся хозяин мотеля. – Иеремия Александер и не слыхивал, что в отличие от Египта, в Палестине, где, по Новому Завету, жил Христос, применяли не папирус, а пергамент. Без сомнения, это подделка. Но рукопись все же насчитывает, по–моему, добрую тысячу лет. Ионатан Крюдешанк предложил мне за нее десять тысяч. Вдумайтесь только, он, как и Иеремия Александер, убежден, что письма действительно написал Христос. Знаете почему? В одном письме говорится: «Я приду во второй раз, но люди снова меня отринут. Только мое третье пришествие положит начало царствию небесному на земле. Тогда каждому воздастся за его грехи, лишь горстка избранных спасется от гибели».

– Похоже, третье пришествие должно совпасть с третьей мировой войной, – сыронизировал я.

– Пророк вовсе не думает так. Тотчас после появления в Александрии он посетил меня, пожелав познакомиться с письмами, о которых был наслышан. То место, где речь идет о наказании грешников, Пророк относит к нашим дням.

– Значит, здесь и коренится его теория о том, что людей надо уничтожать, ибо они сами обрекли себя на это? Не кажется ли вам, что он избрал Александрию местом своего пребывания именно из–за этих писем? – рассуждал я.

Хуго Александер удивленно посмотрел на меня.

– Я не думал об этом, но…

– Смотрите только, чтобы не выкрали свитки, – предупредил я

– Сам я думаю, что более всего мне надо остерегаться Ионатана Крюдешанка. Он рассчитывает меня разорить и таким образом получить папирусы… Я убежден, что письма имеют большую историческую ценность хотя бы из–за своей древности. Однажды собрался с духом и отвез на экспертизу к профессору Петерсену, но…

Хуго Александер остановился на полуслове. Взглянув на часы, он быстро включил радио.

– Местные известия, – извинился он. – Обычно не слушаю, но на этот раз лично заинтересован.

Начало передачи он прозевал. Диктор продолжал свой рассказ.

… – редкий случай, когда метеорологические прогнозы исполняются. Александрийцы помнят, что в минувшем году предсказывалось жаркое лето. В действительности же несколько дней оказались настолько холодными, что кое–кто уже готов был достать из шкафа шубу. На этот раз период дождей наступил действительно значительно раньше времени. Циклон с западного побережья распространяется все дальше в средние широты, вызывая невиданно сильные ливни. Подобного потопа в Александрии не регистрировали с 1932 года. В течение нескольких часов озеро Понт, выйдя из берегов, залило окрестности. Александрийцы, живущие вблизи озера, поспешно эвакуируются…

– Очень хорошо! – обрадовался, к моему удивлению, Александер. – Мотель теперь будет битком набит. Тотчас же прикажу подготовить дополнительные кровати. Прошу меня извинить! – И он принялся поспешно складывать в шкатулки свою коллекцию.

Именно в этот момент и появился Грегор Абуш. Увидя свитки, он насмешливо мне подмигнул. Серые глаза, в глубине которых сверкали зеленоватые искорки, как–то не подходили к его тяжелой голове и широкоплечему туловищу, более соответствовавшим эдакому провинциальному стражу порядка.

– Что я вижу? Знаменитые письма! Очевидно, ты пытался внушить Латорпу мысль об их чрезвычайной ценности. Не верьте ему, Латорп! По–моему, он просто ищет дураков. Ведь у каждого александрийца есть своя идея фикс… Я, например, во сне и наяву вижу какое–нибудь сложное преступление, которое лишь мне будет по силам распутать. Хуго надеется с помощью своих сказочек поймать как на наживку легковерного богача, который в обмен на факсимиле Христа готов уплатить его долги.

– Смейтесь, сколько хотите, но мне действительно кажется, что эти свитки куда ценнее, чем вы думаете.

– В этом случае ты хранил бы свои уникальные ценности в банке, а не в шкафу, который может взломать парнишка.

– Не твое дело! – побледнел от злости Хуго Александер. Грегор Абуш, удовлетворенно улыбнувшись, вышел вместе со мной из дома.

– Приехал за вами, – пояснил он. – Обещал показать Александрию, так зачем же откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. К тому же район, куда мы отправимся, один из самых характерных уголков города. Именно в период дождей здесь как бы зажигается предупредительный сигнал.

Я охотно согласился. Где гарантия, что, оборудовав дополнительные спальные места, Хуго Александер не начнет снова приставать ко мне с очередными побасенками из истории Александрии.

На всякий случай я зашел в свою комнату в надежде застать Дэрти. Напрасно. Администратор сообщил, что он не появлялся и не звонил по телефону.

В автомобиле Грегор Абуш прежде всего пояснил, что мы едем, чтобы встретиться с неким Непомуком Берлундом.

– В Новом Виндзоре я собрал кое–какие сведения, – рассказывал он. – Только что возвратился. Дежурный в полиции сказал, что мне несколько раз звонил Берлунд. Ему во что бы то ни стало нужно со мной поговорить. Просил приехать к нему, как только вернусь.

– Нетрудно заметить, что местной полиции нечего делать, раз вы можете позволить себе сломя голову мчаться к каждому, кто только хочет вас увидеть.

– Не совсем так. Берлунд какое–то время служил у меня. Он бы не стал меня затруднять, если бы речь не шла о чем–то серьезном.

Я беспокойно вертелся на сиденьи. Ремень безопасности до боли врезался в грудь. И так же болезненно кольнула мысль, что я оказался последним болваном, спутавшись с Дэрти.

Не было никакого основания связывать звонок совершенно неизвестного мне Берлунда с делами Дэрти в Александрии, но так уж случается, что какое–то, казалось бы, нейтральное слово вызывает цепную реакцию. Совершенно против собственной воли в моей памяти выстраивались в ряд отдельные, не совсем понятные фразы, которые довелось услышать во время разговора Дэрти с Альбертом.

Улица была вся залита водой, струи грязи то и дело ударялись в ветровое стекло, заставляя меня вздрагивать. Я никак не мог отделаться от чувства, что меня втянули в какую–то нечистую игру, для которой нельзя вообразить более подходящего фона, чем Александрия в дни большого потопа.

7

Когда мы въехали в квартал, который в соответствии с терминологией александрийцев назывался Набережной Понта, жгуты дождя, словно свитые из дюжин обычных струек, уже во всю силу стегали по невзрачным домишкам, мимо которых проезжала наша машина. Видневшиеся вдали корпуса фабрики «Посейдон» еле угадывались за темной завесой ливня. Озеро, которое за городом простиралось насколько глаз достанет, здесь суживалось.

Наш автомобиль остановился рядом с грузовиком, набитым каким–то скарбом. Он стоял у маленького дома, порог которого уже омывала вода. В дверях с рюкзаком за спиной и телевизором в руках показался хозяин дома.

– Где живет Берлунд? – спросил начальник полиции.

Освободившись от ноши, хозяин указал нам на один из соседних домов – лачугу у бухты, уже наполовину скрытую под водой.

На волне, которая то и дело заливала окна, качалось что–то белое. Это вместе с мыльной пеной и плававшим в ней мусором к окну подплыла большая рыба, подставив струям дождя белый вздутый живот.

– Дохлая, – коротко констатировал я.

Начальник полиции пожал плечами:

– Что тут поделать? Запрещения, инструкции – все это коту под хвост. Промышленники все равно спускают химикалии в озеро. Да и домохозяйки отнюдь не ангелы…

– А как с канализацией, начальник? – вмешался владелец затапливаемого домика. – В центре она, само собой разумеется, в порядке, как и все остальное. Как–то я со скуки насчитал в одном только центральном сквере три десятка урн для мусора. До Набережной Понта прогресс так и не добрался… А что добралось?

– Грязная вода? – криво усмехнулся начальник полиции.

Заметив, что вода, преодолев порог, стала заливать дом, наш собеседник бросился внутрь. Спустя минуту он вернулся со сжавшимся в комочек мяукающим котенком.

– На шкаф залез, еле достал, – пояснил он, гладя котенка, и зло добавил: – Хотите знать, где сейчас находится Берлунд? Ищите на заводе. Крюдешанк милосердно позволил всем, кого милостивый боже наказал за грехи пока лишь этим малым потопом, перебраться в консервный цех.

Из кабины он выразительным жестом указал на жилище Берлунда. Быстро поднимавшаяся вода залила его уже вконец, забросив гребнем волны дохлую рыбу на низкую крышу. Зацепившись за телевизионную антенну, она лежала на спине. Стеклянные, выпученные как будто от негодования глаза взирали на пустые бутылки и ржавые консервные банки, качавшиеся в грязной пене.

В консервном цехе Берлунда мы так и не обнаружили, зато лицезрели необычную картину.

Среди стерильно белых гигантских котлов в паутине автоматических линий стояли раскладушки, а рядом с ними – чемоданы, узлы, посуда. Кое–где светились экраны цветных телевизоров.

Жертвы наводнения смотрели соревнования по баскетболу. Какой контраст между этими бездомными людьми, которые казались такими маленькими и ничтожными на фоне гигантских автоклавов, и радостно взволнованной толпой на экране!

Старичок с морщинистым лицом, подогревавший на электроплитке какое–то коричневатое варево, посоветовал поискать Берлунда в упаковочном цехе, который Ричард Бейдеван использовал в качестве съемочного павильона.

– Все киноактеры там собрались, – на минутку отвернувшись от экрана телевизора, улыбнулся нам его сосед.

Мы шагали по двору, где все свидетельствовало о недавней напряженной работе. Под навесом невольно бросались в глаза яркие наклейки консервов, сложенных в проволочные ящики.

– Это изобретение отца Ионатана, – пояснил начальник полиции, подбросив в руке коробку консервов. – У каждой породы рыбы – этикетка своего цвета. Здесь вот та самая, что вы видели сейчас мертвой. У нас ее называют озерным тайменем. Своего рода последний из могикан. Остальные редкие породы вымерли. В том числе и золотой озерный таймень. Он был таким вкусным, что Иеремия Александер в одной из проповедей назвал этот вид тайменя самым ярким подтверждением чудес господних.

Мы свернули налево и вскоре попали в узкий проход между складами. Они стояли на стальных опорах вдоль берега. Я невольно зажал нос.

– Противогаз бы сюда, – бросил я иронически.

– Милости прошу, – начальник полиции кивнул на контейнер из пластика, из которого тянулась резиновая трубка с респиратором. – Иначе в сезон дождей работать на складе просто невозможно. Разбежались бы все, даже те, кто получал так называемую надбавку за безбрачие.

– Надбавка за безбрачие? – удивился я. – Вот уж не слыхал никогда!

– Каприз Ионатана Крюдешанка. Тех, кто, вступая в секту, давал торжественное обещание не вступать в брак, он всячески поддерживал.

С чувством облегчения мы увидели, наконец, упаковочный цех. Он находился поодаль от берега, к тому–же на пригорке, поэтому мерзкий запах здесь почти не ощущался.

На пороге я невольно застыл в удивлении.

Передо мной была часть фасада «Палаты Гермеса» с дверьми и двумя дорическими колоннами. Чуть дальше – макет, изображавший уголок операционного зала банка.

– Ричард Бейдеван использовал это помещение как съемочный павильон и одновременно свою контору, – пояснил Грегор Абуш, поздоровавшись с блондинкой, выглядывавшей из среднего окошечка бутафорского банковского зала.

Дубовая панель внизу и матовое стекло сверху отделяли мнимых работников банка от мнимых посетителей. Однако эта иллюзия, созданная из гипса, подмалеванного картона и стекла, занимала каких–нибудь метров двадцать.

Подлинной в бутафорском мире была лишь блондинка в окошечке, деловито вертевшая ручку арифмометра.

– Даниэла, кассирша съемочной группы, – познакомил нас начальник полиции. – Кроме того, Бейдеван поручил ей маленькую роль в фильме… А где остальные «артисты»? Я ищу Берлунда.

– Не знаю, – коротко ответила девушка, не отрывая взгляда от своих бумаг. – Всех отсюда прогнала, такой шум подняли, что аж в голове гудит. Мне еще сегодня надо выслать расчеты.

– Ричард Бейдеван не появлялся?

– Где там, дома сидит. Час назад звонила. Судя по голосу, совсем наклюкался.

На Берлунда мы наткнулись случайно. В заводской церкви, куда заглянули из чистого любопытства.

Возведенная из железобетона, она была без окон и украшений, если не считать бюст основателя секты на крыше. А изнутри изображала церквушку из нетесанных бревен, которую Иеремия Александер в 1822 году построил примерно в том же месте.

Стены, скамьи, простой алтарь и примитивная кафедра, с которой Ионатан Крюдешанк обычно выступал со своими проповедями, – все это было из той же необработанной древесины. О современности напоминали лишь неоновые светильники и электрические провода, которые тянулись от микрофона на кафедре к громкоговорителям.

Церковь могла принять около двухсот богомольцев. Крюдешанк был достаточно разумен, чтобы понять, что больше не привлечь ни повышениями по службе, ни доплатами за безбрачие.

Зайди он сейчас сюда, его наверняка хватил бы удар. Алтарь был превращен в столик забегаловки. На разостланных газетах стояли бутылки «Александрийского нектара» вперемешку с початками кукурузы и ломтиками консервированной колбасы. Вокруг алтаря на скамьях сидело человек десять.

– Непомука Берлунда кто–нибудь видел? – спросил начальник полиции.

– Вот я, – поднялся навстречу долговязый мужчина лет тридцати в джинсовом костюме и ковбойской шляпе. Он сделал основательный глоток из бутылки, не спеша закусил кукурузой и колбасой и сказал: – Хорошо, что пришли, Абуш, я уже собирался…

– Неужели вы не испытываете неловкости? – начальник полиции выразительно покосился на алтарь. – Я отнюдь не моралист, но это, по–моему, смахивает на кощунство.

– Я бы назвал это скорее деликатностью, – усмехнулся Берлунд.

– Разве лучше, если бы мы выпивали в консервном цехе у всех на виду? Кое–кто из бывших рабочих Крюдешанка не может себе позволить и кружки пива. А здесь на нас взирает один господь бог, которому нечего нам завидовать…

– Ведь он от выпивки воздерживается, – засмеялся кто–то из компании. – Не сердись, начальник, пока Крюдешанк нам платил, мы были готовы поверить всему, даже тому, что завтра наше озеро перестанет смердеть. Кому же теперь нам верить, Винценту Басани, что ли?

Дождь немного стих. Мы с Берлундом уселись под навесом на прозрачных коробах. В них пестрели этикетки, которым не доведется украсить некогда прославленные консервы «Посейдона».

– Что на сердце? – начал разговор начальник полиции. – Если окажется, что ты меня вытащил сюда, чтобы выжать десятку еще на бутылку–другую, то я засажу тебя по шестому дополнению к статье 121 уголовного кодекса.

– Шестое дополнение? – Берлунд нахлобучил свою ковбойскую шляпу. – Обман с целью незаконной наживы, если мне не изменяет память.

– Не изменяет, – подтвердил Грегор Абуш. – Предусмотрено наказание от одного до трех лет. В случае чистосердечного признания обвиняемый, если не был ранее судим, может надеяться получить год условно.

– Обвиняемый согласен. Но прежде всего десятку! – протянул руку Берлунд.

Обмену этими репликами не сопутствовала ни одна улыбка. Тогда я еще не знал, что одна из особенностей александрийского юмора – серьезное, даже мрачноватое выражение лица, что придавало их шуткам особый смак.

Я был готов выложить эту десятку Берлунду из собственного кармана – такое облегчение почувствовал, убедившись, что мои недобрые предчувствия лопнули как мыльный пузырь.

Однако, к моему удивлению, Берлунд начал совсем в другом тоне:

– Я не уверен, но мне кажется, что полиции… – он остановился, недоверчиво взглянув на меня.

– Латорп мой старый приятель, – успокоил его Грегор Абуш. – Говори смело. Что случилось?

– Карпентер обещал быть через четыре часа, чтобы выплатить нам остальные деньги. Исчез, словно в колодец упал. Всю Александрию обзвонил, никто его не видел.

– Карпентер?

– Да. Главный оператор фильма, в котором я принимаю участие в качестве рядового гангстера… Я собрался с духом, позвонил даже режиссеру, ну, этому Ричарду Бейдевану. Похоже, он проглотил всю годовую продукцию винокурни Басани. Послал меня ко всем чертям.

– Повода для беспокойства не вижу, – пожал плечами Грегор Абуш. – Вероятно, надрался с горя.

– С какого там еще горя?

– Оттого что период дождей наступил раньше обычного. Съемки придется отложить на неопределенное время.

Берлунд коротко рассмеялся в ответ:

– В таком случае могу вас поздравить! Во–первых, из пьяного бреда режиссера я сделал вывод, что он Карпентера сегодня вообще не видел.

– А во–вторых? – спокойное, обычно не слишком выразительное и подвижное лицо Грегора Абуша напряглось.

– Важнейший эпизод фильма «Частная жизнь Долли Кримсон» уже снят.

– Вы ошибаетесь! – воскликнул я. – Дэрти только сегодня уехал в Новый Виндзор встретить главного оператора… Как там его зовут… Да, Карпентера. Кроме того, мне доверено снять документальный киноочерк об Александрии, в котором, между прочим, будет показано, как снимается упомянутый вами гангстерский фильм.

– Что вы хотите этим сказать? – прищурил глаза Берлунд.

– То, что без меня ни один важный эпизод снят не будет!

– Вы осмеливаетесь назвать меня лжецом?! – рука Берлунда молниеносно скользнула к широкому ковбойскому поясу, имитируя характерный жест, которым герои вестерна выхватывают из кобуры пистолет. – Ах, да, совсем забыл: мой револьвер заложен в ломбарде!

Он скорчил смешную мину, на всякий случай глянув на меня, оценил ли я его юмор.

– Ну ладно, согласимся, что я лгун. Когда Дэрти поехал за Карпентером в Новый Виндзор?

– Где–то около десяти.

– Но у меня есть добрых двадцать свидетелей, лицезревших Карпентера ровно в десять в съемочном павильоне. И по меньшей мере вдвое больше народу видело его в банке с половины одиннадцатого до одиннадцати. После этого его никто не встречал… Ладно, я не какой–нибудь садист, играть на ваших нервах больше не буду. Под руководством Карпентера мы снимали сегодня эпизод ограбления банка.

– Что?! – воскликнул я.

– Что слышали. То обстоятельство, что в съемках не участвовали ни режиссер, ни исполнительница главной роли, с самого начала показалось мне подозрительным. Когда Карпентер, который обещал нам тотчас же привезти деньги, куда–то подевался, я счел нужным позвонить начальнику полиции. Судя по тому, что вы сказали, здесь определенно что–то не в порядке.

– Где ближайший телефон?! – Грегор Абуш моментально оторвал свое тяжелое тело от ящика, на котором сидел.

– Берлунд! Поздравляю! – Абуш бросил трубку. – Ты, вероятно, единственный человек в мире, который ограбил банк, сам того не подозревая!

– Вот так штука! – фыркнул Берлунд. – Мне за это ограбление полагается сотня, к тому же половина улетучилась вместе с Карпентером, а вот ему и Альберту…

– Альберту? – Я в смущении переводил взгляд с одного собеседника на другого, словно в поисках поддержки. На какое–то мгновение даже показалось, что меня разыгрывают.

– Голова кругом идет, – признался я. – Скажите прямо и ясно. Банк ограблен?

– И еще как! – подтвердил Грегор Абуш. – Очистили главный сейф.

– Какая сумма похищена?

– Это знает, вероятно, только сам Крюдешанк. Вам надо учесть, Латорп, это не общественный банк, контролируемый акционерным обществом, а маленькая частная лавочка, где, кроме хозяина, никто не знает, соответствуют ли занесенные в гроссбух цифры действительности.

– Ну так позвоните Крюдешанку!

– Уже звонил. Он не в состоянии говорить. Сейчас у его постели хлопочет наш лучший врач Метьюзал. Известие о нападении на банк свалило Крюдешанка. Доктор опасается, не инсульт ли это. В таком случае его придется перевезти в Новый Виндзор, у нас даже приличной больницы нет. Сторожа банка уже увезли туда… А теперь, Латорп, простите… Хочу, наконец, послушать, что расскажет Берлунд.

– Для протокола? – Берлунд поморщился. – Допросите какого–нибудь другого участника ограбления. Моя манера изложения не очень подходит для официальных документов. Разве не помните? Именно поэтому начальство в Новом Виндзоре решило, что с таким языком, как у меня, на полицейской службе делать нечего. Хорошо еще, что полудохлые рыбы, с которыми пришлось после этого иметь дело на заводе, особенно не возражали.

– Знаю, знаю, – Грегор Абуш, смеясь, хлопнул Берлунда по плечу. – Официальный протокол позже составит сержант Александер… Валяй!

8

Вот что рассказал Непомук Берлунд.

«Собрались мы в упаковочном цехе в десять часов. Ежедневно примерно в это время появляется обычно режиссер Бейдеван. Иногда снимался небольшой эпизод, чаще – проходили репетиции. Когда Бейдеван вставал с левой ноги, быть может, с похмелья, то он сообщал нам, что мы можем убираться к черту.

Все мы, как простые статисты, так и те, кто получил какую–нибудь рольку, работали раньше на консервном заводе. Манной небесной показались нам те гроши, которые подбрасывая нам Дэрти. У нас была аккордная оплата, за репетиции и в свободные дни нам не платили ничего.

Сегодня вроде бы намечалось репетировать эпизод с ограблением, конкретно – сцены перед банком и в операционном зале у кассовых окошек. Пистолеты с холостыми патронами и черные маски раздавали заранее.

Точно в десять часов к цеху подъехал автобус съемочной группы с установленной на крыше аппаратурой. Из кабины вышел человек, в котором я узнал нашего главного оператора Уолтера Карпентера.

В первый день, когда режиссер отбирал статистов и исполнителей эпизодических ролей, Карпентер крутился здесь же, однако скоро уехал.

Одним словом, у него не было никакой нужды объяснять нам, кто он такой. И все же Карпентер напомнил, что именно ему выпала честь увековечить Александрию в фильме «Частная жизнь Долли Кримсон», в котором нам, в свою очередь, оказана честь ограбить банк.

Парни приняли эту шутку, как положено. Чего–чего, а чувства юмора им хватало.

– И какой будет наша доля? Тысяч десять на голову придется? – веселился Кристиан Арчински.

До закрытия завода он выполнял обязанности пономаря секты третьего пришествия. Именно потому режиссер и доверил ему играть бывшего монаха, добровольно присоединившегося к банде гангстеров Долли.

– Получите достаточно, – ответил ему в тон Карпентер. – А пока вам причитается аванс.

Статисты получили по десять монет, исполнители эпизодических ролей – пятьдесят.

После этого он объявил, что период дождей, как предсказывает последний метеопрогноз, может начаться в любой момент, поэтому съемки ограбления банка откладывать нельзя. Режиссер заболел. Он сам его заменит. От репетиции придется отказаться.

– Каждый из вас сколько угодно видел по телевидению или в кинохронике, как гангстеры врываются в банк. Делайте то же самое, что и они. Не жалейте патронов и вопите благим матом: «Руки вверх!».

Затем он разделил нас на две группы. Статистам было поручено размахивать пистолетами и стрелять холостыми через головы работников банка и посетителей. Так называемым актерам, а значит и мне и Кристиану Арчински, было наказано к тому же и вопить, не щадя глотки.

Несколько минут уделил он и Даниэле Александер. Ей предстояло изображать случайную посетительницу банка, которую нападение гангстеров напугало до смерти.

– Между прочим, сколько у вас в кассе денег? – спросил Карпентер.

– Приблизительно тысяча. Было больше, но исполнительница главной роли Tea Кильсеймур взяла аванс.

– Дайте сюда! – Карпентер, сосчитав деньги, положил их в сумочку Даниэлы. Затем показал, как ей надо сыграть эпизод.

Она подходит к окошку, чтобы сделать взнос. В этот момент врываются гангстеры. В страхе она роняет деньги, банкноты рассыпаются по полу…

Вначале Даниэла сыграла эту сценку довольно неловко. Однако затем ей удалось, как обычно выражаются критики, «войти в образ». Когда мы смотрели, как Даниэла, ползая на коленях, тщательно собирает упавшие ассигнации, нетрудно было поверить, что это ее собственные деньги.

– А где же исполнители главных ролей? – спросил я.

– Подъедут прямо к банку, – коротко ответил Карпентер.

– Тогда нам спешить некуда, – удовлетворенно заметил Кристиан Арчински. – Можем по дороге заглянуть в «Прекрасную Елену» и хлопнуть по стаканчику.

– Ничего подобного! – рявкнул Карпентер, посмотрев на часы. – Наоборот, дорога каждая минута. Мы никак не должны опоздать.

– Вы–то да, но не мы. Пока вы будете снимать «сольную партию» Теи Кильсеймур, остальным делать нечего, – возразил Кристиан Арчински. – По сценарию Долли Кримсон, роль которой играет Tea Кильсеймур, первой входит в операционный зал банка. Только потом там появляется ее возлюбленный, то есть Альберт Герштейн, вместе с остальными членами банды.

Кристиан Арчински действительно прочитал сценарий от корки до корки. Не случайно он долгие годы выполнял в секте обязанности пономаря. И сценарий он изучал тщательно, чтобы знать, в каком месте ему, так сказать, надо произнести свое «аминь!».

Карпентер терпеливо разъяснил, что авторы сценария внесли ряд поправок.

Вначале действительно намечалось создать образ Долли Кримсон в соответствии с прототипом – знаменитой Алмазной Молли, стоявшей во главе банды гангстеров. В мужском костюме, без маски, с пистолетами в обеих руках она показывала чудеса храбрости. Одно ее появление вселяло ужас.

Однако господин Дэрти в последний момент потребовал от сценаристов усложнить интригу.

В новом варианте нападением на банк руководит возлюбленный Долли. Находясь в надежном укрытии, сама Долли планирует преступные акции, но участия в них не принимает. Даже для дележа награбленного она появляется в парике и в маске.

– Выходит, что Tea Кильсеймур сегодня вообще сниматься не будет, – сделал я вывод.

Мне эти перемены были не по нутру, Tea Кильсеймур смазливее всех известных мне жительниц Александрии. Я бы охотно договорился с нею о свидании, но… сами понимаете, мне, рядовому бандиту, нечего надеяться, что стоящая неизмеримо выше по своему положению руководительница банды согласится провести время в моем обществе. Поэтому я уже заранее радовался тому, что хоть в банке смогу полюбоваться на нее.

После инструктажа нас посадили в автобус. За рулем был сам Карпентер. Это обстоятельство вызвало у меня известное удивление. Шофера съемочной группы я утром видел в баре «Прекрасной Елены».

Как бы угадав мои мысли, Карпентер крикнул из своей кабины:

– Приходится мне сегодня самому гнуть спину за всех! Я и оператор, и режиссер, и шофер в одном лице. Но не бойтесь, от этого ваша доля добычи не уменьшится! Скорее наоборот!

Шутка Карпентера вызвала смех. Если не считать меня и Кристиана Арчински, никто толком не выслушал объяснений, что шофер, мол, послан в Новый Виндзор за пальмами, необходимыми для съемок следующего эпизода.

– Знаю, – подтвердил Кристиан Арчински. – Эта сцена, где Долли распределяет награбленный миллион среди членов банды. Я, то есть бывший монах, роль которого мне доверена, недоволен своей долей. Тогда в припадке гнева Долли стреляет по пальме, под которой я стою…

– Ничего подобного, – отозвался из кабины Карпентер. – Пальмы останутся, зато стрельбы больше не будет.

– Не будет? – Кристиан Арчински почувствовал себя обойденным. Он ведь надеялся именно в этой сцене показать по–настоящему свое актерское умение и, возможно, получить соответствующую доплату. – Почему же не будет?

– Потому что при дележе добычи никаких разногласий не предвидится. Все останутся довольны, – продолжал шутить Карпентер.

По дороге в банк мы остановились у полицейского управления, где нам выделили двух полицейских. Карпентер объяснил их задачу – обеспечить порядок во время съемок. Конкретно – отгородить улицу перед банком с помощью троса и не пускать любопытных александрийцев за оцепление.

Автобус остановился неподалеку от банка, полицейские слезли с мотоциклов и протянули трос. Вначале прохожих было мало, но как только люди увидели наши черные маски и пистолеты, тотчас же собралась целая толпа.

Узнав, что происходят съемки фильма, а не настоящее ограбление, они вроде бы обманулись в своих ожиданиях, но никто не ушел.

По ту сторону троса собралось человек пятьдесят. Если не ошибаюсь, среди них я увидел и Луиса, ну, того журналиста, который недавно перебрался сюда из столицы. Заметил и одну знакомую девушку, даже поднял маску, чтобы поздороваться. Она крикнула мне:

– Ты, пожалуйста, поосторожней там! Мой жених работает во втором окошке, он не застраховал жизнь, надеюсь, ты его не застрелишь! И меня не забудь! Когда получишь свою долю от награбленного миллиона, купи мне новый зонтик.

Выкрикнув эти остроты в духе александрийцев, девушка попыталась пролезть под тросом, чтобы оказаться поближе к месту событий. Один из полицейских довольно грубо оттолкнул ее.

Как подобает джентльмену, я собрался было заступиться за свою знакомую, но именно в тот момент Карпентер приказал:

– Парни, за дело! Начинай грабить!

В соответствии со сценарием следовало бегом ворваться в операционный зал. Однако дорогу нам преградили работники банка, которым не позволило оставаться на своих местах любопытство. Двери они освободили лишь в последний момент. Рассыльному банка, который немножко задержался, зазевавшись, Кристиан Арчински приставил пистолет к животу, к тому же стукнул его разок–другой.

Это была импровизация. Очевидно, помня о том, что вылетел эпизод, в котором Долли, стреляя в пальму, угрожает его жизни, Арчински компенсировал себя личными поправками к сценарию.

Словом, мы не вбежали, а бодро вошли в зал. Каждый из нас более–менее старательно отрабатывал выданный аванс, однако особого рвения мы не проявили. Я строго придерживался инструкции. Заорал истошным голосом и нажал на спусковой крючок. Патронов у меня не осталось, поэтому эти мои действия, не сопровождаемые грохотом выстрелов, оставили комическое впечатление. Кассир за вторым окошком (жених моей знакомой), который поднял было руки и скорчил испуганную гримасу, чуть не повалился со смеху.

Даниэла, стоявшая у того же окошка, невольно фыркнула. Вовремя вспомнив свою роль, она завизжала и под дулом пистолета выронила свою сумочку. Забыв, что изображаю гангстера, я совершенно автоматически нагнулся, чтобы помочь даме. К счастью находчивый Кристиан Арчински ловко спас положение.

Наступив ногой на сумочку, он грозно прикрикнул на меня:

– Прочь, негодяй! В нашей банде таким, как ты, нет места! Мы бесстрашные головорезы Долли Кримсон, а не какие–нибудь мелкие карманники!

Рассыльный банка, стоявший здесь же (как и все, с поднятыми руками), услышав эту реплику Кристиана Арчински, не смог сдержать смеха.

Тогда Арчински, уже полностью почувствовав себя в шкуре кровожадного бандита, подскочил к нему и, легонько стукнув дулом пистолета по голове, рявкнул:

– Закрой пасть! Смеяться сможешь в гробу!

Рассыльный так перепугался, что отступил к самой стене

и поднял руки по возможности выше. В этой застывшей позе он оставался еще тогда, когда мы уже покидали банк. Зато другие участники съемки, особенно посетители банка вели себя не очень естественно. Они охотно приняли участие в игре, однако знали, что наши пистолеты заряжены холостыми патронами, а под пугающими масками скрываются их добрые знакомые, и это мешало им убедительно ужасаться налету гангстеров.

За это время к банку подъехал черный лендровер. Карпентер покинул нас, чтобы снять подъехавшую машину, из которой вышел исполнитель главной роли.

Он был одет в мешковатый балахон до пят, открывающий взору только туфли, черный капюшон полностью скрывал лицо.

Теперь, ретроспективно рассматривая этот момент, не берусь утверждать на все сто, Что это был Альберт Герштейн. Тогда же в этом ни у меня, ни у других не было ни малейшего сомнения.

Фигура, насколько помню, соответствовала фигуре Альберта, голос так и не довелось услышать. Когда человек в капюшоне вошел в зал, мы, согласно сценарию, почтительно уступили ему дорогу. Не обращая на нас ни малейшего внимания, он спустился по лестнице в подвальное помещение. Это высокомерие полностью соответствовало роли. Мы были рядовыми гангстерами, он – вождем банды, высшим существом. Я недостаточно ловко отскочил в сторону, и он оттолкнул меня стволом автомата – как какой–то неодушевленный предмет.

Не могу припомнить, сколько времени прошло после того, как он с Карпентером спустился вниз. По–моему, не более пяти минут. Когда они возвратились, Альберт (если это был он) нес на плече довольно большой доверху набитый брезентовый мешок.

Я заметил (именно это обстоятельство уже тогда показалось мне странным), что Карпентер эту сцену уже не снимает. Повесив ручную камеру на плечо, он проворно направился к выходу. Вслед за ним, почти задевая автоматом спину Карпентера, шагал с добычей исполнитель главной роли.

Еще по–настоящему не поняв, кончилась ли съемка, я проводил их до дверей. Мы с Кристианом Арчински вышли на улицу как раз в тот момент, когда они оба садились в машину. Увидев нас, Карпентер высунулся из окна. Второй ему что–то шепнул. Голоса, понятно, мы и на этот раз не услышали.

Уезжая, Карпентер крикнул нам, чтобы мы взяли автобус и ожидали его в съемочном павильоне. Он скоро будет там, чтобы окончательно рассчитаться с нами.

На этот раз он не пытался шутить. Скорее наоборот. В голосе Карпентера мне послышались какие–то странные нотки.

Сунув ставший теперь лишним пистолет в карман и сняв маску, я вернулся назад. Теперь, когда я больше не участвовал в съемках, было бы неприлично показываться знакомым в этой черной гангстерской маске. Заметив, что Даниэла, неловко нагнувшись, собирает выпавшие из сумочки деньги, я, как положено джентльмену, бросился ей на помощь (на этот раз уже без помех).

Вокруг все смеялись, обменивались шутливыми репликами. Никто из персонала банка не спешил начать свою работу. Некоторые продолжали играть, комически шаржируя свою роль.

Арчински выдумывал все новые и новые сцены, демонстрируя, как следовало бы вести себя прославленному своей жестокостью бандиту. В свою очередь, рассыльный банка делал вид, что потихоньку нажимает кнопку сигнализации для вызова полиции.

Словом, удовольствие было искренним и всеобщим. Смеясь и подшучивая друг над другом, мы сели в автобус съемочной группы. Неподалеку от мотеля «Авгиевы конюшни» неожиданно выяснилось, что бензин кончился. Платить за горючее из своего кармана, естественно, никто не хотел, поэтому мы бросили автобус на шоссе. Арчински не упустил возможности лишний раз позубоскалить – ничтожный, мол, гонорар нам выплачен за грабеж, а не за охрану чужого имущества.

Остаток пути мы шли пешком. Карпентер, в распоряжении которого был автомобиль, должен был нас опередить, но ничего подобного не случилось. Прождали в упаковочном цехе добрый час, однако он там так и не показался.

У меня постепенно создалось впечатление, что здесь что–то не так. После того, как я понапрасну звонил по всему городу, пытаясь разыскать Карпентера, я был уже в этом почти уверен. Призвав на помощь опыт, полученный во время службы в полиции, я еще раз восстановил в памяти события этого суматошного дня. Многое показалось странным: неожиданные изменения в сценарии, столь же внезапная болезнь режиссера, отсутствие Теи Кильсеймур в эпизоде, который без нее терял всю свою красочность.

После этого я и решил на всякий случай переговорить со своим бывшим начальником».

9

Полностью цитирую свидетельские показания Берлунда лишь потому, что они были первыми. Отчасти и потому, что помогают ближе познакомиться с александрийцами. Я убежден, что вряд ли найдется еще какой–нибудь город, где любое событие так быстро обрастает местным фольклором, обретая анекдотические черты.

В действительности же для утонувшей в провинциальной дреме Александрии происшедшее означало невиданное дотоле потрясение, сравнимое разве только с колоссальным пожаром или горным обвалом.

В коридорах полиции собрались не только вызванные свидетели. Еще больше толпилось здесь любопытных. В большинстве своем это были старые знакомые Грегора Абуша – они считали, что имеют право услышать последние новости непосредственно из его уст.

Вначале Грегор Абуш поставил у дверей своего кабинета двух полицейских, строго наказав пропускать лишь тех, кто в состоянии предоставить дополнительную информацию. Но это помогало мало, так как каждый выдумывал какой–нибудь повод, лишь бы лично переговорить с начальником полиции.

В конце концов Грегор Абуш, изнервничавшись и озлясь до предела, сбежал домой.

Оттуда он и позвонил мне.

Я лежал в своей комнате с мигренью. Хуго Александер принес порошки. Но ни аспирин, ни патентованная зельтерская не помогали. Возможно оттого, что голова по–настоящему не болела. Скорее было мучительное ощущение, будто лоб перетянут проволокой. Наконец владелец мотеля принес стакан «Александрийского нектара», который заставил запить горячим молоком. Прославленный нектар оказался сущим ядом. Надо родиться александрийцем с луженым желудком, чтобы пить такое зелье. Вместе с молоком получилась адская смесь, которая подействовала как рвотное. Хитроумный замысел Александера был безошибочен. Мне тотчас же ч полегчало.

– Ну, видите! Разве я не говорил, что нектар, выпущенный Басани, поможет? – радовался он, а затем в сотый раз принимался повторять. – Какое счастье, что я не послушал Грегора Абуша! Если бы эти письма хранились в банке… Лучше и не говорить об этом.

– Насколько мне известно, личные сейфы остались в целости и неприкосновенности, – возразил я.

– Это чистая случайность. Просто не хватило времени. По слухам они провернули это дельце за неполных двадцать минут.

– От кого вы узнали?

– Не припомню. Ведь теперь только об одном этом и судачат в городе. Ходят слухи, что Карпентер, ну, тот главный оператор, вообще не тот, за кого себя выдавал. Что же касается Альберта Герштейна, то здесь у меня своя теория. Почти все очевидцы утверждали, что узнали его. И я, очевидно, не был бы исключением. Подъезжает черная машина, из нее выходит человек в черном балахоне, с черным капюшоном на голове! Только глаза видны из узких прорезей. Кому в такой ситуации придет в голову разглядывать, какие они, какого цвета? Каждый знает, что роль главного бандита доверена Альберту Герштейну!

Вспоминая случайно услышанные отрывки разговора Альберта и Дэрти, я воздержался от категорических выводов, хотя и отлично понимал ход мыслей Хуго Александера. Живя в городе, практически свободном от уголовных элементов, он черпал все свои знания о преступном мире из детективных романов, а в них подлинный виновник часто действует под личиной кого–нибудь другого.

Раздался телефонный звонок.

Узнав, что меня приглашает к себе начальник полиции, Хуго Александер сказал:

– У вас с ним очень хорошие отношения.

– Ну и что?

– Я был бы, чрезвычайно благодарен, если бы вам удалось раздобыть для меня какие–нибудь бумаги, связанные с ограблением. Хорошо бы факсимиле, в худшем случае пригодятся и копии. В моей коллекции исторических документов до сих пор отражена любая важная веха в жизни Александрии… Что же касается Альберта Герштейна, то по выражению лица вижу, что вы со мной не согласны… Я с юных лет знаком с Ральфом Герштейном. Альберт точь–в–точь в него, легкомысленный, готов забраться в постель к любой смазливой дамочке, что правда то правда, но на преступление он не способен.

Дом Грегора Абуша находился на тихой окраине. Это был одноэтажный особняк с садом, окруженный кирпичным забором, как почти все дома на этой улице.

У ворот стоял одетый в штатское полицейский. Меня впустили лишь после того, как я показал свои водительские права.

На улице дежурила патрульная машина, сидевший в ней полицейский что–то бормотал по рации. Когда я пересекал садик с большими, забрызганными дождем поздними астрами, из дома вышел сержант, а следом за ним – штатский, странно размахивая руками. Своей сплошь черной одеждой и елейным выражением лица он напоминал монаха. Он оказался пономарем третьепришественников Кристианом Арчински, о котором упоминал в своих свидетельских показаниях Непомук Берлунд.

Войдя в кабинет Грегора Абуша, я удивленно остановился. Языки пламени играли в камине, светился экран телевизора. На ломберном столике – рюмки и бутылка портвейна, который по возрасту и качеству не уступал тому, которым угощал Хуго Александер. Хозяин был в халате. У его ног, положив морду на войлочные шлепанцы, дремала большая немецкая овчарка.

Но все это отнюдь не означало, что Грегор Абуш заслуживал упрека за сибаритское ничегонеделанье. На столе, рядом с включенной полицейской рацией, лежал ворох документов и фотографий большого формата. И беседуя со мной, он не забывал о своих обязанностях. Выслушивал доклады патрульных машин, делал заметки в блокноте.

– По–моему, Александрия – единственный город, где начальник полиции может позволить, себе такие удобства. В другом месте вас взял бы в тиски десяток репортеров, не говоря уже о помощнике прокурора и подобных типах, – заметил я с порога.

– Репортеры! Только их здесь не хватает! – Грегор Абуш с наигранным ужасом выпучил глаза. – Я сделал все, чтобы за пределами города никто ничего не знал о случившемся… Поэтому и включил телевизор. Пока, слава богу, еще ничего не просочилось… Только что прослушал передачу, где, между прочим, упоминается и Александрия. Ральф Герштейн дал интервью о фильме «Частная жизнь Долли Кримсон», для которого пишет музыку. Расхваливал необычно одаренного исполнителя главной роли Альберта Герштейна, предсказывал ему блестящее будущее в мире джаза… Не знаю, что сказал бы Ральф, если бы узнал, что его племянника сейчас разыскивают как иголку в стоге сена.

– Вы думаете, что именно он… – начал было я.

– В том–то и все дело. Потому вас пригласил. Боюсь, что этот орешек мне не по зубам. И мозгам необходима постоянная тренировка. Пока я заботился о правопорядке в Александрии, где никогда ничего не происходило, они у меня совершенно атрофировались. Можно бы призвать коллег из Нового Виндзора, но это значило бы расписаться в собственной беспомощности… Странно, но пока шли годы и главным моим занятием оставалось присматривать за Винцентом Басани, в глубине души я был непрочь, чтобы он или кто–нибудь другой внезапно пробудил Александрию от провинциальной дремоты. Мечтал как раз о таких возможностях, которые открылись сейчас. К тому же обещал самому себе найти оригинальный подход, поклялся не повторять избитые следственные приемы.

– Оно и видно, – ухмыльнулся я. – Уже халат свидетельствует, что у вас есть свой метод. Насколько понимаю, я приглашен сюда, чтобы запечатлеть эту незабываемую картину в кадре документального фильма. Предупредили бы, захватил бы с собой камеру!

– Моя вина, – принял шутку Грегор Абуш. – Ничего, обещаю позировать вам в том же виде в другой раз, когда общими силами разгадаем эту загадку… Независимо от того, что произойдет с вашим работодателем Оливером Дэрти, документальный фильм об Александрии отснять надо. Для вас он может стать хорошим трамплином.

– Что это значит – общими силами? – я решил сразу брать быка за рога, оставив в стороне ничем не обоснованную веру Грегора Абуша в мои режиссерские способности.

– Это означает, что мы повторим старую игру, ту самую, которой увлекались, когда вы работали в «Вечерних известиях», Я познакомлю вас с фактами и моими догадками, а вы, в свою очередь, со своими. Тогда вы не раз помогали мне предложенными решениями. Если не ошибаюсь, по крайней мере дважды вам удалось абсолютно точно предугадать конечный результат следствия.

– Попытаемся, – согласился я. – С чего начнем? Быть может, для лучшего контакта мне тоже облачиться в халат?

– Как пожелаете. Только сначала придется пригласить портного.

– На кой черт?

– В моем запасном халате вы будете выглядеть, как канарейка в клетке льва.

Я невольно сравнил свою тощую фигуру с мощным торсом широкоплечего здоровяка Абуша. Внешне мы так мало похожи друг на друга, как это возможно только для двух экземпляров гомо сапиенс.

– Идет! Канарейка готова присоединить свой щебет к львиному рычанию! Только не гарантирую, что дуэт будет достаточно слаженным.

– Сейчас увидим. Что вам известно об Оливере Дэрти?

– Точное попадание… Не понимаю, что с ним произошло.

– Я тоже. Все трое – Оливер Дэрти, Уолтер Карпентер и Альберт Герштейн как сквозь землю провалились.

Я рассказал все известное мне об отношениях Альберта и Дэрти, стараясь по возможности точнее восстановить в памяти подозрительные моменты в их разговорах.

– Смотри, вроде бы что–то начинает постепенно проясняться. – Грегор Абуш признательно улыбнулся. – Но в этой шахматной партии есть еще две фигуры, которые без внимания не оставишь.

– То есть?

– Ричард Бейдеван и Tea Кильсеймур. Где они находились, когда ограбили банк? Остановились оба в доме Ральфа Герштейна, который тот унаследовал от своей матери. Ее девичья фамилия – Александер. Дом находится на рыночной площади, как раз напротив торгует пирожками одна весьма любопытная старушенция. Покупателей у нее немного, поэтому хватает времени приглядываться к тому, что происходит вокруг. Старушка эта, между прочим, дальняя родственница Ионатана Крюдешанка. Она–то и заметила, что Ричард Бейдеван вернулся домой вскоре после события в банке.

– Это еще ничего не значит. Самое простое – спросить его самого, где находился.

– Не спешите! – Грегор Абуш с рассеянным видом почесал собаку за ухом. Пес приоткрыл глаза, убедился, что хозяину ничто не угрожает, и задремал снова.

– Я вам уже рассказывал. Готовясь к своему звездному часу, я выработал особую инструкцию для самого себя, – объяснил Грегор Абуш. – Мой первый закон – допрашивать подозреваемого лишь после того, как удастся определить его ахиллесову пяту. Второе правило – не арестовывать никого, пока не собраны достаточные доказательства для неопровержимого обвинения. Слишком часто у нас следственные органы халатно подготавливают дело.

Наш дальнейший разговор перескажу своими словами, опуская образчики александрийского юмора, которыми Грегор Абуш сдабривал изложение сухих фактов.

Узнав, что Ричард Бейдеван принят режиссером по рекомендации Винцента Басани, начальник полиции попытался по своим каналам выяснить, что их связывает.

Удалось установить, что оба одновременно жили в Альбуброке – городе, где полиция десять лет назад считала Винцента Басани одним из наиболее опасных своих противников. Именно Басани был вожаком местных гангстеров, хотя из–за чрезвычайной осторожности уличить его в чем–либо не удалось. Уже тогда Басани изображал из себя мецената, хотя еще и не стал коллекционером абстрактных скульптур.

Басани субсидировал небольшой театр, названный «Эксперимент». В его труппу входил Ричард Бейдеван. Здесь же работала и молодая актриса Анжелика Големба. После скандального судебного процесса она как несовершеннолетняя отбывала наказание в исправительной колонии, из которой в Альбуброк больше не вернулась. Покинул город и Ричард Бейдеван. Винцент Басани вскоре перебрался в Александрию.

– Насколько понимаю, судебный процесс был связан с грязными делами Винцента Басани? – спросил я.

Грегор Абуш вместо ответа положил передо мной на стол фотографию.

– Как раз сегодня получил из Альбуброка, – сказал он.

– Анжелика Големба? – попытался я угадать.

– В семнадцать лет. Привлекательна, не правда ли? Теперь прибавьте десяток лет плюс богатый опыт и попробуйте представить себе, как она выглядит сейчас.

Тотчас же в памяти возникло вызывающе красивое лицо под полупрозрачной маской, которое я увидел на афише в кабинете Оливера Дэрти.

– Tea Кильсеймур? – воскликнул я в изумлении.

Грегор Абуш удовлетворенно кивнул.

Я, наверное, даже выкрикнул эти слова: собака вскочила и покосилась в мою сторону. Успокоившись, пес прошагал в угол, где стояли две мисочки. Обнюхав их, он вдруг поднялся на задние лапы, дотянулся до каминной полки, взял в пасть будильник и положил его перед хозяином.

– Ну, разве не настоящий александриец? – Грегор Абуш весело подмигнул мне и пошел за собакой, которая, открыв лапой дверь, направилась в соседнюю комнату. Покопавшись в холодильнике, Грегор Абуш вернулся с котлетой и молоком.

– Прости, Президент, – ласково заговорил он с псом. – Из–за этого проклятого банка я совсем забыл, когда ты ужинаешь. И свежих продуктов не успел купить. Сейчас все улажу!

Подойдя к рации, Грегор Абуш вызвал патрульную машину. Спросил о новостях, а затем поручил полицейскому купить продукты.

– Только, бога ради, не берите готовые котлеты, – наказал он. – Президент их терпеть не может.

И впрямь, собака не доела котлету и принялась лакать молоко. Внезапно она вскочила и с тихим, но угрожающим рычанием побежала к дверям.

– Кто–то идет, – Грегор Абуш поднялся с места. – Будем надеяться, что сержант Александер привез Оливера Дэрти. Я велел ему дежурить в мотеле и тащить его сюда, как только тот появится.

– Если он появится вообще, – сказал я.

– Обязательно. По моим расчетам, Дэрти, если он окажется среди тех, кто заварил всю эту кашу, вернется в Александрию. Хотя бы для того, чтобы рассказать, что напрасно прождал в Новом Виндзоре Карпентера.

Надежды Грегора Абуша не оправдались.

Гость был мне совершенно не знаком. Одетый в чудную брезентовую куртку с заклепками вместо пуговиц и расклешенные брезентовые штаны, с ярко–красным цветастым зонтиком под мышкой, с которого капала вода, как из лейки, он вместо приветствия произнес:

– Ну вот, Грегор, наконец–то я своими глазами убедился, что у вас нет культуры ни на понюшку табака. Хотя, что можно ожидать от неотесанного полицейского? Если вы считаете собачий хвост достаточной декорацией для квартиры, что ж, пожалуйста, никто не запрещает вам жить как дикарю. Но на вашем месте я бы немедленно заказал для украшения интерьера какую–нибудь скульптуру. Если хотите, могу сделать для вас что–нибудь соответствующее специфике вашей профессии. Как вы относитесь к историческому сюжету? Брут закалывает Цезаря? Бутс стреляет в Линкольна? Нерон отравляет…

– Познакомьтесь, – Грегор Абуш никак не отреагировал на грубоватое подначивание. – Дин Панчек, наш александрийский Микельанджело. Так как мрамор – материал не современный, Дин ваяет свои шедевры из всякого барахла… А это мой старый знакомый Оскар Латорп. Он снимает киноочерк о нашем городе. Твои творческие поиски на городской свалке будут там отражены по достоинству.

– Вы там ищите вдохновения? – иронически спросил я.

– Вот уж нет! Вдохновение дочерпаю в чеках заказчиков. А среди лома я ищу необходимый для своих работ материал. Вы себе и представить не можете, какое богатство для современного скульптора сокрыто хотя бы в расплющенном после аварии автомобиле… Именно в связи с автомобилем я и пришел, – продолжил Дин Панчек. – Я видел черный лендровер, тот самый, который принадлежит съемочной группе, номер сходится, и, так как полчаса назад я узнал, что на нем увезено награбленное…

– Когда вы видели? Только что? – Грегор схватил блокнот и ручку.

– Нет. С утра.

На лице Грегора Абуша отразилось разочарование.

– Можете не беспокоиться. С утра ее видели многие, в том числе и я. Когда я поехал в Новый Виндзор, машина стояла на рыночной площади у дома Ральфа Герштейна.

– Я видел ее несколько позже. Именно в то время, которое вас интересует. Банк был ограблен между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Примерно в пол–одиннадцатого. На часы, я, конечно, не смотрел. Заметил, что лендровер стоит неподалеку от дома Альберта.

– Вы видели, что в машину кто–то садится?

– Чего нет, того нет. Но из кустов… Вы ведь знаете, где находится мой склад творческого материала?

– На улице Геркулеса, за домом, где живет Альберт Герштейн.

– Правильно. С тыльной стороны дома находится пустырь, заросший платанами и колючим кустарником, просто джунгли. Добраться оттуда через сквер до банка – раз плюнуть… Из кустов вышел человек с лицом, закрытым капюшоном. Я, естественно, посчитал, что это Альберт. Еще подумал: «Смотри, как удобно. Можно дома переодеться для съемок, чтобы зря не тратить времени!»

После ухода Дина Панчека мы довольно долго молчали. Грегор Абуш нарушил молчание первыми:

– Надо позвонить Ионатану. Может быть, он уже немного отошел.

– Ионатану? – переспросил я, несколько устыдившись того, с каким трудом удается мне ориентироваться в именах и фамилиях александрийцев.

– Ионатану Крюдешанку, банкиру. Он живет там же на улице Геркулеса. Быть может, он случайно увидел из окна что–нибудь интересное.

Грегор Абуш позвонил. К телефону подошел слуга Крюдешанка, затем врач.

Положив трубку, Абуш покачал головой.

– Доктор Метьюзал советует немного подождать. Волнение может повредить больному.

Раздался писк рации. Выслушав очередное донесение, Грегор Абуш повернулся ко мне.

– Новая деталь. Винцент Басани только что вернулся в Александрию. Перед тем, как отправиться домой, он посетил редакцию местной газеты, чтобы узнать подробнее о нападении на банк. Утверждает, что впервые о происшествии узнал по пути в город.

– Подозрительно, – сказал я.

– Тем более, что Басани нынешним утром внезапно уехал из Александрии, хотя должен был принять участие в важном банкете, где собрались те, кто должен выдвинуть его кандидатуру на пост мэра города. В известных кругах – тут не худо вспомнить прошлое Басани – это излюбленный прием. Когда готовится серьезная операция, главарь преступников куда–нибудь отбывает, чтобы получить бесспорное алиби. – Грегор Абуш выжидательно посмотрел на меня.

– Я должен выдвинуть гипотезу?

– Вы угадали. Игра начата, с нетерпением жду вашего хода. В конце концов, по сравнению с провинциальным полицейским, мыслительный аппарат которого порядком поржавел от бездействия, вы…

– Фишер, – засмеялся я. – Нет, скорее любитель, который осмеливается изображать Фишера. Ну, хорошо. Примем, что за всем этим кроется Винцент Басани. Политическая амбиция, на которую работает его репутация респектабельного дельца, филантропа и мецената, заставляет Басани балансировать на грани законности.

Я задумался, затем изложил главный аргумент:

– А здесь совершенно неожиданно, как снег на голову, свалились съемки, главный эпизод которых происходит в банке. Банковские служащие, как и все александрийцы, знают о том, что снимают фильм, никакого сопротивления ожидать нельзя. На месте Басани любой человек с подобной биографией вряд ли удержался бы от такой соблазнительной возможности. К тому же у него на руках все козыри. Через Ричарда Бейдевана он оказывает давление на Дэрти, тот в свою очередь привлекает Альберта Герштейна и Уолта Карпентера. Свою роль в этом деле, думается, должна сыграть и Tea Кильсеймур.

– Таким образом, по меньшей мере, пять участников преступления? – подытожил Грегор Абуш. – Рискованно! Именно это меня смущает. Особенно, если принять во внимание, как тонко разработана сама операция. Я не помню, рассказывал ли я вам о магнитофонной записи?

– Ни слова.

– Ну да, я совсем выбит из колеи. Неудивительно, что я забыл даже позаботиться об ужине для моей семьи.

Он виновато посмотрел на Президента. Удобно устроившись на кресле, накрытом шкурой горной козы, пес не отводил глаз от экрана телевизора.

– Что за запись?

– Вы тоже тугодум. Даже не спросили, отчего я так долго не мог сообразить, что же по–настоящему произошло в банке. – Грегор Абуш взял лист бумаги и быстро набросал план.

– Здесь вот лестница ведет в подвальный этаж, где находится отделенное стальной стеной помещение депозитов. В стене – двери, естественно тоже стальные. За ними, сменяясь каждые шесть часов, дежурит охранник. Чтобы добраться к главному сейфу, а также к соседнему помещению, где находятся металлические ящики абонентов, надо пройти через эти двери.

Охранник открывает их изнутри, но только после того, как через глазок в двери опознает пришедшего. Если не считать самого Крюдешанка и лично известных ему абонентов, он впустить никого не в праве. Чтобы вызвать охранника, посетитель нажимает на пуговку звонка в дверях.

После съемок работники и посетители долго веселились, обсуждая и пародируя происшедшее. Шутки ради банковский рассыльный спустился по лестнице, чтобы спросить, остался ли в живых охранник после нападения гангстеров. Услышав звонок, охранник отозвался на веселую реплику смехом и шуткой в том же духе. То, что он не открыл дверь, полностью соответствовало правилам и поэтому вызвать подозрения не могло.

Истина открылась значительно позже, когда один из клиентов собрался войти в депозитарий. Оказалось, что двери вообще не заперты. Ключи валялись на полу рядом с охранником, который был без сознания. Нападавший, видимо, оглушил его сильным ударом приклада автомата по голове. Здесь же нашли соединенный с дверным замком миниатюрный магнитофон. На ленте был записан с интервалами голос охранника. Как только нажимали звонок, за дверями раздавался сопровождаемый шуткой смех, что и ввело в заблуждение рассыльного.

– Это свидетельствует, что операцию планировал профессионал, – сказал я.

– Безусловно. Все рассчитано тонко. – Абуш, скомкав листок с планом, швырнул его в корзину для бумаг. – Надо думать, что Альберт, в отличие от фильма, играл в этой операции второстепенную роль. Да и надо еще доказать, что под капюшоном скрывался именно он. Вспомните, никто из трех десятков человек, находившихся в большом зале банка, голоса Альберта не слышал.

– А его таинственное исчезновение? – возразил я. Зазвонил телефон. Грегор Абуш после краткого обмена

репликами бросил трубку, пообещав:

– Сейчас буду!

Сорвав халат, он открыл шкаф, где висел его мундир.

– Одевайтесь! – приказал он. – И не забудьте зонтик! аxa, вот и ужин Президенту! – глянул в окно.

Пытаясь найти выход из сложного лабиринта, где нитью Ариадны могло послужить одновременное исчезновение Дэрти, Альберта и Карпентера, я забыл о дожде.

Вошедший полицейский сразу же напомнил, что этот поистине библейский потоп не прекратился. Подавая продукты, он остановился на пороге, вода лила с него ручьями.

Президент подбежал, чтобы обнюхать покупки.

– Облизывается, – улыбнулся Грегор Абуш. – Если бы купили котлеты, то он бы осуждающе залаял.

Положив покупки в холодильник, Грегор Абуш одел плащ, поднял воротник и взял с вешалки зонтик.

– Вы забыли выключить телевизор, – напомнил я.

– Ничего, пусть Президент смотрит. Иначе он со скуки откроет еще холодильник и слопает мясо прямо в упаковке… Тимоти, вы останьтесь у рации, – сказал он полицейскому. – Если что–то случится, позвоните мне в дом Ральфа Герштейна.

В патрульной машине я спросил:

– Судя по спешке, отыскался кто–то из трех исчезнувших. Вероятно, Дэрти?

– Дэрти по–прежнему сидит себе в «Храме Вакха», идиллическом загородном ресторане, где в номерах на втором этаже находят прибежище влюбленные парочки.

– Ресторан находится в окрестностях Нового Виндзора?

– Нет, милях в двадцати отсюда.

– Значит, все–таки по пути в Новый Виндзор?

– Как раз в противоположном направлении. И если вы думаете, что он там в тиши предается любовным утехам с какой–нибудь дамой, то и эта версия ошибочна. Он появился там вскоре после десяти утра и снял комнату. Очевидно, ждал кого–то. Очень нервничал, каждые полчаса выбегал на дорогу, столь же часто звонил по автомату, который находится в холле. В комнатах там телефонов нет.

Раздался писк рации. Шофер протянул трубку начальнику полиции.

– Дэрти только что заплатил по счету и сел в машину, – информировал меня Грегор Абуш.

– Кто–то приехал за ним? – спросил я, надеясь про себя услышать имя Альберта Герштейна.

Только сейчас я сообразил, что у Дэрти в Александрии нет своей машины. Как же он в таком случае приехал в «Храм Вакха»? Проголосовал?

Ответ Грегора А буша все объяснил. У ресторана весь день в ожидании хозяина стоял «конвэр–раоид». Проверка номера показала, что автомобиль зарегистрирован в столице на имя Оливера Дэрти. Значит, он солгал мне.

– Вы надеялись застать его в доме Ральфа Герштейна? – Попытался угадать я.

– Как раз наоборот. Надеюсь опередить его там… Знаете, кто недавно позвонил? Берлунд! Он пересказал мне разговор с Даниэлой, ну той самой, что кассиром в съемочной группе. Она кое–что припомнила, хотя и с опозданием. Если она не ошибается, то в доме Ральфа Герштейна скрывается один из участников налета на банк.

Цитирую выдержку из официального протокола, который на следующий день составил сержант Александер:

«Это произошло около двенадцати утра. На часы не смотрела, поэтому уточнить время не могу. По–моему, примерно час прошел с тех пор, как наши парни уехали вместе с Карпентером.

Слышала, как Карпентер сказал о том, что Ричард Бейдеван заболел. Хотела спросить его о здоровье и на всякий случай информировать о той тысяче, что Карпентер взял из кассы съемочной группы.

Пришлось довольно долго ожидать, пока к телефону подошли. Наконец отозвался мужской голос: «Алло!» Фактически даже это слово не дали договорить, трубку взяла Tea Кильсеймур. Она сухо ответила, что Ричарда Бейдевана нет дома, явно хотела побыстрее закончить разговор.

Я удивилась: «Разве это не он подошел к телефону?» – «Вам показалось», – так она сказала сначала, затем поправилась: «Возможно, к разговору подключился другой абонент». Я поверила ей и больше об этом не думала.

Однако позже, узнав от Непомука Берлунда и других очевидцев об ограблении банка, я припомнила об этом. Убеждена, что рядом с Теей Кильсеймур находился мужчина, у которого она вырвала трубку из рук. Точно сказать, кому принадлежал голос, не могу. Во всяком случае это был не Ричард Бейдеван. По–моему, к телефону подошел Альберт Герштейн».

10

Рыночная площадь пустовала. Только тощий фокстерьер пытался обнюхать лежавшие на лотке пирожки. Никто больше не интересовался ими, но торговку это беспокоило мало. Под защитой двух зонтиков и полиэтиленовой накидки она дремала, покачивая седой головой в такт хлещущим струям дождя.

На большом зонте сидела ворона. Время от времени она покидала свой пост, и покопавшись в рыночных отбросах, выуживала кусочек полакомее. Затем возвращалась на свое место, и над рыночной площадью раздавалось громкое карканье.

Внимательно вслушиваясь, я уловил нечто вроде «бер–пир». Ну, конечно, ворона предлагала мне: «Берите пирожки!» И если она и не выговаривала предложение полностью, то ответственность за это, по–видимому, несла старушка, не уделявшая ее обучению достаточного внимания.

Против дождя ворона не возражала. Наоборот, каждый раз, попадая под хлесткую струю, она с видимым удовольствием взмахивала крыльями, словно благодаря за бесплатный душ.

Время от времени к ее непрестанному «бер–пир» присоединялся раздраженный крик другой вороны. Ее карканье, звучавшее примерно как «черр», можно было при желании принять за почти целиком проговоренную фразу: «Черт подери твои пирожки!»

Сырость этой второй вороне явно была не по душе. Не случайно она отыскала единственное сухое местечко на всей площади – узкий, украшенный орнаментом карниз под окном второго этажа, который зеленая черепичная крыша укрывала от дождя. Прижавшись к кирпичной стене, птица, казалось, срослась с домом.

– Приехали! – сказал Грегор Абуш, показав на ворону. – Мой друг Ральф Герштейн любит шутить, что эта птица заменяет на его доме геральдического орла.

Звонить в дверь пришлось довольно долго. Так как я двумя руками что было сил ухватился за зонтик, который вырывал ветер, начальнику полиции самому пришлось нажимать на пуговку звонка, пока дверь не отворили.

На пороге стояла молодая и, как показалось, довольно красивая женщина. Окончательное мнение я решил составить, когда увижу ее более или менее одетой. Сейчас я поневоле отвлекался и на объективную оценку рассчитывать было трудно. Заметив мое смущение, Tea Кильсеймур разыграла целую сценку. Выпятила выкрашенную помадой цвета сирени губку, стрельнула глазами из–под опущенных ресниц того же цвета, сопроводив все это забавным жестом, который, казалось бы, говорил: «Если вам не нравится мой нынешний костюм, то я могу и совсем раздеться».

– Пришли вас допросить! – начальник полиции резко оборвал ее.

– Ну и что? – она насмешливо пожала плечами, пустив мне в лицо струйку дыма.

– Третий пункт неофициальной инструкции гласит: «Если вид допрашиваемого лица противоречит приличию или вызывает нездоровое любопытство, то долг допрашивающего позаботиться, чтобы допрашиваемое лицо прежде всего пристойно оделось», – процитировал, смеясь, Грегор Абуш, только что придуманное правило.

– Надеюсь, вы не собираетесь одеть меня силой? – фыркнула актриса.

– Нет, но только учтите, Tea, что вы находитесь сейчас не в номере гостиницы и рядом с вами нет дрожащего от вожделения мужчины, с которым вы только что познакомились на улице.

– Что за глупая шутка? – бросив на пол до половины выкуренную сигарету, она сердито раздавила ее каблуком.

– Глупая? Быть может, слишком грубая? – спросил начальник полиции, глядя актрисе прямо в глаза.

– И то и другое. Хваленый юмор александрийцев… До чего вы неотесаны, это у вас в крови от вашего предка.

– О каком предке вы говорите? – любезно улыбнулся начальник полиции.

– Ну, этот ваш святой Иеремия, ханжа и лицемер. На старости лет, став импотентом, он изобрел одиннадцатую заповедь – «Не занимайтесь сексом». А до этого не стеснялся держать гарем с тремя женами.

Мне показалось, что Tea Кильсеймур намеренно старается не закрывать рта, чтобы выиграть время. За агрессивным, насмешливым тоном скрывалась, без сомнения, растерянность.

– Где Ричард Бейдеван? – спросил начальник полиции, игнорируя ее зубоскальство.

– В спальне, допросить вам его не удастся. Придется подождать, пока протрезвеет. Ричард так переживает ограбление банка, будто миллион вытащили из его собственного кармана. Пьет без просыпу.

– Ладно, пускай лезет под душ, – сказал Грегор Абуш. – А вы пока накиньте что–нибудь… Хотя бы халат.

– Согласна! – в смехе Теи Кильсеймур прозвучало что–то вроде облегчения. – Если вы желаете, могу хоть шубу. Может быть, на всякий случай заодно надеть и венецианский пояс?

– Если у вас такое устройство имеется, отчего бы и нет.

– Пока нет. Но в следующем фильме я надеюсь сыграть роль жены рыцаря, благонравие которой уходящий в крестовый поход муж обеспечивает с помощью такой сексброни. Не кажется ли вам, что александрийцы несколько похожи на этого рыцаря?… – И танцующим шагом она направилась вверх по лестнице.

– Скажите Ричарду Бейдевану, что мы будем ожидать его в музыкальном кабинете! – крикнул начальник полиции ей вслед.

– Значит ли это, что вы полагаете, будто мне потребуется больше времени на одевание, чем ему опохмелиться? – С этой иронической репликой она исчезла за портьерой, отделявшей площадку второго этажа от комнат.

Музыкальным кабинетом Ральф Герштейн называл салон, где он во время своего кратковременного пребывания в Александрии обычно сочинял музыку и принимал дам. Меблировка и беспорядок в помещении свидетельствовали как о вкусе хозяина дома, так и о привычках его гостей.

Комната была о трех окнах. Среднее – шире других – завешено черным толстым плюшем. У подоконника сиял белым лаком концертный «Стейнвей», весь усеянный нотами. На рояле стояло несколько пустых бутылок «Александрийского нектара» и пепельниц, полных окурков.

Окурки сигарет и сигар валялись даже на темно–синем ковре во весь пол. На диванах с яркими подушками среди скомканных газет можно было при желании найти пудреницу, помаду и даже кое–какие предметы дамского туалета.

Едва я успел оглядеться, как открылись двери. В четырехугольном их проеме, как на сцене, стояла Tea Кильсеймур.

Она действительно была обворожительна. Синтетический шелк тесно прилегающего платья переливался и сверкал, на обнаженных руках – звенящие металлические браслеты. Тугой узел волос, стянутый металлическим обручем, делал ее лицо более узким и нежным.

С удовлетворением я заметил, что на ней нет косметики. Она смыла и сиреневую губную помаду, и фиолетовые тени с век, как бы желая доказать, что способна играть роль не только вульгарной сексбомбы, подобной Долли Кримсон.

– Я готова, как видите. Можете приступать к допросу! – сообщила она с глубоким реверансом.

Актриса собиралась усесться, однако начальник полиции нетерпеливым жестом остановил ее.

– Теперь, когда я вижу, что допрашиваемое лицо более не вызывает нездорового любопытства, можно было бы действительно приступить. Больше всего меня радует, что вы, кажется, наконец поняли, что я не господин, заботящийся о своей репутации и готовый заплатить за то, чтобы его грешок остался в тайне.

Мне показалось, что Tea Кильсеймур слегка побледнела. Однако она тотчас громко рассмеялась:

– Опять эти нелепые шутки. Что вы надеетесь выведать с помощью намеренной грубости? О банке я ничего не знаю.

Tea уселась было, но начальник полиции довольно грубо схватил ее за плечи и заставил подняться.

– Марш в свою комнату! Ждите, пока не позову! – крикнул он на нее и добавил:

– Скажите Ричарду Бейдевану, чтобы поскорее приходил в себя! Хотя не надо. Он получит превосходный ледяной душ, когда услышит от меня кое–что… Несколько ярких эпизодов из биографии одной актрисы!

Tea Кильсеймур бросила на него взгляд исподлобья и удалилась.

Поведение начальника полиции, хотя до конца и непонятное, все же позволяло догадываться, что он намеренно придерживается такой тактики.

– А если сбежит? – спросил я. – По–моему, вы здорово ее напугали…

– Пусть только попробует! – усмехнулся начальник полиции. – Мои люди окружили всю рыночную площадь.

Наконец до меня дошло, отчего Грегор Абуш появился в этом доме один (если не считать меня). Работников у него маловато и в конкретной ситуации они больше могли пригодиться для внешней охраны дома. К тому же напрашивался вывод, судя по Грегору Абушу: чудачества александрийцев не мешают им сохранять способность действовать весьма осмотрительно. Кажущаяся флегма начальника полиции, если вглядеться повнимательнее, превращалась в рассудительность, осторожность, привычку – прежде всего собрать все возможные факты и лишь потом принимать решение.

– Знал бы Ральф, что происходит в его доме! – растянувшись на диване, начальник полиции покачал головой. – Я не подразумеваю под этим беспорядок, в этом смысле он и сам грешен, как большинство людей искусства. Вспоминаю одно свое посещение… Вот была панорама! Куда не сунешься – бутылки, женщины, дым коромыслом… А сам так надрался, что я стал сомневаться, способен ли он отличить полную бутылку от пустой или брюнетку, которая уснула на рояле, от блондинки, лежавшей во хмелю на ковре. И что вы думаете, хлопнул стаканчик, подсел к «Стейнвею» и стал что–то там бренчать… Именно тогда Ральф и сочинил свою «Долину мечты»… Внезапно ему показалось, будто рояль звучит не так, как следует. Стал пробовать по очереди все клавиши, пока я не посоветовал ему ставить с рояля брюнетку… «Ну вот, совсем другой тембр», – обрадовался он, когда мы перенесли девушку на диван. – Кстати, именно в отношении к инструменту ярко отразился характер Ральфа, – Грегор Абуш продолжал с удовольствием знакомить с его чудачествами. – Рассказывают, что, когда Ральфу Герштейну привезли это белое чудовище, он собственноручно передвигал его из угла в угол, пока не убедился, что именно у среднего окна самая лучшая акустика. Но и тогда остался не до конца доволен, утверждал, что стекло звенит и искажает звук, когда он играет. В конце концов он придумал завесить окно толстой портьерой. С тех пор Ральф не позволяет никому приближаться к окну. Как закрыл тогда, так пусть и остается на веки веков. В доме Герштейна это табу номер один. Я убежден, что даже Tea не осмелилась бы нарушить его… Странности Ральфа Герштейна нашли выражение и в освещении. Прямо на нотах стояли старинные серебряные подсвечники. Одни свечи почти догорели, другие еще не зажигались. Вокруг одного подсвечника розовела подсохшая липкая лужица вина.

– Свечи зажигали для гостей, – пояснил начальник полиции. – Подсвечники остались от матери. Самому Ральфу их свет кажется слишком ярким. Когда он садится за инструмент, то всегда включает вот эту лампочку.

Начальник полиции включил укрепленную на подлокотнике стоявшего у рояля вращающегося стульчика крохотную лампу с рубиново–красным светильником под металлическим колпачком, Вряд ли Ральф Герштейн при таком освещении мог что–либо увидеть кроме собственной гениальности.

– Лампу он включает для настроения, – продолжал комментировать начальник полиции. – Днем и ночью… В ноты Ральф никогда не заглядывает. Даже, если исполняет чужие сочинения. Но, насколько я помню, его излюбленный композитор – он сам. Самомнения Ральфа хватит на дюжину Бахов… Правда, если бы Бах снискал самое широкое признание в свое время, где бы взял он ту аудиторию, которую обеспечивают в наши дни любому барабанщику миллионные тиражи дисков, телевидение, радио, кино. Даже чокнутый Пророк, окажи ему Ральф протекцию, смог бы, вероятно, пользоваться большей известностью, чем некогда Бах.

– Это у него еще впереди, – пошутил я. – Надо только перейти от проповеди религиозного бреда к каким–нибудь сенсационным авантюрам. Если бы оказалось, например, что Пророк принял участие в нападении на банк или, скажем…

Начальник полиции рассмеялся от души.

– Вполне в александрийском духе, – похвалил он меня.

Поднялся и, наклонившись над роялем, откинул со среднего окна портьеру.

Тотчас раздалось сердитое «черр». Ворона, сидевшая на карнизе, высказала таким образом свое возмущение тем, что нарушили ее покой. Начальник полиции погрозил ей кулаком. Ворона не испугалась, наоборот, пригнув голову, с любопытством заглянула в комнату.

– Терпеть не могу этих птиц, – сказал Грегор Абуш, постучав по грязному стеклу.

Ворона каркнула еще раз, затем нырнула в дождь. Через мгновение я увидел, что она укрылась под большим, уже намокшим зонтиком старушки, на котором уютно устроилась вторая птица. Обе принялись каркать дуэтом. Разбуженная старуха открыла было глаза, но, убедившись, что покупателей по–прежнему нет, задремала снова.

– Попробуйте–ка открыть окно, – предложил мне начальник полиции.

Я попытался повернуть ручку. Но забитая пылью рама не поддавалась.

– Ничего не вышло, – рассмеялся начальник полиции. – Ваше счастье! Тому, кто осмелится прикоснуться к окну, Ральф обещал оторвать голову. Из–за этого окна случалось немало трагикомедий. Однажды некая столичная певица, которую Ральф зазвал сюда, скажем, для постановки голоса, из чисто женского любопытства осмелилась отдернуть портьеру. Трудно поверить, но, честное слово, он ей влепил пощечину. Еще долго после этого жаловался, что рояль–де не звучит как полагается…

Грегор Абуш сочно рассмеялся. Я присоединился к нему. Лишь потом, когда начальник полиции снова завесил окно толстым черным плюшем, мне неизвестно почему пришла в голову мысль, что такой тканью часто обивают изнутри гробы.

Тогда я, понятно, не мог представить себе, что это окно должно сыграть свою роль не только в пикантной трагикомедии, но и в подлинной трагедии с настоящими гробами.

11

Ричард Бейдеван вошел беззвучно.

Он был босиком, в халате. Пробормотав бессвязное приветствие, он, оставляя мокрые следы на ковре, дотащился до бара. Воспаленные глаза перебегали с бутылки на бутылку. То ли не мог сразу отыскать нужную, то ли соображал, что необходимо с похмелья.

Наконец, он остановился на своеобразном коктейле. Налил в стакан «Александрийского нектара», разбавил его патентованной сельтерской, в состав которой входят капли от головной боли, и все это смешал с «Понтийским нектаром».

Напитки, выпускаемые Басани, отличались особенно яркими этикетками, по принципу: чем дряннее содержимое, тем привлекательнее должна быть упаковка. Джин украшал общий вид города с высоты птичьего полета, виски – идиллический пейзаж озера Понт.

Сделав глоток, режиссер взъерошил мокрую после душа голову, словно это могло помочь бороться с остатками хмеля. Пройдя несколько шагов, не зная куда сесть, он наконец избрал вращающийся стульчик у рояля и, повернувшись к нам, громко вздохнул.

– Ужас! Это был бы мой первый настоящий фильм. Все остальные – многосерийная стандартная продукция для развлечения зрителей. Лента могла принести мне подлинную славу… Героиня – своего рода историческая личность, Клеопатра гангстерского мира. Рядом с ней с пистолетом в руке – типичный Антоний… Альберту Герштейну, правда, не хватало опыта, но я не жалел на него сил… Я уже заранее представлял себе, какими впечатляющими будут некоторые эпизоды, особенно сцена в банке, где наш Антоний кладет добычу к ногам обожествляемой им Долли, то есть Теи…

– Может быть, глотнете еще? – предложил начальник полиции. – Если это поможет вам несколько точнее выражать свои мысли, то я не возражаю.

– Какого черта? – возмутился режиссер. – Если вам кажется, что я слишком трезв, отложим разговор до завтра. Вы сможете увидеть меня в полном алкоголическом блеске.

– Обойдемся и без блеска. Я просто боюсь, что мы не продвинемся ни на шаг, если вы будете нести околесицу. Прошу отвечать коротко и ясно, без всяких Антониев и Клеопатр.

– Как я понимаю, это больше не разговор, а допрос?

– Будем считать так. Давно ли знакомы вы с Уолтером Карпентером?

– Если коротко и ясно, вообще не знаком. Но если вы согласны на мою манеру изложения с Клеопатрами и так далее, то могу вам сказать, что впервые встретил его, когда меня нанял Дэрти. Близких контактов у нас не было. До сих пор мы вместе не снимали, не говоря уже о совместной выпивке.

– Кто вам рекомендовал Карпентера главным оператором?

– Дэрти.

– Почему для эпизода ограбления банка вы избрали именно Александрию?

– Не я. Объекты для съемки, обычно, подыскивает оператор или владелец студии. У нас, режиссеров, времени не хватает на такие мелочи, надо гонять актеров, вместе с автором перекраивать сценарий… Месяца полтора назад Дэрти сообщил мне, что ограбление произойдет в Александрии. Они с Карпентером были просто в восторге.

– Отчего?

– «Представьте себе городок, – сказал Дэрти, – где по улицам расхаживают настоящие провинциалы, и все они к тому же или чудаки, или придурки. Местный банк просто диво – четыре дорические колонны, – превосходная натуральная декорация!..» Тогда и решили, что грабить будем именно этот банк. Знай я, как дорого обойдутся мне эти дорические колонны, то скорее бы повесился, чем приехал сюда. Это не город, а какая–то пародия на него. Не случайно мой друг Ральф Герштейн старается бывать здесь как можно реже»

– А ках с Теей Кильсеймур?

– В каком смысле?

– Удовлетворил ли ее выбор Александрии?

– Даже весьма. Она из столицы, и уже давно мечтала о таком захудалом местечке. От этого вашего лягушачьего пруда она пришла просто в восторг.

Могло показаться, что режиссер намеренно издевается над Александрией, чтобы вывести из равновесия начальника полиции.

– Лягушачий пруд? – Грегор Абуш с удовольствием посмеялся. – Очень метко… Но теперь остановимся немного на вашем визите.

– На каком визите?

– Вы сегодня утром посетили Ионатана Крюдешанка?

– Да. И что же?

– Визит ваш совпал по времени с ограблением банка.

– Совершенно верно. Работай вы начальником полиции не в Александрии, а в каком–нибудь более или менее цивилизованном месте, то и сами сообразили бы, что именно поэтому допрашивать меня означает пустую трату времени.

– Почему же?

– Да потому что господин Крюдешанк может засвидетельствовать, что я просто физически не мог находиться одновременно в двух местах.

– Согласен, – улыбнулся Грегор Абуш. – Однако в криминалистике известны случаи, когда преступник, казалось бы, находясь в одной точке, фактически был совсем в другой.

– Чувствую себя польщенным. Однажды вы уже меня назвали преступником, надо думать, что наш разговор будет на редкость увлекательным.

– Вы меня неверно поняли. – Грегор Абуш пожал плечами. – В моих глазах вы свидетель, и как таковому я рекомендую вам взвешивать каждое свое слово… Вы были у Крюдешанка один?

– Да.

– Хотя и поехали вдвоем.

– Тоже верно. Меня сопровождала Tea Кильсеймур.

– По вашему предложению?

– А какое это имеет значение? Мне кажется, вы погрязнете в совершенно ненужных мелочах, хотя сами напомнили, чтобы я не отвлекался, – рассердился Ричард Бейдеван.

– Это не мелочи. Отвечайте, пожалуйста!

– Она сама пожелала. Заключила со мной пари.

– Какое?

– Хотя Крюдешанка и считают женоненавистником, она докажет, что нет правил без исключений. Поспорила, что Крюдешанк клюнет на нее. Но когда этот чудак открыл дверь и увидел женщину, его чуть удар не хватил…

– Значит, вы гостили у Крюдешанка один?

– Вы хотите, чтобы я талдычил одно и то же? Я не какой–нибудь попугай!

– А где в это время находилась Tea?

– Сказала, что вернулась домой.

– Расскажите подробней о том, как вы гостили у Крюдешанка.

– Вы только что велели мне отвечать только на вопросы.

– Кто–нибудь заходил к нему, пока вы там были?

Режиссер, вскочив, быстро направился к бару.

– Сейчас мне действительно стоило бы еще выпить для укрепления памяти… Как профессионал я великолепно понимаю, что означает подчеркнуто безмятежное выражение вашего лица.

– Как профессионал? – переспросил начальник полиции с деланно наивным удивлением.

– Как профессионал, которому не раз доводилось снимать комиссаров полиции в третьеразрядных телевизионных боевиках. Во время допроса они ловко вытягивали у преступников признание, что их алиби сконструировано искусственно.

– К вашему это, естественно, не относится?

– Разве только в том случае, если вы посчитаете, что Ионатан Крюдешанк способен намеренно извратить истину. Он подтвердит, что я ни на миг не оставлял гостиную.

– А сам он? Вы ведь были вдвоем, не правда ли?

– Не понимаю…

– Он оставался все время с вами?

– Не совсем так. Когда позвонил Дэрти, Крюдешанк вышел в кабинет, где находился телефон.

– Значит, все же… – пробормотал Абуш, – принимая во внимание, что слуги не было в доме, а он сам…

– Вы неплохой рыболов, господин Абуш, – улыбнулся Ричард Бейдеван. – Всегда ловко забрасываете удочку… Но рыбка все же уплывает. Кабинет находится рядом с гостиной, а не в другом конце дома. Двери, правда, были прикрыты, но я слышал каждое слово. По–моему, это достаточное доказательство.

– Ну, видите, не такой уж я хороший рыболов… О чем же Крюдешанк говорил с Дэрти?

– О той же самой проблеме, из–за которой пришел и я.

Крюдешанк в принципе был согласен с тем, чтобы эпизод ограбления сняли в его банке, но внезапно заупрямился. Вчера вечером, узнав, что приехал сам Дэрти, он сразу позвонил ему, чтобы выторговать более выгодные условия…

Утверждение Бейдевана показалось мне сомнительным, но в конце концов я вспомнил, что вчера вечером кто–то действительно разговаривал по телефону с Дэрти. Сам я в это время сидел в ванной, с удовольствием позволяя теплым струйкам душа смыть дорожную усталость. В ванне и заснул. Наверное, проспал бы там довольно долго, не разбуди меня Дэрти. Велел быстренько одеться, так как в баре нас уже ждет хозяин мотеля Хуго Александер. С кем Дэрти говорил по телефону, он не сказал, да я и не спрашивал его.

Заодно я неизвестно почему вспомнил один нюанс в его поведении, которому вчера не придал значения. С точки зрения сегодняшних событий, он приобретал теперь иной характер, усиливая подозрения.

Когда мы сидели в баре, Дэрти к концу крепко заснул там же в кресле. Однако, когда мы вернулись в свой номер, он неожиданно сообщил, что, поскольку спать больше не хочется, выйдет подышать свежим воздухом. После этого я моментально погрузился в такой глубокий сон, что очнулся только к утру.

Сейчас, прислушиваясь к голосу режиссера, я ломал голову, пытаясь сообразить, когда же Дэрти вернулся домой и где он был. Встречался с Альбертом?

Ричард Бейдеван продолжал свой рассказ:

– Крюдешанк настаивал на специальных титрах в фильме: «Эпизод ограбления снят в Александрийском банке «Палата Гермеса“. В наши дни многие предприятия жаждут такой рекламы… В одном моем фильме была сцена, где преследуемая негодяем девушка спаслась, затерявшись в огромном гурте овец. Их хозяин настаивал, чтобы на экране в соответствующем месте появился такой текст: «Овцы породы меринос, выращены на такой–то ферме, дают в год столько–то мяса, столько–то шерсти“.

– Словом, вы уже заранее знали, какая тема будет обсуждаться во время телефонного разговора, – заметил начальник полиции.

– Конечно! Можно было также предвидеть, что он достаточно затянется. Судя по тому, что я услышал сквозь двери, торговались они упорно.

– Сколько времени Крюдешанк говорил по телефону?

– Минут двадцать. Возвратившись в гостиную, он напоминал собой участника марафонского забега: по лицу ручьями струился пот, голос прерывался от одышки… Сказал, что Дэрти ждет меня у телефона, чтобы утвердить окончательное соглашение. Я поспешил в соседнюю комнату, но когда подошел к телефону, оказалось, что связь оборвалась.

– Спасибо! Вы меня, пожалуй, убедили, – сказал начальник полиции. – И все же я вынужден повторить прежний вопрос. Вы кого–нибудь встретили у Крюдешанка? Не считая, конечно, его самого.

– Позвольте припомнить! Конечно же! Почтальон! Он пришел почти одновременно со мной, принес какой–то журнал и посылку с диском «Мессы» Генделя в исполнении Лейпцигского хора мальчиков… Крюдешанк так обрадовался, что тотчас же поставил пластинку. Помнится, она еще играла, когда зазвонил телефон. Крюдешанк вошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Из–за музыки я вначале не понял, с кем и о чем он говорит, но затем, не открывая двери, он крикнул, чтобы я выключил стоявший в гостиной усилитель.

– И вы сделали это?

– Конечно! Иначе не услышал бы, как он добрых минут двадцать с пеной у рта обрабатывал беднягу Дэрти.

– А потом?

– Сидел в гостиной и слушал, что еще оставалось.

– Из дому никуда не выходили?

– Никуда! – подтвердил режиссер, старательно избегая взгляда начальника полиции.

– В таком случае я вынужден выразить вам свое сочувствие. Один свидетель утверждает, что именно тогда видел вас на улице, у дома Крюдешанка. Значит, вы находились в нескольких шагах от лендровера, на котором бандит в маске подъехал к банку.

– Как интригующе! – фыркнул режиссер. – Я вижу, что снова попал в ловушку, – с этими словами он повернулся ко мне: – И этот джентльмен должен позднее подтвердить, что признания полиция добилась без физического воздействия. Иначе абсолютно неясно, какова же его роль в этом драматическом эпизоде. Молчит он на редкость красноречиво, но все же не верится, что он выполняет лишь роль статиста. Выражение лица, правда, достаточно идиотское, но статист должен выглядеть еще более тупым.

Что касается моего выражения лица, то режиссер не слишком преувеличивал. В спектакле, поставленном начальником полиции, я являл собой олицетворение небрежной ремарки автора пьесы: «На заднем плане – молчаливая толпа». И все же я с величайшим напряжением следил за ловкой игрой Грегора Абуша, наводившей на мысль, что у него остались про запас не известные мне козыри.

Я не удержался, чтобы не огрызнуться:

– А если я пришел поглядеть, какое выражение будет у вас, когда мой друг Грегор Абуш сообщит, что вы…

– Арестованы? – фыркнул режиссер. – Великолепно! Режиссер гангстерского фильма арестован как гангстер! Такая реклама мне бы сейчас не повредила. Это хоть частично возместит катастрофу с «Частной жизнью Долли Кримсон»!

– Как же было на самом деле? – резко оборвал его начальник полиции. – Вы выходили на улицу во время телефонного разговора, да или нет? Рекомендую не запираться. Это лишь усложнит ваше положение. Может быть, лжет Крюдешанк, утверждая, что в тот момент, когда он вернулся в гостиную, чтобы позвать вас к телефону, вы вошли туда через другие двери?

– Примем, что так и было, – пожал плечами режиссер. – Но это еще ничего не значит. Быть может, я побывал в туалете Крюдешанка. Вы ведь не считаете, надеюсь, что кинорежиссеры выше столь вульгарных потребностей. – Бейдеван замолчал, чтобы спустя мгновение закричать со злостью: – Да, я вышел на улицу! Скажу и для чего, хотя вы мне, очевидно, не поверите. Я слышал, как подъезжает машина. Подумал, что вернулась Tea.

– Звучит весьма неубедительно, – Грегор Абуш внимательно посмотрел на собеседника.

– Вы ее не знаете! Ей бог весть что может прийти в голову! Хотя бы одеть мужской костюм и попытаться во второй раз попасть к Крюдешанку. Он и не сообразил бы, что впустил в дом женщину. У Теи есть даже особый парик для роли Долли Кримсон, ведь по сценарию она принимает участие в ограблении под видом мужчины.

– Да, на этот раз ваш тонкий намек попал в цель, – рассмеялся начальник полиции. – Хотя большинство очевидцев и считает мужчиной того, кто зашел в банк в капюшоне, но это ведь и впрямь могла быть представительница прекрасного пола. Грабитель был примерно вашего роста, однако, принимая во внимание, что Tea ниже вас разве только на дюйм и чуть стройнее…

Начальнику полиции договорить не удалось.

Зазвонил телефон.

Грегор Абуш метнулся к нему. Я был ближе и уже протянул было руку, но он не позволил мне поднять трубку.

– Да, это я, – отрывисто сказал он.

Это было все, что я смог услышать.

Как раз в этом момент Ричард Бейдеван заговорил со мной.

– Слава богу, что припомнил! – возбужденно воскликнул он. – Вообще–то на память я особенно положиться не могу. Возможно потому, что у меня в голове реальная жизнь перепуталась с выдуманными событиями и персонажами из фильмов… Просто каша какая–то.

– О чем же вы забыли рассказать?

– Тотчас после почтальона пришел какой–то сосед Крюдешанка, чтобы одолжить только что принесенный журнал. В нем, насколько помнится, помещена статья о письмах Христа.

– Тех самых, что являются собственностью Хуго Александера? – попытался я угадать.

– Не знаю, возможно. Крюдешанк казался очень заинтригованным. Перелистал журнал, нашел нужную страницу. Но, услышав звонок телефона, поспешил в кабинет, крикнув соседу, что он может забрать журнал…

– Вы так подробно пересказываете этот случай, словно он имеет решающее значение. – Чтобы взять реванш за насмешки Ричарда Бейдевана, я добавил по возможности более язвительно: – Апокрифические письма Христа еще не обеспечивают вам юридического алиби. Ничто не изменилось, если бы вместо соседа журнал взял хоть сам Христос.

– Ваши насмешки совершенно неуместны, – рассердился Ричард Бейдеван.

– Я хотел лишь заметить, что ваше пребывание в гостиной до телефонного звонка никто сомнению не подвергает. Но где вы были потом?

– Тут–то и зарыта собака. Когда я буквально на секунду вышел на улицу, чтобы глянуть, не приехала ли Tea, то увидел на балконе человека с раскрытым журналом в руках. По–моему, это и был гость Крюдешанка… В таком случае он подтвердит, что, выйдя на улицу, я тотчас же возвратился.

Когда Ричард Бейдеван замолк, я услышал последние фразы телефонного разговора начальника полиции.

– Ну и пусть выходит из себя!.. Когда?… Так минут через пятнадцать… Следите за дверьми… Ну, пока!..

Грегор Абуш с довольной улыбкой положил трубку телефона. До сих пор он, ведя игру, напоминал кота, который пытается с помощью ловких маневров подкрасться к мыши, чтобы броситься на свою жертву одним прыжком. Сейчас, судя по выражению лица, мышонок уже был в лапах. Можно было втянуть когти и добродушно мурлыкать, создавая бедняге иллюзию свободы.

Ричард Бейдеван был далеко не дурак. Хотя он и повторил, запинаясь, рассказ о посещении Крюдешанка соседом, но, уловив, что настроение Грегора Абуша изменилось, умолк. Слова его словно повисли в воздухе.

Начальник полиции дружески хлопнул его по плечу.

– Очень интересно… Но знаете, я сейчас не слишком внимательный слушатель. Побеседуем обо всем подробней, когда вы будете моим гостем.

– Я – вашим? – слова застревали в горле Ричарда Бейдевана.

– Ну да. В полицейском управлении. Сержант Александер запротоколирует вашу защитительную речь слово в слово. Чтобы потом не было упрека, что я что–то перепутал или, упаси господь, извратил… Не беспокойтесь понапрасну, господин Бейдеван! Мы предоставим вам возможность пригласить в качестве свидетелей как самого Крюдешанка, так и соседа, который сидел на балконе, читая журнал. Кто знает, может быть, к тому времени мы разыщем и того, кто подтвердит под присягой, что это не вы, а он был тем таинственным человеком в капюшоне.

Режиссер вскочил со стула.

– Значит, я теперь уже не свидетель, а обвиняемый?! – его голос задрожал от волнения. – Ничего другого я и не ожидал. Чем же еще мог кончиться ваш так называемый александрийский юмор? Раз уж я арестован, то, по крайней мере, позвольте сделать, что в любом порядочном детективном фильме в таких случаях разрешают преступнику – взять зубную щетку и пижаму.

– Не будем спешить. По–моему, всем нам не повредило бы чего–нибудь выпить, – неожиданно предложил начальник полиции. Лицо его вновь стало бесстрастным, только в глазах не пропали смешинки. – Надеюсь, что в этом доме найдется какой–нибудь напиток, менее ядовитый, чем «Понтийский нектар»… Хотя надо признать, что и в этом есть своя логика: люди травят Понт отбросами, «Понтийский нектар» платит им той же монетой.

К счастью, среди запасов, привезенных Ральфом Герштейном из Парижа, мы нашли бутылку бордо. Ричард Бейдеван, который несколько нервозно включился в эту операцию, отыскал полбутылки мартеля. Без сельтерской и нектаров обойтись все же не удалось. В конце концов, был составлен коктейль, средний по своей смертоубийственной силе, который Грегор Абуш на скорую руку окрестил «Сывороткой истины».

– Присядем, – пригласил начальник полиции. – И вы тоже, господин Бейдеван. Если хотите, можете даже прилечь. После того, как вы выдержали перекрестный огонь, вам неплохо бы и отдохнуть.

Я заметил, что начальник полиции говорит с режиссером куда любезнее, чем раньше.

Ричард Бейдеван не заставил себя долго упрашивать. Он растянулся на ковре, поставив рядом свой стакан и пепельницу.

– Превосходно, – одобрил начальник полиции, словно горизонтальное положение режиссера заслуживало особой похвалы. – Для интимного разговора необходима соответствующая атмосфера… Вы давно знакомы с Теей? Впрочем, не стоит вас мучить. Пусть она сама расскажет. Если это вас не слишком затруднит, попрошу пригласить ее.

Ричард Бейдеван подозрительно долго не возвращался.

Начальника полиции это, похоже, совсем не беспокоило. Скрестив ноги по восточному обычаю, он сидел на диване и, потихоньку прихлебывая коктейль, не спеша развертывал передо мной пестрые картины александрийской жизни.

Когда режиссер вернулся, он даже не глянул в его сторону,

– Ее нет! Нигде. Весь дом перевернул! – Необычно бледное лицо Ричарда Бейдевана свидетельствовало, что неожиданное исчезновение Теи Кильсеймур его потрясло.

– И в спальне? – развязно спросил Грегор Абуш.

– Комната заперта, никто не отвечает. – Ричард Бейдеван тяжело дышал. – Только бы она…

– Вы снова видите все в слишком мрачном свете. Снимите черные очки. – Грегор Абуш притворился будто успокаивает его. – Ваше волнение абсолютно необоснованно. Мой друг Латорп, который, говоря вашими словами, так красноречиво молчит, готов открыть рот, чтобы рассеять сомнения.

– Вам известно, где… – Ричард Бейдеван с тревогой в глазах повернулся ко мне.

Я собрался было что–то сказать, но Грегор Абуш подмигнул, дав понять, что мне предстоит по–прежнему ограничиваться неблагодарной ролью статиста.

– Моему другу Латорпу конкретно ничего не известно, – улыбнулся он. – Однако, основываясь на чистой дедукции, он сможет пояснить вам, что Tea, очевидно, заперлась в спальне.

– Почему? – выдавил из себя Ричард Бейдеван.

– Мало ли что может прийти в голову такой красивой и к тому же умной женщине? Может быть, она хочет без помех перелистать какую–нибудь книгу.

– Книгу? В такой момент? Вы смеетесь надо мной!

– Вовсе нет. Книги бывают разные. Например, Уголовный кодекс. Не кажется ли вам, что сейчас самое время для такого чтива?

– Что все это значит?

– Ничего особенного. Я вообще не поддерживаю мнения моего друга Латорпа, что Tea находится в спальне. По–моему, она ее заперла, чтобы ввести вас в заблуждение, а сама на минутку вышла подышать свежим воздухом.

– Она даже зонтик не взяла! – простонал режиссер, вкладывая в эти слова особый смысл.

И впрямь, если кто–то осмелится выйти в Александрии во время так называемого библейского потопа без зонта, то такой неразумный поступок невозможен без чрезвычайно важной причины. Именно это я и пытался выразить взглядом, когда посмотрел на начальника полиции.

– Быть может, отсутствию Теи нам скорее надо радоваться, – бросил он так же добродушно, как и раньше. – Красивая женщина просто создана для того, чтобы придать известную интимность обстановке, но зато это часто лишает беседу откровенности… Итак, когда и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

– Через Ральфа Герштейна. Он пишет музыку для нашего фильма. Чрезвычайно любезный человек. Даже предложил нам с Теей остановиться в его доме, так или иначе он пустует, О Tee он говорил как о своем открытии. Она на редкость одаренная девушка, все понимает с полуслова и, если я сделаю из нее актрису, ему–де не придется делать из нее певицу… Tea мне понравилась и как женщина. Когда мне доверили создать фильм о Долли Кримсон, интуиция подсказала, что она великолепно сыграет роль главаря гангстеров.

– Интуиция? – Грегор Абуш сказал иронически, но затем совсем серьезно кивнул: – Я вас вполне понимаю, господин Бейдеван. Так бывает и в моей профессии. Подозрения падают на одно лицо, а интуиция подсказывает совершенно иное… Очевидно, вы так же, как и Tea Кильсеймур, назовете меня неотесанным. Что делать, такой уж я есть.

– Насколько разбираюсь в технике допроса, вы после этого предисловия зададите мне вопросы, на которые джентльмен обычно не отвечает. Я не такой уж джентльмен, поэтому спрашивайте смело.

– Вы любите Тею?

– После такого короткого знакомства говорить о любви было бы самообманом. Я к ней привязался. Она меня целиком и полностью устраивает.

– И как женщина?

– И как женщина.

– Кроме вас есть ли у нее другие мужчины?

– Сейчас? Какие глупости!

– Видимо, вы ревнивы, господин Бейдеван.

– Не к каждому сопернику. Хотя, признаться, считаю ее своей собственностью.

– На каком основании?

– Я ее режиссер и этого достаточно.

– Это звучит примерно так: «Я ее муж, поэтому вправе угрожать пистолетом каждому возможному сопернику».

Ричард Бейдеван покосился на начальника полиции. В его глазах был невысказанный вопрос, но режиссера разоружила улыбка Грегора Абуша.

– Звучит как фраза, когда–то слышанная в пьесе, – рассмеялся режиссер.

– Очевидно, это была безвкусная провинциальная мелодрама? Не так ли? – Грегор Абуш спросил подчеркнуто виновато. – Что поделаешь, я провинциал и хорошего вкуса от меня трудно требовать. Но что вы скажете о таком факте, верность которого могу доказать… Tea по меньшей мере трижды посетила Альберта Герштейна в его квартире.

– Вы лжете! – сжав кулаки, Ричард Бейдеван вскочил на ноги, но тотчас же, словно получив удар в челюсть, бессильно упал в кресло.

Грегор Абуш не замедлил нанести и последний удар:

– Известно ли вам ее подлинное имя?

– Подлинное? Я вас не понимаю. По–моему, Tea Кильсеймур звучит так хорошо, что нет нужды изобретать сценический псевдоним.

– Итак, не известно? Ну да, вы ведь знакомы непродолжительное время, – небрежно кивнул Грегор Абуш. – Между прочим, могу предложить интригующую фабулу для вашего будущего фильма.

– Никакого больше фильма не предвидится, – выдавил сквозь зубы Ричард Бейдеван. – Это была моя единственная и последняя возможность…

– Сорвать большой куш? – Грегор Абуш продолжал свою, достаточно, по–моему, прозрачную игру. Мне так и виделись ловкие лапы кота, который то хватал мышь, то снова отпускал ее.

– Какие там деньги? Оливер Дэрти считает, что люди созданы для того, чтобы чистить его ботинки даром. Но я бы приобрел известность независимо от того, вышло бы что–то дельное из «Частной жизни Долли Кримсон» или нет. Кинематография в нашей стране только на двадцать процентов искусство, остальное – коммерция. Все зависит от рекламы, а уж на нее–то Дэрти не скупится.

– Значит, вас интересует сюжет о некой молодой актрисе, которая…

– Ничего, валяйте! – Ричард Бейдеван устало закрыл глаза. Казалось, что алкоголь после короткого возбуждения вызвал у него сонливость.

Грегор Абуш устроился поудобнее на диване, положив под голову подушку, повел рассказ:

– Очень молодая и весьма привлекательная девушка знакомится со стареющим мужчиной. Возраст свыше пятидесяти не обязателен, но желателен. Кроме того, он должен быть при деньгах. Знакомство завершается постелью. Именно в этот момент, когда гость собирается доказать даме, что он подлинный мужчина, в спальню с пистолетом в руке врывается другой. Отнюдь не бандит – законный супруг. Хотя он и потрясен, но будучи в глубине души гуманистом, милосердно позволяет гостю известный выбор – жизнь или кошелек. Гость не оказывается тупицей, поэтому, оставив бумажник, быстро одевается и исчезаете

– Банально, – пробурчал режиссер, приоткрыв глаза.

– Это лишь первый эпизод. Далее ничто не меняется, за исключением состоятельных пожилых мужчин. Простак–гость, которого заманивают на священное брачное ложе, а затем вовлекают в конфликт с вооруженным пистолетом хозяином, естественно, каждый раз другой. Вы сами понимаете, кому же захочется повторить столь пикантное приключение после того, как ты еле убрался подобру–поздорову, правда, оставив в чужой спальне набитый банкнотами бумажник, второпях забытую принадлежность туалета и добропорядочную репутацию? Одним словом, оригинальное предприятие супругов процветает… Между прочим, нигде не сказано, что они действительно состоят в браке, но такая возможность не исключается, – после паузы продолжил Грегор Абуш. – Затем наступает драматическая ситуация. Очередной гость нашей дамы – агент полиции. Парочку арестовывают. В ходе следствия выясняются некоторые любопытные обстоятельства. Первое: супруги не действуют сами по себе. Главарь гангстерской шайки вошел в долю в это доходное предприятие. Подобным же образом эксплуатирует он и других прекрасных дам со столь же ревнивыми мужьями.

Главная сфера действия главаря гангстеров – запрещенные азартные игры, тайный тотализатор, дома терпимости. Порой этот ассортимент расширяется за счет налета или удачной кражи… В фильм обязательно следует включить хоть один эпизод, который иллюстрирует пользу оказываемой протекции. Один из поддавшихся соблазну предшественников агента полиции все же набрался смелости сообщить, что стал жертвой шантажа. Неизвестные злоумышленники его на совесть отколошматили. Результат – тяжкие телесные повреждения и немедленный отказ от заявления. Жертва даже оставил в полиции трогательную исповедь, где признался, что намеренно очернил непорочную репутацию леди, мстя за то, что та с негодованием отвергла его похотливые поползновения.

Ричард Бейдеван с трудом поднялся и, пошатываясь, направился к дверям.

Грегор Абуш задержал его и усадил в кресло.

– Разве сюжет так скучен, что трудно дослушать? Потерпите, сейчас закончу… Вы, верно, думаете, что молодая дама, о которой я только что рассказывал – одна из тех проституток, что помогали главарю банды гангстеров умножать его доходы. Ничего подобного! Молодая, довольно одаренная актриса. Между прочим, действие фильма происходит в Албуброке. Вы ведь знаете этот город, господин Бейдеван?

– Более–менее. Какое–то время проработал там…

– Актером в театре «Эксперимент», если не ошибаюсь? – подсказал Грегор Абуш. – Его финансировал некий меценат по фамилии Басани. Не родственник ли он случайно Винценту Басани из нашего города?

– Это тот самый Басани, что живет сейчас в Александрии! – Ричард Бейдеван внезапно выпрямился в кресле. – И не только живет! Он всех вас держит здесь! – Режиссер вытянул пятерню правой руки и медленно сжал пальцы в кулак. – Поэтому и не советую играть со мной в кошки–мышки! – продолжал он с угрозой. – Да, наш театр в Албуброке фактически принадлежал Винценту Басани. Но ни у меня, ни у моих коллег ничего общего не было с его противозаконной деятельностью. Несколько месяцев назад я случайно встретился с Басани, это был наш первый контакт после долгих лет. Рассказал о своей неудаче с предыдущим фильмом. Басани обещал что–нибудь сделать для меня и свое слово сдержал. Что же касается вас и рассказанного вами сюжета, то он мне немного знаком.

– Откуда?

– Из газет!.. Насколько помню, судили двух актеров нашего театра – Анжелику Големба и Виктора Вандейля. Лично я их не знал. Когда уехал из Албуброка, чтобы попытать счастья где–нибудь в других местах, их еще в труппе не было.

Ричард Бейдеван умолк. Он явно нервничал, не мог места себе найти – то садился, то вставал, взгляд его, обегая комнату, все время возвращался к дверям.

Я обратился к нему, но он не отреагировал. По морщинам на лбу и повернутой к дверям голове можно было понять, что он напряженно прислушивается.

Напряг слух и я. Мне показалось, что внизу раздаются приглушенные шаги.

Ричард Бейдеван поднялся и открыл дверь.

– Вы кого–нибудь ждете? – отрывисто спросил Грегор Абуш.

– Да нет. Мне показалось, что Tea…

– Возвратилась?

– Да. Не могу понять, почему она убежала.

– Может быть, чтобы избежать неприятной ситуации, – усмехнулся Грегор Абуш. – Очевидно опасается, что я, как и положено неотесанному бревну, назову ее подлинное имя.

– Что вы хотите этим сказать? – Ричард Бейдеван побледнел.

– Tea Кильсеймур и есть та самая Анжелика Големба, о которой я только что рассказывал.

– Не может быть! – Ричард Бейдеван выглядел совершенно раздавленным. – Если бы я это знал…

Не позволяя ему прийти в себя, Грегор Абуш начал обстрел короткими репликами, – все предыдущее осторожное маневрирование служило только прелюдией. Быстро сменив тактику, он засыпал режиссера градом лаконичных вопросов. Как автоматные очереди, вылетали они один за другим, без промедления, не давая ни малейшей передышки.

– Когда вы в последний раз видели Альберта Герштейна?

– Вчера. У нас была последняя репетиция в подвальном этаже банка, где находится сейф. Крюдешанк познакомил нас с расположением помещений, сказал охраннику, как ему следует вести себя во время съемок.

– Это я знаю. А сегодня?

– Сегодня он только позвонил. Сказал, что Дэрти просит меня посетить банкира, чтобы окончательно уладить вопрос о…

– Знаю. Ничего больше Альберт Герштейн не сказал?

– Когда я заметил, что уламывать Крюдешанка надо бы самому Дэрти, Альберт объяснил, что Дэрти уехал в Новый Виндзор, а оттуда обязательно позвонит банкиру.

– Когда вы говорили с Альбертом по телефону?

– Около десяти.

– До или после десяти?

– Не помню.

– А что вы делали после этого?

– Оделся и поехал к Крюдешанку.

– В какой машине? В черном лендровере?

– Конечно! Это единственный автомобиль, который этот старый скупердяй Дэрти передал в мое распоряжение.

– Кто был за рулем?

– Tea.

– Вы поставили машину у дома Крюдешанка?

– Не совсем так. Висел «кирпич». Поставили машину неподалеку на пустыре.

– Что было дальше?

– Все более убеждаюсь, что у вас короткая память, – усмехнулся Ричард Бейдеван. – Вы сберегли бы силы и мне, и самому себе, если бы мои свидетельские показания протоколировались сразу, как положено. Очевидно, в полиции Александрии не хватает грамотных.

– К сожалению, вы не далеки от истины, – грустно улыбнулся Грегор Абуш. – В моем распоряжении фактически лишь один человек, которому молено доверить составление протокола, – сержант Александер… Что поделаешь, если он сейчас выполняет другое важное задание.

– Не могу представить, что было бы важнее.

– По–моему, он пытается сейчас спасти Тею Кильсеймур от насморка.

Ричард Бейдеван невольно вздрогнул.

– Ну, хорошо, если вам мой метод допроса кажется чересчур провинциальным, поступим по–другому. Попросим господина Латорпа повторить ваш рассказ. Если что–нибудь не совпадет, то вы его поправите. Прошу! – Грегор Абуш повернулся ко мне.

– Думаю, что впутывать третье лицо нет никакой необходимости, – Ричард Бейдеван просто зашипел от злости. – Как я уже сказал, Крюдешанк отказался впустить Тею. Назвал ее достаточно некрасивым словом, приводить которое, я надеюсь, нет необходимости; она, рассердившись, повернулась и убежала. Крюдешанк разгневан был не меньше. После этого пришел почтальон, Крюдешанк поставил пластинку, тотчас же появился сосед, а когда позвонил Дэрти, Крюдешанк отдал соседу журнал, а сам…

– Когда это было?

– В десять тридцать пять, – без промедления ответил Ричард Бейдеван.

– Значит, незадолго до ограбления банка, – с удовлетворением констатировал Грегор Абуш. – Быть может, немного позже или раньше?

– Нет! Как раз в тридцать пять минут.

– Чем же объяснить, что вы не можете точно сказать, когда утром звонил Альберт, зато прекрасно запомнили время начала телефонного разговора Крюдешанка… с Дэрти?

– Без сомнения, с ним.

– Вы в этом убеждены?

– Сам слышал, как Крюдешанк называл Дэрти по имени… Да и разговор, насколько мне удалось слышать из соседней комнаты, свидетельствует…

– Быть может, все происходило совсем иначе? – Грегор Абуш внимательно взглянул на режиссера. – Кто–то позвонил розно в десять тридцать пять и говорил до…

– Почти до одиннадцати.

– Вот видите! Быть может, вы заранее знали, с какого и по какое время продолжится разговор? В таком случае у вас не было никакой необходимости слушать его из соседней комнаты, раз уж вы заранее знали содержание беседы. Не доказано, что звонил именно Дерти, хотя это обстоятельство и не столь существенно. Зато важно, что таким образом вы получили прекрасное алиби. Крюдешанк, говоря по телефону за закрытыми дверьми, не видел вас примерно двадцать минут, пока…

– Выдумка недурна! – прервал на этот раз Ричард Бейдеван. – Надо признать, что от провинциального начальника полиции я такой изощренности не ожидал. Но самая хитроумная гипотеза, не подкрепленная доказательствами, всего лишь карточный домик.

– Сдаюсь! – Грегор Абуш поднял руки. – А когда вы ушли от Крюдешанка? Точное время вы, очевидно, не припомните, но скажите хотя бы приблизительно.

– Приблизительно в двенадцать. О делах больше не говорили, просто поболтали о том о сем. Крюдешанк пытался убедить меня, что только его секта третьего пришествия способна спасти грешное человечество и так далее.

– Хорошо, отбросим маловажные детали. Вы попрощались, сели в лендровер и поехали домой?

– Снова неверно. Машину не нашел, поэтому отправился пешком.

– Что вы подумали, не найдя машину?

– Что ее взяла Tea, о чем тут еще думать?

– Она подтвердила это?

– Спросить не удалось. После возвращения домой мы поссорились.

– Из–за чего?

– Вы же сами просили меня опускать малозначительные детали!

– На этот раз я беру свою просьбу обратно.

– Черт подери, вам, наверное, доставляет наслаждение глазеть в замочную скважину! – вышел из себя Ричард Бейдеван. – Не надейтесь услышать о какой–то сцене ревности. Все было куда проще. Я просто забыл ключ, пришлось звонить добрых десять минут, пока Tea отворила наконец двери. Сказала, что спала. Вид у нее и впрямь был помятый, словно она только что вылезла из–под одеяла, но я чувствовал, что она… – Ричард Бейдеван замолчал.

– Ну, говорите же.

Ричард Бейдеван только опустил голову.

– У вас появилось подозрение, что Tea лжет? – подсказал я, так как роль молчаливого статиста стала мне надоедать.

– Угадали, – неохотно согласился Ричард Бейдеван.

– Ну, и что после этого?

– То же самое, что бывает, когда муж ссорится с женой.

– Муж с женой? – резко спросил Грегор Абуш.

– Я выразился гиперболически. Могу сказать и по–другому: режиссер с актрисой, мужчина с женщиной, сущность от этого не меняется. Переругались, потом помирились, потом выпили, потом легли в постель…

– В спальне Теи? – спросил на этот раз я. Вопрос не был праздным.

– Браво! – воскликнул Ричард Бейдеван. – Дэрти утверждал, правда, что вы работали оператором обычных телевизионных передач. Теперь понимаю: ваше истинное призвание – сексфильмы!.. Что ж, чтобы удовлетворить ваше нездоровое любопытство, скажу. Здесь! В этом помещении, на диване, где вы сидите…

– Спальня Теи находится на первом этаже? – спросил я, никак не реагируя на его тираду.

– Вы вынюхали даже, кто где спит? – Ричард Бейдеван вскочил, готовый броситься на меня.

Раздался громкий звонок в парадном.

Ричард Бейдеван, резко изменив направление, проскочил мимо меня.

– Сидеть! – прогремел повелительный голос Грегора Абуша. – Это мои гости! – Показав мне жестом, чтобы я оставался на своем месте, он поспешил им навстречу.

Я вышел на лестничную клетку и, перегнувшись через перила, попытался услышать, что происходит внизу. Однако голоса были слишком тихими. Спустя мгновение входная дверь захлопнулась. Услышав шаги на лестнице, я быстро вернулся в салон.

Ричард Бейдеван, казалось, меня не замечал. Дрожащими руками он налил себе полный стакан, вцепился в него, как утопающий за спасательный круг. Пока он пил, добрая половина содержимого оказалась на халате. Если судить по нервно пульсирующей жилке на виске, алкоголь помог не бог весть как.

Внезапно режиссер с подавленным криком вскочил, опрокинув стакан.

На пороге, галантно держа под руку промокшую до нитки Тею, стоял начальник полиции.

– Видите, разве я не говорил, что Tea лишь выбежала на минутку подышать свежим воздухом! – начальник полиции добродушно рассмеялся. – Наверно, было бы неделикатно любопытствовать, почему она не захватила ни зонтик, ни плащ.

Tea или Анжелика (я уже не знал толком, как ее называть) тупо улыбнулась и стала отжимать мокрые волосы.

– Садитесь–ка поживее! – внезапно прикрикнул начальник полиции.

Словно потеряв равновесие, она тяжело опустилась на диван.

– Надеюсь, что мой тон вас не оскорбляет? Известно ведь, что мы, александрийцы, неотесанные. Выпейте! – схватив первый попавшийся стакан, он щедро наполнил его. – Вот! Самое действенное средство против насморка и ангины. Так, по крайней мере, проповедует доктор Метьюзал, которого у нас считают светилом медицины.

Несколько глотков помогли актрисе хотя бы частично обрести прежнюю самоуверенность.

– Знай я, что ваши полицейские так грубы, я бы не… – бормотала она, потирая локоть.

– Не пыталась бежать? По–моему, они слишком вежливы, – сказал начальник полиции. – Предупреждаю, что на вас наденут наручники, если вам еще раз придет в голову подышать свежим воздухом. Надеюсь все же, что такой глупости вы больше не сделаете. А теперь, когда вам все ясно, поболтаем как друзья…

– Что ясно? – прошептала она, бросив пытливый взгляд на режиссера. Он сидел спиной к актрисе, спрятав голову в руках, словно его мучила мигрень.

– То, что вы находитесь сейчас не в Албуброке, где отделались сравнительно легко, а в Александрии, где только что был ограблен банк!

Tea Кильсеймур неожиданно всхлипнула.

– Насчет банка вы ошибаетесь, – пробормотала она, – я все время была дома… У меня есть свидетель…

– Свидетель? – быстро спросил Грегор Абуш.

– То есть я хотела сказать, что… – актриса запнулась, – Ричард может подтвердить… Я так спала, что даже не слышала его звонка в дверь. Я ничего не знаю! Для меня это было как гром с ясного неба.

– От кого вы узнали о нападении на банк?

– От Дэрти… Он позвонил, был чрезвычайно взволнован. Искал Альберта… Я хотела выбежать из дому, чтобы узнать обо всем подробнее, но Ричард меня не пустил. Стал ужасно пить, меня тоже заставил… Сказал, что теперь все пропало…

– Неправда! – неожиданно пронзительно закричал Ричард Бейдеван. – Как раз она старалась меня напоить!.. Осушили до дна все, что только нашли. Ей не хватило, сказала, чтобы принес еще. Я никуда не пошел, мне все уже было до фени, тогда она сама сбегала. А потом пришли вы! Это все! Ничего больше не знаю и знать не хочу.

– Но, Ричард, ты ведь подтвердишь, что…

– Что с пол–одиннадцатого до одиннадцати была дома? – спросил с насмешкой в голосе Ричард Бейдеван. – Только потому, что ты меня не хотела впустить? Выпутывайся сама!

– Я тебя не узнаю, Ричард! – жалобно сказала актриса. – Что за тон?

Ричард Бейдеван не отвечал. Он снова смотрел в сторону, словно не слыша ее.

– Могу, быть может, объяснить, почему ваш друг так ведет себя, – спокойно сказал Грегор Абуш. – Отчасти в этом повинен я. Я рассказал, что вы та самая Анжелика Големба, которая десять лет назад в Албуброке…

– И больше ничего? – спросила актриса, бросив взгляд на режиссера.

– Больше ничего, – бессвязно пробормотал Ричард Бейдеван.

– В таком случае не стоит запираться, – актриса вроде бы воспрянула духом. – То, что я Анжелика Големба, знает только Винцент Басани. Ричарду я ничего не рассказывала… Тогда я была еще совсем молодой и не понимала, что делаю. За эти годы я пережила многое. Поверьте, перед вами совершенно другой человек.

– Почему вы пытались бежать? – спросил Грегор Абуш почти с отеческой укоризной. – Вы ведь достаточно умны, могли бы понять, что это легко истолковать как доказательство вины.

– Это был какой–то нелепый импульс, – виновато улыбнулась актриса. – Когда я поняла, что вам известно мое прошлое… К тому же я боялась – и, наверное, вполне обоснованно, – что это обстоятельство побудит полицию считать меня участницей нападения на банк.

– Совершенно верно! – согласился Грегор Абуш и не совсем логично добавил. – Но и у вас есть возможность развеять мои подозрения. Где Альберт?

– Альберт? – Актриса взглянула на Бейдевана. Он сидел неподвижно, опустив голову на ладони.

– Ну, жду ответа!

– Не видела. Знаю только, что с самого утра он звонил Ричарду. Наверное, сидит дома.

– И пьет сырые яйца для укрепления голосовых связок, – насмешливо продолжил Грегор Абуш. – Хотя любой на его месте, узнав о нападении на банк, тотчас бы прибежал сюда, Жаль, очень жаль! Я так надеялся встретить его здесь!

– Здесь? Как это вам пришло в голову? – резко обернулся Ричард Бейдеван.

Грегор Абуш ничего не ответил. Взяв актрису под руку, он вышел из салона. Я, хотя меня и не звали, присоединился к ним.

– Куда вы меня ведете? – опасливо спросила Tea на лестнице. – Это означает, что я арестована?

– Всему свое время. Мой принцип – никогда не спешить. Пока я хочу лишь удовлетворить любознательность моего друга. – Он подмигнул мне. – Господин Латорп желает осмотреть комнату, в которой обычно живут гости Ральфа Герштейна. Насколько мне известно, именно здесь он чаще всего занимается «проверкой голоса».

Сказав это, он остановился у одной из дверей и нажал на ручку.

– Хм… Закрыто, – констатировал он. – Видите, Латорп, вам не повезло. Эта пикантная комната пустует, ключ, очевидно, остался у Ральфа Герштейна.

На лице актрисы появилась бледная улыбка облегчения. Но ока тотчас погасла – начальник полиции, грубо схватив ее за обе руки, приказал мне:

– Обыщите! Ключ у нее где–то спрятан. Скорее всего в бюстгалтере.

– Нахал! – взвизгнула актриса. – Для вашего сведения, бюстгалтеры не ношу!.. Вот вам ключ!

С трудом развязав намокший от дождя узел на широком поясе платья, она вынула ключ и бросила на пол.

– Нате! Подавитесь!

Осмотр спальни меня разочаровал. С ней у меня были связаны определенные надежды. Они основывались на свидетельстве кассирши съемочной группы. Позвонив сюда в двенадцать часов, она вроде бы слышала голос Альберта Герштейна. Мне думалось: когда режиссер возвратился домой, Tea спрятала своего гостя, а позже пыталась его незаметно вывести из дома.

Рассказ Ричарда Бейдевана также допускал такую интерпретацию. Она, правда, основывалась на довольно сомнительном предположении, что режиссер не извратил кое–какие факты с целью запутать и без того сложное расследование.

Опыт, который я в свое время приобрел, работая в бригаде репортеров уголовной хроники газеты «Вечерние известия», подкреплял мое ощущение, что оба – и режиссер и актриса – что–то скрывали.

Так или иначе, в спальне никого не оказалось. Как и в соединенной с ней ванной комнате, широко открытые двери которой позволяли видеть ванну, большое зеркало и богатый набор косметики на хрустальной полочке.

Незастланная кровать с соскользнувшим на пол золотистым нейлоновым одеялом* и смятыми простынями служила доказательством того, что Tea, вероятно, действительно спала, когда Ричард Бейдеван возвратился домой.

Грегор Абуш поднял простыню и даже понюхал ее.

– Вы употребляете духи «Пармская фиалка»? – спросил он, незаметно спрятав что–то в карман.

– Не всегда, – пожала плечами актриса. – Я считаю, что парфюмерию и одежду надо по возможности разнообразить.

– А кому принадлежит эта заколка от галстука? – Грегор Абуш неожиданно показал только что спрятанный предмет.

– Где вы ее взяли? – испуганно спросила актриса.

– В вашей постели, – спокойно ответил Грегор Абуш.

– Это, наверное, Ричарда, – пробормотала она.

– Так я и думал, – кивнул Грегор Абуш, окинув взглядом комнату. – Любознательность господина Латорпа удовлетворена, лично мне здесь искать нечего. Можем вернуться к Ричарду Бейдевану и заодно отдать ему эту заколку. – Он повернулся, чтобы выйти из спальни.

– Нет! – актриса внезапно преградила ему путь.

– Почему же нет? – Грегор Абуш сделал вид, что удивлен. – Ах да, только теперь увидел! Здесь ведь выгравирована монограмма… «А» и «Г». Эти инициалы кого–то мне напоминают.

– Они мои! – Быстро ответила актриса. – Странно, что я могла позабыть, – Анжелика Големба! «А» и «Г»!

– Ну, видите, как хорошо, моя догадка подтвердилась, – Грегор Абуш сказал это с довольным видом. – Заколка принадлежит вам. Так я и думал. Хотя я провинциал, и, как все александрийцы, совсем отстал в вопросах моды, у меня нет никаких возражений против того, чтобы дамы носили галстуки. Естественно, не всегда, но в соответствующей ситуации и настроении, например, ложась в постель… А где же ваш галстук? Может быть, под подушкой?

– Я… я… – актриса, очевидно, не знала, что сказать. Наконец выдавила из себя: – Отнесла в химчистку.

– Да? Может быть, вы покажете квитанцию? Хотя не стоит тратить время на такие мелочи. Я бы поверил, если бы не был убежден, что вы собирались заскочить в химчистку, но так и не успели. Гастук еще здесь.

К моему удивлению, Грегор Абуш неторопливо вошел в ванную комнату и сунул руку за дверь. В следующий момент в его руке оказался ярко–голубой галстук, украшенный нотными знаками, вшитыми золотой канителью.

Актриса вскрикнула.

Грегор Абуш потянул за галстук и вытащил из–за двери застывшего в испуге Альберта Герштейна.

12

– Грегор, почему вы не показали гостю дом, где Винцент Басани хранит запасы марихуаны? Кое–кто поговаривает, что в подвале скрыта лаборатория, где получают героин, – раздался у меня над ухом звучный молодой голос.

Обернувшись, я увидел человека, который разительно отличался от обычных александрийцев. Мало того, что оказался без зонта, он был и с непокрытой головой. По выжженным солнцем волосам, принявшим цвет кудели, по лицу, некогда, наверное, румяному, а теперь дотемна загорелому, текли струйки дождя, ударяясь о воротник черного плаща из синтетической кожи.

– Миф! – махнул рукой начальник полиции. – Такой же миф, как явление Христа Иеремии Александеру. По легенде спаситель вынырнул из Синего озера с огромной щукой в руке.

Как всегда, Грегор Абуш повествовал о событиях и преданиях Александрии с добродушной насмешкой.

– Ладно, называйте это мифом. У нас, где мифология сыграла такую роль в выборе городских наименований, существует тенденция относиться к любому официально непризнанному факту, словно к интимной связи Зевса со смертными женщинами. Ваш гость, Грегор, очевидно, впервые в Александрии? – незнакомец внимательно посмотрел на меня.

Грегор Абуш подчеркнуто любезно познакомил нас.

– Я так и думал, что вы из команды Дэрти, – кивнул мне молодой человек. – Приветствую вас в славном городе Александрии. Я тоже Александер, только без буквы «е». К тому же это имя. Моя фамилия Луис.

– Луис – репортер местной газеты, – сообщил Грегор Абуш, – раньше работал в редакции столичного журнала «Дискуссия». Знаете, есть такое студенческое издание.

– Вы действительно были его сотрудником? – удивился я. – Насколько знаю, ни одного прилично одетого человека туда и на порог не пускают.

– Что было, то было, – уклончиво ответил Луис. – Не люблю рассказывать о своем темном прошлом… Куда, Грегор?

– Мы направляемся к Ионатану. Пойдешь с нами?

– К Крюдешанку? Охотно. Это ограбление интересует меня не только как репортера уголовной хроники. В известной мере оно затрагивает меня лично. Мой шеф в полном отчаянии. Он с самого утра стенает на всю редакцию о похищенных акциях, которые доверил банку Крюдешанка.

– Вот и банк, – сказал Грегор Абуш, когда мы подошли к белому зданию с четырьмя дорическими колоннами. На фасаде были высечены буквы «Палата Гермеса». Запертые двери банка охраняли двое полицейских, закутавшихся с головы до ног в дождевики из синтетической пленки с капюшоном.

Между колоннами стояло три постамента, на которых некогда были статуи. На одном сохранилась часть ступни с четырьмя пальцами.

– Это все причуды Ионатана Крюдешанка, – пояснил Грегор Абуш, – При жизни его отца здесь стояли изваяния древнегреческих богинь. Ионатан велел убрать их, но не из–за того, что нагота недостаточно прикрыта одеждой. Он женоненавистник по религиозному убеждению.

– Третье пришествие Христа? – улыбался я.

– Оно самое… В конце прошлого века александрийцы пришли к единодушному выводу, что Иеремия Александер, хотя и святой человек, но общается скорее с чертом, нежели с богом. А вот Ионатан в возрасте пятидесяти лет внезапно признал учение о Третьем пришествии единственно истинной религией, поелику Иеримия Александер, уже будучи стариком, объявил женщину воплощением первородного греха.

– В этом городе все с заскоком, – улыбнулся Луис.

– Вы и сами станете таким со временем, – предсказал Грегор Абуш, – но идем дальше.

На противоположной стороне улицы стояла церковь. Походила она скорее на античный храм – точь–в–точь как банк. Но если крышу банка украшала фигура Гермеса с соответствующими символическими атрибутами, то церковь Иоана Крестителя венчал белый ангел с крестом в руках.

За церковью был большой сквер с платанами и разросшимися кустами розмарина. Под их ветвями, с которых не переставала капать вода, стояли каменные скамейки и выкрашенные в белый цвет решетчатые металлические урны для мусора. Сквер пересекала платановая аллея, на которой могли бы разъехаться два автомобиля. Она упиралась в живую изгородь из дикого малинника, за которой начинался заросший кустарником пустырь. В конце аллеи живая изгородь казалась порядком изломанной.

Дождь припустил с новой силой. Начальник полиции, втянув голову в воротник и упрятавшись под зонтик, стал похож на черепаху. Я, очевидно, представлял собой не менее комическое зрелище.

Однако необычная скульптурная группа посреди сквера оказалась достаточно любопытной, чтобы помокнуть под дождем еще минуту–другую.

– Будьте знакомы, «Акрополь Иеремии»! – с усмешкой объявил Луис.

– Так называется скульптура? – не понял я,

– Не совсем. Так называют зеленую лужайку, где вечером на этих белых скамьях торжественно, как в церкви, сидят наши доморощенные магдалины. Вы слышали, как александрийцы говорят обиняком об этой профессии?

– Мыть Христу ноги, – рассмеялся я. – Здесь то и дело встречаешься с религиозными понятиями.

– Совершенно верно, – согласился Грегор Абуш. – У меня есть теория, что и на выбор городских названий оказало влияние не столько греческая история, сколько христианство. По–моему, тот Александер, которому мы должны быть благодарны за всю эту нелепицу, – выразил таки л образом неосознанный протест против варварского христианства Иеремии.

– Но, являясь его прямым потомком, он не был способен отрешиться до конца от мифологии. В результате эти насаждения, которые александрийцы некогда просто называли парком, теперь носят громкий титул Акрополя Иеремии. Можно ли представить себе нечто более идиотское. – В рассказе Луиса явственно прозвучала интонация столичного жителя, который насмехается над провинцией, подверженной постоянным потопам и населенной полоумными чудаками.

– А вот это – основатель нашего города, – остановился Грегор Абуш у скульптурной группы.

Центральная фигура изображала седовласого старца с длинной бородой в ниспадающем до земли белом одеянии, так художники средневековья представляли себе библейских патриархов. С молитвенно сложенными руками он стоял у Синего озера, которое в скульптурной группе символизировали три каменных волны. Высунувшаяся из них костлявая рука держала рыбешку.

На пьедестале была укреплена большая бронзовая доска, на которой можно было прочесть:

Иеремия Александер

1783–1856

Тыльную сторону пьедестала украшала бронзовая табличка с надписью: «Скульптор Дин Панчек, 1956».

Луис рассмеялся, увидев, с каким удивлением разглядываю я эту костлявую руку, – автор, очевидно, посчитал, что по гвоздю, пронзившему ладонь, каждый должен понять, что эта рука принадлежит распятому на кресте Спасителю.

– Вам, конечно же, рассказывали, что Панчек выдающийся абстракционист, – сказал он, – а здесь вдруг такой ультрареализм…

Гвоздь можно было отнести скорее к натуралистической детали. Гигантский стальной гвоздь, как настоящий, торчал из ладони, удивляя и пятнами крови и подлинной ржавчиной на шляпке. Острия гвоздя видно не было, очевидно, оно служило крючком для вложенной в ладонь рыбы.

– Эту композицию «Явление Христа Иеремии Александеру» Панчек задумал еще в ученические годы, – сообщил Луис, пародируя тон гида. – Гвоздь подтверждает, что он уже тогда ощущал тягу к применению в своем творчестве конкретных предметов быта. Из этого проистекает позднейшее увлечение скульптора кубистическим субъективизмом, рационалистическим символизмом, аналитическим абстракционизмом и другими столь же диковинными направлениями. Но с тех пор, как Панчек стал боготворить Луазье с его предметным иррационализмом, вообще нельзя понять, что же он изображает: абстрактную идею или мясорубку.

От сквера до улицы Геракла, где находился принадлежащий Ионатану Крюдешанку дом, оказалось довольно далеко. К тому же мы все время петляли, поэтому понять маршрут было не просто. Только позже я сообразил, что по прямой от банка до дома Крюдешанка можно добраться пешком за несколько минут.

Улица Геракла отчасти напоминала квартал, где жил Грегор Абуш. Ни одного многоквартирного дома, повсюду небольшие, преимущественно двухэтажные коттеджи, окруженные двориками или зелеными газонами.

– Здесь живет Альберт Герштейн, – сказал почему–то вполголоса Грегор Абуш, когда мы проходили мимо одноэтажного особняка из декоративного кирпича, выходившего задом на пустырь.

Узкий переулок, скорее просто щель, отделял дом от владения Крюдешанка, окруженного высоким бетонным забором. За воротами кованого железа поднимался мрачный, темно–коричневый двухэтажный особняк с пристроенным к нему серым гаражом. Вдали над мокрой зеленью смутно белел крест, который являл верующим ангел на крыше церкви. У дома нам встретился выходящий оттуда плотный мужчина с саквояжем.

– Доктор Мэтьюзал, – представил мне его начальник полиции.

Доктор был в плаще из водонепроницаемой пленки. Под капюшоном можно было увидеть лишь очки в золотой оправе, длинный горбатый нос и острый клинышек седой бородки. Доктор Мэтьюзал показался мне похожим на нахохлившегося промокшего воробья, у которого птица побольше норовит отнять корку хлеба.

– Ну, как чувствует себя Ионатан? – спросил начальник полиции.

– Ничего! Когда меня вызвали вчера, я опасался тяжелого нервного припадка. Собирался– отправить его в больницу. Но сегодня Ионатан порадовал. Правда, с постели еще не встает, но музыку уже слушает, а это добрый знак. Возражений против допроса я, как врач, не имею.

13

Через дом нас провел молчаливый слуга в черном строгого покроя костюме, напоминавшем одежду квакера. Лицо было на редкость неподвижным, оно, казалось, выражало пренебрежение ко всему мирскому.

Чтобы попасть в спальню, пришлось пересечь сумеречный холл, затем кабинет и гостиную. В глаза бросались большие стереофонические усилители, которые свидетельствовали, что хозяин подлинный меломан.

Интерьер дома полностью соответствовал его мрачному фасаду. Чувствовалось, что здесь не хватает женской руки, а значит, и уюта. Темные обои, на стенах семейные фотографии в черных рамах, пепельного цвета дорожка из грубой ткани на летнице. Ни одной вазы с букетом, яркой драпировки, ни одного цветного пятна, которое порадовало бы взор после бесконечных оленьих рогов, охотничьих ружей и тяжелых буфетов черного дерева, где за толстым стеклом тускло сияла почерневшая от времени серебряная посуда.

И спальня была выдержана в тех же темных тонах, если не считать белеющих простынь и пузырьков с лекарствами на тумбочке. По другую сторону постели стоял шкафчик с вмонтированными в его поверхность кнопками, на которые были нанесены цифры.

Услышав шаги, Ионатан Крюдешанк повернул к нам голову. Из–под компресса, распространявшего острый запах уксуса, выбивались пряди седых волос. Ему могло быть лет шестьдесят. Правда, сейчас, когда переживания заострили черты плоского лица и лишили блеска глаза, полузакрытые почти прозрачными веками, он выглядел куда старше.

– Мэтьюзал сказал, что сегодня ты чувствуешь себя вполне бодро, – приветствовал его начальник полиции с преувеличенной лихостью.

– Бодро? – нервно трясущиеся губы Крюдешанка выдавили кудахтающий смешок. – По–моему, червяк, нанизанный на крючок, чувствует себя так же, как я… Ты пришел поговорить об ограблении байка, Грегор. Напрасные старания, преступников все равно не поймать. Господь этого не допустит. Я проклят им. Вначале он покарал меня, когда закрыли завод, а теперь…

– Насколько известно, в том, что закрыли завод, виноват не Создатель, а Комитет по защите природы, – иронически заметил Луис.

– Все мы, в том числе и комитеты, – только орудия в деснице божьей, – сердито ответил Крюдешанк.

Совершенно неожиданно он непристойно выругался. На губах показалась пена, полупрозрачные веки поднялись, открывая глаза, теперь уже не бледные, а покрасневшие.

– Успокойся, Ионатан! – стал уговаривать его начальник полиции, напуганный этим приступом. – Успокойся! Волнение может повредить тебе. Давай лучше послушаем музыку. Я так расхваливал нашим гостям твою чудесную коллекцию записей и дисков! – сказал он, шепнув мне: «Попроси разрешения осмотреть ее, это его подбодрюг».

– Да, да, твоя правда, послушаем музыку. – Крюдешанк успокоился. – Религия дарит удовлетворение духу нашему, а музыка услаждает слух.

Дрожащая рука протянулась, нащупала кнопки на шкафчике. Наконец, найдя нужную, он нажал на нее желтым, скрюченным пальцем.

Тотчас из усилителя раздался громкий голос органа. Крюдешанк, расценив нас, как полностью безграмотных в области симфонической музыки, поспешил информировать, что это прелюд Себастьяна Баха и фуга ля–минор. Заодно выяснилось, что его самая большая гордость – собранные за долгие годы пластинки. По числу дисков он обогнал всех александрийцев, включая самого Ральфа Герштейна. Кроме того, он считал, что и таких превосходных магнитофонов больше нет ни у кого.

– Этот опус Баха имеется в разном исполнении, – Крюдешанк выглядел сейчас куда бодрее. – Между прочим, в мою коллекцию входит и старая пластинка фирмы «Патз», на которой его исполняет Абрам Герштейн, дед Ральфа. Хотите послушать?

Мы вежливо отказались.

Крюдешанк не настаивал. Органная музыка подействовала на него явно благотворно.

Энергично надавив единственную кнопку, не включавшую музыкальную аппаратуру, он вызвал слугу, которому велел сменить компресс. После этого Крюдешанк с участием слуги, помогая себе локтями, сел в постели. Оглядев нас, он сухо сказал:

– Ну, нечего тянуть! Что тебе, Грегор, от меня надо?

– Что ж, попытаемся провести нашу беседу в телеграфном стиле. Расскажи по возможности короче, как проходил вчерашний визит Ричарда Бейдевана.

– Прежде всего скажи мне сам, что это за шлюха, которую я был вынужден прогнать?

– Что за выражения, господин Крюдешанк, – улыбнулся Луис. – Tea Кильсеймур – актриса. Если вы видели фильм «Ненавидящий женщин»…

– Вы вышучиваете меня? – угрожающе спросил Крюдешанк.

– Вовсе нет. Так эта комедия действительно называется. На следующей неделе ее покажет по шестому каналу телестудия Нового Виндзора и, если вы еще ее не видели…

– Телевизор в моем доме?! Я бы скорее позволил устроить здесь женскую баню! – возмутился Ионатан Крюдешанк.

– Вы просто слишком старомодны.

– В таком случае я тоже пячусь как рак, – сказал я, вспомнив о тех душевных муках, которые пришлось претерпеть, когда жена наслаждалась своими излюбленными бесконечными сериалами. – Будь моя власть, я бы засадил всех работников телестудий за кражу.

– Что же они у вас стащили? – фыркнул Луис.

– Не у меня одного. Ту толику разума, которую нам еще оставила пресса. Разве вы не замечали, что мы постепенно превращаемся в дефективных детей, которых кормят с ложечки? Давно бы я разрубил этот крикливый ящик на мелкие кусочки, не знай, что жена за это, в свою очередь, сделает из меня рубленый бифштекс.

– Я не совсем согласен с вами, – покачал головой начальник полиции. – Когда мы с Президентом остаемся дома одни и никто нам не мешает, вызывая бог знает куда из–за драки или взлома, то даже приятно посмотреть по телевизору, как дерутся или грабят в других местах… Но мы отъехали в сторону на целую милю. Итак, Ричард Бейдеван пришел вместе…

– С этой бесстыдницей! – закричал Крюдешанк. – Любой ценой хотела попасть ко мне, но дальше порога я ее не пустил.

– Может быть, это именно она, чтобы отомстить вам, ограбила банк, – пошутил Луис. – В наше время гангстеризм перестал быть чисто мужской профессией. Загляни такая очаровательная женщина ко мне, я бы ее не выгнал.

– В тот день, когда умерла моя мать, я поклялся, что ни одна шлюха не переступит моего порога, – оборвал его Крюдешанк. – Вам, профанам, известно лишь, что у Иеремии Александера, когда он обосновался на берегу Синего озера, была большая семья, сыновья и дочери от трех жен. Но слышали ли вы, что произошло после того, как ему явился Иисус Христос? С того самого мига Иеремия Александер объявил прегрешением брак и все остальное, одним словом, любую связь с представительницей женского пола.

– А не путаете ли вы что–нибудь, господин Крюдешанк? – рассмеялся Луис. – Я слышал, что Иеремия Александер сам посчитал себя Христом. Выходит, что тогда у Синего озера он беседовал со своим двойником? Не имеем ли мы дело с так называемым раздвоением личности под влиянием чрезмерного употребления алкоголя?

– Болван! – лаконично бросил Крюдешанк.

– Кто? – растерялся Луис.

– Понятно, вы! Приходилось ли вам когда–нибудь слышать о святой троице? Отец, сын и дух святой в одном лице. Для вас, очевидно, это такая же метафизика, как скульптуры нашего Дина Панчека. Вы ведь привыкли писать в своей газете не о явлениях духовных, а лишь о материалистических штучках; О том, кто у кого и что вытащил из кармана, кто кому дал по морде…

– Хватит! – рявкнул начальник полиции. – В конце концов, я пришел сюда не для участия в религиозном диспуте.

– С вашего позволения, хотелось бы все же немного остановиться на этом вопросе, – заупрямился я. – Что же в действительности это за третье пришествие, о котором так много говорят в Александрии? Господин Крюдешанк, я был бы вам премного благодарен, если бы вы объяснили главные догматы вашей секты.

– Не веселитесь, молодой человек, – сухо ответил Крюдешанк. – С религией шутить не рекомендуется, пусть она и не в вашем вкусе. Попытаюсь ответить… Христос пришел в первый раз и был распят на кресте. Пришел во второй раз и воплотился в Иеремию Александера. Его не распяли на кресте, зато высмеяли и позже объявили богохульником. Но пробьет час третьего пришествия! И кара божия падет на головы всех, кто не подготовил душу свою к этому часу.

– И как это произойдет? – зубоскалил Луис. – Неверующих поджарят на адском огне?

– Зачем же так старомодно, – Крюдешанк тихо рассмеялся. – Расплата будет иной. Неверующие сами выдумают средства, к тому же самые современные, чтобы себя уничтожить. А теперь, Грегор, или перейдем к визиту режиссера; или я снова включу музыку.

– Прошу! – кивнул Грегор Абуш. – Таким образом, после того, как ты выгнал эту бабенку, вы остались вдвоем с Ричардом Бейдеваном…

– Таким образом, таким образом, – проворчал Ионатан Крюдешанк. – Словно я уже не выложил все, когда мы с тобой полчаса говорили по телефону. Если не записал сразу, мог хотя бы сегодня захватить кого–нибудь для составления протокола.

– Ты думаешь, их у меня хоть завались. Только сержант Александер и тот…

– Ну, тогда попроси Луиса, – продолжал ворчать Крюдешанк. – Сомневаюсь, что он стоит чего–нибудь как журналист, но протокол составить все же сумеет.

– Охотно, – предложил Луис, вытаскивая из кармана блокнот.

– Нет, это не годится, – покачал головой Грегор Абуш. – Луис не должностное лицо, и его запись не может считаться официальным документом. Но у меня есть предложение: можно использовать магнитофон.

Крюдешанк не возражал. Вызвав слугу, он велел ему принести портативную «Панасонику» со встроенным микрофоном. Используя эту возможность, к попросил разрешения осмотреть коллекцию Крюдешанка.

В большом помещении не было ни окон, ни обычной мебели. Вдоль стен до самого потолка тянулись полки, разделенные на гнезда. В них, каждая под своим номером, лежали тысячи пластинок и кассет. Посреди комнаты стоял большой стол с несколькими магнитофонами и проигрывателями. Их шнуры объединялись в толстый кабель, который свисал со стола и исчезал в полу.

Один из магнитофонов привлек мое внимание, может быть, из–за необычного красного цвета, – большой, объединенный с проигрывателем, комбайн немецкой фирмы «Телефункен». Своими расположенными в три ряда клавишами он напоминал портативный электроорган.

Под прозрачной пластмассовой крышкой чернел диск. Это оказалась та самая пластинка, которую, по словам Ричарда Бейдевана, вместе с журналом принес почтальон, – оратория Генделя «Мессия» в исполнении Лейпцигского хора мальчиков.

Я собирался было вернуться в спальню, но все же задержался здесь.

Пока я рассматривал магнитофон, подсознание как бы непрерывно передавало мне сигнал, который я никак не мог расшифровать. Сигнал, сходный с приглушенным звоном колокола. Внезапно я понял, что это за сигнал, – я почувствовал в воздухе легкий, еле ощутимый аромат.

Вначале казалось, что обоняние меня обманывает. Явно женские, к тому же знакомые духи никак не соответствовали этому дому, порог которого, как утверждал Ионатан Крюдешанк, вот уже тридцать лет не переступала нога ни одной представительницы прекрасного пола.

Совершенно не понимая, в чем дело, я расширил ноздри, пытаясь уловить, откуда исходит этот запах. Нагнулся ниже, еще ниже, пока до меня не дошло: аромат издают клавиши магнитофона.

Я сразу же осознал, что это за запах и почему он кажется мне таким знакомым.

То были излюбленные духи Теи Кильсеймур «Пармская фиалка».

Напрасно пытался я найти какое–то невинное объяснение этому факту. Р1так, Tea все же гостила у женоненавистника Ионатана Крюдешанка. Найти ответ на вопрос «когда?» было легче всего. Сравнительно недавно, иначе запах улетучился бы.

Лично я почти не сомневался, что Tea побывала в доме Крюдешанка вместе с Ричардом Бейдеваном. Если так, то к прежним загадкам в мгновение ока присоединялись еще две. Что делала Tea в доме, а тем более в музыкальной библиотеке, и, самое главное, отчего все трое – хозяин дома, режиссер, сама актриса – упрямо отрицают этот факт?

Слуга уже давно отнес в спальню портативный магнитофон, а я все еще медлил. Но как я ни шевелил мозгами, ни к какому решению прийти не смог. В конце концов, о своем открытии решил промолчать. Почему, я и сам отчетливо не осознавал, хотя, подумав, оправдание бы себе нашел.

Во–первых, я бы поквитался с Грегором Абушем. Обычно он проявлял свое превосходство, огорошив неожиданным поворотом в ходе расследования с помощью какого–нибудь неизвестного мне факта. Кроме того, раз уж начальник полиции призвал меня на помощь, хотелось оправдать его преувеличенно высокое мнение о моих дедуктивных способностях. Поэтому я и поклялся про себя выложить перед ним на стол тайну «Пармской фиалки», но не как сырье, а как готовую продукцию – вместе с разгадкой.

Когда я вернулся в спальню, Грегор Абуш, незаметно подмигнув мне, спросил:

– Ну, какое у вас создалось впечатление о коллекции моего друга Ионатана?

– Потрясающее! – сказал я не лицемеря, так как магнитофон, издававший запах излюбленньгх духов Теи Кильсеймур, вполне заслуживал такого определения.

Ионатан Крюдешанк одарил меня благодарной улыбкой:

– Очень приятно! В наши дни редко кто способен осмыслить, сколько трудов и любви надо вложить, чтобы собрать такое богатство. У меня есть даже экземпляры, имеющие музейную ценность, хотя бы оригинальная пластинка «Хис мастере Войс» с голосом Энрико Карузо. Желаете послушать?

– В другой раз, – отмахнулся Грегор Абуш. – Теперь продиктуй, пожалуйста, по возможности точнее, что именно украдено. Чистоганом? В ценных бумагах? Быть может, золото? Если номера акций и банкнотов записаны, это облегчит работу.

Ионатан Крюдешанк покачал головой. Это движение далось ему безусловно с трудом, он болезненно сморщился.

– Ничем помочь не смогу. В таком маленьком банке, как мой, который к тому же за сто лет никто и не пытался ограбить, нет никакой нужды записывать номера. Насколько помню, общий ущерб достигает полумиллиона… Там были и ценные бумаги, и ассигнации, в том числе на сто двадцать тысяч моих собственных денег… Сейчас же позову слугу, чтобы достал список из тайника.

– Хм, – пробурчал Грегор Абуш, – не слишком ли ты ему доверяешь?

– Смешной вопрос, – отрезал Ионатан Крюдешанк. – Пусть господь каждому даст такого верного слугу, как Иеремия Александер.

– Еще один Александер? К тому же еще и Иеремия! – воскликнул я. – Просто невероятное совпадение.

– Скорее перст божий, – ответил Ионатан Крюдешанк. – Мой слуга – прямой потомок избранного праведника. Именно его послал господь, чтобы вывести меня из болота заблуждений к свету истинной веры.

Ионатан Крюдешанк нажал кнопку звонка, чтобы вызвать слугу.

Тот где–то задержался.

Наступило неловкое молчание. Луис по–прежнему стоял у окна. Бесчисленные дождевые капли, освещенные бледным, вынырнувшим из–за туч солнцем, искрились, сияли.

Я присоединился к нему. Взгляд скользил по двору Крюдешанка, по калитке, которая вела на заросший кустарником и деревьями пустырь, по темным купам платанов сквера «Акрополь Иеремии», пока не натолкнулся на белого ангела с крестом в руках над куполом церкви.

– Господин Крюдешанк, а что вы сами думаете о нападении на банк? – неожиданно для самого себя спросил я.

– В каком смысле? – Он меня не понял. – Я уже сказал, это наказание божие за грехи мои.

– Да не о том я! Вы, очевидно, уже думали о том, как необычны обстоятельства преступления. Все заранее рассчитано до последней мелочи. Кем бы ни были непосредственные исполнители операции, за ними стоял человек с большим профессиональным опытом и умением разработать безошибочный тактический и стратегический план.

– Евангелие учит нас не бросать камни в других, если сам… – Ионатан Крюдешанк тяжело вздохнул. – Винцент Басани, кто же еще! – прошипел он с такой ненавистью, что я невольно вздрогнул. – Заклятый мой враг! Чего только он не делал, чтобы разорить меня! Консервный завод из–за него закрыт.

– Басани? – недоверчиво переспросил Луис. – Насколько я слышал, у него был вполне солидный депозит в вашем банке?

– Это еще ничего не значит. Он получит страховку, как и все, – ответил Крюдешанк.

– И вы в том числе! – ухмыльнулся Луис.

– Со мной иначе! – Ионатан Крюдешанк даже взвизгнул от волнения. – Я уничтожен навсегда! Покажите мне того дурака, который после происшедшего доверит мне хотя бы сотню! Александрия не один из тех больших городов с жирными банками, которые спокойно продолжают вести свои дела после того, как очередной гангстер опустошит кассу.

– Между прочим, случаи, когда очищают сейфы, довольно редки, – задумчиво сказал Луис. – Поинтересовались ли вы, господин Крюдешанк, почему налетчики справились со своей задачей в такой короткий срок? По рассказам очевидцев, для операции в подвальном этаже понадобилось всего три с половиной минуты. И знаете почему?

– Не знаю и знать не хочу, – пробормотал Ионатан Крюдешанк, опуская голову на подушку. – Я болен. Разве вы не видите? Оставьте меня в покое!

– Правда, зачем вы напрасно его волнуете! – сделал замечание Грегор Абуш.

– Да подождите! – не позволил прервать себя Луис. – Мы не можем оставить господина Крюдешанка в неизвестности. Сейф не взломан!

– Что? – лицо банкира конвульсивно передернулось.

– Знал ли охранник шифр сейфа? – теперь уже сам Грегор Абуш задал вопрос.

– Знал, – тихо подтвердил Крюдешанк. – Множество раз я открывал сейф в его присутствии. Было бы просто глупо каждый раз отсылать его. Тем более, что ключи только у меня. Ни на миг не выпускаю их из рук.

– А когда заболеваете? – засомневался я.

– Я – и болезнь?! До сих пор благодаря милосердию божьему я и не знал, что это такое. За тридцать лет ни капли алкоголя, ни одной женщины. Попробуйте и вы так жить, не понадобится бывать у докторов… Но со вчерашнего дня я чувствую себя более дохлым, чем рыба в озере Понт.

Внезапно он вновь приподнялся.

– Что вы сказали, Луис? Сейф вовсе не взломан, а…

– Открыт. Спокойно открыт, господин Крюдешанк, – улыбнулся Луис. – Вашими ключами – единственными, раз нет дубликата!

Все, что произошло после этого, напоминало кошмарный сон, где отдельные кадры, то и дело сменяясь, наплывали друг на друга. Ионатан Крюдешанк со сдавленным криком выкатился из кровати, упал и, прежде чем мы успели ему помочь, снова вскочил. Подбежал к висящему на вешалке пиджаку, выхватил из секретного карманчика ключик и, сжав его в руке, бросился прочь.

Лишь спустя мгновение бросились мы за ним, так неожиданно все это было.

Когда мы пересекали кабинет с тяжелым дубовым столом, на котором стоял старомодный телефон, он уже был в гостиной.

Именно в этот миг и зазвонил телефон.

Грегор Абуш остановился. Я успел услышать, как он сказал: «Абуш слушает».

В это время Ионатан Крюдешанк, обогнув круглый стол в гостиной, опрокинув стоявший на пути усилитель, подскочил к небольшому шкафчику. На его поверхности были смонтированы многочисленные кнопки и рычажки звука и тембра, он был полностью схож с тем, что находился в спальне.

Ионатан Крюдешанк в лихорадочном волнении нажал одну из кнопок. Тотчас же на нас с Луисом обрушилась ошеломляюще громкая оргия звуков. В ней лишь с трудом можно было узнать композицию Себастьяна Баха, которую мы перед этим прослушали.

Из музыкальной библиотеки выбежал перепуганный слуга.

Он что–то крикнул, но мы с Луисом ничего не услышали. Зажав ладонями уши (лично я серьезно встревожился за свои барабанные перепонки), мы стояли на пороге.

Ионатан Крюдешанк, оттолкнув слугу, нажал вторую кнопку. Картина в тяжелой золоченой раме, изображавшая коленопреклоненного Иеремию Александера на берегу Синего озера, отъехав в сторону, открылась, как оконная рама. За ней в стене оказались стальные двери сейфа.

Ионатан Крюдешанк поднялся на цыпочки и потерял равновесие. Ключик выскользнул из сжимавшей его ладони. Бессильно опустившись на стоящее рядом кресло, Крюдешанк беспомощным жестом подозвал слугу.

Луис, продемонстрировав куда более быструю реакцию, чем я, выключил наконец–то ураганный звук.

– Повторите? – донесся из кабинета голос Грегора Абуша. – Что?… Виктор Вандейль?… Стопроцентно? Благодарю!

Грегор Абуш присоединился к нам в самый напряженный момент.

Слуга Крюдешанка вставил поднятый с пола ключик в микроскопическое отверстие. Первый поворот результата не дал.

Слуга обернулся к своему хозяину. Тот внятно пробормотал:

– Что возитесь? Быстрее, быстрее! Три раза влево, четвертый – в противоположном направлении.

Слуга выполнил указания, но безуспешно.

– Дайте сюда! – вызвался Луис и, отняв у слуги ключ, в мгновение ока отворил дверцы.

Небольшая стальная ниша оказалась абсолютно пустой. И в помине не было списков депозитов, с которыми банкир обещал нас познакомить.

– Ключи, где клю… – простонал Ионатан Крюдешанк.

Так и не выговорив предложение до конца, он медленно соскользнул с кресла на пол.

Слуга в страхе закричал.

– Ничего ужасного, это только обморок, – спокойно констатировал Грегор Абуш. – Отнесите на кровать, на всякий случай позвоните доктору Мэтьюзалу… Луис, помогите же!

Луис послушался, но, как показалось мне, не слишком охотно.

– Ну, как вам это нравится? – шепнул начальник полиции, когда мы остались одни.

– Исчезли ключи от банковского сейфа, не правда ли? – так же тихо спросил и я.

– Конечно, еще один сюрприз.

– Для меня – да, а для вас? Мне показалось, что вы не очень–то удивились.

– После телефонного разговора я поневоле ожидал чего–нибудь подобного. Не позвони сержант Александер, и я бы был обескуражен. А вот Луис…

– Луис? – прервал я его, ничего не понимая.

– Не заметили ли вы, куда он гнул, когда сказал, что преступникам не понадобилось взламывать сейф? По–моему, он знал, что ключи украдены.

– Есть ли у вас хоть малейшее предположение, кто это сделал?

– Более–менее определенно могу только сказать, когда это произошло: пока здесь гостил Ричард Бейдеван.

– Не исключено, что это дает ответ и на первый вопрос, – заметил я.

– Вполне возможно. Я только что созвонился с Албуброком. Оттуда поступили неопровержимые доказательства того, что Ричард Бейдеван в действительности Виктор Вандейль…

– Тот самый, что по заданию Винцента Басани вместе с Анжелой Големба?… – я невольно повысил голос.

– Тише! – оборвал меня Грегор Абуш. – Верно, тот самый, что десять лет назад занимался в Албуброке грязным шантажом. И, самое пикантное, ему отнюдь не составляло труда играть роль ревнивого мужа. Уже тогда он был женат на Анжеле, нынешней Tee Кильсеймур.

14

На улицу я вышел совершенно ошалевшим. Только теперь я смог понять, хотя бы в общих чертах, драматические эпизоды фильма, которые фиксировала сама жизнь на мрачноватом фоне Александрии.

Перед глазами мелькали кадр за кадром.

Грегор Абуш с ухмылкой вытаскивает Альберта Герштейна из–за двери ванной.

В спальню Теи вламывается Ричард Бейдеван. Грязный поток ругательств и град ударов.

Грегор Абуш отталкивает режиссера.

Он падает, вскакивает, пытается наброситься на Альберта.

Я спешу Альберту на помощь.

Кулак Ричарда Бейдевана отбрасывает меня.

И тогда Tea что–то тихо говорит. Казалось бы, незначительные слова:

– Ричард, я тебя предупреждаю!

Ричард Бейдеван съеживается, словно получив пощечину, пошатываясь, уходит.

Кто–то звонит в дверь.

Сержант Александер вводит Дэрти.

Тот подбегает к Альберту.

– Где…

Дэрти сразу же умолкает. Кажется, он лишь теперь видит нас. Чуть приглушенным, но по–прежнему возбужденным голосом он спрашивает:

– Где вы были, Альберт? Я звонил повсюду! Звонил домой! Звонил сюда! Хорошо, что я наконец сообразил позвонить в банк. Когда узнал, у меня волосы встали дыбом… Это что–то неслыханное.

– Хватит! Сумеете выложить все в полицейском управлении! – резко указывает ему сержант Александер.

– Если вы позволите обменяться нам несколькими словами с глазу на глаз, – униженно канючит Дэрти, вытирая вспотевшее, покрасневшее лицо ладонью. Он тяжело дышит и, если судить по поведению, вряд ли способен оценить реальное положение вещей.

– С глазу на глаз? Значит, у вас есть какие–то секреты? – насмешливо спрашивает Грегор Абуш, внимательно наблюдая за побледневшим Альбертом Герштейном.

– Отнюдь нет… Только я… – беспомощно лепечет Дэрти, стараясь перехватить взгляд Герштейна.

Вошедший сержант Александер что–то шепчет начальнику полиции. Грегор Абуш улыбается, поворачивается к Дэрти.

– Хорошо, но не дольше минуты. Музыкальный салон в вашем распоряжении. Там вам никто не помешает.

– Разумно ли это? – спросил я.

– У меня есть свой расчет. – И Грегор Абуш отводит глаза.

У дома стоят две патрульные машины. В одной из них сидят Ричард Бейдеван и Tea Кильсеймур. На одном сиденье, но почти спиной друг к другу.

Спустя минуту полицейские выводят Дэрти и Альберта. Их сажают во вторую машину. Так же, как и первая парочка, оба они делают вид, что не видят друг друга.

Мы едем в банк. Окошки касс закрыты, но в операционном зале толпится множество людей – почти все, кто во время нападения находился в самом банке или на улице.

Альберта Герштейна, Оливера Дэрти, Ричарда Бейдевана и Тею Кильсеймур, а также двоих из присутствующих уводят в кабинет Крюдешанка.

Через несколько минут оттуда выходят шесть одинаково одетых человек. На каждом широкий черный плащ почти до пят, голову закрывает черный капюшон с узкими прорезями для глаз.

Пытаюсь под этим маскарадом различить знакомых. Безуспешно! Все шестеро кажутся точными копиями одного и того же экземпляра.

Быть может, второй слева, который вроде бы поплотнее своих соседей, – Дэрти. Но с тем же успехом это может быть один из двух свидетелей, которых Грегор Абуш присоединил к подозреваемой четверке.

И разве, попав в необычную для них захватывающую атмосферу киносъемок, очевидцы ограбления банка вообще способны были заметить, – какой рост у того, кто в сопровождении Карпентера спустился в подвальный этаж, через три минуты возвратился с брезентовым мешком, пересек зал и сел в черный лендровер, чтобы исчезнуть?

Спустя час мы сидели в квартире Грегора Абуша.

Снова уютно пылал камин, постепенно высыхала одежда, которую зонты и плащи не смогли спасти от деспотического климата Александрии. Согреться помогло вино, к которому Грегор Абуш на этот раз добавил кипяток и толику чистого спирту.

Президент спал сладким сном, растянувшись на козьей шкуре. Лишь мы с начальником полиции, борясь с дремотой, по–прежнему ломали себе голову, пытаясь решить внешне, казалось бы, простой, а в действительности чрезвычайно запутанный ребус.

– Вот что надо принять во внимание: зная, что в фильме главаря гангстеров играет Альберт Герштейн, никто не сомневался, что из лендровера вышел именно он, – заметил начальник полиции.

– Теперь мнения на этот счет разделились, – заметил я.

– И еще как! Один без промедления показал на Тею, другие столь же убежденно узнали злоумышленника в одном из свидетелей. Единственное, что более или менее ясно: подлинный виновник может быть как мужчиной, так и женщиной. Оливер Дэрти, по–моему, отпадает.

– Почему же?

– Берлунд и Арчински, на наблюдательность которых я особенно полагаюсь, считают, что вряд ли он. Если приплюсовать известные вам дополнительные обстоятельства, его следует вычеркнуть из списка.

– Остается выбрать одного из трех оставшихся. Каждый подозрителен в равной мере.

– К сожалению! Поэтому я и отпустил всех троих домой. Вы, очевидно, расцениваете это как ошибку?

– По крайней мере, как легкомыслие, – признался я.

– Стараюсь придерживаться своего принципа: сначала доказать, а уже затем арестовывать. Недостающие доказательства как раз и надеюсь получить, пока они находятся на свободе. Кое–что я придумал, но пусть это пока останется моей тайной… Так или иначе, но скрыться они не сумеют, об этом я позаботился.

Грегор Абуш выжидательно поглядел на меня, спустя мгновение сказал:

– Полкоролевства за голос!

– Какой голос? – не понял я.

– Никто из тех, кто находился в операционном зале банка, не слышал подлинного голоса преступника. Слышать его, очевидно, могли только двое – Карпентер и охранник. Карпентер не найден, что же касается охранника, то он еще не пришел в сознание. Но я не уверен, что мы узнаем от него истину.

– Почему?

– Александрийцы запуганы. Распространились слухи (повинен в них, по–моему, Крюдешанк), что нити преступления держит в своих руках Винцент Басани… У нас он еще не развернулся как может. Однако не сомневаюсь, что в случае опасности человек с его прошлым способен заставить замолчать нежелательного свидетеля. Не случайно после его появления лексикон александрийцев стал богаче еще на одно присловье: «Закрой рот и моли бога».

Грегор Абуш снова погрузился в молчание.

– О чем вы думаете? – спросил я, прихлебывая грог.

– О машине, на которой увезено похищенное. Пытался проследить дальнейший путь лендровера от банка. Никто его не заметил… Правда, много ли увидит человек, который под своим зонтиком чувствует себя как в раковине.

– Между прочим, автобус съемочной группы найден? – спросил я, вспоминая свидетельские показания Берлунда. Он рассказывал, что, когда кончился бензин, автобус был брошен на полпути, где–то неподалеку от мотеля.

– По–настоящему искать не было времени, но автобус меня особенно не волнует. Может быть, кто–то угнал, у нас это редко, но все же бывает. Куда больше заботит, честно говоря, даже бесит другое…

– То есть?

– Многие александрийцы уверены, что я избегаю прямого столкновения с Басани. Именно поэтому я, мол, боюсь арестовать виновников.

– Откровенно говоря, и я этой грешной мысли не чужд, – чистосердечно признался я после некоторого колебания.

Грегор Абуш покачал головой:

– Не сержусь на вас. На вашем месте я, наверное, думал бы так же. Но чтобы арестовать кого–нибудь, необходимо основание. Полистайте протоколы! Есть много неясностей, остается чувство, что за этим нечто скрывается, но не больше.

Я перечитал протокол допроса Альберта Герштейна.

Как утверждал Альберт, он около половины одиннадцатого встретил Тею неподалеку от своей квартиры. Актриса, только что выгнанная из дома Ионатана Крюдешанка, затащила певца к себе. Почему же они не остались в его квартире? Альберт сдавал одну комнату Александру Луису, который был тогда дома. Tea предупредила, что Ричард Бейдеван никоим образом не должен узнать об их интимных отношениях.

Ричард Бейдеван вернулся домой раньше, чем парочка рассчитывала. Tea так испугалась, что заперла Альберта в спальне. Позже пыталась незаметно выпустить его, но неудачно. Ричард Бейдеван следил за каждым ее шагом. Очевидно, почувствовал что–то и, вопреки обыкновению, не позволил себя напоить.

Tee удалось забежать к Альберту лишь на минутку, чтобы информировать о событиях в банке. Он понял двусмысленность своего положения. С минуты на минуту могла явиться полиция. В конце концов, Альберт решил подождать, пока Ричарда Бейдевана увезут в полицейское управление, и тогда потихоньку улизнуть из дома.

На вопрос начальника полиции, почему Альберт Герштейн был так уверен, что режиссера вызовут на допрос, он ответил уклончиво. Преступник использовал черный лендровер, на котором Ричард Бейдеван приехал к Ионатану Крюдешанку. Полиция, естественно, усмотрит в этом заранее разработанную схему…

Я не присутствовал на допросе, но, прослушав магнитофонную запись разговора Грегора Абуша с Альбертом Герштейном, не мог избавиться от сомнений. Возможно, Альберт умолчал о главном, придерживаясь истины лишь тогда, когда речь шла о его отношениях с Теей. Нельзя было легко отрешиться и от противоположной возможности – доверия заслуживали его показания во всем, полностью соответствуя версии Теи. И все же неуверенные модуляции голоса, стремление обдумывать каждый ответ, наводили на мысль, что Альберт знает куда больше, чем говорит. Так или иначе, упомянув о черном лендровере, Альберт Герштейн дал в руки следствия важную нить. Машина находилась под рукой – рядом с домом Ионатана Крюдешанка, где пребывал Ричард Бейдеван.

Двадцати минут, в течение которых Ионатан Крюдешанк говорил в соседней комнате по телефону, было вполне достаточно, чтобы подъехать к банку, сделать свое дело и возвратиться.

В пол–одиннадцатого Tea и Альберт находились возле его дома, в нескольких шагах от стоявшего в переулке лендровера.

Подумал я и о другой возможности, которую, правда, тотчас же отбросил как слишком неправдоподобную.

Живший в доме Альберта Луис также мог воспользоваться машиной.

Однако, любой вариант требовал заранее координированного участия ряда людей. Возможно, у каждого была своя функция, своя роль в представлении, где ход действия известен одному постановщику, где актеров, скорее всего, объединяет недоверие друг к другу.

Как бы угадав мои мысли, Грегор Абуш заметил:

– Нельзя забывать, что центральной фигурой в этой игре был и остается Дэрти. Позвонив в нужный момент Крюдешанку и задержав его у телефона на добрых двадцать минут, он создал идеальные условия для преступной операции. Между прочим, Крюдешанк в беседе с доктором Мэтьюзалом упомянул, что именно в то утро собирался навестить свой банк. После визита Ричарда Бейдевана и телефонного разговора с Дэрти он остался дома. Наибольшее сомнение вызывает у меня совершенно непонятный ход со стороны Дэрти. Почему он отрицает, что звонил Крюдешанку?

– Более чем странно, – согласился я, вспоминая противоречия в показаниях Дэрти.

Глядя мне в глаза, он нагло утверждал, что в отношении Нового Виндзора я ослышался. Я напомнил о том, что он сказал о поездке в Новый Виндзор для встречи с Карпентером. Дэрти вначале опровергал, нервничал, а потом также нервно начал извиняться. Он–де, очевидно, оговорился. В действительности же должен был увидеться с Карпентером в ресторане «Храм Вакха», где они смогли бы без помех обсудить разные проблемы, связанные со съемками фильма. Речь должна была идти о том, как обеспечить Альберту Герштейну самый большой метраж, а значит, и главенство в фильме. Учитывая нежелание Теи Кильсеймур отдать лавры другому, этот вопрос надо было решить без Ричарда Бейдевана. Альберт, как наиболее заинтересованное лицо, должен был присутствовать на этом совещании. Однако Дэрти прождал напрасно – ни Карпентер, ни Альберт, отсутствие которого более всего волновало продюсера, не явились.

Крюдешанку же он и впрямь звонил, даже несколько раз, но его номер был постоянно занят.

– Неумелая выдумка от начала до конца, – Грегор Абуш угрюмо бросил протокол на кипу бумаг, которая занимала сегодня добрую половину его письменного стола. – Разговор с Крюдешанком сам по себе еще не доказывает его вину. Как раз наоборот. Дэрти ведь хорошо знал, что Крюдешанк рассказал о телефонном разговоре. И это упрямое запирательство лишь усиливает подозрения, обращается против него самого. Вы ведь лучше знаете его, Латорп. Что он, впрямь такой придурок, что и в Александрии подобного не сыскать?

– Никоим образом. Оливер Дэрти, по крайней мере как делец, тонкая штучка. У него всегда ума хватало, чтобы лавировать, не нарушая законы. Запирательство Дэрти меня просто приводит в смятение.

– Но какое–то логическое объяснение ведь должно быть?

Я призадумался.

– Не знаю. Все, что он сказал, по–моему, свидетельствует о его внутренней растерянности. Я допускаю возможность, что первоначальный план где–то дал трещину. Кроме того, ведь есть кое–что и еще, пока не включенное нами в расчеты…

– Что же?

– Судьба похищенного. Возможно, лишь один человек знает, где спрятана добыча, тот, кто вопреки первоначальному плану, в последний момент решил работать только на себя. Отсюда – недоверие друг к другу, растерянность, очевидные противоречия в показаниях.

– Отлично! – похвалил меня Грегор Абуш. – Вы заслужили особый приз.

Порывшись на полке, он вернулся с керамической фигурой, изображавшей вождя индейцев. У пояса индейца висел томагавк, с помощью которого начальник полиции и лишил фигуру головы. Комнату наполнил аромат, который мог принадлежать только очень старому рому.

– Я теперь убежден, что не дал маху, пригласив вас на помощь, Латорп! – воскликнул Грегор Абуш, чокаясь. – Мне, провинциальному полицейскому, необходима интеллектуальная поддержка. Кто же тогда, по вашему мнению, знает, где спрятано награбленное, Карпентер, что ли?

– Рассуждая логически, это наиболее вероятная возможность. Если добавить Винцента Басани, то мы имеем дело с шестью в равной степени подозрительными лицами. О пяти, по крайней мере, известно, где они сейчас находятся. Что же произошло с Карпентером? Это знает разве только бог или сатана. Надо думать, что он с мешком денег находится далеко отсюда. Но у преступления есть своя особая логика, и она зачастую не укладывается в обычные рамки. Быть может, Карпентер вообще уже на том свете.

– Мне тоже приходило это в голову, – согласился Грегор Абуш. – Если так, то многое становится еще более непонятным, в том числе отказ Дэрти признаться, что он говорил по телефону с Крюдешанком. Пока первоочередная задача, более или менее реальная – узнать, кто же надел в тот день черный капюшон. Между прочим, я вспомнил еще об одном отправном пункте рассуждений. Во время съемок фильма на улице стояла знакомая Берлунда, та самая, жених которой работает в банке кассиром. Она продавщица в обувном магазине. Эта девушка видела, как преступник выходил из машины. На ногах у него были не туфли, а, полусапожки на молнии. Утверждать это твердо она, правда, не может. Лично я настроен скептически. Знаю по опыту, как трудно полагаться на таких свидетельниц.

– А я уже подумал было, что черный капюшон у нас в руках, – засмеялся я, скрывая разочарование.

– Чепуха. Такая обувь у половины населения Александрии. Вторая половина, когда наступает этот библейский потоп, спешит обуть резиновые сапоги.

– Значит, пустой билет, – неизвестно почему, но я почувствовал огорчение, даже старый ром потерял вкус. – Не кажется ли вам, что мы похожи на водолазов, которые, погружаясь все глубже, поднимают вокруг себя такую муть, что не видят собственных ног?

– Нет, не кажется, – улыбнулся Грегор Абуш. – Чтобы вы окончательно не впали в отчаяние, открою вам свои карты, хотя вначале не хотел этого делать. Мои надежды основываются на не совсем дозволенном, но часто применяемом приеме. Каждое слово, которое звучит в квартире Альберта Герштейна и в доме Ральфа Герштейна, фиксирует аппаратура для подслушивания. По этой–то причине я и отпустил задержанных… Но здесь мне пришлось наткнуться на новую загадку. Когда мои люди устанавливали аппаратуру на квартире Альберта Герштейна, они открыли, что кто–то уже опередил их в этом.

15

Здание, в котором находилась дискотека «Архимед», еще несколько месяцев назад служило заводу «Посейдон» в качестве склада для консервов. Новый владелец в целях бережливости ограничился одним–единственным новшеством: скульптурой Архимеда работы Дина Панчека.

Молочное стекло окон дискотеки по–прежнему украшал символ продукции «Посейдона», уже знакомый мне по этикеткам консервных коробок, – древнегреческий морской бог с нанизанной на трезубец рыбой.

Как только мы вошли, на нас обрушились волны невообразимого шума. В начале я даже и не сообразил, что это музыка. Немного погодя, все же узнал одно из произведений Ральфа Герштейна, чье воспроизведение настолько искажалось бесчисленными усилителями, что саксофоны звучали как иерихонские трубы.

– Разве мы не могли поговорить в другом месте? – возмутился я, пытаясь перекричать шум. – Здесь можно лишиться барабанных перепонок!

– Что? – крикнул Луис, отряхиваясь, как вынырнувший из плавательного бассейна пудель.

– Ничего не слышу!

Мы уселись в нише в дальнем углу зала, где шум не был таким ужасным. Заказав официанту три кружки пива, Луис принялся рассказывать про дискотеку примерно в таком тоне, в каком гид демонстрирует иностранным туристам подпольный игорный дом:

– Это заведение принадлежит самому Винценту Басани, хотя официальным владельцем числится другой.

Свой насквозь промокший плащ Луис перебросил через низкий деревянный барьер, отделявший нашу нишу от соседней. Скопившаяся в карманах вода вытекала из них тонкой струйкой.

– Он также является хозяином местных винных и пивоваренных заводов. Между прочим, ходит молва, что его «Александрийский нектар» – это самый жульнический алкогольный напиток, соперничать с которым может разве что «Понтийский нектар» того же Басани. Одним словом, все здесь совершенно законно: в принадлежащем Винценту Басани заведении продают его продукцию. Официально посетители здесь могут получить одно лишь пиво, но осмотритесь внимательнее…

Я осмотрелся. Почти все помещение было отведено под танцплощадку. Ее окружали отгороженные друг от друга кабины – каждая со столиком и полумягким диваном для удобства гостей. Большинство посетителей танцевали, парни и девушки продолжали при этом курить. Обволакиваемые густыми клубами сизого дыма, танцоры, почти не сходя с места, истово топтались в ритме шейка. Посетители были большей частью молоды. Совсем чужеродным казался благостный старичок, в чьи обязанности входило менять пластинки. Луис сказал, что «диск–жокей» является одним из самых ревностных последователей секты третьего пришествия.

После очередного танца последовала короткая пауза. Продолжая дымить сигаретами, парочки вернулись к своим столикам. Сейчас облако дыма сконцентрировалось по бокам зала, давая возможность разобраться в том, что происходит у противоположной стены.

Луис глазами показал на растрепанную девушку, которая только что подсыпала в свою пивную кружку какой–то порошок. Трое подростков после каждой затяжки, как это принято у курильщиков марихуаны, передавали сигарету по кругу. Время от времени кто–то из молодежи подходил к столику, где, не притрагиваясь к пивным кружкам, чопорно сидели двое пожилых мужчин с невыразительными физиономиями.

– Это подручные Винцента Басани, – пояснил Луис, продолжая свой рассказ. – Продают наркотики, к тому же, как вы видите, совершенно открыто. Басани никого не боится… Что касается молодежи, то это в большинстве бывшие рабочие «Посейдона». В дискотеке Басани дает им возможность за небольшие деньги потанцевать, выпить кружку, выкурить сигарету марихуаны. Готов поспорить, что на следующих выборах они проголосуют именно за него.

– Вы раскрываете мне секреты, которые в Александрии, должно быть, известны каждому прохожему, – заметил я с иронией. – По–моему…

Закончить я не успел. Кто–то застучал что есть силы по барьеру, отделявшему нишу от соседней.

– Вы, там, заберите свой плащ! – раздался знакомый голос. – Как будто не хватает потопа на улице!

Говорящий уже стоял у нашего столика. Это был Альберт Герштейн.

– Ах, это ты, Луис? – он засмеялся. – Как это я сразу не догадался? Ты, должно быть, специально отказываешься от зонта и шляпы, чтобы набрать побольше воды. Из вашей ниши натекло столько, что Даниэла…

– Она с тобой?

– Ну да… Так вот, Даниэла уже собиралась послать меня в зоомагазин за золотыми рыбками…

– Насколько мне известно, она уже давно мечтала завести себе аквариум, – в тон ему ответил Луис.

Я стал свидетелем одной из тех характерных для жителей Александрии словесных дуэлей, где уколы рапиры заменяются остротами. Видать, Луис успел усвоить манеру местных жителей – шутить с подчеркнуто серьезным выражением лица.

Я внимательно следил за обоими. В веселости журналиста я снова усмотрел некий подтекст. Взгляд его под полусомкнутыми веками, казалось, так и ощупывал собеседника.

В противовес ему, Альберт Герштейн излучал беззаботную браваду. Возможно, она была несколько преувеличенной, но ни в коей мере не искусственной. Он выглядел человеком, который, стряхнув с плеч тяжкую ношу, глядит на еще возможные подвохи судьбы оптимистично.

Меня он нарочно не замечал. Лишь встретившись с моим испытующим взглядом, как будто сгорбился, но сразу же взял себя в руки и с пренебрежительной гримасой заявил:

– А, господин Латорп! Честное слово, не узнал. Как поживает ваш друг Грегор Абуш? Передайте ему мой привет и скажите, если для упрочения его карьеры ему необходим объект для ареста, то я к его услугам!

Не дождавшись моего ответа, Альберт Герштейн уже снова повернулся к Луису:

– Слыхал? Менестрель наглотался на сей раз до того, что находится при смерти.

– Поздравляю! – торжественно заявил Луис. – Ты освободился от опасного соперника. Не зная его пристрастия к наркотикам, я бы решил, что это ты его отравил.

Певец, известный под именем Безумного Менестреля, был любимцем телевизионной компании «Эй–Пи–Ти–Си». Каждую вторую неделю ему выделялся целый час – к большому огорчению моей жены, считавшей, что таким образом у нее крадут серию какого–нибудь увлекательного фильма. Менестрель сочинял свои песни под воздействием гашиша и исполнял их, находясь в состоянии столь сильного наркотического опьянения, что после окончания передачи напоминал настоящего сумасшедшего. Рассказывали, что несколько раз его пришлось прямиком из студии везти в больницу. Это, естественно, вредило его здоровью, но только увеличивало популярность.

– Отравлять не моя специальность. Тогда я уже, скорее, отправил бы на тот свет знаменитого уголовного репортера Александра Луиса. Но ты не заслуживаешь и такого внимания, – Альберт Герштейн не остался в долгу.

Луис и Герштейн продолжали обмениваться александрийскими остротами. Я пришел к заключению, что эта свойственная местным жителям тенденция к юмору в любой ситуации – своеобразная терапия, с помощью которой они лечат провинциальную скуку.

– Альберт относится с почтением лишь к трем вещам, – сказал Луис. – Это его голос, его дядя Ральф Герштейн и чужие любовницы. В свое время, когда Альберт еще не знал, что будет партнером Теи, он прямо–таки из кожи лез вон, чтобы познакомиться с ней. Прослышав, что Tea придет в бар. «Прекрасная Елена», он немедля помчался туда. Весь вечер истязал свои го/юсовые связки исключительно для нее.

—. Почему только для нее? – Альберт Герштейн притворился возмущенным. – Там ведь были и другие посетители, например, Винцент Басани да и ты сам.

– Это еще не означает, что мы тебя слушали, – возразил Луис. – Возможно, мы были заняты столь важной беседой, что твое пение нам скорее мешало… Но как бы там ни было, тебе администрация в тот вечер не платила за выступление. Получается, ты пел специально для Теи. Может быть, именно в тот раз вы с ней договорились ограбить банк?

– Юмор на уровне третьего пришествия! – Альберт Герштейн на этот раз рассердился по–настоящему. – Между прочим, если уж говорить о банке: Даниэла видела тебя в ту минуту, когда еще никто не знал, что в действительности случилось. Когда она наклонилась, чтобы поднять выпавшие из сумки ассигнации, ты пробежал мимо… Подумать только, какая наивность! Даниэла собиралась отдать эти деньги Ричарду Бейдевану, пока я ей не втолковал, что это ее законная доля награбленного.

– Чепуха! – Луис рассмеялся. – Сегодня я случайно подслушал телефонный разговор Даниэлы с режиссером. Она спросила его, что делать с деньгами. Ричард Бейдеван от злости чуть не лопнул. Сказал, чтобы она засунула их… Одним словом, в одно место. Мол, в момент, когда судьба фильма висит на волоске и грозят убытки, просто смешно навязываться ему с какой–то тысчонкой.

– Честно говоря, мое участие ограничилось тем, что я помогаю Даниэле спустить эти шальные деньги. – Альберт Герштейн усмехнулся. – А ты–то никогда не привираешь? Как там все–таки было с банком? Не станешь ведь утверждать, что Даниэла видела не тебя, а загримированного под тебя члена банды?

– О чем это ты? – Луис пытался уйти от разговора.

– Даниэла рассказывает, будто ты спустился в подземный этаж, туда, где находится деньгохранилище. Спустя несколько минут ты вернулся и, не сказав никому не слова, вышел из банка. Если ты действительно был внизу, то наверняка видел, что произошло.

– Поговорим об этом попозже, – Луис его резко оборвал. – Сегодня вечером встретимся в доме Ральфа Герштейна, там я тебе все расскажу. А Даниэле напомни излюбленную поговорку александрийцев…

– Повесь на рот замок и молись богу! – со смехом процитировал Альберт Герштейн. – Ты говоришь, сегодня вечером в доме Герштейна? Почему Tea мне ничего про тебя не сказала? Из ее слов я понял, что мы будем втроем: она, Ричард Бейдеван и я. Правда, Tea упомянула, что, может быть, заглянет еще какой–то гость…

– Альберт, о чем это вы с Луисом так долго рассуждаете? – за барьером раздался капризный женский голос. – Если о том, как лучше устроить в нашей нише аквариум, то вы опоздали. По–моему, пора бежать в магазин за купальными костюмами! Здесь уже образовался целый плавательный бассейн!

– Иду! – откликнулся Альберт Герштейн. – Только смотри, Даниэла, не утони до моего прихода! Может быть, захватить с собой спасательный жилет?… Ну, значит, до свидания сегодня вечером в доме Герштейна! – он простился с Луисом. – Пароль: «Маски спадают!», опознавательный знак – из левого кармана выглядывает пистолет, замаскированный под консервную банку!

Альберт Герштейн говорил столь громко, что его мог услышать любой человек, проходивший в этот момент мимо нашей ниши. Тем более, что богомольный старичок как раз менял пластинку.

Несомненно, последние предложения не прошли мимо ушей Пророка, который неожиданно возник из дымного облака, – ирреальная фигура с запавшими глазами, в которых горел фанатичный огонь.

Идейный вождь колонии хиппи и непризнанный композитор Рей Кросвин появился в дискотеке словно грозный библейский пророк в толпе пирующих грешников.

Своей нарочито грязной, потерявшей форму одеждой, столь промокшей, что из нее удалось бы выжать целое ведро воды, с залепленными грязью босыми ногами он, на фоне веселящейся молодежи, производил скорее впечатление фантасмагорического видения, нежели нормального человека.

В ярко освещенном зале, где сияние многочисленных ламп лишь немного омрачалось непроницаемой завесой дыма, Пророк показался мне еще более нереальным, чем вчера. Тогда, неожиданно вынырнув из темноты и снова исчезнув в ней, как только мы подъехали к мотелю, он остался у меня в памяти скорее не визуальным образом, а звуковым рисунком, сложенным из дикарского ритма сочиненной им песни и кровожадных фраз.

Лишь теперь я по–настоящему понял: его истощенное, худое тело с обросшей джунглями волос безобразной головой таило в себе некую духовную пружину. Помимо безумия, в нем была и еще какая–то другая, непонятная, пугающая сила.

Пророк, несомненно, заметил меня, но молча прошел мимо, разыскивая глазами свободную нишу. Отыскав, Кросвин снял гитару с плеча, положил на стол и уставился в потолок.

Рядышком, балансируя заставленным пивными кружками подносом, суетился официант. Если наш обер и не думал принести заказанные нами три кружки, то этот отлично обслуживал клиентов.

Однако Пророку не пришло в голову сделать ему заказ.

Впрочем, официант полностью игнорировал нового посетителя.

– Он знает, что Пророк все равно ничего не закажет, – Луис улыбнулся. – Пророк приходит сюда вовсе не пить пиво, а проповедовать. Посидит полчаса, а затем внезапно хватается за свою гитару, как будто это распятие, и начинает. Несколько раз его выгоняли – посетители жаловались, что он портит им настроение. Но Винцент Басани повелел не трогать Пророка. И поскольку каждое слово Басани в этом городе закон…

– Почему так долго не несут пиво? – осведомился я, подозрительно взглянув на Луиса.

Какого черта он меня привел сюда? Что собирался рассказать? Почему никак не приступает к своему рассказу о банке? Может быть, в нашей беседе будет участвовать еще кто–то третий? В этом случае становится понятным долгое отсутствие нашего официанта. Наверное, тот сидит с телефонной трубкой в руке, ожидая, пока к телефону подойдет нужный человек, или же, дождавшись, уже выслушивает соответствующие инструкции.

Я лишний раз вспомнил, что мы находимся на территории Винцента Басани, где даже меняющий пластинки богобоязненный старичок мог быть винтиком потайного механизма.

– Пиво? – Луис засмеялся. – Вам известно, кто нас обслуживает? Бывший мастер консервного цеха «Посейдона». Он слишком привык к автоматике – самому там почти не приходилось двигаться. К тому же, у него хронический ревматизм – озеро Понт мстит за свое отравление. В дождливый период все ветераны «Посейдона» начинают прихрамывать…

Внезапно Луис вскочил и, не без усилий прорвавшись сквозь столпотворения танцующих, направился к старичку, который с глубокомысленным выражением как раз выбирал следующую пластинку.

– «Долину грез»! – заказал Луис, придав своей просьбе больший вес при помощи чаевых. – Мой друг хочет послушать Ральфа Герштейна!

Посетители восторженными возгласами встретили долгоиграющую пластинку столичного ансамбля «Ревущие бизоны». Все подпевали популярным мелодиям – танцующие, курильщики, даже официанты.

– Пока они слушают, мы можем поговорить, – начал Луис.

– О банке?

– Да, – Луис кивнул, – я действительно был там. Хотя Даниэла немного ошибается. Я спустился вниз не сразу после ограбления, а чуть попозже. До меня там успели побывать Кристиан Арчински и банковский посыльный… Но сначала, очевидно, придется пояснить, как я оказался там во время съемок…

– Должно быть, служебные обязанности? – сказал я. – Читатели «Александрийского герольда», естественно, ожидали увидеть в своей газете подробный отчет о съемках фильма.

– Это правда. Но не забывайте, я не работаю в отделе искусства, а всего лишь криминальный репортер. В тот час никому и в голову не могло прийти, что произойдет преступление.

– Не приходило в голову? Никому? Надо признаться, у меня лично было нечто похожее на предчувствие.

– Это относится и ко мне, – Луис улыбнулся. – Сейчас все расскажу, только, прошу вас, не перебивайте.

– Сначала удовлетворите мое любопытство. Вы ведь до приезда в Александрию сотрудничали в студенческом журнале, не так ли?

– Да, в «Дискуссии», – Луис внимательно поглядел на меня.

Я промолчал, пытаясь восстановить в памяти внешний вид этого издания. Отпечатанный на дрянной газетной бумаге весьма ограниченным тиражом, этот журнал, не представляя ни одного четко выраженного политического течения, руководствовался обычно в своих статьях довольно радикальными, хотя и расплывчатыми идеями.

– Понимаю ваше удивление, – Луис засмеялся. – «Дискуссия» помешана на политике. Из этого следует, что в редакции «Александрийского герольда» мне скорее предложили бы работу политического комментатора. Сам я тоже надеялся на это. Но, видите ли, у них вообще не существует такой должности. Редакция абонирует статьи, которые доставляются телеграфными агентствами. Вакантным было лишь место уголовного репортера. Волей–неволей пришлось согласиться.

– Несмотря на отсутствие практики? – спросил я с некоторым сомнением.

– Что правда, то правда. Но мне втолковали, что в смысле преступлений Александрия один из наиболее отсталых городов в нашей стране. Это давало мне надежду, что я справлюсь с работой. Разве мог я предвидеть, что, спустя лишь несколько месяцев после моего приезда в Александрию, столкнусь с ограблением банка при таких загадочных обстоятельствах?

Луис замолк. Официант, которому мы заказали пиво, по–прежнему не появлялся. Взгляд Луиса был устремлен куда–то сквозь завесу дыма, в которой ритмично подергивались танцоры. Искал ли он официанта? Может быть, надеялся увидеть кого–то еще?

Долгоиграющая пластинка с популярными мелодиями Ральфа Герштейна по–прежнему наполняла помещение громовыми синкопами.

– Почему вы внезапно замолчали? – спросил я.

Луис повернулся ко мне. Пригладив мокрые волосы, он начал тоном заговорщика:

– Вам придется смириться с тем, что моему рассказу о посещении банка должно предшествовать довольно обширное предисловие… Я снимаю комнату в доме Альберта Герштейна.

– Случалось ли вам встречать у него Тею Кильсеймур?

– Тею? Нет! Альберт из предосторожности, очевидно, встречался с ней вне дома или в те часы, когда я не присутствовал. Но их интимная связь не осталась тайной для меня, хотя Альберт со мной не откровенничал.

– Да?

– Он скорее избегал моего общества. Особенно в последнее время. Поэтому я был ошеломлен, когда он зашел в мою комнату с бутылкой…

– В день, когда ограбили банк? – предположил я без колебания.

– Совершенно верно. У меня не было ни малейшего настроения выпить. Все же я не отказался. Очевидно, чувствовал, что Альберт делает это неспроста.

– Ну, а дальше?

– Сидим, пригубляем виски, беседуем о том о сем. Альберт главным образом хвастал блистательной карьерой, которая ему обеспечена. Но я заметил, что он нервничает. Слишком уж часто поглядывал на часы…

После некоторой паузы Луис заметил:

– Чтобы вы поняли дальнейшее, вам следует знать, что из моего окна виден соседний дом…

– Дом Ионатана Крюдешанка, знаю, – подтвердил я.

– Фактически, мне виден лишь верхний этаж, нижний заслоняет ограда. Еще из окна просматривается часть самого двора и калитка, ведущая на пустырь.

– Это уже интересно.

– Теперь слушайте внимательно! Самое увлекательное начнется сейчас. Примерно в тридцать пять минут одиннадцатого я услышал на улице шум мотора. Машина завернула в переулок, проехала мимо нашего дома и остановилась.

– Вы видели пассажиров? – спросил я. Предчувствие, пусть и весьма туманное, тревожившее меня в день ограбления, сейчас подсказывало, что и машина, и ее пассажиры (может быть, только один пассажир?) имеют отношение к этому происшествию.

– Не видел, – Луис покачал головой. – В тот момент я сидел, повернувшись к окну спиной. Лишь затем я понял, что это был за автомобиль, – лендровер, на котором увезли похищенные деньги.

– Машина приехала за Альбертом? – спросил я.

– Об этом вам самим судить. Как только лендровер остановился, Альберт быстро вскочил. Сказал, что виски кончается, пора сбегать в магазин за пополнением. Я заметил, что осталось достаточно, суетиться нечего, тем более, что мне скоро в редакцию/

– Как на это реагировал Альберт?

– И слушать не хотел, хотя я и заверил его, что от своей доли отказываюсь в его пользу. Спустя минуту, он, вооружившись зонтиком и накинув дождевик, снова забежал ко мне.

– С какой целью?

– Просил никуда не уходить. «Ради бога, дождитесь меня, иначе я всерьез обижусь. Вернусь спустя минуту, мы с вами должны как следует обмыть мои будущие лавры!»

Луис замолк, затем взглянул на меня:

– Вот голые факты. Сделать вывод предоставляю вам.

– Если вы рассказали правду и только правду, – я шаржировал клятвенную присягу свидетеля на суде, – напрашивается вывод, что… – Тут я заколебался.

– У вас есть основания считать меня лжецом? – Луис усмехнулся.

– Вроде бы нет, – пожал я плечами. – Просто мы живем в такое время, когда большинство людей, начиная великими политиками и кончая последним мусорщиком, разучились говорить правду.

– Вещать правду обычно не слишком–то выгодно. Но к данному случаю это не относится, – заметил Луис.

– Раз так, я готов, пусть хотя бы теоретически, принять ваш рассказ за чистую монету. А значит, вывод не только напрашивается сам собой, но прямо–таки требует взять его с полки и прижать к груди. Представление с выпивкой и походом в магазин якобы за второй бутылкой были нужны Альберту, чтобы обеспечить себе алиби. Если считать это базисом, то сама схема выглядит следующим образом…

Я прервал себя, чтобы взглянуть на неподвижно сидевшего Пророка, затем продолжал:

– Визит Ричарда Бейдевана к Ионатану Крюдешанку служил двоякой цели. Первая – не вызвав подозрения, доставить лендровер к дому Альберта. Это обеспечивало Альберту возможность в считанные минуты доехать до банка, обчистить сейф и вернуться обратно…

– Поставив на мой стол заранее заготовленную вторую бутылку виски, Альберт имел бы отличного свидетеля в моем лице. Будь я действительно таким простофилей, каким я ему казался, то поклялся бы, что Альберт Герштейн отсутствовал лишь несколько минут, и то, чтобы забежать в магазин.

Мы оба погрузились в молчание.

– Над чем вы размышляете? – осведомился Луис.

– Над новой загадкой, вытекающей из построенной мною схемы, – ответил я. – Почему Альберт Герштейн в таком случае не вернулся домой, как предполагал раньше? Начальник полиции обнаружил Альберта Герштейна спустя несколько часов после ограбления в доме Ральфа Герштейна. Он прятался в запертой спальне Теи Кильсеймур.

– Слыхал, хотя и без подробностей, – отозвался Луис. – По–моему, это обстоятельство в какой–то мере ответ на ваш вопрос. Предполагаю, что первоначальный план неожиданно претерпел изменения…

– Возможно, – согласился я.

– Надо признаться, – задумчиво продолжал Луис, – в какую–то минуту я даже начал сомневаться, участвовал ли Альберт вообще непосредственно в ограблении… После ухода Альберта я увидел во дворе Ионатана Крюдешанка человека. Он прошел через калитку на пустырь и, прячась за кустами, направился в переулок к стоящему там лендроверу…

– Это точно…

– В каком смысле?

– Человек появился на пустыре именно из калитки?

– Полной уверенности у меня нет. В показаниях следователю я рассказал бы, что видел человека, крадущегося по пустырю к автомобилю. Заверить под присягой, что он вышел из калитки двора Крюдешанка, я, пожалуй, отказался бы, – Луис замолк.

– Ну, а дальше? – спросил я.

– Дальше?… Или я о вас слишком высокого мнения, или же вы сами должны догадаться.

– Хорошо. Вам показалось, хотя бы на минуту, что этот человек не Альберт Герштейн, а кто–то другой, – высказал я свою версию.

– Вот именно, показалось. Можете это называть интуицией, если хотите. Но не больше. Для того, чтобы вы уразумели, что о большем не может быть и речи, я должен описать внешний вид этого человека. Голова скрыта капюшоном, фигура – черным балахоном до пят.

– В пользу того, что это был вовсе не Альберт, говорит и тот факт, что в таком случае все его предыдущее поведение – визит к вам, совместная выпивка, просьба подождать – . теряет всякий смысл.

– При желании какой–то смысл можно все–таки обнаружить, – задумчиво возразил Луис.

Говорил он не спеша, временами останавливаясь, как будто взвешивая в уме каждое слово. Если бы не мысль, что Луис делает все от него зависящее, дабы заставить меня принять его точку зрения, могло показаться, что он забыл о моем присутствии и размышляет вслух, стараясь уяснить для самого себя истинный ход событий.

– Вы так думаете? Какой же? – прервал я его затянувшееся молчание.

– Альберт зашел ко мне вовсе не для того, чтобы обеспечить себе алиби… Допустим, у него действительно возникла потребность с кем–то выпить и заодно поболтать о своих успехах. В таком случае, логично предположить, что он нервничал, то и дело поглядывал на часы совсем по другой причине…

– Tea?

– Да. Скорее всего. Допустим, он ожидал, что в любую минуту может прийти Tea. В таком случае басня насчет магазина давала возможность выскочить на улицу и предупредить ее, мол, заходить нельзя, поскольку дома он не один.

Само собой разумеется, оба они были весьма заинтересованы, чтобы об их связи посторонние не знали…

– И не видели вдвоем, – добавил я. – Все так! И все же, слишком много допущений. Хотя это вовсе не означает, что ваша версия лишена логики.

– Спасибо за комплимент! – усмехнулся Луис и порывистым взмахом руки будто перечеркнул все только что им сказанное. – Логика в данном случае обманчива. Вся эта чепуха превращается в песчаный замок, стоит только противопоставить ей некий упрямый факт.

– Опять какой–нибудь сюрприз? – съязвил я.

– Назвать сюрпризом, по–моему, не очень точно. Вот вам упрямый факт без всяких прикрас: это все–таки был Альберт Герштейн!

Луис слегка стукнул кулаком по столику, как будто ставя точку над «i», но все же добавил:

– А между тем, тогда, в ту минуту, помните, я вам рассказывал…

– Значит, опять что–то не так? Между прочим, вы до сих пор толком так и не объяснили, почему приняли за кого–то другого человека в капюшоне, которого увидели из окна.

Луис пожал плечами:

– Нелегко четко выразить туманное впечатление… Мне показалось, будто походка у этого человека немного иная, чем у Альберта.

– Только показалось?

– Примите во внимание ситуацию, в которой я находился. К выпивке не привычен вообще, а тут еще это убийственное пойло, которым Винцент Басани потихоньку отравляет александрийцев. К тому же, я испытывал некоторое беспокойство, пытаясь понять, почему Альберт выбрал именно меня в качестве собутыльника. Таким образом, полностью полагаться на мою наблюдательность в данной ситуации не стоило бы.

– На вашем месте я бы тоже не был слишком уверен… Могу себе представить, что вы почувствовали, внезапно увидев на пустыре таинственную фигуру в надвинутом на лицо капюшоне…

– Вот именно. Гляжу рассеянно в окно, тщусь понять, что за камень у Альберта за пазухой. И вдруг вижу: кто–то крадется вдоль кустов, причем в таком маскировочном одеянии…

– В вашем положении я бы первым делом вспомнил о предстоящих съемках.

– Так и было. Сразу пришло на память, что в этом фильме Альберт Герштейн должен играть главную роль. Вернее, роль главного гангстера… Но разве он не сказал бы мне, что отправляется на съемки? И затем, будь это действительно Альберт, почему же он шел двором Ионатана Крюдешанка? – добавил Луис с некоторым сомнением.

– Простите! – я его резко прервал. – Только что вы сказали, будто не уверены в том, что человек в капюшоне вышел на пустырь через калитку. А сейчас вы пытаетесь уверить меня…

– Вы правы. Беру свои слова назад. Все тогдашние впечатления, особенно визуальные, вписываются, к сожалению, в графу «мне показалось». Например, спроси меня минутой позже, какая обувь была у того человека, я бы, пожалуй, ответил «башмаки». Между тем, пока Альберт, развалясь в кресле, выпивал со мной, я имел возможность любоваться его новенькими итальянскими лаковыми туфлями. Он еще похвастал, что это изделие знаменитой фирмы.

– Это еще ничего не означает, – возразил я. – Прежде чем выйти на улицу, Альберт наверняка сменил обувь. Не могу себе представить нормального человека, который осмелился бы ступить в непролазную александрийскую грязь в лаковых туфлях.

– В тот момент я был далек от таких логических умозаключений, – заметил Луис. – Вернемся к тому человеку. Итак, мне показалось, что это вовсе не Альберт Герштейн, а…

Луис внезапно запнулся, как будто сказал лишнее.

– У вас создалось впечатление, будто вы видите не Альберта, а другого хорошо знакомого вам человека? – предположил я.

В глазах Луиса загорелся огонек и тут же погас. Мне показалось, будто он хотел сказать нечто весьма важное, но в последнюю минуту удержался.

Тяжело вздохнув, Луис пробурчал:

– Неужели мы так и не дождемся пива? Официант словно в воду канул.

– Если не ошибаюсь, вы упомянули, что он работал мастером на консервном заводе Ионатана Крюдешанка?

– Работал.

– Значит, Крюдешанк пытался приобщить его к своей вере?

– Не исключено.

– В таком случае ясно, почему он медлит. Дожидается третьего пришествия.

Луис сочно засмеялся, хотя эта тривиальная шутка мне самому показалась не слишком удачной. Возможно, Луис узрел в моем бонмо некий подтекст, подобно тому, как я выискивал в некоторых его словах особый скрытый смысл.

Продумать это предположение до конца я не успел – Луис резко заявил:

– Все–таки это был Альберт Герштейн!

Дальнейший его рассказ я передаю собственными словами.

Некое необъяснимое предчувствие заставило Луиса после отъезда машины отправиться в банк. Внутрь его не впустили полицейские. По приказанию главного оператора фильма Карпентера они образовали защитный кордон, ограждавший банк от любопытствующей публики. Находясь по эту сторону оцепления, Луис стал свидетелем финального акта ограбления. Первым из банка вышел Уолтер Карпентер. Луису запомнилось выражение глубокой озабоченности, может быть, далее страха на его лице. Оператору, только что закончившему съемку центрального эпизода фильма, следовало бы выглядеть совсем иначе.

За Карпентером, с туго набитым брезентовым мешком через плечо, подобным сумке почтальона, вышел грабитель. Его глаза из прорезей капюшона внимательно следили за каждым движением Карпентера. В левой руке он держал автомат, который почти упирался Карпентеру в спину. Обтянутой лайковой перчаткой указательный палец правой руки лежал на спусковом крючке.

Подойдя к лендроверу, Карпентер замешкался. Его беспокойный взгляд пробежал по толпе, окружавшей здание банка. Грабитель повелительно взмахнул автоматом. Карпентер быстро раскрыл багажник. Грабитель бросил туда мешок. Карпентер захлопнул крышку багажника.

Стоя рядом с машиной с оружием наизготовку, грабитель обождал, пока Карпентер займет место за рулем, а потом уселся и сам. Автомат, который он положил себе на колени, упирался Карпентеру в бок. Можно было подумать, усмехнулся при рассказе Луис, что актер, всем своим существом вжившись в роль гангстера, еще не успел осознать, что съемки кончились, и по инерции продолжал изображать «жестокого преступника».

В ту минуту кто–то из статистов обратился к Карпентеру с вопросом, когда им будет выплачена оставшаяся доля гонорара. Карпентер молчал. Тогда грабитель шепнул ему что–то на ухо. Только после этого Уолтер Карпентер, высунувшись из автомобиля, крикнул: «Берите автобус и поезжайте в съемочный павильон! Там и встретимся!»

Я прервал Луиса, чтобы осведомиться, не заметил ли он, какая обувь была на грабителе. Я хорошо помнил, вернее, вспомнил именно сейчас, что у Альберта, когда начальник полиции выволок его из–за дверей ванной комнаты, на ногах были те самые щегольские лаковые туфли, о которых говорил Луис.

Но он отрицательно покачал головой. В ту минуту Луис, по его словам, был не в состоянии ухватить такие детали. Все его внимание было направлено на попытку понять, какие отношения существуют между грабителем и Карпентером. Он уже тогда уловил какой–то подспудный драматизм. Однако лишь задним числом уразумел, что главная причина такого истолкования – автомат грабителя, наведенный на Карпентера.

– Итак, вы полагаете, что Карпентер действовал вопреки собственной воле, подчиняясь насилию? – резюмировал я.

– Так мне показалось, – и на сей раз он ответил ставшей уже стереотипной фразой. – Мне ведь не известен замысел гангстеров в его первоначальном варианте. И какая роль была отведена в нем Уолтеру Карпентеру.

– Роль? Вы так считаете? – засомневался я.

– Лично мне кажется, что Карпентер так или иначе был вовлечен в операцию. По–другому не объяснить, почему так называемые съемки происходили в отсутствие Ричарда Бейдевана.

– Разумеется, отснять центральный эпизод без режиссера фильма – это ни в какие ворота не лезет. Но вы забыли, что в этом эпизоде у Теи Кильсеймур была такая же нагрузка, как и у Альберта Герштейна, однако и ее не допустили.

Луис ответил не сразу. После некоторой паузы он покачал головой:

– Вы вроде бы права… Но с другой стороны,…

– Что вы имеете ввиду? – спросил я, почувствовав в его голосе некоторое сомнение в правильности моего аргумента.

– Мне кажется, Ричарда Бейдевана и Тею Кильсеймур не стоит заранее столь категорически отделять от «темных фигур», – сказал Луис. – Думаю, в этой шахматной партии им обоим также была выделена некая исходная позиция. Но в последний момент произошла замена фигур. В результате Карпентер из добровольного помощника был превращен в чисто механического исполнителя, вынужденного действовать по чужому приказу. Лишний раз напомню, это всего–навсего гипотеза, к тому же, возможно, слишком субъективная. Так что стопроцентно полагаться на нее едва ли следует.

Дальше Луис поведал о том, что мне уже было известно из других источников.

После съемок подвизавшийся в фильме в роли рядового члена банды Кристиан Арчински и банковский посыльный спустились в подвал, чтобы пошутить с охранником. На иронический вопрос тот со смехом ответил: «Ничего не оставили. Все подчистую!».

– Когда я спустился вниз и нажал звонок, то услышал от него то же самое, – рассказал Луис.

– Как вам вообще пришло в голову спуститься вниз? – спросил я, надеясь, что этот каверзный вопрос застанет Луиса врасплох.

Он действительно смутился.

– Спуститься вниз? – повторил он, как бы пытаясь уйти от ответа. – Сам не знаю. То есть…

Луис внезапно замолчал, делая вид, будто оглядывает затянутый дымовой завесой зал.

Я невольно проследил за его взглядом.

За сизым прозрачным покрывалом дыма выделялась оригинальная фигура Пророка. Совершенно неподвижный, словно превращенный колдуном в гранитную глыбу, он казался погруженным в транс.

Нашу нишу накрыл похожий на пушечную канонаду лязг ударных инструментов и металлический грохот. Это была сочиненная в рок–стиле «Автомобильная серенада», единственное чисто инструментальное произведение Ральфа Герштейна, включенное в долгоиграющую пластинку «Ревущих бизонов».

Луис возобновил свой рассказ:

– Одним словом, я нажал звонок и стал ожидать охранника, который должен был отпереть дверь. Я еще не успел ничего сказать, а по ту сторону двери уже раздался смех, сопровождаемый словами: «Ничего не оставили! Все подчистую!». Я постоял у дверей несколько минут, затем снова нажал звонок. На этот раз я пояснил, что мне надо войти, чтобы выбрать кое–что из своего сейфа…

– Получается, у вас свой депозит в банке? – прервал я его.

– Допустим. У вас есть какие–нибудь возражения?

– Никаких, абонируйте, по мне, что угодно, – я пожал плечами. – Если это не секрет, можно все же узнать, что вы там храните?

– Любовные письма. Переписку с женой моего редактора, если это вас устраивает, – ядовито отрезал Луис. – Если не ошибаюсь, мы говорим отнюдь не о моих личных делах, а об ограблении… Одним словом, я попросил охранника впустить меня и в ответ услышал тот же самый идиотский смех…

– И те же самые слова, – дополнил я. – Знаю. В отличие от Кристиана Арчински и банковского посыльного вы, должно быть, догадались, что это не сам охранник.

– Да, я сразу же сообразил, что это всего лишь голос охранника, зафиксированный на магнитофонной пленке. Единственное, чего я до сих пор не пойму, как удалось сделать эту запись?

– Не знаю, – покачал я головой, но неожиданно что–то вспомнил. – Скорее всего, во время репетиции! – воскликнул я, обрадованный своей догадкой.

– Во время репетиции? Впервые слышу, – засомневался Луис. – Откуда у вас такая информация?

– От Дэрти. Режиссер репетировал с Альбертом соответствующую сцену в подвальном помещении. Надо думать, охранник в тот раз и позволил себе пошутить, будто банк основательно ограбили.

Луис задумчиво поглядел на дым, который, подобно серому илистому течению, медленно растекался по залу, и подал реплику не сразу.

– Кроме Ричарда Бейдевана, Альберта Герштейна и охранника, кто еще присутствовал на репетиции?

Я попытался вспомнить, но ответить в точности не мог.

– Кажется, сам Ионатан Крюдешанк, – неуверенно сказал я.

– Крюдешанк? – Луис напрягся, но сразу же, не дожидаясь моего подтверждения, продолжил рассказ: – Одним словом, стою я за дверью, а по ту сторону звучит этот идиотский хохот, эти идиотские фразы… Голос охранника смолкает, небольшая пауза и опять то же самое. Нервы у меня довольно крепкие, но, признаться, мне стало как–то не по себе…

Луис помолчал, затем, наклонившись ко мне, шепнул:

– А сейчас вы услышите самое главное: внезапно сквозь этот ужасный смех прорвалось еле уловимое бормотание. Это бормотал охранник собственной персоной… Угадайте, что я услышал?

Я пожал плечами.

– «Не убивайте меня, господин Герштейн! Бога ради, не убивайте!..» Вот его подлинные слова.

– Охранник бредил? – предположил я.

– Да, бредил, но это не был обыкновенный бред. Потерявший сознание охранник как–будто продолжал подсознательно обращаться к Альберту… В моем воображении возникла такая примерно картина: Альберт Герштейн замахивается автоматом, собираясь ударить охранника прикладом по голове. Охранник, решив, что его хотят прикончить, умоляет пощадить его жизнь. Удар. Охранник, теряя сознание, падает… Ну, вот и весь мой рассказ, – закончил Луис. – Если эта воображаемая картина соответствует действительности, что, по–вашему, произошло затем между Альбертом Герштейном и Уолтером Карпентером?

Я некоторое время, пытаясь в мыслях переварить его рассказ, молчал. Неуверенно предположил:

– Если то, что вы рассказали, соответствует правде, напрашивается вывод…

– Давайте, я скажу, – прервал меня Луис. – Напрашивается вывод, что кроме Карпентера охранник был единственным человеком, слышавшим голос бандита. И по голосу он безошибочно узнал в замаскированном грабителе Альберта Герштейна!

– Версия убедительна, – сказал я. – Но тогда тем более непонятно ваше поведение. Вы ушли из банка, не сказав никому ни слова!

– Ну и что? Вы меня осуждаете?

– Из–за вас раскрытие преступления, вернее, сам факт, что съемки фильма использованы для преступления…

Я внезапно почувствовал такой прилив раздражения, что не смог закончить фразу.

– Совершенно верно, – сухо подтвердил Луис. – Факт, что во время съемок центрального эпизода фильма банк ограбили, сравнительно продолжительное по моей вине время не был никому известен.

– А тем временем добычу… – я по–прежнему еще не овладел собой.

– Успели хорошенько припрятать, – Луис усмехнулся. – Возможно, даже вывезти из Александрии. Не отрицаю. Трюк с записанной на пленку репликой охранника, насколько я понимаю, был придуман, дабы грабители сумели выиграть время для транспортировки добычи. Вы вольны считать, что своим молчанием я стал как бы соучастником преступления, – с вызовом сказал Луис.

– Если и не соучастником, то во всяком случае…

– Вы оценили хотя бы тот факт, что я вам первому рассказал о своем посещении банка? – Луис опять усмехнулся.

– Почему именно мне? – осведомился я, пытаясь наконец осмыслить, какую цель преследует Луис.

– Я кое–что слышал о вас. Вы в свое время работали фотокорреспондентом в уголовном отделе столичной газеты. Это, несомненно, очко в вашу пользу. К тому же, надеюсь, что вы, как гость, а не постоянный житель Александрии, сумеете сопоставить и проанализировать факты без той предвзятости, которая влияет на суждения нашего начальника полиции.

Я ответил на этот комплимент неопределенным жестом:

– Благодарю за высокое, хотя едва ли заслуженное мнение обо мне. Раз уж вы считаете меня достойным доверия, то скажите хотя бы, почему вы так долго молчали?

– У меня на то свои причины. Пока не вижу оснований раскрывать до конца карты.

Луис отвернулся, как бы желая подчеркнуть, что беседа закончена и больше ничего у него выудить не удастся.

– Можете не утруждать себя, – откликнулся я ядовитым смешком. – Сейчас все уже достаточно прозрачно. Недаром излюбленная поговорка александрийцев гласит: «Держи язык за зубами и молись богу!». В этом городе бог Винцент Басани. Вы его боитесь, как и все остальные александрийцы. Признайтесь, Луис, вы ведь втайне убеждены, что ограбление связано с Винцентом Басани?

Луис громко засмеялся.

– Выходит, вы заразились всеобщим предубеждением!.. Перед вами факты, как разобранные детали часового механизма. Попытайтесь беспристрастно покопаться в этих деталях и отыскать связующую нить!

– В каких фактах? В тех, которые вы мне сообщили?

– Сейф обчистил Альберт Герштейн, это непреложный факт, – не обращая внимания на мою реплику, продолжал Луис. – Но кто стоял за кулисами? Почему Альберт, прежде чем сесть в лендровер, который доставил его к банку, прошел окольным путем через двор Ионатана Крюдешанка? Что он там искал?

– Вы диктуете условия игры, Луис, – заметил я. – И несомненно, ожидаете, что мои ходы, мои умственные ходы будут соответствовать этим навязанным правилам игры… Ну, что же… Допустим, Альберт Герштейн, прежде чем сесть в машину, действительно заходил в соседский двор. Или в соседский дом. В таком случае, единственное логическое умозаключение – он зашел туда за ключами от сейфа.

– Отлично! – Луис презрительно рассмеялся. – По–вашему, получается, что ключи передал Альберту Ричард Бейдеван?

– Не вижу в этом ничего неправдоподобного, – возразил я, уязвленный в своем самолюбии.

– Не видите? – Луис продолжал смеяться. – Когда же это он успел передать ключи? Вспомните ситуацию? Пока Ионатан Крюдешанк в соседней комнате разговаривает по телефону, режиссер, зная, что хозяин в любую секунду может вернуться в гостиную, забирается на стул, отодвигает картину, отпирает тайник… Чем отпирает? Ключом, который, как вы сами слыхали, постоянно находился у Крюдешанка в кармане?!

16

Мы оба замолчали. Я собирался кое–что спросить, но Луис, не желая, очевидно, продолжать разговор об ограблении банка, привлек мое внимание к Пророку.

– Глядите, как он прилип взглядом к потолку! – Луис сыпал слова, словно горох. – Кажется, он надеется, что из потолка высунется рука. Разумеется, длань нашего спасителя Иисуса Христа. Правда, не с рыбой, как в благословенные дни Иеремии Александера. Пророк уверен, что в наше время Спаситель может явиться людям лишь с пулеметом в руке… А вы поняли, почему он глядит на потолок? Его суггестируют картинки, которые там мелькают)

Луис имел ввиду диапозитивы, демонстрация которых каждые четверть часа дополняла музыкальную программу.

Я, признаться, не сразу обратил должное внимание на этот аттракцион. Вначале – тщась догадаться, зачем Луис привел меня сюда, впоследствии – напряженно вслушиваясь в его повествование. Теперь Луис мне объяснил, что калейдоскоп цветных изображений, проецируемых на потолок, помогает Пророку погрузиться в транс, подобно тому, как Безумному Менестрелю помогают наркотики.

В этой мгновенной смене цветных диапозитивов действительно было нечто гипнотическое. Изображения имели различный характер – пейзажи, обнаженные человеческие тела, абстрактные сочетания красок, сложные математические или химические формулы. Этот скорострельный хоровод одновременно завораживал и будоражил. В одном конце вспыхивали новые изображения, в другом в ту же секунду гасли. Все это происходило молниеносно, цифры формул, графики накладывались на обнаженные женские груди и сразу же исчезали, уступая место репродукции известной картины.

Оптический спектакль продолжался недолго, не больше пяти минут – под оглушительный рев и грохот джаза. Кроме двух–трех парочек, никто не танцевал, все, словно зачарованные, глазели на потолок.

Зажегся электрический свет. Танцевальная площадка вновь превратилась в ритмично подергивающийся муравейник.

– Вот и наше пиво! – обрадовался я.

К нам неспеша приближался запропастившийся официант с тремя кружками, увенчанными пышной шапкой пены.

Заглянув в свою кружку, я убедился, что под внушительной шапкой скрывается, если можно так выразиться, невидимка. Пива в кружке почти не было.

Заметив к тому же, как протянутая Луисом ассигнация быстро исчезла в кармане официанта, который ограничился небрежным «спасибо!» вместо сдачи, я пристально взглянул на него.

Официант сделал вид, будто ищет мелочь, но как только я ослабил внимание, немедленно повернулся к нам спиной, намереваясь нырнуть в толпу.

Я самым любезным тоном остановил его:

– Вы ошиблись!

– Не может этого быть!

– Ну как же, по–моему, вы обсчитали себя.

– Обсчитал? Себя? – выражение хитроватого простодушия на лице официанта сменилось полной растерянностью. – Позвольте, три пива, это будет… будет…

Луис подмигнул нам:

– Не обращайте внимания! Ян – ревностный третьепришественник. Из–за религиозных предрассудков никогда не дает сдачи. Ни когда отпускает кружку пива, ни когда получает по уху от клиента, не разделяющего его религиозных убеждений.

– Господин Луис известный шутник, – огрызнулся официант, неохотно отсчитывая мелочь. – Между прочим, вот уже три месяца, как я порвал с этой сектой. Крюдешанк – шарлатан, вот что я вам скажу!

Официант с оскорбленным видом удалился. Луис, не глядя, сунул мелочь в карман, но я успел приметить среди полдюжины монет две мелкие французские. На них у нас и коробку спичек не купишь. Меня утешала мысль, что жуликоватый официант в некотором роде коллекционер, избравший своим коньком не имеющую хождения иностранную валюту.

Мы еще смеялись, когда по залу прошел ропот. Я не сразу понял, к чему относятся негодующие и язвительные выкрики.

Луис, внезапно посерьезнев, шепнул:

– Сейчас начнется! Пророк сегодня как будто в ударе!

– Опять этот шут со своими воплями! – мимо нас прошел Альберт Герштейн. – После его так называемого пения я себя так чувствую, как будто по мне прошлось стадо носорогов.

Альберт направился к столику, за которым сидела какая–то женщина. Из–за него–то я и пропустил начало любопытной сцены, диссонансом ворвавшейся в незатейливое веселье «Архимеда».

С громкоговорителями через систему усилителей был связан микрофон, включавшийся, как только отсоединялся проигрыватель. Очевидно, Басани использовал помещение не только для своих законных и полузаконных торговых операций, но и как место политических сборищ.

Когда Пророк прорезался сквозь клубы дыма, в его руке уже прыгала как бы занесенная для удара гитара с обмотанным вокруг грифа микрофонным шнуром.

Заглушая иронические возгласы и смех, по залу разносился его нестерпимый голос. Пронзительный, пока он выкрикивал первые фразы, глухой, переходящий в бормотание, когда началась сама проповедь. Но так или иначе, это был неистовый лай сорвавшегося с цепи пса, озлобленного и опасного своей одержимостью.

– Внимание! Во имя Христа! Не будьте слепыми! Повернитесь, он среди вас! Да, Христос! Вон там, в той нише, видите, это он с кружкой пива! Нет, там, рядом с парнем в сером свитере, который обнимает свою девушку. А может быть, он – тот человек перед столиком, за которым изгнанные им когда–то из храма торгаши наживаются, продавая вам галлюцинации!

Да! Он скрывается! Почему? Потому что знает: в этом городе есть Иуда, который его предаст. А у Иуды двенадцать апостолов, и они предадут Христа по двенадцать раз каждый. А за двенадцатью апостолами Иуды пойдут все верующие. Они выроют Христа из могилы и сделают из него чучело, и будут стрелять в него двенадцать месяцев по двенадцать часов подряд при свете солнца, и двенадцать часов подряд при свете луны и звезд. И скажет самый верный из верующих другому: «Уступи мне свое место, брат! Ибо ночью труднее целиться, чем днем!..»

Пророк позволил себе короткую передышку, чтобы проглотить застрявший в горле ком. Я ощутил его словно в собственном горле, этот спекшийся в ком надсадный лай, мучительно застрявший в дыхательном пути – выплюнуть или задохнуться!

– Как вам нравится? – шепнул Луис. – Поразительно! Экклезиаст нашего времени, убежавший из–под присмотра психиатров…

Смех и иронические возгласы сменились молчанием.

– Так оно и есть! Христос среди вас! Но вы никогда не узнаете его! Он боится вас! – снова залаял Пророк.

Еще пронзительнее, еще неистовее, торопливо выталкивая слова посиневшими губами, воспаленным, конвульсивно дергающимся языком. Казалось, не он выговаривает эти фразы, а они выскакивают сами по себе, стремясь поскорее освободить и его, и себя от непосильного напряжения.

– Иуды утешают вас баснями о втором пришествии, о третьем пришествии. Но Христос знает, что это ложь, ложь, ложь! Он знает, что уже никогда больше не воскреснет, если даст себя снова распять! Поэтому он не говорит вам, как некогда: «Люди, любите друг друга!» На этот раз он пришел мстить, мстить, мстить!

Этими троекратными повторениями Пророк как бы уже подготавливал себя ко второй, музыкальной части проповеди. Почти без перехода, обозначив его лишь несколькими взятыми наугад аккордами, он, сдавив до невероятности свой голос, сделав его высоким и звенящим, возгласил:

– А теперь я спою вам сочиненный сегодня монохорал Кросвин № 132, «Мертвое море»!

Я бы, конечно, не запомнил текста. Но с тех пор вышло много его пластинок. На одной из них я нашел и «Мертвое море».

Мертвое море.

Мертвые рыбы.

А на дне Христос, такой же мертвый,

запаянный в консервную банку,

чтобы не смог воскреснуть вторично.

Но когда предвестьем Второго Потопа

проливные дожди с неубитого неба

нисходят на город у Мертвого моря,

гнилые воды Мертвого моря

выходят на берег, приходят к людям,

мертвый Христос Мертвого моря

выходит, из моря, приходит к людям,

чтобы сказать моими устами

вам – Понтийские Понтий–Пилаты:

Ограбить банк —

не преступление!

Грабить природу —

да, преступление!

Отравить отравителя —

не преступление!

Отравлять море —

да, преступление!

Убить убийцу —

не преступление!

Убивать рыбу —

да, преступление!

И после секундной паузы, показавшейся мне вечностью, Пророк загремел во всю мощь своего лающего голоса, в котором слышалось и предельное бешенство цепного пса, и лязг еще волочащейся за ним ржавой цепи:

Так заготовим же консервные банки,

обитые цинком консервные банки,

продолговатые консервные банки,

покрытые лаком консервные банки,

шестифутовые консервные банки,

черные консервные банки

– во имя Христа —

для убийц!

Против своей воли прикованный к прыгающей в исхудалой руке гитаре, к раскачивающейся в такт псалма неправдоподобно длинной бороде, к горящим глазам, в которых, подобно световым сигналам, вспышками повторялся гипнотический ритм, я с трудом заставил себя вернуться к действительности.

Пророк был плохим композитором. Но чисто инстинктивно он из тысячи возможных комбинаций нашел самое действенное для массового внушения нагромождение однообразных ритмов, диких по все возрастающей энергии выкриков, частых повторов в тексте. Все это из плохой музыки становилось заклинанием, колдовством, от которого, как ни пытаешься, убежать невозможно.

Но когда песня кончилась и Пророк, обмякнув, без сил прислонился к стеллажу с пластинками, все чародейство улетучилось. Для этого потребовалась всего минута. Зал, только что слушавший его с таким вниманием, взревел, с остервенением выкрикивая оскорбления, иногда весьма непристойные.

Первым реваншировался старичок, исполнявший в «Архимеде» роль диск–жокея.

– Богохульник! – прошепелявил он, замахиваясь на Пророка заготовленной для смены пластинкой. – Это тебя надо запаять в консервную банку и спустить на дно Понта!

Старичок уже собирался запустить проигрыватель, когда его жестом остановил Альберт Герштейн.

– Погоди! Дай барабанным перепонкам немножко отдохнуть! Я хочу с ним поговорить…

Подозвав официанта, разносившего на подносе заказы, Альберт Герштейн взял у него кружку пива и протянул ее Пророку.

– На, подкрепись! Молодец! Я ничего не скажу о твоем композиторском даровании – это не по моей части. Дядя Ральф допустил крупный просчет, когда, помню, пригрозил позвать полицейского, чтобы выставить тебя. Куда мудрее было бы вызвать специалиста по ушным заболеваниям… Но как певец, восхищаюсь тобой. Петь с таким голосом решится только отчаянный парень! Тебе надо петь в акваланге на дне Понта. Поскольку рыба там все равно уже тухлая, ей твоя музыка не повредит.

Пророк угрюмо молчал. Но когда Альберт Герштейн, весело крикнув «За твое здоровье, Христос в консервной банке!», поднял кружку, Пророк, с побелевшим от ярости лицом, замахнулся на него гитарой. Видимо, Альберт Герштейн, защищаясь от удара, хотел выплеснуть пиво Пророку в лицо. Но получилось так, что оно вместе с кружкой пришлось по гитаре.

Струны с треском лопнули. Пророк, вложивший весь жалкий остаток своей физической силы во взмах руки, упал, стукнувшись головой о стеллаж. Одна из пластинок, вылетевшая из своего гнезда, разбилась о его лицо. Несколько осколков запутались в грязных волосах, тонкая струйка крови медленно, как бы нехотя, сползла по лбу.

Он лежал под своей гитарой, беспомощно вытянув грязные босые ноги, и только налитые кровью глаза говорили о том, что и опрокинутый наземь, осмеянный ревущей публикой, он оставался тем же, кем был. Одержимым, который даже в минуту отчаяния продолжает немыми губами выкрикивать свои пророчества.

И вдруг многолюдный зал разом смолк.

Еще не видя вошедшего, я услышал спокойный, повелительный голос:

– Разве я не сказал, чтобы этого человека не трогали?

17

Высокий и стройный, с моложавым и по–своему привлекательным лицом, одетый в строгий темно–серый, вроде бы лишенный элегантности, но очень дорогой костюм, со старомодной красно–серой бабочкой и накрахмаленным воротничком, Винцент Басани стоял з дверях «Архимеда». Стоял, чем–то похожий на того римского солдата, чей грубый меч так внезапно оборвал жизнь древнегреческого ученого.

Я сразу понял: этот человек, остановивший оголтелый хохот одной–единственной фразой, был в городе силой. Телохранители за его спиной являлись лишь эффектной декорацией. Они стояли в той непринужденной позе, которая отличает хороших телохранителей от плохих, и могли сойти за приятелей Винцента Басани, вместе с ним забежавших в «Архимед» пропустить кружку пива.

Именно их вид заставил меня яснее всего осознать: Винцент Басани – серьезнейший противник. Если ограбление банка действительно инсценировано им, мало надежд посадить кого–нибудь на скамью подсудимых.

А Басани тем временем не спеша подошел к Пророку и, взяв его за плечи, помог подняться с пола.

Пророк покачнулся, привалился спиной к стеллажу, порывисто дыша и дико озирая зал.

– Извините, господин Басани, это произошло совершенно случайно, не по моей вине, – услышал я заплетающийся голос Альберта Герштейна.

Он успел уже отойти, и Басани конкретно к нему вовсе не обращался.

– Ладно, Альберт, – милостиво махнул ему Басани. – Вы знаете, как я ценю ваш голос. Не думайте, что я прихожу в «Прекрасную Елену» ради своего же «Александрийского нектара». Его я мог бы пить и у себя дома. Но, честно говоря, мой дворецкий по вполне понятным причинам не разрешает мне это удовольствие. Так что приходится пить французский коньяк… Вы сегодня, кажется, гостите в доме Ральфа Герштейна? – продолжал он. – Передайте Tee мой привет. Может быть, и я загляну – надо ведь выразить сочувствие по поводу этого глупейшего ограбления… А ваши музыкальные распри с Пророком прошу впредь проводить в другом месте.

Альберт Герштейн, машинально поклонившись, пошел к выходу, совершенно позабыв, что в нише его ждет Даниэла. Уходя, он беспрестанно оглядывался, будто ожидая внезапного, молниеносного выпада уже нависшей над ним карающей руки.

Басани миролюбиво улыбнулся.

Зато Пророк, словно соприкосновение с устойчивым деревом стеллажа вдохнуло в него новые силы, внезапно оторвал свое хилое тело от опоры и побежал наперерез Альберту Герштейну.

– Подожди! – крикнул он сдавленным голосом. – Брат мой, я лично прощаю тебя и всех твоих близких!.. Как сказано в библии, и братьев твоих, и сестер твоих, отца и мать твоих… К вам скоро придет Христос!

Альберт Герштейн как–то полуиспуганно, полуиронически усмехнулся. Телохранители Винцента Басани вежливо отступили в сторону, пропуская его.

Пророк, помедлив, слегка прихрамывая, направился к дверям.

Богомольный старичок, сунув под мышку разбитую гитару, бросился ему вслед.

– Вы забыли свой инструмент, молодой человек!

Пророк взял из его дрожащей руки гитару, и одним яростным ударом переломил ее надвое.

– А это вам! – шепнул он, обращаясь к притихшим посетителям. – На память! Вас я тоже прощаю! Ибо сказал Спаситель: «Если тебя ударят по правой щеке, подставь левую…» Вот моя левая щека! – он пальцем указал на обломки гитары. – Бейте! Ногами! Покрепче! Пока можете! К вам Христос придет еще не так скоро!

Я не видел, как Басани подал знак. А возможно, он вообще его не подавал – телохранители привыкли понимать его без слов. Вежливо подхватив Пророка под руки, они вывели его на улицу.

Уже в следующую минуту Винцент Басани как ни в чем не бывало ласково повернулся к старичку, смущенно перебиравшему пластинки:

– Поставь мою любимую «Долину грез», дружок! – сказал он, незаметно вкладывая тому в ладонь сотенную бумажку так, словно это было не подаянием, а дружеской субсидией.

Старичок, счастливо улыбаясь, поспешил выполнить просьбу хозяина.

– Говорите что хотите, Александрия не столь уж плохой город, если дал миру такого композитора, как Ральф Герштейн, – эту фразу Винцент Басани произнес громогласно на полпути к нашему столику.

– Немного потише! – бросил он через плечо, когда двадцать громкоговорителей синхронно наполнили помещение музыкой Ральфа Герштейна. Винцент Басани подошел к нам.

– Разрешите присесть? – спросил он подчеркнуто вежливо. Прежде чем мы успели откликнуться, он уже сидел рядом со мной.

– Знакомить нас нет никакой надобности, Луис, – с улыбкой заметил Винцент Басани. – Этот господин – Оскар Латорп, которого Оливер Дэрти нанял, чтобы сотворить документальный фильм о нашем городе.

Я наклонил голову.

– Между прочим, я уже давно хотел откровенно поговорить с вами, – Винцент Басани повернулся к Луису. – Вы несомненно талантливы, это явствует хотя бы из помещенной во вчерашнем номере газеты статьи о происшествии в банке. Считаю, что Александрия не самое подходящее место для вас. Могу вам помочь устроиться в одном столичном еженедельнике, где прислушиваются к моему мнению. Насколько мне известно, до приезда в наш город вы сотрудничали в студенческом журнале. Как бы вы ни старались копировать заплесневелый старомодный стиль «Александрийского герольда», сквозь него пробивается характерная для вас острота. В издании, о котором я только что упомянул, умеют ценить молодых людей с горячими головами.

– Но что делать, если александрийская заплесневелая манера уже вошла мне в кровь? – избегая прямого ответа, сказал Луис.

– В таком случае вы со временем и сами заплесневеете. Консерватизм «Александрийского герольда» превратит вашу острую рапиру в тупой топор.

– Консерватизм? – удивился Луис. – По–моему, газета топчется скорее на традиционных либеральных позициях.

– В наши дни это одно и то же, – спокойно возразил Винцент Басани. – Умение вжиться в будущее – вот что отличает радикала от консерватора. Грядущее принадлежит радикальным идеям!

С самого начала у нашего столика, вытянувшись в струнку, стоял официант, тот самый, который давеча так нерадиво обслужил меня и Луиса. Лишь сейчас Винцент Басани счел нужным обратить на него внимание.

– Четыре кружки! – повелел он. – Пива, а не пены!

– Слушаюсь, господин Басани! – и официант помчался со всех ног.

– Сегодня нам необходимы люди с сильной волей. Люди, готовые без боязни сразиться с Востоком! – объявил Винцент Басани, махнув рукой в сторону, где на городском плане полагалось находиться Иеремийскому Акрополю.

Этот жест не требовал особых разъяснений. Где–то в той стороне находилось государство, которое Винцент Басани ненавидел всей душой. Он ненавидел все, что оттуда исходило или могло прийти.

Разговор прервался из–за официанта. Примчавшись со скоростью ветра, он проворно поставил на стол четыре кружки.

Винцент Басани, порывшись в жилетном кармане, извлек оттуда большую медную монету, принятую официантом с глубоким поклоном. Отойдя на несколько шагов, тот ее внимательно рассмотрел, после чего вернулся к столику и подобострастно заметил:

– Извините, господин Басани! Но это никудышная китайская монета, не имеющая у нас хождения…

– Знаю сам! – Винцент Басани резко отпарировал. – Зарубите себе на носу, я всегда все знаю. Но разве не справедливо, что клиент рассчитывается с вами той же монетой, какой вы рассчитываетесь с ним? Надеюсь, что вы того же мнения?

– Извините… Изви… – слово застряло у официанта в глотке. Он так заикался, словно ненароком проглотил целую нумизматическую коллекцию. – Я больше никого не…

– Верю! – Винцент Басани отпустил его высокомерным кивком. – И впредь не забывайте, что вы сейчас уже больше не третьепришественник. Ваша единственная религия – верная служба Винценту Басани. В этом учреждении существует один–единственный хозяин, и им являюсь я!

Разделавшись с официантом, Винцент Басани с еле заметной улыбочкой опять повернулся к нам:

– Вас интересует, что я понимаю под радикализмом? Смелость, необходимую, чтобы начисто отказаться от либеральных иллюзий, которыми вот уже столько десятилетий усыпляют наше сознание. Глобальный мир, разрядка напряженности, плодотворное сотрудничество между государствами с разным социальным строем – все это красивые фразы и больше ничего, нечто вроде третьего пришествия.

Басани окинул нас насмешливым взглядом, затем продолжал:

– Слушая эту болтовню, мы лишь атрофируем свои умственные мускулы. За людей с твердой волей! – он поднял кружку. – У меня есть некоторый опыт. Опыт жизни, усвоенный в ситуациях, когда в тебя стреляют из укрытия и убивают, если ты недостаточно сообразителен. В ситуациях, когда уважаемые господа прячут пистолеты под сидениями роскошных «ролс–ройсов», насмехаясь над законами и кретинами, выдумывающими эти законы.

– Да, опыт у вас порядочный, – пробурчал Луис.

– Вы оба еще слишком молоды, – Винцент Басани никак не отреагировал на ироническое замечание собеседника. – На мир надо глядеть не сквозь розовые очки, а сквозь оптический прицел!

– А через какой прицел вы глядите на Ионатана Крюдешанка? – спросил я.

Отлично сознавая, что мой вопрос является в некотором роде объявлением войны, я все–таки посчитал необходимым задать его, ибо был почти уверен, что Луис привел меня в «Архимед» ради встречи с Винцентом Басани.

Правда, из разговора, свидетелем которого я только что стал, следовало как будто, что их знакомство поверхностно. И все–таки в беседе чувствовалось нечто искусственное. Так и казалось, что это представление разыграно ради публики, то есть ради меня. Как только публика покинет зал, декорацию, сработанную на скорую руку, уберут, и актеры, превратившись в частных лиц, заговорят совершенно иным тоном.

Если мое предположение правильно, то Винценту Басани от меня что–то нужно. Я предвидел, что он будет играть в кошки–мышки, пока не нащупает мою ахиллесову пяту. Поэтому я и решил первым начать атаку.

Однако Винцент Басани сразу же угадал мою тактику.

– Ионатана Крюдешанка? – красивое лицо исказилось легкой гримасой. – Не думаю, что он достойный объект для такого стрелка, как я. Вы можете доказать обратное?

– А закрытие консервного завода?

– Вы, должно быть, наслушались жалоб моего друга Ионатана, – Винцент Басани провел рукой по седеющим волосам. – Закрытие завода не имеет ничего общего с личными симпатиями или антипатиями. Я на сей раз всего–навсего защищал общественные интересы. Пока продукция «Посейдона» имела, как десяток лет назад, сбыт за пределами Александрии, я не вмешивался. Но спокойно взирать на то, как александрийцы портят себе пищеварение, – это уже слишком!

– Господин Басани широко известный филантроп, – Луис подмигнул мне, демонстрируя таким образом свое скептическое отношение к бескорыстию Басани.

– Луис, на вашем месте я бы попридержал язык, – отрезал Винцент Басани, затем опять повернулся ко мне. – Но надо сказать, что этот молодой человек в общем–то прав. Добиваясь закрытия завода, я имел ввиду не только общественные интересы, но и личные. Политику, если он хочет быть избранным, необходим политический капитал. Моя кандидатура…

– Слыхал, – кивнул я. – Вас выдвигают на пост мэра Александрии.

– А кто, по–вашему, имеет больше шансов быть избранным? – Винцент Басани улыбнулся. – Ионатан Крюдешанк, заботящийся о спасении душ, или я, реально спасший желудки александрийцев от отравленных консервов?

– Разумеется, вы, – пробормотал я чисто автоматически, сообразив с опозданием, что Басани только что сообщил мне некий небезынтересный факт. – Насколько я понимаю из ваших слов, Ионатан Крюдешанк также надеялся стать мэром?

– Еще как! – Басани рассмеялся. – Но сейчас его надежды принадлежат прошлому. После ограбления банка мой друг Ионатан конченый человек. Единственная общественная должность, на которую он может претендовать после банкротства, – место кладбищенского сторожа.

Винцент Басани замолчал.

Я погрузился в раздумье. Если допустить, что нападение на банк связано с ним, то сейчас для этой операции нашлась убедительная мотивировка.

– Вы собирались еще что–то спросить? – Винцент Басани взглянул мне прямо в глаза.

– Я жду, – сказал я, стараясь избежать его пронизывающего взгляда.

– Чего же?

– Начинайте вы. Ведь это вы пришли сюда, чтобы встретить меня, а не наоборот.

– Вы ошибаетесь, я заглянул в «Архимед» совершенно случайно. Но использую этот случай, чтобы дать вам хороший совет. Даже несколько советов. Самый первый и главный – никогда не надо спешить.

– Этот совет мне кажется слишком туманным.

– Могу и поконкретнее. Вы только что обрадовались, мол, рыбешка клюнула! Чтобы поймать преступника, надо сперва понять мотивы преступления. Вам кажется, что они у вас в руках. Ограбив банк, Винцент Басани добивается банкротства Ионатана Крюдешанка и таким образом убивает сразу двух зайцев – избавляется от соперника на выборах и кладет в свой карман целую кучу денег. Я правильно угадал течение ваших мыслей?

– Возможно.

– В таком случае, вы слишком низко цените меня. Человек с моим прошлым и опытом, планируя такую преступную операцию, обязательно обратит внимание на любую деталь, досконально постарается выявить все возможные последствия.

– Вы хотите сказать, что операция проведена недостаточно тонко? – спросил Луис.

– С моей точки зрения, да. Рассмотрим ситуацию поподробнее. Для нападения на банк использованы съемки фильма «Частная жизнь Долли Кримсон». Сам по себе ловкий, остроумный, почти безукоризненный прием. Но – с большим минусом. А именно, подозрения автоматически падают на всех участников съемочной группы. Вы согласны со мной?

– Полностью, – Луис кивнул.

– Луис, ваше мнение меня не интересует, – довольно зло отрезал Винцент Басани. – Я обращаюсь к господину Латорпу. Недаром ведь Грегор Абуш избрал его в качестве добровольного помощника, – он повернулся ко мне. – Ну, как, по–вашему? Прав я или нет?

– В некоторой степени, – ответил я без особой охоты.

– В таком случае, получается, что я сам вырыл себе яму. Только остолоп не предвидел бы, что Грегор Абуш раньше или позже узнает всю подноготную. Ричарда Бейдевана и Теи Кильсеймур. И как только ему станет известно, что их подлинные имена Виктор Вандейль и Анжелика Големба и что они, проживая в Албуброке, были связаны со мной…

– Что же тогда? – прервал я его.

– Только то, что такой осторожный человек, каким является Винцент Басани, выбрал бы для операции других помощников. Допустим наихудший вариант – замысел обчистить банк возник у меня в самую последнюю минуту, и из–за нехватки времени пришлось воспользоваться теми, кто оказались под рукой. Зная, что давнишние связи с Ричардом и Теей, как только станут известны, навлекут на меня сильнейшее подозрение, я бы позаботился…

– О чем? – спросил я.

– Позаботился бы, как вы сами догадываетесь, сделать так, чтобы они не могли меня продать, – Винцент Басани довольно усмехнулся.

– Убрать? Каким способом? Таким, что ли? – Луис ребром ладони многозначительно провел по своему горлу.

Винцент Басани прищурился:

– Это не предмет для шуток, Луис! Существует великое множество способов заткнуть рот чересчур болтливому субъекту. Или вам кажется, я на это не способен? – осведомился он с ударением на последнем слове. – Вот уже целая вечность прошла с тех пор, как я стал тем, что у нас принято называть честным человеком. Но вздумай кто–нибудь угрожать моему благополучию…

Винцент Басани внезапно в упор посмотрел на меня:

– Например, вы, Латорп! Если бы я считал, что вы представляете собой угрозу, то…

– Это предупреждение?

– Вовсе нет. Всего лишь теоретическое предположение. Если вас, скажем, завтра обнаружат на улице без очевидных увечий, едва ли кому–нибудь придет в голову, что это я убрал вас со своей дороги. Люди наверняка найдут для вашей смерти куда более естественное объяснение – бедняга просто–напросто утонул…

– Утонул? – переспросил я через силу, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Да, вышел из дома без зонтика и утонул в страшном александрийском потопе.

За этой высказанной в юмористическом тоне фразой последовала многозначительная пауза. Когда она закончится, я не стал дожидаться, а поспешно попрощавшись, выскочил на улицу. И только там вспомнил, что нахожусь в городе, где без зонтика обходятся только такие люди, как сумасшедший Пророк или не совсем понятный Луис.

Возвращаться не хотелось. Если бы Наполеону довелось забыть свою знаменитую треуголку на поле Ватерлоо, едва ли ему пришло бы в голову вернуться на место своего поражения и обратиться к победителю с просьбой вернуть ему шляпу.

Но когда я, подняв воротник пальто и проклиная все на свете, уже нырнул в александрийский водопад с мужественным намерением добежать до ближайшего галантерейного магазина, где продаются зонтики, меня догнал один из телохранителей Винцента Басани.

Ангел–спаситель протянул зонт, сопровождая это изысканно вежливой фразой:

– Насколько я понимаю, шеф очень озабочен, как бы вы не схватили насморк!

18

Я поехал к Грегору Абушу, но дома его не застал. Единственным обитателем квартиры оставался Президент. Увидев меня, пес передними лапами стал на подоконник, всячески давая понять, что будет рад моему посещению.

К сожалению, Президент, который, если верить его хозяину, умел открывать холодильник, еще не научился отпирать двери. Да и едва ли Президент смог бы растолковать, где сейчас находится начальник полиции.

В управлении полиции мне повезло ничуть не больше. Единственное, чем сержант Александер мог меня обрадовать, была собственноручная записка Грегора Абуша.

«Уезжаю в Новый Виндзор. Вернусь поздно вечером. Без меня ничего не предпринимайте! Сержант, я уже второй день забываю накормить Президента. Оставляю вам ключи и деньги. На этот раз купите сосиски, хотя он их терпеть не может. Имея в виду, что мои мизерные сбережения перекочевали из сейфа «Палаты Гермеса“ в карман грабителей, а где они сейчас находятся, ведомо одному богу, Президенту пора перейти на режим экономии».

Я вышел из полицейского управления в еще более возбужденном состоянии, нежели раньше. Во мне бурлила лихорадочная жажда деятельности, которую даже льющий как из ведра холодный дождь не смог остудить.

Следовало по возможности быстрее информировать Грегора Абуша о моей беседе с Александром Луисом и Винцентом Басани, чтобы объединенными усилиями разгрызть орешек. Возможно, станет наконец ясно, по какому пути должно пойти следствие.

До сих пор все усилия лишь вели нас в тупик. Сейчас, по крайней мере мне так казалось, проглядывало несколько выходов из него и вместе с тем предстояло решить рискованную, весьма ответственную задачу – сделать правильный выбор. Если мы, направляясь по одному из возможных следов, придем к заключению, что ошиблись, нам придется возвращаться к исходному пункту. А тогда весьма вероятно, что мы опоздаем.

Я уже задумывался над тем, не поехать ли мне самому в Новый Виндзор. Но шанс найти Грегора Абуша в городе, население которого десятикратно превышало популяцию маленькой Александрии, был настолько ничтожен, что, немного поостынув, я расстался с этой сумасбродной затеей.

Зато я не без пользы посетил издателя газеты «Александрийский герольд», а после этого по междугороднему телефону соединился с редакцией одного столичного издания. Из телефона–автомата я вышел в приподнятом настроении. До мотеля «Авгиевы конюшни» я добрался поздно вечером. Сквозь тьму, которая из–за тугих водяных струй казалась еще более густой, подобно расплывчатым светлым пятнам мерцали фонари.

Скользкий от дождя, грязный гудрон, терявшийся местами под двухфутовым слоем воды, почти непроглядный мрак, в котором лучи фар застревали как тупой нож в зачерствевшей буханке хлеба, предъявляли к водителю автомобиля немалые требования.

Я понимал, что следует быть осмотрительным. Но, признаться, снизить скорость заставила меня вовсе не угроза аварии. Куда худшим злом, чем возможность столкнуться с другой машиной или наехать на фонарный столб, мне представлялась в эту минуту необходимость встретиться с Оливером Дэрти. Я полагал, что в ограблении банка ему скорее всего досталась проигрышная, чем выигрышная роль. Интуитивно (не говоря уже о чисто логических выводах) я не сомневался, что он замешан в преступлении.

Едва ли это обстоятельство должно было так сильно повлиять на мое отношение к нему. Разве я не знал, что Оливер Дэрти неоднократно зарабатывал деньги при помощи грязных, по существу незаконных махинаций. Разве не знал, что каждый раз ему удавалось вынырнуть после этого не только сухим из воды, но и с крупным барышом. Он и сам никогда не пытался скрывать свое циничное отношение к закону. Еще недавно я смотрел на это сквозь пальцы, руководствуясь утилитарной философией, которой меня, прививая ее постепенно в небольших дозах, научила действительность. Эта весьма полезная житейская философия в данном случае гласила: не пристало оставшемуся без работы неудачнику кидать камень в счастливца, которой к тому же в состоянии обеспечить неудачника.

Но все имеет свои пределы. После произошедших событий мой несостоявшийся дебют на поприще режиссера документального фильма отложен до ссудного дня. Следует предположить, что Оливеру Дэрти придется отказаться от своего замысла сделать из Альберта Герштейна знаменитого певца. Он будет также вынужден свести на нет связанную с этим рекламную кампанию. В общем, ясно, что в моих услугах больше не нуждаются.

Сейчас более чем когда–либо на меня навалилась необходимость свести до минимума свои расходы. Несмотря на это, я был бы готов оплачивать отдельную комнату из собственного кармана, лишь бы избавиться от в высшей степени неприятного общества Оливера Дэрти.

Однако я вовремя вспомнил уговоры Грегора Абуша. Он просил меня оставаться в одном номере с Дэрти. Дэрти, по мнению начальника полиции, раньше или позже обронит нечто, касающееся его роли в ограблении банка.

Сначала я категорически отказывался. Но, в конце концов, дал себя уломать. Мое страстное желание решить это запутанное уравнение со многими неизвестными перевешивало нежелание контактировать со своим соседом по комнате. Успокаивала мысль, что мое пребывание в Александрии не затянется дольше, чем всего на несколько дней.

Тяжело вздохнув, я поставил свой залепленный грязью «Триумф» в гараж мотеля. Помыть автомобиль сил не хватало. Минут десять я сидел неподвижно, положив голову на баранку, совершенно забыв, где нахожусь.

В мыслях я уже снова бродил по мрачным бетонным ущельям большого, слишком шумного и слишком механизированного города – усталый человек, обреченный судьбой с раннего утра до позднего вечера преодолевать марафонскую дистанцию в поисках работы, все равно какой.

Перед глазами уже маячил неизбежный финиш: магазин подержанных автомобилей, владельцу которого я вынужден буду продать свой «Триумф», которым так гордился. За ничтожную сумму, которая поможет хоть еще несколько месяцев кое–как сводить концы с концами.

Свой зонтик я забыл в автомобиле, и когда за мной захлопнулись ворота гаража, александрийский потоп набросился на меня со свистом и ревом. Не прошло и секунды, как я промок до мозга костей.

И тут внезапно что–то сбило меня с ног. Это не был порыв ветра. С трудом поднявшись, я сначала услышал голос, а лишь потом заметил темную фигуру, удаляющуюся в сторону шоссе.

Это был не кто иной, как Пророк!

После этой неожиданной встречи, заставившей на миг даже забыть, что при падении я с ног до головы вывалялся в грязи, номер мотеля показался мне особенно светлым и уютным.

Как только я показался на пороге, Дэрти испуганно крикнул:

– Как ты выглядишь! Черный, как негр! Немедленно залезай в ванну!

Полчаса спустя, одевшись в пижаму, согревая внутренности грогом, который Дэрти на скорую руку приготовил из басановского виски, горячей воды и грейпфрутового сока, я сидел в кресле, чувствуя себя уже почти нормальным человеком.

Мобилизовав всю свою волю, я даже нашел в себе достаточно энергии, дабы, выполняя задание Грегора Абуша, начать с Дэрти внешне безобидный разговор о событиях в банке.

– Оставь меня в покое! – Оливер Дэрти отчаянно замахал руками, словно пытаясь отогнать нечистую силу. – Ничего не знаю и знать не хочу! Какого черта я вообще связался с этой треклятой Александрией! – Дэрти почти плакал. – Здесь все спятили с ума! Все! Ты его, должно быть, встретил?

– Кого?

– Ну, того безумца!.. Приходит ко мне одетый в лохмотья шизофреник, который воображает себя супергениальным композитором, музыкальным исполином двадцатого столетия, и, попробуй угадать, что он, нахал, сказал мне?

– Предложил одну из своих коммунальных жен? – довольно плоско пошутил я.

– Это бы еще не так худо! Он потребовал, чтобы вместо Альберта Герштейна я сделал первоклассную эстрадную звезду из него самого! Объявил это моей прямой обязанностью… Ну, а сейчас угадай, что я ему ответил?

– Надеюсь, что–нибудь остроумное, – сказал я, пытаясь иронизировать.

– Я сказал, что у Альберта Герштейна, уже не говоря о голосе, есть одно огромное преимущество. Его дядя – признанный кумир джазовой публики Ральф Герштейн. Может быть, и у вас столь же знаменитые родственники? – передаю слово в слово. – Может быть, вашего дедушку зовут Бетховен, а бабушку – Элла Фицджеральд?

– Вы, должно быть, этим убили Пророка наповал? – засмеялся я.

– Ничего подобного. Разве на безумца можно воздействовать разумными словами? Этот странный тип продолжал молоть всякую чепуху. Сказал, у Альберта Герштейна, мол, ни на грош таланта, и это–де мне самому отлично известно. Сейчас, когда Альберта наверняка засадят за решетку, я могу только радоваться, что Рей Кросвин готов подписать со мной контракт…

– Разве ты еще не отказался от Альберта Герштейна? – я внимательно посмотрел на него. – У меня сложилось впечатление, будто ты готов перегрызть ему горло.

– Глупости! Когда это я готов был?

– Вчера, когда ты ворвался в дом Ральфа Герштейна.

– Он негодяй! – выкрикнул в сердцах Дэрти, но заметив мою реакцию, кисло улыбнулся. – Не отрицаю, у меня с ним свои счеты. Чисто личные. Но это, как говорится, ария из другой оперы. Я был бы никуда не годным дельцом, если бы разрешил чувствам возобладать над деловыми соображениями.

– Говоришь, Альберт Герштейн негодяй? – я попробовал спровоцировать Дэрти, в надежде, что он проговорится.

Оливер Дэрти сделал вид, будто не слышит меня.

– Можешь себе представить, – быстро заговорил он, – фирма «Оливер Дэрти» осчастливливает публику альбомом «Монохоралы Рея Кросвина»! Что после этого останется от моей солидной репутации? Осколки в уксусном соусе? Тогда уж лучше заняться изготовлением половиков с изображением шестидесяти шести самых распространенных поз.

Немного успокоившись, Оливер Дэрти задумчиво продолжал:

– В некотором смысле этот сумасшедший все–таки прав. Едва ли Альберту удастся избежать заслуженного отдыха в тюремной камере.

– Значит, все–таки придется от него отказаться, – сказал я.

– Совсем напротив! Это ведь реклама! Первоклассная! Все эти дурацкие фильмы, с помощью которых я собирался возвести его на пьедестал, ничто по сравнению с такой рекламой. Подумай, сам певец за решеткой, а его голос, воплощенный в миллионах пластинок, путешествует по земному шару!

В двери постучали.

Сначала спокойно, затем все настойчивее.

– Неужели полиция? – испуганно пробормотал Дэрти, инстинктивно делая шаг в сторону стенного шкафа, очевидно, с намерением забраться в него.

Я отпер дверь.

В комнату влетел владелец мотеля «Авгиевы конюшни» Хуго Александер.

– Ах, это вы! – произнес с облегчением Дэрти.

В первый момент я с трудом узнал Хуго Александера, настолько он переменился. Казалось, его вчерашнее «я», – солидный, всегда ровный коллекционер, словно рожденный перелистывать пожелтевшие бумаги и терпеливо расшифровывать древние манускрипты, – куда–то испарилось.

Передо мной стоял возбужденный до последней степени, совершенно потерявший голову человек. Взъерошенные волосы, сползавшие с переносицы очки, искаженное судорогой лицо. Хуго Александер размахивал зажатым в кулак толстым журналом.

Мне было хорошо знакомо это издание с лакированной обложкой, на которой яркими буквами было отпечатано название «Месячный обзор». В те редкие часы, когда моя супруга не наслаждалась очередной серией какого–нибудь бесконечного телевизионного фильма, она с удовольствием листала последний номер этого журнала, взятый взаймы у соседки.

Мою супругу привлекали не столько сравнительно редкие оригинальные публикации и перепечатанные в большом количестве из других изданий научно–популярные статьи (сокращенные и адаптированные, сообразуясь с интеллектуальным уровнем среднего читателя), сколько богато иллюстрированные объявления.

– Глядите, что тут написано! – Хуго Александер без всякого вступления взвизгнул, размахивая журналом перед моим носом.

– Я уехал в Новый Виндзор, чтобы заплатить проценты по займу, – продолжал он, – ничего другого не оставалось, как ехать. День платежа уже и так просрочен, а единственный банк Александрии закрыт в связи с ограблением. Итак, возвращаюсь я в довольно благодушном настроении, как–никак одна забота с плеч долой. Забегаю в «Прекрасную Елену» клюкнуть по маленькой и встречаю там знакомого. Он советует мне заглянуть в последний номер «Месячного обзора». И там… там…

Продолжать Хуго Александер явно был не в состоянии. Он смог лишь шепотом попросить:

– Воды!

– Мы можем вам предложить и кое–что покрепче, – сказал я.

Ополоснув стакан, я налил в него остаток приготовленной Оливером Дэрти смеси. Наблюдая, как Хуго Александер маленькими глоточками, чуть не давясь, одолевает содержимое стакана, я тщился угадать причину, приведшую его в столь возбужденное состояние.

Оливер Дэрти, характерной чертой которого деликатность отнюдь не являлась, сразу же взял быка за рога:

– Извините, господин Александер! Мы с Латорпом едва держимся на ногах. Может быть, вы слыхали, Латорп участвует в расследовании, а я, как продюсер фильма «Частная жизнь Долли Кримсон», еще по–настоящему не очухался от удара… Одним словом, если с вами не приключилось нечто такое, что требует нашего участия, прошу вас…

Он не закончил предложения, но намек, что гостю следует убраться ко всем чертям, и так был достаточно ясен.

Честно говоря, и я лелеял надежду, что Хуго Александер поймет нас и удалится. Тогда я еще не мог предположить, что его визит окажет сильнейшее воздействие на ход дальнейших событий, дав то самое недостающее звено, которого недоставало для окончательной разгадки.

Хуго Александер был слишком погружен в себя, чтобы как–то отреагировать на довольно грубую попытку Дэрти избавиться от него.

– Я стал богатым! – воскликнул он, падая на кровать. Но сразу же опять вскочил, не будучи в состоянии спокойно усидеть на месте.

– Богатым? – осведомился Дэрти с интересом. Естественно, ему, посвятившему всю свою жизнь увеличению собственных капиталов любой ценой, эта тема казалась достойной того, чтобы пожертвовать ей поздний вечерний час.

– Уж не находилось ли еще недавно ваше теперешнее богатство в банковском сейфе «Палаты Гермеса»? – пошутил я довольно глупо.

Я почувствовал, как краска стыда залила щеки, но ничем помочь себе не мог. Нервозное напряжение, державшее меня в тисках все эти дни, искало хоть какую–нибудь лазейку. Я обнаружил, что ко мне привязалась привычка александрийцев сдабривать разговор юмором. Но, увы, мои шутки оставались, как кто–то недавно выразился, на уровне третьего пришествия.

– Что вы! – Хуго Александер замахал руками, приняв мою шутку всерьез. – У моего богатства совсем иной источник. Наконец–то нашелся покупатель, желающий приобрести письма Христа!

Немного успокоившись, Хуго Александер, информируя Дэрти, рассказал то, что мне уже отчасти было известно. Уверенный, что остановить его может лишь землетрясение, я приготовился выслушать очередную лекцию. Вместе с тем я не мог не признать, что и меня это заявление заинтриговало.

Нервно шагая по комнате и беспрестанно рассекая воздух свернутым журналом, Хуго Александер торопливо сыпал словами:

– Все до меня считали эти письма не стоящим ни гроша неуклюжим подлогом. Этого мнения придерживались и брат моего деда, тот самый мэр, который убедил александрийцев назвать улицы и площади древнегреческими именами, и мой отец, и все остальные. Ученые, которым моя родня показала эти документы, считали их фальшивкой XVIII столетия. Они пытались приписать их одному из течений франк–массонства – розенкрейцерам. Мол, с помощью этих подложных писем розенкрейцеры собирались основывать свое учение на мистицизме раннего христианства… Эксперты утверждали, что это классическая религиозная фальшивка, – продолжал Хуго Александер, немного отдышавшись. – Подобная широко известному историкам дарственному акту Константина…

– Что это еще за дарственный акт? – недовольно пробурчал Дэрти.

– Будто бы подписанный византийским императором Константином Великим документ, согласно которому Рим на вечные времена передавался во владение продолжателям дела апостола Петра, – скороговоркой сказал Хуго Александер, очевидно сбитая, что представил исчерпывающую информацию.

– Может быть, вы вернетесь все–таки к этим письмам, – грубо заметил Дэрти. – А то мы никак не кончим…

– Слушаюсь. Итак, я в свою очередь пытался узнать истинную ценность этих писем…

– До сих пор это вам не удавалось, – напомнил я.

– Совершенно правильно. Но в прошлом году, когда я в связи со своими делами поехал в столицу, один знакомый посоветовал сдать документы на повторную экспертизу. Дело в том, что в последние годы некий профессор Петерсен завоевал огромный авторитет, изучая найденные в пещерах Мертвого моря рукописи эссенской секты. Профессор заинтересовался и согласился взять письма на анализ…

– Вы говорите, это было в прошлом году, – удивился я. – Что же вы мне в прошлый раз не рассказали об этом?

– Дело в том, что, когда я, спустя неделю, приехал за ответом, профессор находился в экспедиции. Насколько я понял, он намеревался перерыть библиотеки всех находящихся на Синайском полуострове монастырей в поисках праевангелии… А сегодня я открываю последний номер «Месячного обзора», почтальон принес мне журнал еще вчера, но до сих пор не было времени заглянуть в него… Открываю и почти теряю сознание! – прерывисто дыша, Хуго Александер упал в кресло.

Приведшую его в такое возбуждение статью профессора Петерсена я прочел чуть позже.

Профессор выражал убеждение, что апокрифические письма следует датировать IV веком. Их истинным автором, но мнению профессора, был, очевидно, живший в Египте приверженец епископа Ариана. Арианцы в те времена ревностно оспаривали господствующую религиозную ориентацию римских епископов.

В пользу своего заключения профессор приводил в основном два аргумента. Во–первых, лжеписьма Христа содержали некоторые постулаты, придававшие учению арианцев якобы ортодоксальный характер.

Второй аргумент – даже легкомысленному, небрежному фальсификатору XVIII столетия не пришло бы в голову использовать для фальшивки папирус. Тогда уже было хорошо известно, что в легендарные времена Иисуса Христа в Иудее пользовались пергаментом. В противоположность Египту, где куда большая потребность в писчем материале удовлетворялась за счет дешевого сырья – волокон нильского тростника. По этой причине в Египте папирус использовали вплоть до VII века.

– Прочитав статью, я немедленно позвонил профессору Петерсену, – рассказал дальше Хуго Александер. – И знаете, что мне сказал профессор? Точную сумму можно будет определить лишь после тщательного дополнительного анализа. Но он знает коллекционера, который уже сейчас, не дождавшись окончательных результатов, готов выложить на стол 100 тысяч!

– Поздравляю! – любезно сказал я, пытаясь скрыть зевоту. Я взглянул на часы и с некоторым удивлением сообразил, что еще не так уж поздно. Все–таки на меня навалилась такая усталость, что, не будь гостя, я тут же рухнул бы в постель.

– Сто тысяч? – Оливер Дэрти прищелкнул языком, как будто вкушая специфические кулинарные достоинства этой суммы.

– Ну, может быть, не все сто тысяч, но пятьдесят тысяч наверняка, – Хуго Александер немного смутился.

– Разве это деньги? – Дэрти сказал это таким тоном, будто сплюнул на пол. – Вот я, благодаря Альберту Герштейну, действительно заработаю такую кучу, что смогу при желании купить всю вашу Александрию со всеми потрохами!

– Благодаря Альберту Герштейну? – Хуго Александер казался весьма удивленным. – Мне ведь рассказывали, будто он… Кстати, кому–нибудь из вас известно, какая связь между ограблением банка и пропавшим автобусом?

– Что за автобус? – не понял Дэрти.

– Автобус, которым пользовалась ваша съемочная группа, господин Дэрти! Тот самый, на котором статисты и исполнители мелких ролей возвращались из банка на консервный завод после съемок.

– Вы хотели сказать – после грабежа, – поправил я. – По дороге кончилось горючее, автобус бросили, если не ошибаюсь, неподалеку отсюда.

– Знаю, я сам видел автобус, – сказал Хуго Александер. – Это было вчера. Сегодня его уже там нет.

– Почему же вам кажется, что это обстоятельство как–то связано с ограблением? – настойчиво спросил Дэрти.

– Это ведь ясно, – Хуго Александер отвечал как будто невпопад: – Вы же знаете, что Александр Луис работает в «Александрийском герольде» уголовным репортером.

– Ну, и что из того?

– Персонал гостиницы рассказывал мне, что сегодня, пока меня не было, он тут околачивался. Расспрашивал про автобус владельца бензоколонки и моих сотрудников.

– Ко мне, между прочим, тоже заходил, – угрюмо проворчал Дэрти.

– К вам он тоже приставал с расспросами про автобус? – осведомился Хуго Александер.

– Ничего подобного! Он все лез в душу относительно самого ограбления! – зло прошипел Дэрти. – Хоть снаружи и отшлифован как фальшивый бриллиант, а глуп, как маринованная селедка! Надеялся выудить нечто такое, что потом могло бы пригодиться в качестве петли. Просто комедия! Этот тип, должно быть, думает, что я устрица: достаточно сунуть между створками ножик, и – готово, кидай только в рот!

– И что же ты ему сказал? – спросил я, стараясь не выдать любопытства.

– Ничего! Да и что я мог сказать? Слава богу, я ничего не знаю. Но даже если бы знал, неужели я бы ему доверил свои секреты? Он ведь не священник, а я не грешник, бегущий рысью исповедоваться.

– Какое счастье! – Хуго Александер внезапно хлопнул себя по лбу, чуть не сбив очки с носа.

– О чем это вы? – бросил на него подозрительный взгляд Дэрти.

– Счастье, что я не доверил эти письма банку. Если бы они хранились у Ионатана Крюдешанка, я, прочитав заключение профессора Петерсена, наверняка лишился бы с горя рассудка. Сейчас я, слава богу, смогу, наконец, погасить свой долг. Отдам Крюдешанку заем со всеми процентами, и пусть он меня…

– Гангстеры не тронули частных депозитов, – заметил Дэрти.

– Это не имеет особого значения, – Хуго Александер пожал плечами. – Все равно у меня не было бы ни одной спокойной минуты. Узнай Ионатан Крюдешанк, что в одном из частных сейфов хранятся эти письма, он бы не остановился ни перед чем, лишь бы завладеть ими.

– Ионатан Крюдешанк? – переспросил я.

– Именно он. В его глазах эти письма являются самой что ни на есть священной реликвией, на которой, в сущности, и основывается все учение о третьем пришествии Иисуса Христа.

– Мне кажется, что вы слишком плохого мнения о нем, – возразил я. – Едва ли Ионатан Крюдешанк способен совершить кражу.

– Вы, должно быть, считаете его святым? – Хуго Александер язвительно рассмеялся. – Я уже сейчас готов плясать от радости, представляя себе, как вытянется его физиономия, когда он прочтет статью профессора Петерсена. Очень надеюсь, что после этого Ионатан угодит в больницу.

– Он уже и так весьма недалек от больничной палаты, – сказал я. – Не думаю, что ему в ближайшее время захочется читать журналы.

– Жаль, очень жаль, – казалось, Хуго Александер весьма опечален, хотя отнюдь не из–за плохого состояния здоровья Ионатана Крюдешанка. – Но рано или поздно он все–таки ознакомится с заключением профессора Петерсена, и тогда от него останется лишь горсточка пыли.

– Если он такой фанатик, сомневаюсь, сумеет ли какой–то профессор поколебать его убеждения, – сказал я, пытаясь умерить оптимизм Хуго Александера.

Он действительно сник.

– Может быть, вы действительно правы, – признался он. – Не даром про таких сказано «Блаженны верующие…» Например, Пророк! Тот, по–моему, вообще не имеет привычки что–либо читать. Попробуй такому типу втолковать, что письма, хотя и являются исторической ценностью, все же подложны…

– Пророк тоже интересовался этими письмами? – спросил я.

– Еще как! Сегодня с утра снова пришел взглянуть на папирус. Даже похвастался, что почерк Иисуса Христа весьма напоминает его собственный. Пророк глядел на письма с таким вожделением, что я поспешил спрятать их в шкаф.

– От него вы так легко не избавитесь, – проворчал Дэрти. – Вам никто не говорил про его вторичный визит?

– Сегодня?

– Ну да. Примерно час тому назад. Я видел, как он довольно долго бродил под вашими окнами… – Взглянув на часы, Дэрти поправился. – Нет, пожалуй, прошло с тех пор уже часа два…

– Бродил под моими окнами?

– Вероятно, дожидался вашего приезда… Мне он тоже нанес визит… Честно говоря, – Дэрти задумался, – сейчас я вовсе не уверен, в ком он больше заинтересован: в вас или во мне.

Я опять зевнул, на сей раз так громко, что даже Хуго Александер не преминул это заметить.

– Ради бога, извините, – он проворно встал. – Так хотелось поделиться с кем–то своей радостью. Все! Все! Я уже ухожу. Спокойной ночи, господа!

Хуго Александер убежал, в спешке забыв на моей кровати свой журнал.

Несмотря на усталость, я все–таки решил сначала освежиться под душем. Обычно это обеспечивает мне крепкий сон. Прошлую ночь я провел довольно тревожно. У меня были основания опасаться, что еще одна такая ночь, и я буду чувствовать себя совсем разбитым.

Когда я вернулся из ванной, Дэрти уже сидел в пижаме на кровати.

– Так хочется спать, что просто мочи нет, – признался он, прикрывая ладонью зевающий рот. – Я пытался пробежать глазами эту профессорскую премудрость и в результате сэкономил снотворное.

– Берите! – он протянул мне свернутый в трубочку журнал.

Я наклонился, чтобы взять журнал. Внезапно я почувствовал, что от пальцев Оливера Дэрти исходит какой–то смутно знакомый мне аромат. Ну, конечно же! Это были любимые духи Теи Кильсеймур – «Пармская фиалка».

Я остановился, как вкопанный.

– Ты сейчас выглядишь как человек, которому на голову свалился книжный шкаф с полным собранием сочинений всех классиков от Гомера до Генри Миллера, – съязвил Дэрти. – Что с тобой?

– Со мной? Абсолютно ничего! Зато что–то произошло с тобой! – эти необдуманные слова вырвались у меня помимо воли.

– Ты выражаешься настолько непонятно, что придется прибегнуть к помощи словаря, – Дэрти продолжал ухмыляться.

– В этой комнате только что побывала Tea Кильсеймур! – заявил я.

– Tea? – Дэрти казался удивленным.

– Если хочешь, называй ее подлинным именем! – я продолжал атаку. – Я утверждаю, что в этой комнате только что побывала Анжелика Големба!

– Эта… – Дэрти передернулся. – Ты что, ополоумел? Чтобы я после того, как она с Альбертом… – он внезапно оборвал себя, смерив меня испытующим взглядом.

Голос Дэрти звучал настолько убежденно, что я чуть не поверил ему.

– Ну, в таком случае, тут побывала какая–нибудь другая женщина, – пробормотал я.

– За какое время?

– Пока я принимал душ.

– Женщина? – Дэрти зло рассмеялся. – За кого ты меня принимаешь? После всей этой каши чтобы я еще путался с какими–то женщинами?! Я не кретин.

– Значит, ты утверждаешь, что никакой женщины не было? В таком случае убедись сам, чем пахнут твои руки!

Дэрти так и сделал. Оказалось, что он удивлен не меньше меня.

– Ну, что? – спросил я с вызовом.

– Ты прав! – согласился он, затем добавил. – Это «Митсуко».

– Митсуко? Значит, так зовут твою гостью?

– Идиот! Это японская фирма, изготовляющая духи. Самым распространенным и популярным в нашей стране является «Пармская фиалка».

– Духи Теи Кильсеймур!

Я сейчас был почти уверен, что мои подозрения насчет визита Теи к Оливеру Дэрти не беспочвенны. Молчание Дэрти я расценивал в качестве подтверждения своей догадки.

Внезапно он разразился хохотом, сотрясшим стены комнаты.

– Я всегда считал тебя не слишком далеким человеком, но не подозревал, что ты патентованный идиот. Это такой юмор, что даже ангелы надорвали бы себе животики… Ты действительно поверил, будто меня тайком посетила Tea? Наверняка для того, чтобы наконец раскрыть, где спрятана добыча? В этом смысле не могу тебе ничем помочь, но зато…

Дэрти поперхнулся от хохота, затем продолжал:

– Вместо того, чтобы лупить на меня свои бельма, полистай–ка лучше оставленный Хуго Александером журнал. А я за это время отправлюсь в ванную почистить зубы.

– Хватит меня разыгрывать, – я сердито ухватил его за плечо. – Сначала объясни…

– Погоди, пока я вернусь, – у Оливера Дэрти уже не было сил хохотать, теперь он лишь тоненько хихикал. – Готов поспорить, что к моменту моего возвращения от тебя также будет нести излюбленными духами Теи Кильсеймур.

Пока Дэрти чистил зубы или же прикидывался, что делает это (поскольку половина из них были золотыми, лучше всего для этой цели годилась бы не паста, а средство для чистки благородных металлов – «Лампа Алладина»), я успел бегло ознакомиться со статьей профессора Петерсена.

И продолжал листать журнал. Следующую страницу занимала реклама фирмы «Элегантность». На левом изображении демонстрировалась красотка в колготках, с обнаженной верхней половиной тела, вид которой портили слишком уж плоские груди. Справа была изображена та же красотка, на сей раз с весьма пышными грудями.

Набранный мелким шрифтом текст пояснял, какой товар рекламируется: «Вы, должно быть, готовы поспорить, что причиной этой удивительной метаморфозы является инъекция парафина или специальная операция. В этом случае вы проиграли пари. Такой эффект доступен каждой женщине, которая приобретет наши абсолютно естественные, крепящиеся при помощи присосок, каучуковые груди «Элегантность“.

На следующей странице я обнаружил упомянутое Оливером Дэрти имя «Митсуко». Оно красовалось под фотографией окрашенного в сиреневый цвет флакона с духами. Текст носил на себе явный дух аристократизма, поскольку ограничивался двумя словами «Пармская фиалка».

Вошел улыбающийся Дэрти.

– Ну как, явилась к тебе Tea Кильсеймур?

Не дождавшись ответа, он наклонился к моей руке и обнюхал пальцы:

– Ничего другого и не следовало ожидать от такого робкого любовника. Ты, как я замечаю, избегаешь прямого контакта. Смелее! Смелее!

Внезапно, схватив мою руку, он вплотную прижал ее к изображению флакона.

И – представьте себе! – моя ладонь действительно начала испускать благоухание подобно цветочной грядке.

Довольный удачным розыгрышем, Дэрти снова разразился безудержным хохотом. Откашлявшись, он, по–прежнему хихикая и даже всхлипывая от смеха, поведал мне секреты своей бывшей профессии.

– Я в свое время ведь рассказывал тебе, что как–то специализировался на производстве духов. Правда, используя краденые рецепты, но качество от этого не страдало. А что касается привлечения покупателей, то другим, более крупным фабрикантам, есть чему поучиться у меня. Вот один из трюков, – продолжал он, явно любуясь собой. – Ты когда–либо читал о таком приеме: во время демонстрации фильма в относящиеся к сюжету кадры незаметно вставляются рекламные тексты. Текст мелькает на экране одну восьмидесятую долю секунды, так что зрением мы его как будто не улавливаем. В действительности, мы все–таки воспринимаем текст, но лишь неясно, то есть наше сознание не регистрирует его. Зато реклама незаметно для нас вкрадывается в подсознание. На следующий день мы, сами не понимая почему, бежим в магазин покупать какой–то новый сорт сигарет. Хотя до этого не имели ни малейшего понятия, что такие сигареты вообще существуют.

– Благодарю за исчерпывающую лекцию, – язвительно заметил я. – Но меня интересует конкретный запах.

– Сейчас объясню. Недаром я досконально изучил цирковые фокусы парфюмеров. Ну, так вот, одним из самых дорогих, зато эффективных приемов пользуется японская фирма «Митсуко». Мне рассказывали, что химик, первым открывший этот остроумный способ, получил изрядную сумму…

– Способ состоит в том, что… – уже догадавшись, в чем дело, я собирался было поделиться своей догадкой, но Дэрти попросту не дал мне раскрыть рта.

– На отпечатанный рельефно флакон наносится слой максимально спрессованной ароматизированной пыльцы. Он настолько тонок, что невооруженным глазом почти не воспринимается. Когда читатель журнала прикасается к изображению, на пальцах остается нечто вроде пудры. Специалисты по покупательской психологии утверждают, что устойчивый аромат безотказно действует на подсознание. Оно, в свою очередь, передает импульс сознанию, заставляя таким образом человека покупать соответствующее изделие парфюмерии.

Сейчас была моя очередь смеяться. Увы, над самим собой.

Я вспомнил, какое значение придал этому аромату, когда обнаружил его в доме заклятого врага женского пола Ионатана Крюдешанка. Объяснение оказалось совсем простым. Запах прилип к Крюдешанку, когда он перелистывал принесенный почтальоном журнал. Тот самый, в котором была помещена статья Петерсена. Тот самый, который Ионатан Крюдешанк одолжил своему соседу, так и не прочитав статьи.

Мы оба еще смеялись, когда в дверь энергично постучали.

– Полиция! – Дэрти выпрыгнул из постели.

– Несомненно! – спрятав усмешку, отозвался я, решив в свою очередь разыграть его. – Спрячься! Живее!

– Где? – глаза Дэрти блуждали по комнате в поисках какого–нибудь укрытия.

– Все равно где! В стенном шкафу или, по мне, хоть полезай под кровать.

– Под кровать? – Дэрти неуверенно поглядел на меня, одновременно вслушиваясь в стук, становившийся все громче.

– Спорим, это Хуго Александер, – усмехнулся я, решив, что слишком жестоко продолжать шутку.

– Он, должно быть, пришел за своим журналом! – обрадовался Дэрти, но тут же сердито добавил: – Вот остолоп! Не дает людям уснуть! Разве я не сказал, что в этом треклятом городе живут одни психи.

Схватив журнал, он быстро распахнул дверь.

Я не ошибался: на пороге действительно стоял Хуго Александер.

Но повел он себя еще более диковинно, чем перед этим. Не говоря ни слова, он продолжал стоять в раскрытых дверях. Я уж подумал было, что Дэрти не так уж и неправ в своей характеристике жителей Александрии.

– Берите своего профессора и оставьте нас в конце концов в покое! – накинулся Дэрти на Хуго Александера.

Тот ничего не ответил. Лишь кадык под туго обтянутой кожей судорожно задвигался, а губы слабо шевелились, словно пытаясь выдавить какое–то слово.

– Вы что, язык проглотили? – злился Дэрти.

Не дождавшись ответа, он всунул свернутый журнал Хуго Александеру под мышку.

Немощная, словно парализованная рука владельца мотеля пыталась удержать журнал, но не сумела. Журнал мягко упал на пол.

Только после этого я наконец разобрал слово, которое наш гость пытался выговорить:

– Письма… – и вместе с рыданиями из горла вырвался отчаянный шепот, – украдены!

19

Второй день, проведенный в Александрии, был еще тяжелее предыдущего. Скопленная в голове дополнительная информация – клубок новых, временами противоречивых, подозрительных моментов и вытекающих из этого догадок прямо–таки требовал, чтобы его поскорее размотали. Надо было, по крайней мере, классифицировать эту информацию, исходя из степени достоверности, освобождаясь от заведомо ложных сведений.

Но, честно говоря, я уподобился изрядно выпившему человеку, которого одна–единственная рюмка может сбить с ног. Роль этой последней рюмки и сыграли украденные у Хуго Александера Христовы письма.

Чтобы окончательно не запутаться, я принял решение: этот факт, как менее важный, совершенно выбросить из головы, полностью сконцентрировавшись на ограблении банка.

Но сконцентрироваться не удалось. Какие–то обрывки мыслей вяло зашевелились в мозговых извилинах, но тут же стерлись, побежденные сном. Борясь с перенагрузкой, нервная система – этот безошибочный механизм с автоматическим управлением – сама позаботилась о передышке.

Передышка нужна мне была позарез, тем более, что вчера выспаться по–настоящему не довелось. Повинны в том упорные поиски единственно верного решения среди многих загадок, которые мы до поздней ночи перебирали вдвоем с начальником полиции Грегором Абушем.

В мотель я вернулся поздно. И, вероятно, заснул бы крепчайшим сном, если бы не Оливер Дэрти. Он беспокойно метался по кровати, то включал ночник, то опять гасил. Временами вставал, булькал воду из графина в стакан, запивал снотворное. К утру он наконец задремал, но продолжал ворочаться с боку на бок, на что пружинная кровать реагировала соответствующими скрипами и стонами. Сквозь сон Дэрти бормотал отрывочные фразы, иногда можно было уловить имя Альберта.

Этой ночью все было совсем иначе.

Когда я погрузился в сон, он уже храпел вовсю. Сквозь сон я услышал щелчок поворачиваемого в замке ключа. Кажется, в этот момент я проснулся. Увидев, что постель Дэрти пуста, и решив, что он находится в туалете, я снова погрузился в сон.

Когда я проснулся, в комнате было темно. Единственное окно выходило на двор бензозаправочной станции. Падавший оттуда отсвет фонаря, пробиваясь сквозь затуманенное дождевыми каплями стекло, неяркой полосой пересекал комнату.

В этом неясном свете я увидел темный абрис человека. Сквозь сон мне показалось, что он сначала разделся, а затем потихоньку залез под одеяло.

Так и не поняв, было ли это во сне или наяву, я опять задремал.

Меня разбудил, на сей раз окончательно, резкий телефонный звонок. Некоторое время я вслушивался в трезвон, надеясь, что трубку возьмет Дэрти. Но он в этот момент так яростно захрапел, что я понял – вставать придется мне самому.

Спросонья, я по дороге к телефону опрокинул стул. Даже этот шум никак не подействовал на Дэрти. Он лишь перевернулся на другой бок.

Наконец мне удалось нащупать выключатель. Когда лампа зажглась, я снял трубку и сонно пробурчал: ,

– Латорп слушает.

– Грегор Абуш! – прозвучал на том конце взбудораженный голос начальника полиции.

– Какого черта… – начал было я, но, услышав в трубке тяжелое придыхание, молниеносно сообразил, что произошло нечто чрезвычайно важное. – В чем дело? – спросил я, чувствуя, что возбуждение начальника полиции передается уже и мне.

– Мы нашли труп!

Примерно через пятнадцать минут я, осторожно маневрируя, въехал на своей машине в узкий переулок у Рыночной площади. Улочка была настолько незначительная, что помешанный на греческой мифологии двоюродный дед Хуго Александера в свою бытность мэром не счел нужным переименовать ее. Александрийцы издавна окрестили этот переулок «Капканом».

Надо признать, это наименование полностью отвечало атмосфере нашей встрече с Грегором Абушем.

Его служебная машина, с выключенными фарами и плотно занавешенными стеклами, сквозь которые не пробивалось ни единого луча, стояла, сливаясь с темной стеной соседнего здания. Она как бы являла собой воплощение мрачной таинственности.

Когда за мной захлопнулась дверца, прошла добрая минута, пока я привык к полумраку. Мерцала лишь приборная доска, красноватым пятном горела сигара водителя, блекло посвечивал экран прикрепленного к спинке переднего сидения портативного телевизора.

– Телевизор? – удивился я. – Насколько помню, еще вчера я ничего подобного в вашей служебной машине не видел. Или это другой автомобиль?

– Тот самый старый рыдван, – засмеялся Грегор Абуш. – Я просто понял, что сегодняшняя Александрия не может больше оставаться на уровне палеозоя. С опозданием пришел к заключению, что недостатки моего провинциального дедуктивного мышления можно компенсировать современной техникой. Должно быть, я правильно предвидел, что расследование, уже и так изрядно хромающее, натолкнется на новые трудности. Честно говоря, и тут я немного ошибся…

– В чем? – спросил я.

– В том, что не ожидал их так скоро.

– Вы сказали по телефону, что произошло убийство, – напомнил я. – Но так и не информировали меня, кто убит.

– А сами вы не нашли подходящий ответ, – Грегор Абуш ответил не без упрека.

Я раскрыл было рот, но первым заговорил он:

– Если бы вы знали, какие героические усилия пришлось затратить, прежде чем я заполучил этот экран. Я уехал в Новый Виндзор сразу же после того, как мы расстались, и до самого вечера обивал пороги разных начальников. Пришлось заполнить столько документов, столькими подписями заверить, что буду хранить этот телевизор пуще зеницы собственного ока…

Следует признаться, сперва я так и не понял, какой цели служит раздобытый с таким трудом телевизор.

Неподвижное изображение на экране казалось декоративной заставкой между двумя передачами. Но, более внимательно всматриваясь в освещенный невидимым фонарем мокрый булыжник перед каким–то домом, в фрагмент кирпичной стены, в украшенные резьбой по дереву массивные дубовые двери, я понял, что в кадре.

– Дом Ральфа Герштейна! – воскликнул я.

– Угадали! Прямо напротив дверей стоит автофургон с хорошо замаскированной съемочной камерой. Обслуживает ее оператор, которого я, пустив в ход зубы и когти, выцарапал у своих коллег из Нового Виндзора. Со временем, если события будут продолжаться в том же духе, придется завести собственного специалиста. Но опасаюсь, что мне уже недолго сидеть в кресле начальника полиции…

– Вы давно наблюдаете за домом? – поинтересовался я.

– Начал слежку сразу же после того, как позвонил вам.

– А почему не раньше?

– Я недавно вернулся из Нового Виндзора, к тому же после сражения с заупрямившимся начальством почувствовал такую усталость, что ни о чем больше не хотелось думать. Я было решил начать слежку завтра утром, но вдруг… – Грегор Абуш мрачно замолчал.

– Чего вы, собственно говоря, добиваетесь? – продолжал я расспрос. – Хотите фиксировать каждого, кто входит в дом?

– Или же выходит, – дополнил Грегор Абуш. – Раньше или позже мы узнаем, кто гостил в этом доме, узнаем так или иначе, но…

– Так или иначе?

– Ах, да, я, должно быть, не рассказал вам о подслушивающих устройствах, которыми оснастил как дом Ральфа Герштейна, так и квартиру его племянника. К сожалению, это запрещенный прием, результаты которого не принимаются во внимание судом в качестве юридического полноценного доказательства. Во–вторых, и это самое главное, я опасаюсь, как бы не упустить кое–что.

– Кое–что или кое–кого? – уточнил я.

– Кое–кого, – кивнул Грегор Абуш.

– Речь идет о Винценте Басани, не так ли?

– Пока не скажу ни «да», ни «нет», – Грегор Абуш уклонился от прямого ответа. – Мне передали, что вы сегодня встретились с ним в «Архимеде»?

– Информация правильна. Меня познакомил с ним Луис и, по–моему, не случайно.

– Ваше впечатление об этой встрече? – Грегор Абуш казался весьма заинтересованным.

– Оба всячески стремились продемонстрировать, что, кроме шапочного знакомства, ничто их не связывает. Я этому не верю.

– Я тоже! – Грегор Абуш казался довольным тем, что наши мнения в этом вопросе совпадают.

Все это время я сидел как на иголках. Прошел чуть ли не час с той минуты, когда я узнал об убийстве. За исключением этого голого факта, мне, по–прежнему, ничего не было известно. Все–таки я сдерживался, понимая, что начальник полиции по какой–то причине испытывает мое терпение. Но в конце концов оно лопнуло.

– По–моему, пора! – сердито напомнил я.

Грегор Абуш понял меня с полуслова. Успокаивая, он положил руку мне на плечо:

– Нам некуда спешить. Поймите, это вовсе не игра на ваших нервах, Латорп! Просто для меня куда важнее, чтобы вы сначала рассказали, что вам удалось узнать за это время. По вашему лиwу видно, что у вас полный мешок новостей.

– Это еще ничего не значит, – я продолжал сердиться.

Но Грегор Абуш спокойно возразил:

– Предчувствие говорит мне: эта ночь, возможно, даже ближайшие часы будут решающими. Не обладая полной информацией, я могу совершить нечто такое, о чем потом придется сожалеть. Так что начинайте вы!

– Хорошо. С кого?

– С Оливера Дэрти. Удалось вам что–нибудь выудить?

– Он нервничает, опасается полиции, но это все. Не сказал ни единого словечка, которое пригодилось бы нам в качестве опорной точки. Единственный положительный момент – у меня создалось впечатление, будто он не сомневается насчет Альберта Герштейна.

– Насчет участия Альберта в ограблении?

Я кивнул.

– Мало, слишком мало. – Грегор Абуш покачал головой. – Я почему–то надеялся, что вам больше повезет. Поройтесь в своей памяти. Может быть, какая–нибудь важная деталь просто позабыта?

Я попытался сконцентрироваться, но безрезультатно.

– Ничего, – удрученно сказал я. – В голове полная пустота. У нас с Оливером Дэрти не было возможности долго болтать. Обменялись несколькими фразами, сразу же после этого пришел Хуго Александер. Между прочим, вы знаете, что так называемые письма Христа украдены?

– Знаю. По сравнению с ограблением банка и убийством это пустяк. Не будем отклоняться! О чем вы говорили с Оливером Дэрти после ухода Хуго Александера?

Я собирался было упомянуть про запах духов «Пармская фиалка», но в последний момент решил смолчать. В моей голове, в подсознании, шевелилась какая–то неуверенная мысль, пока еще слишком туманная, чтобы поделиться ею.

– Больше мы ни о чем не говорили, – ответил я на вопрос Грегора Абуша. – Легли спать. Я лично как рухнул в постель, так и дрыхнул до вашего телефонного звонка…

Закончить предложение мне не дало нахлынувшее на меня внезапное озарение. Вдруг я совершенно явственно ощутил тот водораздел между сном и явью, который был размыт ночью. Многое из того, что я в перерывах между сном воспринимал как фантазию, сейчас обрело абсолютно реальные очертания.

– Дэрти ночью куда–то уходил!

– Уходил? – Грегор Абуш всем телом подался вперед.

– Да. Причем тайком. В том момент, когда телефонный звонок разбудил меня, причем по–настоящему, он довольно неуклюже притворился погруженным в глубокий сон. Храпел так, что стены дрожали.

Я засмеялся, вспоминая его неловкую попытку обмануть меня.

– Это уже кое–что! – похвалил меня Грегор Абуш. – Попробуем расшифровать его таинственную ночную прогулку. По моему убеждению, Оливер Дэрти ночью гостил именно в этом доме, – Грегор Абуш показал на экран.

Подумав, я пришел к тому же заключению.

– А теперь второе: Александр Луис. Мнится мне, что с ним связан какой–то сюрприз.

– Как вы угадали? – смутился я.

– Как всегда, прочитал на вашем лице, – Грегор Абуш улыбнулся. – Когда я назвал его по имени, в ваших глазах вспыхнул довольно–таки красноречивый сигнал.

Я рассказал о своей беседе с Луисом, стараясь по мере возможности не пропустить ни одной мелочи.

Грегор Абуш напряженно слушал, впитывая каждое мое слово. Когда я закончил, он продолжал молчать.

– Это лишь одна сторона медали, – начал было я.

Начальник полиции повелительным жестом остановил меня:

– Попозже! Мне надо подумать! – энергично бросил он.

Подперев подбородок обеими руками, на которых от напряжения вздулись вены, полузакрыв глаза, он минуты две или три решал в уме какое–то неизвестное мне уравнение.

– Кое–что совпадает!

– Вы считаете рассказ Луиса достоверным? – удивился я. – А по–моему, вранье от начала до конца!

– Доказательства? – Грегор Абуш казался по–прежнему погруженным в глубокое раздумье.

– Пожалуйста… Луис утверждает, будто работает в «Александрийском герольде» уголовным репортером лишь потому, что не было иного свободного места. В действительности, на работу его устроил Винцент Басани, используя свои связи и влияние. Газетчику, занимавшемуся до тех пор уголовной хроникой, неожиданно предложили более перспективную работу в Новом Виндзоре. Тоже по протекции Винцента Басани.

– Вот как! – Грегор Абуш оживленно реагировал. – Это уже шаг вперед!

– Вторая ложь еще более подозрительна, – продолжал я. – Луис, как вам известно, выдавал себя за бывшего сотрудника студенческого журнала «Дискуссия». Я позвонил в редакцию. Там про такого и слыхом не слыхали.

– Какой же вывод вы из этого делаете? – спросил Грегор Абуш с улыбкой.

– То, что Луис и Басани тесно связаны!

– Отлично! – Грегор Абуш, очевидно, хотел меня похвалить, но в его интонации особого энтузиазма не ощущалось.

– А теперь моя очередь! – объявил он после паузы, – Вам следует знать, что, сражаясь с начальством в Новом Виндзоре, я отвоевал себе еще одно техническое новшество. Сейчас у меня есть возможность фиксировать изображения при помощи видеофильма.

Начальник полиции вставил в видеомагнитофон кассету и нажал на кнопку:

– Смотрите! Это избавит меня от труда самому рассказывать.

С экрана исчез мокрый булыжник перед домом Ральфа Герштейна и покрытые резьбой массивные двери. Это успевшее мне уже порядком надоесть изображение заменило помещение без окон, с бетонированным полом и грязными, побеленными известкой, стенами.

Помещение напоминало склад старых вещей. Повсюду валялись ржавые моторы, автомобильные колеса, карманные фонари, сломанные корпуса игральных автоматов, будильники без стрелок. Сваленные в кучу вещи в своей совокупности напоминали сюрреалистическую панораму.

Яркий свет прожектора освещал находившуюся на переднем плане странную конструкцию.

Отшлифованные до блеска алюминиевые полосы были скреплены так, что получилось подобие человеческого скелета. Его увенчивала гипсовая голова. Промежутки между металлическими ребрами позволяли ознакомиться с содержимым грудной клетки.

Ее заполняли различные, припаянные к ребрам, скрепленные между собой ржавой проволокой предметы. В этом хаотическом скоплении я заметил дуло пистолета, из которого торчал нанизанный на вилку стеклянный глаз, детскую копилку в виде розового поросеночка, вмонтированного в ночной горшок, другие столь же чудаковатые комбинации самых разных вещей.

– Никак не могу сообразить, что означает это шизофреническое произведение, – заметил я.

– Я оценивал ваши дедуктивные способности чуть выше, – засмеялся Грегор Абуш, – Вам следовало самому сообразить, что перед вами последний шедевр нашего Микельанджело – Дина Панчека. Скульптура называется «Современный Прометей».

– Весьма подходящее название для такой работы, – съязвил я.

– У Панчека есть мастерская рядом с его квартирой, – продолжал Грегор Абуш. – Постепенно она стала тесноватой, особенно после того, как заказы посыпались на Панчека как из рога изобилия.

– Я слыхал, что и Винцент Басани оказывает ему покровительство, – заметил я.

– Это уж точно. С тех пор, как Басани решил, что является тонким знатоком авангардистского искусства, он закупил у Панчека три или четыре сравнительно большие композиции… Помещение, которое вы видите на экране, – гараж, снятый им сравнительно недавно для хранения «творческого сырья», как он называет эту рухлядь. Работает он обычно в своей основной мастерской, а сюда приходит подыскивать для очередного творения какую–нибудь деталь. Иногда во время этих поисков его охватывает святое пламя вдохновения. «Современный Прометей», которым вы так восхищаетесь, тоже родился в святую минуту.

– Где находится этот гараж? – быстро спросил я, заметив за сваленным в кучу ломом очертания автомобиля.

– На пустыре, к которому примыкает на задворках дом Альберта Герштейна.

– А также особняк Ионатана Крюдешанка, – дополнил я.

– Гараж этот принадлежит Альберту… Вам следует знать, что до недавних пор ему и не снилась его будущая карьера джазового кумира. Пока Оливер Дэрти не открыл его, Альберт с трудом сводил концы с концами, услаждая по вечерам слух посетителей бара «Прекрасная Елена». Когда Винцент Басани своей дискотекой «Архимед» пресек в корне финансовое благополучие бара, владелец был вынужден отказаться от услуг Альберта. Для Альберта начались трудные дни, тем более, что его дядя Ральф Герштейн и не думал ему помогать. Чтобы как–то продержаться, Альберт продал свою старую машину, между прочим, тоже лендровер, сдал гараж Панчеку, а одну комнату в своем доме – Луису.

– За это время он мог себе купить новую машину, – сказал я. – Оливер Дэрти, разумеется, изрядный скаред, но не верю, что Альберту не удалось выжать из него солидный аванс.

– Правильно. Но Альберт, разбогатев, захотел приобрести такую модель, чтобы у всех александрийцев глаза вылезли из орбит. Нечто вроде сверхшикарных «ролс–ройсов», которые изготовляют по особому заказу арабских нефтяных принцев.

– Если он действительно ограбил банк, для него такой автомобиль то же самое, что для меня спичечная коробка, – пошутил я, затем спросил: – Одного не понимаю. Почему ни мне, ни вам не пришло в голову поискать черный лендровер съемочной группы вблизи дома Альберта Герштейна?

– Ответственность за этот промах целиком ложится на меня, – нехотя пробурчал Грегор Абуш. – С моей стороны, это, конечно, большое упущение. Но я могу привести кое–что в оправдание. Прежде всего следует принять психологические причины. Дин Панчек никогда не запирал гараж, у него даже не было замка. Как я мог догадаться, что кто–то вздумает использовать в качестве тайника помещение, куда может забрести любой прохожий?

– Звучит убедительно, – согласился я. – Кроме того, мы оба не сомневались, что лендровер со всей добычей уже давно находится за пределами Александрии.

– Видите, значит в ваших глазах я уже оправдан. Остается лишь объяснить, в чем главная причина моего промаха. Как раз одновременно с ограблением банка Дин Панчек находился в гараже. Он зашел туда поработать над своим «Прометеем».

– Долго он там находился?

– Панчек полагает, примерно полчаса. Особо принимать на веру это утверждение не следует, поскольку часов у него нет. С тех пор, как он несколько лет назад использовал свои наручные часы для композиции «Теория относительности: время и пространство», он признает циферблаты, стрелки и часовые механизмы лишь в качестве творческого сырья.

– Продолжайте!

– Сегодня поздно вечером Панчек снова забежал в гараж. Человеческая голова из гипса показалась ему слишком вульгарной для тонкого замысла. Он решил заменить ее вырезанным из жести профилем. При этом он наткнулся… Глядите!

На экране, сменяя друг друга, замелькали кадры.

Общим планом – черный лендровер, втиснувшийся между дырявой бочкой из–под бензина и металлической стойкой со сломанной кофеваркой.

Полицейский медленно раскрывает дверцу автомобиля.

Взору предстает заднее сидение. На нем черный балахон с капюшоном и автомат системы «Вестингауз» с коротким дулом и четырехугольным магазином.

Полицейский освещает оружейный приклад переносной лампой. На металлической поверхности четко выделяются пятна крови.

– Та же группа крови, как у банковского охранника Бойля, – комментирует Грегор Абуш. – Автомат заряжен не был, им пользовались, чтобы оглушить охранника и, главное, чтобы держать в страхе его и главного оператора фильма Уолтера Карпентера.

Следующий кадр.

Полицейский распахивает переднюю дверцу.

Виден человек, чья голова в неловкой позе покоится на баранке автомобиля. Скрюченные пальцы обеих рук вцепились в край сиденья. С одного плеча сполз пиджак, на шее и белой сорочке – застывшая тонкая струйка крови.

Полицейский осторожно приподнимает голову убитого.

Лампа освещает крупное темное пятно на виске, от которого кровавый пунктир пересекает щеку и кончается под подбородком.

В лучах прожектора тускло отсвечивают остекленевшие неподвижные глаза, в которых навсегда застыл страх.

Я никогда не видел этого лица, и все же без заминки сказал:

– Уолтер Карпентер, главный оператор фильма «Частная жизнь Долли Кримсон»!

– К сожалению, – мрачно согласился Грегор Абуш. – Убит приставленным к виску пистолетом.

– Системы?…

– «Кольт», калибр 32… А теперь держитесь, Латорп! Вас ожидает еще больший сюрприз.

Следующий кадр.

Полицейский открывает багажник.

В нем находится битком набитый брезентовый мешок, завязанный телефонным проводом.

Полицейский развязывает узел, осторожно высыпает содержимое мешка.

На бетонный пол гаража сыпятся обклеенные крест–накрест пачки разных размеров с отмеченными на бумажных лентах цифрами.

Я был настолько поражен, что непроизвольно вскочил, стукнувшись головой в крышу автомобиля.

– Бывают же на свете чудеса! – вскрикнул я, выпучив глаза на толстые пачки ассигнаций.

Реакция Грегора Абуша для меня была еще более неожиданной, нежели само явление оставленных грабителями денег. Грегор Абуш разразился ироническим смехом.

Я был просто ошеломлен. Лишь спустя минуту мне удалось понять причину этого смеха.

Следующий кадр.

Полицейский осторожно разрывает бандероль, на которой отпечатана сумма «10000». Оказывается, пачка представляет собой нечто вроде трехслойного пирога, чья прикрытая сверху и снизу банкнотами начинка состоит из аккуратно разрезанных газет.

Этот совсем уж непредвиденный сюрприз погрузил меня в подобие транса, из которого с трудом вывел голос начальника полиции. Как бы сквозь толстый слой ваты до меня донесся его вопрос:,

– Что нового?

Сначала я решил было, что он обращается ко мне. Лишь затем осознал, что он переговаривается со своими людьми, несущими вахту возле дома Ральфа Герштейна.

– Все по–прежнему, – донесся до меня голос сержанта Александера. – Никто не выходил на улицу, никто не входил в дом.

– Какие–либо разговоры слышны? – осведомился Грегор Абуш.

– Нет! Одна лишь музыка.

– Прошу усилить звук!

Начальник полиции снова переключил телевизор с демонстрации видеофильма на прямую передачу. На экране высветились покрытые резьбой дубовые двери. Дождевые капли ударялись о мокрый булыжник перед домом, разбегались кругами в лужах. Этот монотонный шум как бы служил сопровождением к звукам гитары.

Певца я сразу узнал по голосу. Альберт Герштейн исполнял популярную песню своего дяди Ральфа Герштейна «У озера Синего». Паточная мелодия ничуть не соответствовала ни ситуации, ни моему настроению. И все же мне пришлось переменить отчасти свое скептическое отношение к Альберту. Он пел настолько естественно, не насилуя свой приятный голос, что отказать ему в некотором таланте мог лишь такой безумец, как Пророк.

– Выключите звук! – скомандовал Грегор Абуш, затем повернулся ко мне: – Ну, как вам нравится трюк с набитым бумагой мешком?

– Фантастика просто! – живо откликнулся я. – Любой нормальный вор унес бы брезентовый мешок со всеми деньгами – и все дела, а эти…

– А эти не пожалели ни времени, ни трудов, чтобы набить брезент старыми газетами, – окончил за меня Грегор Абуш. – Как видите, преступление века, разумеется, в масштабах нашей Александрии, становится все более загадочным.

– Как обстоит дело с отпечатками пальцев? – осведомился я.

– Имеются, причем в изобилии. И Уолтер Карпентер, и Ричард Бейдеван, и Tea Кильсеймур оставили их на руле. Зато на прикладе автомата наш дактилоскопист не обнаружил ровно ничего. Это и следовало ожидать. Следует считаться с тем, что они…

Разговор пришлось прервать.

Зазвучал зуммер полицейской рации.

Выслушав донесение, Грегор Абуш крикнул шоферу:

– Едем!

– Куда?

– На Рыночную площадь!

– Что–нибудь приключилось в доме Ральфа Герштейна? – в полном недоумении спросил я.

Начальник полиции не отвечал.

Я взглянул на экран. Ничего не изменилось, все так же блестел булыжник перед домом. Внезапно дождь прекратился.

– В самом доме, – Грегор Абуш расстегнул пистолетную кобуру, – надеюсь, по–прежнему. Очень надеюсь! – сквозь зубы бросил он. – Если Альберт Герштейн успел улетучиться, мне самому ничего другого не остается, как исчезнуть из Александрии. С меня тут шкуру сдерут.

– Значит, все–таки Альберт? – я почему–то почувствовал нечто вроде разочарования. Косвенных улик относительно его вины было предостаточно. Особенно после полученной от Александра Луиса информации. Но именно по той причине, что я не слишком доверял его свидетельству, я предпочел бы вообразить под черным капюшоном кого угодно, но не Альберта.

– Ничего не поделаешь, да, Альберт! – Грегор Абуш в сердцах выругался. – Сейчас это доказано. На все сто. Только что мне донесли из лаборатории: внутри брошенного на заднем сидении лендровера капюшона обнаружено несколько выпавших волос. Из всех, на кого падает подозрение, такие волнистые, иссиня–черные волосы только у Альберта Герштейна.

Тем временем мы уже подъехали к дому.

– Всем выйти! Окружить дом! Не стрелять без моего приказа! – громко скомандовал Грегор Абуш.

Из автофургона с надписью «Срочная химическая чистка» выпрыгнули с оружием на изготовку четверо переодетых в штатское полицейских во главе с сержантом Александером.

Несколько минут мы в нерешительности прислушивались к доносившейся со второго этажа музыке. Альберт Герштейн больше не пел. Теперь играл целый оркестр.

Значит, магнитофон!

Музыка внезапно оборвалась. Я надеялся уловить голоса, шаги, хоть какие–то проявления жизни в доме. Но весь он казался совершенно вымершим, заброшенным.

Неожиданно в тишину ворвался странный звук, как будто птица хлопала тяжелыми крыльями. Я невольно вздрогнул, ощутив нечто вроде страха. Не сразу до моего сознания дошло, что пугаться нечего – налетевший из–за угла ветер шевелил тяжелые черные занавеси в открытом окне. И все–таки, тревожное ощущение не проходило.

– Окно! – вскрикнул я, осознав в чем дело.

Судорожно ухватив Грегора Абуша за руку, я закричал словно помешанный:

– Окно!.. Глядите, окно!

– Ну, что из этого? – хлопал он глазами.

– Среднее окно верхнего этажа! – я продолжал кричать.

Да, это действительно было то самое окно «музыкальной комнаты», к которому из–за категорического запрета хозяина дома в течение долгих лет не осмелилась прикоснуться ни одна рука. Еще вчера Грегор Абуш высказал мнение, что в случае надобности окно придется высадить со всей рамой, настолько заржавели петли.

Мы с Грегором Абушем тревожно переглянулись. В его глазах я прочел подтверждение своим худшим опасениям.

Да, в доме приключилась непоправимая беда. И предчувствие наше вскоре подтвердилось.

Грегор Абуш собирался было взломать двери, но сержанту Александеру пришло в голову проверить сначала, заперты ли они. Оказалось, что нет.

Мы тихо вошли в дом, так же неслышно поднялись по лестнице.

Отодвинув портьеру гостиной, Грегор Абуш как вкопанный остановился на пороге.

Через его плечо я заглянул в комнату. Мрак… Мерцал лишь зеленый глазок магнитофона и рубиновый ночник, вмонтированный в подлокотник стульчика, стоящего у рояля.

Когда глаза свыклись с темнотой, я различил и две неподвижные фигуры.

Режиссер фильма «Частная жизнь Долли Кримсон» Ричард Бейдеван сидел на стульчике, свесившись набок. Его левая рука касалась пола, словно он пытался поднять с него наполовину опорожненный стакан.

По ту сторону белого концертного рояля лежал на диване Альберт Герштейн. Перед ним на усеянном нотами инструменте стояла почти пустая бутылка, рядом – сифон с содовой водой.

При желании было нетрудно вообразить, будто мы застали обоих во время дружеской беседы.

Но темная лужица под стульчиком, на котором сидел Ричард Бейдеван, и осколки разбитого стакана, валявшиеся возле дивана, на котором покоился Альберт Герштейн, сразу же рассеивали иллюзию.

Теи Кильсеймур нигде не было видно.

Добрая минута прошла, так по крайней мере мне казалось, пока Грегор Абуш осмелился зажечь свет.

Уже зная заранее, какая картина откроется моим глазам, я все же не смог подавить вырвавшийся крик.

Ричард Бейдеван и Альберт Герштейн были мертвы.

Они были мертвы уже тогда, когда мы с начальником полиции, сидя в спрятанном в переулке служебном автомобиле, внимали пению Альберта под аккомпанемент гитары. Мертвы, хотя мы оба в ту минуту еще считали их живыми.

Это мы узнали позже, когда спешно вызванный полицейский врач осмотрел трупы и сделал предварительное заключение.

Он находил, что убийство произошло незадолго до того, как за домом Ральфа Герштейна стали наблюдать. Нас с Грегором Абушем ввел в заблуждение магнитофон, кассета которого была рассчитана на два часа игры.

Глядя на застывшее лицо Альберта Герштейна, я с болью вспомнил, какие мысли совсем недавно возбуждало во мне его пение. Я с горечью осознавал, что оценил его талант лишь тогда, когда сам он уже был обречен на вечное молчание.

В состоянии, в котором я находился, никаких сомнений насчет того, кто убийца, у меня не возникло. Само обстоятельство, что Tea Кильсеймур отсутствовала, казалось мне достаточным доказательством ее вины.

Я повернулся к Грегору Абушу, чтобы что–то спросить, но слова застряли у меня, в горле. Я увидел нечто такое, что заставило меня вздрогнуть и в страхе отступить.

Прямо против меня находился нотный шкаф с овальным зеркалом. Верхняя часть зеркала оставалась в тени, свет падал лишь на нижнюю половину.

Из зеркальной глубины навстречу мне плыло тело Теи Кильсеймур.

Одетая в переливающееся золотистыми тонами вечернее платье, широко раскинув руки, она лежала на животе, прильнув лицом к ковру. Левая туфля держалась на ноге, вторая, повернув ко мне острый каблучок, валялась по соседству. В волосах Теи сверкали мелкие осколки стекла.

Меня взяла оторопь. Я никак не мог заставить себя оторваться от зеркала. Мне казалось, будто оно показывает вовсе не реальную картину, а плод моего болезненного воображения.

– Латорп, что с вами? – откуда–то издали долетел до меня озабоченный голос Грегора Абуша.

Взяв себя в руки, я обернулся. Как раз в тот момент, когда сержант Александер нагнулся и рассматривал неподвижное тело Теи Кильсеймур под роялем.

20

В свой мотель я больше не вернулся, ночь провел у начальника полиции.

– За работу! – воззвал ко мне Грегор Абуш, указывая на письменный стол, на котором лежали миниатюрные магнитофонные кассеты. Они были вынуты из потайных подслушивающих устройств, спрятанных в доме Ральфа Герштейна.

В самом начале мы прослушали разговор Оливера Дэрти и Альберта Герштейна, состоявшийся накануне, когда ворвавшийся в дом Дэрти просил начальника полиции оставить его наедине с Альбертом.

«Где? Где?» – без устали повторял Дэрти.

«Да нигде же! – несколько раз заверял Альберт. – Я ничего не знаю!»

Этот, похожий на из–под застрявшей патефонной иголки разговор был прерван донесшимся издали голосом сержанта Александера: «Эй, вы! Спускайтесь вниз! Поживее! Поговорить успеете в полицейском управлении!»

Дэрти разразился невнятным ругательством, Альберт смолчал. На этом диалог закончился.

Следующая кассета содержала бурное объяснение между Теей Кильсеймур и Ричардом Бейдеваном. Вначале разговор вертелся вокруг отношений Теи с Альбертом. Дав волю своему гневу, Ричард Бейдеван предупредил Тею:

«Не думай, что вам удастся обвести меня вокруг пальца. Я не такой простак, как Дэрти. Ты сделаешь то, что я тебе прикажу, иначе…»

«Что ты от меня хочешь?»

«Завтра ты позвонишь Альберту и пригласишь его в гости».

«Для чего?»

«Ты опасаешься за него? – Ричард Бейдеван зло рассмеялся. – Успокойся! Если он будет разумен, я ему ничего не сделаю. Мы попросту поболтаем как мужчина с мужчиной».

Снова смех.

«А чтобы ты не мешала нашей интимной беседе, – продолжал Ричард Бейдеван, – я запру тебя в спальне, так же, как ты заперла своего Альберта».

«У тебя ничего не получится!»

«Это мы еще посмотрим!»

«Альберт не придет, готова поспорить, – бросила Tea с вызовом. – Не такой уж он дурак. Он сразу поймет, что ты хочешь заманить его в ловушку».

«Это зависит лишь от тебя, поймет он или нет»

«На меня не надейся!.. Если хочешь, можешь сам ему позвонить».

«Ты отказываешься?»

«Да!»

«В таком случае я не хотел бы быть в твоей шкуре», – угрожающе сказал Ричард Бейдеван.

«Ты, должно быть, кое–что позабыл?» – столь же агрессивно отвечала Tea Кильсеймур.

«Ты о чем?»

«Могу кое–что рассказать о тебе начальнику полиции. Если он узнает, что ты в свое время с Басани…»

«Беги, рассказывай! Тебе хорошо известно, как Винцент Басани поступает с теми, у кого слишком длинные языки. К тому же то, что ты можешь рассказать обо мне, уже принадлежит прошлому. Ты сегодня со своим Альбертом…»

«Это ложь!»

«Чего ты волнуешься? Я ведь, в отличие от тебя, не собираюсь раскрывать твои секреты полиции… Но если ты ослушаешься меня, я сам с тобой разделаюсь! – Ричард Бейдеван так и кипел от злобы. – И помни, свои обещания я всегда выполняю!»

Запись на этом кончалась.

– Этот разговор состоялся вчера вечером, – Грегор Абуш указал на другую кассету. – В результате Tea позвонила Альберту. Пленку, на которой зафиксирован их телефонный разговор, я уже прослушал без вас. Повторять не стоит, там нет ничего интересного. Из телефонного звонка явствует, что Tea Кильсеймур приняла угрозы Ричарда Бейдевана всерьез. Она сказала Альберту именно то, чего добивался Ричард Бейдеван.

– То есть заманила Альберта в ловушку? – заметил я.

Грегор Абуш пожал плечами:

– Этого мы пока не знаем. Вполне возможно, что она успела как–то предупредить Альберта.

Вспомнив нашу встречу с ним в дискотеке «Архимед», я возразил:

– Едва ли. Альберт в разговоре с Луисом упомянул, что вечером его ждут в гости в доме Ральфа Герштейна. Ни малейшего признака тревоги, беспокойства. По крайней мере, до стычки с Винцентом Басани, происшедшей из–за Пророка. Тогда он как будто испугался, а перед этим без устали шутил, находясь, казалось, в приподнятом настроении.

– Шутил? – удивился Грегор Абуш.

– Честно говоря, это меня тоже изумило, – признался я. – В свете последних событий его поведение кажется мне еще более неправдоподобным. Человек грабит банк, убивает и ведет себя так, словно над ним совершенно безоблачное небо.

– Вы рассуждаете исходя из законов логики, – заметил Грегор Абуш. – Не следует упускать из виду, что в этом деле необъяснимые, нелепые моменты явно доминируют.

– Конкретно? – осведомился я.

– Возьмем хотя бы Оливера Дэрти. Предчувствие меня не обмануло. Прошлой ночью он действительно тайком выбрался из комнаты мотеля, чтобы снова поговорить с Альбертом. Опасаясь, что их разговор кто–то подслушает, Дэрти заперся с ним в ванной комнате… Вот доказательство!

Мы прослушали еще одну запись.

«Говори, негодяй! – прошипел Дэрти. Он пытался говорить по возможности тише но, несмотря на это, шепот иногда превращался в пронзительный визг. – Говори, где?»

«Не прикасайтесь ко мне! – захрипел Альберт. – Отпустите, или я позову на помощь!»

«Ты? На помощь? – Дэрти язвительно передразнил Альберта. – А что, если я, потеряв терпение, раскрою все полиции?»

«Пожалуйста, я не возражаю. Грегор Абуш вовсе не такой кретин, как вы все воображаете. Ничего нового вы ему рассказать не можете. У меня есть свидетель – Tea. Я вышел из дома, как только увидел, что Ричард Бейдеван приехал к Крюдешанку. На улице мы встретились с Теей и вместе…»

«Тихо! – прошипел Дэрти. – Кто–то звонит в дверь. Меня не должны видеть!»

Этими словами кончался их разговор.

Сама запись еще продолжалась.

Я представил себе ситуацию. Спрятавшись в ванной комнате, Оливер Дэрти напряженно вслушивается в то, что происходит за ее пределами. При этом он, естественно, не подозревает, что каждое слово, каждый звук в доме регистрируется на пленку.

Я приник ухом к магнитофону.

Из передней донесся невнятный голос нового посетителя, прерываемый обрывистыми фразами Альберта и пьяным бормотанием Теи Кильсеймур. Судя по дальнейшим репликам, Альберт старался поскорее проводить гостя (или гостей?) наверх. Дэрти, убедившись, что внизу никого не осталось, поспешил незаметно выбраться из дома.

Мы с Грегором Абушем анализировали запись, когда позвонили из лаборатории.

– Оба убиты пулями, выпущенными из пистолета 32–го калибра, вероятно из того же кольта, – закончив телефонный разговор, ознакомил меня с заключением оружейного эксперта Грегор Абуш.

– Из того же оружия, которым убили Уолтера Карпентера? – спросил я.

– Весьма вероятно, – Грегор Абуш беспомощно пожал плечами. – Дабы установить это, надо сначала найти пистолет. Вы ведь знаете, как это выглядит. Следует учесть индивидуальную характеристику ствола, возможные отклонения от траектории и тому подобные тонкости. Я не слишком доверяю нашему специалисту по оружию. Парень еще совсем зеленый, лишь в этом году кончил полицейскую академию. Почти никакого опыта, зато самоуверенности на миллион.

– Что он предполагает? – спросил я.

– Никаких открытий Америки. Говорит, что пули выпущены с очень близкого расстояния, – Грегор Абуш усмехнулся. – Это и так ясно каждому, у кого котелок варит… Кроме того, он теоретически допускает, что в ход был пущен не один, а два пистолета.

– Чепуха! – отрезал я.

Однако эта моя уверенность разлетелась в пух и прах, как только мы с Грегором Абушем прослушали следующую магнитофонную запись.

Я привожу лишь отрывки, имеющие непосредственное отношение к расследованию преступления.

Бейдеван. Хватит прикидываться! Сейчас нас никто не подслушивает. То, что вы мне откроете, останется между нами.

Альберт. Tea…

Слышны шаги, затем голос Ричарда Бейдевана. Пьяна, как извозчик. Даже выстрелы ее не разбудят.

Альберт. Это намек?

Бейдеван. Просто дружеское предупреждение. Вчера она, пытаясь вас спасти, дала в полиции показания, благодаря которым вы избежали немедленного ареста. Сегодня вам уже никто больше не сумеет помочь. Tea засвидетельствует лишь одно – то, что она была пьяна в стельку и ничего не слыхала. Поэтому советую: говорите! Альберт. Ричард, вы ошибаетесь.

Бейдеван. Кончайте представление! Сделать из меня дурачка вам не удастся. Неужели вы полагаете, будто мне не известно, для чего вы заперлись с Оливером Дэрти в ванной комнате? Вы меня не слышали, зато я…

Альберт. Тайком подслушивали?

Бейдеван. Естественно. Итак, я предлагаю вам неплохие условия. Я дам возможность остаться на свободе, к тому же сохранить кое–что на память.

Альберт. Какие конкретно условия?

Бейдеван. Опять вы притворяетесь. Я все знаю. Вы с Дэрти хотели сделать из меня козла отпущения. А потом вы оба с Теей решили оставить в дураках и самого Дэрти… Ну, так слушайте: предназначенная для Теи половина суммы будет моей! Поняли?

Альберт. Чего же тут не понять? Но вот, к сожалению, я вынужден вас огорчить. От меня вы не получите ни гроша.

Бейдеван. Через минуту вы заговорите другим языком. Мне больше нечего терять. Этот фильм, который сейчас можно уже считать погребенным, лишил меня последней возможности занять положение. Ограбив банк, вы одновременно ограбили меня. Если вы не заговорите, я вас просто…

Альберт. Убьете? А перспектива провести в тюрьме остаток жизни вас совсем не пугает?

Бейдеван. Не смешите меня! Кто осудит меня, если я пущу пулю в вашу отвратительную физиономию? Полиция вынесет мне скорее благодарность, когда я открою им, чье лицо пряталось под черным капюшоном. К тому же, у меня будет полное основание заявить, что я убил вас из ревности. Убил вонючее животное, посмевшее прикоснуться к моей жене!.. Я вас ненавижу, да, ненавижу!

Альберт. Ну, ладно, тогда я скажу… Все!.. Но сначала не мешало бы поставить новую пленку. Согласно основным законам драматургии, бурные объяснения между двумя лицами всегда сопровождаются соответствующей музыкой… Подождите, вы действительно убеждены, что нас никто тайком не подслушивает?

Бейдеван. Кончайте со своими фокусами! Это вам не поможет!

Альберт. Предлагаю сначала выпить!.. Вот так… А сейчас я скажу вам все, не скрывая абсолютно ничего… Да, я был любовником Теи! Да, она собиралась уйти от вас! Да, мы только дожидались подходящего момента!.. Между прочим, вы мне давеча сказали, будто она вдребезги пьяна. А может быть, она только притворилась?

Бейдеван. Притворилась? Зачем ей притворяться?

Альберт. Чтобы она могла впоследствии засвидетельствовать, что вы собирались убить меня, и что по этой причине я в целях самозащиты был вынужден…

Бейдеван. Я вас ненавижу, ненавижу! Вас и эту шлюху!

Альберт. Глядите! Окно!

Почти одновременно с возгласом Альберта слышны два выстрела.

Ричард Бейдеван вскрикивает, но сразу смолкает.

«О, боже!.. Боже!» – стонет Альберт. Хрип. Он тоже смолкает.

Слышно, как разбивается выскользнувший из его руки стакан.

Музыка продолжает звучать.

Сквозь звонкие ритмичные удары барабанов пробивается какой–то приглушенный шум, похожий на тарахтение автомобильного мотора.

Прослушав запись, мы с Грегором Абушем довольно долго хранили молчание.

Я нарушил его первым:

– Получается, что они застрелили друг друга, – сказал я. – Вполне возможно, Альберт Герштейн уже с этим намерением пришел на встречу. Убив Уолтера Карпентера, он, если так можно выразиться, уже действовал по инерции. Следующий логический шаг – убрать и второго свидетеля преступления.

– Ну, что же, все как будто правильно, – задумчиво сказал Грегор Абуш. – Все по полочкам разложено. Но куда же вы в таком случае денете Оливера Дэрти? – в его голосе мне почудилось некоторое сомнение.

– Пока что воздержусь от ответа, – я пожал плечами. – Думается, Альберт считал, что Дэрти будет молчать, поскольку сам замешан в этом деле.

– Будет молчать?

– По крайней мере какое–то время. Но возможно, что и в такой отсрочке Альберт не нуждался. Останься он жив, едва ли мы завтра утром увидели бы его еще в Александрии. И Тею тоже, – закончил я.

– Так, так, – Грегор Абуш задумчиво постучал пальцами о стол.

Спавший глубоким сном Президент проснулся и коротко залаял, но, убедившись, что никто не имеет плохих намерений по отношению к его хозяину, снова положил голову на лапы.

– Вы не согласны со мной? – осведомился я.

– Зачем ставить вопрос под таким углом? Я попросту пытаюсь понять, куда делись пистолеты, – словно в поисках ясности, Грегор Абуш вопросительно взглянул на меня.

Я невольно засмеялся, вспомнив, какой ужас объял меня, когда я увидел в зеркале отражение неподвижного тела Теи Кильсеймур. В ту минуту я не сомневался, что она убита. Поэтому испытал бесконечное облегчение, когда немного спустя сержант Александер со свойственным жителям этого города юмором вызывал по телефону скорую помощь.

«Нужны трое носилок… Да, все трое готовы. Разница лишь в том, что двоих накачали свинцом, а третья сама накачалась спиртным».

Без труда я убедился, что состояние Теи – всего лишь последствие лошадиной дозы спиртного. Когда носилки с неподвижным телом втолкнули в машину скорой помощи, она перевернулась на бок.

Я не врач и поэтому не берусь судить, способен ли человек, будучи в действительности умеренно пьяным, сыграть роль мертвецки пьяного. Этот вопрос приобретал первостепенное значение, ибо некоторые слова Альберта Герштейна (если они не имели целью обмануть противника) как будто свидетельствовали, что Tea Кильсеймур лишь притворялась. А если так…

– У меня возникла одна гипотеза, – неуверенно сказал я. – Насчет пистолетов. Их могла спрятать Tea.

– Где? – Грегор Абуш покачал головой. – Весь дом обыскан. К тому же, зачем ей было это делать?

– Допустим, она единственное лицо, которому Альберт доверил, где находятся награбленные деньги, – я продолжал заниматься теоретическими выкладками. – Не исключено также, что после нападения на банк Альберт передал добычу именно Tee, и она сама ее где–то спрятала.

– Вроде бы верно, а все–таки фундамент не слишком прочный, – Грегор Абуш с трудом подавил зевок. Его лицо, обычно казавшееся столь внушительным, как будто постарело и обмякло. На нем читались явные следы бессонницы, набрякли перечерченные мелкими морщинками мешки под глазами,

– Ну, ладно, допустим, что вы правы, – он пытался подладиться под мое течение мысли. – Но и в таком случае Tee не было никакого смысла прятать пистолеты. Ей было бы куда более выгодно, чтобы перед нашими глазами предстал весь драматический спектакль со всеми соответствующими бутафориями. Двое участников преступления только что свели взаимные счеты, на полу еще валяются дымящиеся пистолеты. Такое зрелище в какой–то мере защищало бы ее от возможных подозрений.

– Ваша взяла! – воскликнул я, прочувствовав до конца слабость своей позиции. – Значит, оружие забрал кто–то другой?

– Это предположение, по–моему, вполне имеет гражданские права, – заметил Грегор Абуш.

– Кто забрал в таком случае?

– Тот самый гость, из–за которого Оливеру Дэрти пришлось прервать свой разговор с Альбертом Герштейном. Пока вы прохлаждались в душе, дабы не уснуть в кресле, я прослушал еще одну запись. Могу проиграть повторно!

Следующая кассета фиксировала четыре голоса. Один из них я узнал не сразу.

Вовсю гремела музыка – магнитофон. Tea Кильсеймур, пытаясь повторить мелодию, без пощады лупила по клавишам рояля, при этом время от времени вскрикивала. Чувствовалось, что она изрядно под мухой.

Альберт Герштейн, судя по некоторым репликам, безуспешно пробовал уговорить ее прекратить свой дикарский концерт. Ричард Бейдеван что–то бормотал. Внезапно сквозь всю эту какофонию пробился четвертый голос. Теперь я его наконец узнал – Луис!..

«Пойдемте в другую комнату, Бейдеван! – произнес он. – Мне с вами надо поговорить».

«Завтра! – Ричард Бейдеван сердито прорычал в ответ. – Сегодня я не желаю больше разговаривать с кем бы то ни было».

Часть их беседы потонула во всеобщем гаме. Затем снова выпростался голос Луиса, тихий, но весьма настойчивый.

«Вы не совсем понимаете, Бейдеван. Меня послал Винцент Басани. Вам придется…»

«Ничего мне не придется! – Ричард Бейдеван в противоположность Луису говорил громко. – Убирайтесь! Приходите завтра».

«Завтра будет слишком поздно», – в тоне Луиса чувствовалась угроза.

Честно говоря, возможно, это мне только показалось, ибо уже в следующую секунду Луис беззаботным голосок крикнул Альберту:

«Вы продолжайте веселиться, а я пойду… Альберт, не давай Tee больше пить. Это может плохо кончиться».

«Плохо кончится? Это обо мне? – Tea Кильсеймур засмеялась пьяным смехом, перестав барабанить по роялю. – Лучше скажите это Ричарду!»

«Не обращай внимания, – Альберт как будто смутился. – Пойдем, я тебя провожу».

«Спасибо, как–нибудь и сам дорогу найду», – отмахнулся Луис.

Tea Кильсеймур с треском захлопнула крышку рояля. Магнитофон в эту минуту также заиграл потише. Поэтому можно было услышать приглушенный звук шагов Луиса. Скрип лестничных ступеней сопровождал его путь до первого этажа. Вслед за этим по логике вещей должен бы раздаться звук захлопываемых наружных дверей. Но его мы не услышали.

Грегор Абуш с улыбкой взглянул на меня:

– Красноречиво, не правда ли? По–моему, Луис спрятался где–то на нижнем этаже, чтобы дождаться там дальнейших событий.

– Тоща получается, что пистолеты спрятал он. Вынес из дома и бросил в какой–нибудь мусорный контейнер. Опять–таки, спрашивается, с какой целью, – продолжал я размышлять вслух.

– Чтобы снять подозрения с Теи Кильсеймур? – Грегор Абуш, судя по тону, по–прежнему не имел рабочей гипотезы. – Но это, мой друг, то же гадание на кофейной гуще, которым мы занимаемся с вами уже много часов. Время от времени, признаюсь, просто впадаю в отчаяние… Голова раскалывается.

– У меня тоже, – признался я.

– Что делать? В этом доме можно найти все, что угодно, только не таблетки от головной боли. У меня был спрятав аспирин, но Президент слопал подчистую. Должно быть, считает изысканным десертом. Наше единственное спасение – пытаться подлечиться алкоголем.

– Надеюсь, не до такого убийственного состояния, как у Теи Кильсеймур, – пошутил я.

– Сейчас она уже порядком протрезвела, – заметил Грегор Абуш. – Следовало бы ее допросить.

Каждый из нас выпил почти по стакану бренди, разбавленного одним лишь льдом. Когда мы закончили эту своеобразную лечебную процедуру, в окна уже заглядывала размытая водянистая заря.

21

Первым пришлось допросить Оливера Дэрти.

Когда мы явились в полицейское управление, нам сразу же сказали, что Дэрти до самого утра не давал покоя дежурному. Без конца барабанил в дверь камеры, требуя, чтобы его провели к начальнику полиции.

Я уже успел привыкнуть к не совсем обычным для работника полиции методам, которых придерживался Г регор Абуш. И сейчас он не приказал, как полагалось, привести Оливера Дэрти в свой кабинет. Сам заглянул в камеру предварительного заключения, разыгрывая из себя знакомого, пришедшего отдать визит вежливости.

Двери камеры оставались открытыми, придавая допросу неофициальный характер. Даже о такой мелочи начальник полиции позаботился.

Увидев нас, Дэрти пружинисто вскочил с топчана, на котором дремал. Грегор Абуш велел мне пока оставаться в коридоре.

– Господин Дэрти, вы не возражаете против того, что в нашем разговоре примет участие господин Латорп? – вежливо осведомился он.

– Разумеется, не возражаю! – Дэрти нервно замахал руками, давая понять, что любое предложение начальника полиции будет встречено с одобрением.

Только после этого Абуш пригласил меня, затем сказал:

– Садитесь.

Видно было, что Дэрти усидеть на месте нелегко. По его лицу ежесекундно пробегал нервный тик, пальцы вцеплялись в край топчана, выпрямлялись.

– Что вам известно о Карпентере? – начал Грегор Абуш.

– В каком смысле? – опешил Дэрти.

– Вы уже знаете, что он…

– Да, да… Как ужасно! Всю ночь я не смог сомкнуть глаз… Я не хотел этого, поверьте мне, не хотел. Если бы я знал, что Альберт… я бы его собственными руками задушил!..

– Он и так мертв, – прервал Грегор Абуш.

– Да, да. Я все знаю, – лицо Дэрти передернулось. – Мне Альберта ничуть не жалко. После того, что он сделал с Карпентером…

И скороговоркой, словно стремясь скорее освободиться от давившего его груза, Дэрти выложил свою версию.

Остановить это словоизвержение не удавалось. Дэрти походил на человека, который долго страдал дефектом речи, а после устранения его хочет разом наверстать упущенное.

Едва ли стоит цитировать его нервозное сумбурное повествование. Поэтому я ограничусь выдержками из официального протокола, составленного впоследствии сержантом Александером.

«Вначале мне казалось, что для рекламирования Альберта Герштейна уже сделано все, что только возможно. Документальный фильм об Александрии, художественный фильм, в центре которого ограбление банка, – этого вполне хватало, чтобы подогреть интерес публики. Потом до меня дошло, что я упустил из виду еще одну грандиозную возможность. Если имитация ограбления превратится в настоящее нападение на банк, это будет колоссальной сенсацией.

Я поговорил с Альбертом Герштейном и Уолтером Карпентером.

Карпентер согласился с моим предложением, правда, потребовав за свои услуги порядочную сумму. Он считал, что ничем не рискует, ибо, что бы ни случилось, он всегда сумеет сказать, что только выполнял мои указания и до последнего момента не имел ни малейшего понятия, что готовится настоящее ограбление.

Альберт вначале упрямился. Но в конце концов мне удалось его переубедить. Я ему дал понять, что глупо было бы не использовать идеальную возможность для оригинальнейшей рекламы. Участие в мнимом налете на банк сделало бы Альберта в глазах широкой публики романтическим героем.

Ричарда Бейдевана и Тею Кильсеймур в свой замысел я не посвятил. Зная, что они в свое время были связаны с Винцентом Басани, и опасаясь, как бы тот, прослышав про мой проект, не приготовил мне какой–нибудь сюрприз, я решил не говорить им ничего. Учитывая, что Басани в прошлом был гангстером, следовало ожидать, что подозрения падут на него. Этого он мне ни в коем случае не простил бы.

Ричарду Бейдевану я уделил чисто пассивную роль. Предыдущим вечером я по телефону разговаривал с Ионатаном Крюдешанком, пытаясь добиться его согласия на съемки центрального эпизода в его банке. Я нарочно не довел переговоры до конца, сказав, что или приду сам, или же явится режиссер фильма Ричард Бейдеван для окончательной договоренности.

Я велел Альберту сказать Ричарду Бейдевану, что завтра в 10 часов (я имею ввиду следующий день после телефонного разговора) он должен прийти к Ионатану Крюдешанку. В свою очередь, я намеревался примерно в половине одиннадцатого позвонить банкиру лично, чтобы отвлечь его длительной беседой. Визитом Ричарда Бейдевана и телефонным звонком я собирался убить двух зайцев сразу.

Во–первых, задержать Ионатана Крюдешанка дома, ибо из–за его внезапного появления в «Палате Гермеса» все могло пойти насмарку. Во–вторых, находясь в это время у банкира, Ричард Бейдеван не узнал бы сразу, что центральный эпизод снимают без него. Это двойная хитрость полностью оправдала себя. Ни тот, ни другой не сумели помешать разработанной мною операции.

Надо было считаться с тем, что Ричард Бейдеван, не любивший ходить пешком, поедет к Ионатану Крюдешанку на лендровере, предоставленном съемочной группе. В свою очередь, я приказал Альберту следить через окно за появлением машины. Как только Ричард Бейдеван подъедет, ему следовало быстро замаскироваться, сесть в лендровер и подъехать к банку кратчайшим путем – через примыкающий к его дому пустырь и центральный городской сквер.

Я посоветовал Альберту до этого посидеть с Луисом за бутылочкой, а свое отсутствие объяснить походом в магазин за новой порцией спиртного. После ограбления Альберт, олицетворяя полную невинность, возвратился бы домой с только что якобы купленной бутылкой.

Главная цель его алиби – усложнить расследование* вернее, запутать его. Сенсация приобрела бы еще более интригующий характер, если полиция имела бы не одну, а несколько гипотез относительно личности замаскированного грабителя.

Уолтеру Карпентеру я дал такие же точные указания. Ему следовало сразу же после ограбления, используя сравнительно пустынную, ведущую через лес дорогу, приехать в ресторан «Храм Вакха», где я его ожидал. Там мешок с деньгами из багажника лендровера перекочевал бы в багажник моей машины. После этого Карпентер, спрятав свой автомобиль в лесу, переправился бы на лодке через Понт. Там его ждала другая машина.

Допуская возможность, что случайные свидетели увидят нас обоих у «Храма Вакха», я предусмотрел ход, который должен был меня обезопасить от возможных подозрений. А именно, я намеревался спрятать добычу в багажной камере междугородней автобусной станции, а ключ в запечатанном конверте передать местному нотариусу с указанием распечатать конверт через три дня.

Замысел был довольно рискованным, но он достиг бы своей цели. Каким бы путем ни пошло расследование, полиция все равно должна была арестовать Альберта Герштейна. Это стало бы венцом моей идеи. В случае, если полиция почему–то замедлила бы с арестом, я бы вмешался сам. Подождав, пока этот взрыв бомбы обретет соответствующее эхо, я послал бы в полицию анонимное письмо с указанием, что деньги находятся у Альберта. А уже потом, когда и эта добавочная бомба успела бы сработать, выложил бы на стол свои карты: «Господа, что вы, это был всего лишь рекламный трюк!»

Такова была в основном исповедь Оливера Дэрти.

Чуть позже мы с Грегором Абушем все же перекочевали из камеры предварительного заключения в кабинет начальника полиции. Прихватили мы и Оливера Дэрти – задать несколько дополнительных вопросов, но главным образом, для того, чтобы сержант Александер смог бы запротоколировать его показания.

Понурив голову, Оливер Дэрти сидел в массивном дубовом кресле, его глаза тревожно обегали помещение, он будто сомневался, действительно ли находится в безопасности.

– Все? – спросил Грегор Абуш, когда замолк стук пишущей машинки, за которой сидел сержант Александер.

– Все, – подтвердил с явным облегчением Дэрти. – Разрешите мне вернуться в камеру.

– Сначала несколько вопросов. Была ли у вас, господин Дэрти, гарантия, что деньги действительно попадут в ваши руки?

– Никакой, – Дэрти грустно покачал головой. – Сейчас я и сам это осознаю. Тогда мне казалось, что они не осмелятся. Альберт ведь знал, – если пропадет хотя бы сотенная, я немедленно доложу полиции. Я считал их людьми честными, такими же, как…

– Как вы? – «догадался» Грегор Абуш.

Я достаточно хорошо знал Оливера Дэрти, чтобы предвидеть, что насмешка не дойдет до него.

– Да! – энергично кивнул он.

– Сейчас я хотел бы уточнить несколько технических деталей, – сказал Грегор Абуш. – Чтобы открыть сейф, необходимо было иметь запасные ключи и знать комбинацию. Как вам это удалось?

– Мне? – Дэрти опешил. – Такого ключа или ключей у меня не было. В тот раз, когда мы в подвальном этаже репетировали сцену ограбления…

– Кто там присутствовал? – прервал его Грегор Абуш.

– Ричард Бейдеван, Ионатан Крюдешанк, охранник, я, разумеется, сам Альберт… Так вот, когда мы репетировали, ключи висели на поясе охранника. Это обстоятельство было учтено в моем плане. Альберт во время настоящего ограбления пригрозит охраннику, и тот отопрет сейф…

– Ионатан Крюдешанк, напротив, утверждает, что ключи выкрадены у него из дома, – снова прервал его Грегор Абуш.

– Не может быть! – по лицу Дэрти можно было понять, что для него это полная неожиданность.

– Не стоит на этом задерживаться, – продолжал Грегор Абуш. – Еще один вопрос меня весьма интересует. В своих показаниях, господин Дэрти, вы допустили противоречие. Пригрозить охраннику и приказать ему отпереть сейф невозможно, не раскрывая рта. Значит, охранник узнал бы Альберта Герштейна по голосу. А личность грабителя, по вашему плану, в целях большей сенсационности должна до поры до времени остаться нераскрытой…

– Альберт, угрожая охраннику, изменил бы голос при помощи прикрепленного ко рту респиратора, – сразу же ответил Дэрти.

– Пусть так. Но возникает новое осложнение, – не унимался Грегор Абуш. – Охранника оглушили жестоким ударом по голове. Он получил сильное сотрясение мозга и до сих пор еще не пришел в сознание.

– Я этого не хотел, не хотел! – Дэрти порывисто вскочил. – Любое насилие полностью исключалось. Я ведь планировал невинный рекламный трюк, а не преступление… Как вы не понимаете!

Под пристальным взглядом начальника полиции Оливер Дэрти дрожащим голосом спросил:

– Вы мне не верите?

– Постараюсь, – усмехнулся Грегор Абуш. – Хотя после того, как ваш изумительный рекламный трюк стоил трех жизней, это не так–то уж легко… А теперь последний вопрос. Сколько минут продолжался ваш телефонный разговор с Ионатаном Крюдешанком? Я имею в виду случай, когда в соседней комнате находился Ричард Бейдеван.

– Ни секунды.

– В таком случае, я напомню вам ваши собственные слова, – Грегор Абуш заглянул в протокол. – Вот они: «…В свою очередь я намеревался примерно в половине одиннадцатого позвонить банкиру лично, чтобы отвлечь его длительной беседой». Может быть, сержант Александер не так понял вас?

– Нет. Он записал мои слова правильно. Я действительно звонил, как намеревался, – ответил Дэрти.

– Выходит, вы все–таки разговаривали с Ионатаном Крюдешанком?

– Я ведь вам уже сказал – в тот раз не разговаривал, а только накануне. Правда, я звонил ему, несколько раз набирал номер, но абонент все равно был занят.

– Пока хватит! – закончил беседу Грегор Абуш. – Вы можете идти.

– Обратно в камеру? – в голосе Дэрти прозвучала надежда.

– Успеете еще туда, – отрезал Грегор Абуш. – Пока я разрешаю вам вернуться в мотель.

– Но я не хочу этого! – вскричал Дэрти.

– Ваш набор слов кажется мне несколько ограниченным, господин Дэрти! – сухо заметил Грегор Абуш. – Все время одно и то же: «не хочу», «не хотел», «не желал». От вашего желания сейчас уже больше ничего не зависит.

– Тогда разрешите мне хотя бы уехать.

– Это не в моих силах. До окончания следствия вам придется остаться в Александрии. Вот соответствующий документ – подписка о невыезде.

Дэрти дрожащей рукой подписался, затем он взволнованно повернулся ко мне:

– Латорп, призываю вас в свидетели! Если со мной что–нибудь случится, виноват будет ваш приятель, – прошипел он, указывая на начальника полиции. – Вам трех трупов мало?!

Следующей допросили Тею Кильсеймур.

Готовясь к разговору, Грегор Абуш предусмотрительно велел сержанту Александеру принести сифон с содовой и стакан бренди.

Он встретил Тею на пороге кабинета и, взяв под локоть, заботливо усадил в дубовое кресло.

Это отеческое отношение резко контрастировало с грубоватой строгостью, какую начальник полиции выказал по отношению к ней позавчера в доме Ральфа Герштейна. Я лишний раз был вынужден признать, что Грегор Абуш инстинктивно выбрал единственно правильную тактику. Лицо Теи Кильсеймур, выглядевшее без косметики чуть ли некрасивым, подавленным, свидетельствовало о том, что она с трудом удерживает слезы. Судя по прижатой ко лбу руке, ее к тому же мучила похмельная головная боль.

Грегор Абуш налил из сифона содовой, достал из выдвижного ящика несколько таблеток аспирина и вместе с бренди пододвинул к жтрисе.

– Выпейте! Полегчает немного, – сказал он с самой ласковой интонацией.

Tea Кильсеймур послушно проглотила таблетки, одним махом выпила спиртное и, запив его содовой, попросила еще.

Грегор Абуш не торопил ее, давая возможность прийти в себя.

Подозвав сержанта Александера, он попросил разыскать старушку, торговавшую пирожками на Рыночной площади. А потом сам позвонил в редакцию «Александрийского герольда».

– Луис? Говорит Грегор Абуш. Как только вы освободитесь, загляните ко мне… Статья? О трагедии в доме Ральфа Герштейна?… Отложите пока в сторону, у меня для вас есть новый материал. Предупредите коллег по редакции – за пределами Александрии никто не должен знать о последних событиях… Итак, жду!.. До свидания!

Положив трубку, Грегор Абуш спросил Тею:

– Как сейчас самочувствие?

– Стало чуть легче, – с вымученной улыбкой ответила Tea Кильсеймур. Нетрудно было заметить, что она вот–вот расплачется. Однако, уловив взгляд начальника полиции, Tea взяла себя в руки.

– Начнем нашу беседу, – тихо сказал Грегор Абуш, придерживаясь прежней сочувственной интонации. – О вашем прошлом мы уже вдоволь поговорили в предыдущий раз… Некоторые известные мне факты вашей биографии на сей раз не играют абсолютно никакой роли. Тем более, что согласно полученным мною сведениям последние девять лет вам не в чем себя упрекнуть. Этим хочу лишь подчеркнуть, что выслушаю ваши показания без всякого предубеждения. Разумеется, вы должны быть со мной полностью откровенны.

– Показания? – Tea Кильсеймур воспрянула духом. – Означает ли это, что я не арестована?

– Нет. Покамест, нет. И надеюсь, что мы вообще обойдемся без этого.

Я с удивлением взглянул на начальника полиции. Ведь несколько часов назад мы пришли к единодушному выводу, что на Тею Кильсеймур падают основательные подозрения. Зная, что не имею права вмешиваться в допрос, я все–таки не удержался:

– Грегор, я…

Он жестом приказал мне замолчать. После этого, передав Tee Кильсеймур запротоколированное свидетельство Оливера Дэрти, сказал:

– Сначала прочтите это.

Пока Tea Кильсеймур пробегала глазами протокол, я пристально следил за выражением ее лица и пришел к заключению, что версия Дэрти ей хорошо знакома. Надо признаться, я снова не удержался от язвительной реплики:

– Зачем тратить время на чтение того, что вам и так знакомо?

– Вы правы, – Tea Кильсеймур кивнула. – Альберт мне все рассказал. Но уже раньше я почуяла неладное. В последние дни перед ограблением банка Дэрти использовал любую возможность остаться с Альбертом наедине. Если в комнату входила я или мой муж, они оба сразу же смолкали.

– Ваш муж? Вы имеете ввиду Ричарда Бейдевана? – уточнил Грегор Абуш.

– Да, раньше его звали Виктор Вандейль… Раз уж вы собрали обо мне такие сведения, не имеет смысла что–то скрывать… А теперь о том дне, когда произошло ограбление. Когда Ричард собрался к Ионатану Крюдешанку по настоянию Дэрти, я вызвалась его проводить. Под предлогом доказать заклятому женоненавистнику, что нет правил без исключения. Я поспорила с Ричардом, что сумею очаровать банкира…

– А что скрывалось под этим предлогом? – спросил Грегор Абуш.

– Я прекрасно знала, что Ионатан Крюдешанк не пустит меня дальше порога. Попросту хотела воспользоваться этим случаем для встречи с Альбертом… Раз я решила быть откровенной до конца, то мне надо вам сказать еще кое–что. У меня… были интимные отношения с Альбертом, но я не хочу, чтобы вы думали, что это только постель. Мужа я уже давно с трудом выносила. Его деспотическая ревность, привычка обходиться со мной как с личной собственностью постепенно все больше отдаляли меня от него… Альберта я полюбила, насколько это возможно для женщины с моим пестрым прошлым…

Внезапно она разревелась. И я, и Грегор Абуш одновременно поспешили протянуть по носовому платку. Это получилось так забавно, что даже сама Tea Кильсеймур улыбнулась сквозь слезы.

– Как только за Ричардом захлопнулась дверь дома Ионатана Крюдешанка, я поспешила к Альберту, – продолжала она после паузы. – Зайти к нему я не решилась, ибо увидела в окно его вместе с Александром Луисом. Я не знала, что предпринять, и несколько минут, а может быть, всего минуту, стояла на улице… Альберт вышел сам. Я, естественно, обрадовалась, но…

Она замолчала, в глазах опять показались слезы. Вытерев их, она взволнованно шепнула:

– Но я сразу же поняла, что Альберт находится в почти невменяемом состоянии. Увидев меня, он изменился в лице. Не помню, что я ему сказала. Вначале он не хотел говорить ни о чем…

– А затем все–таки признался, не так ли? – спросил Грегор Абуш.

– Да. То, что мне раскрыл Альберт, полностью совпадает с показаниями Дэрти… Поняв, в чем дело, я принялась его уговаривать отказаться. Он и сам колебался, поэтому послушался… Что заставило меня удержать Альберта от этого рискованного шага? Я не желала, чтобы Альберт, ради которого я собиралась покинуть Ричарда, был бы замешан в аферу. Я чувствовала, что, несмотря на все заверения Дэрти, реклама все–таки будет с уголовным душком… Но самое главное, я боялась…

– Кого?

– Во–первых, я не слишком доверяла Оливеру Дэрти.

И потом, следовало считаться с человеком куда более опасным. Вся Александрия знает о вражде между Винцентом Басани и Ионатаном Крюдешанком. Понятно, что ограбление банка приписали бы именно ему. И стоило Винценту Басани пронюхать, какую роль в этом деле играл Альберт… – Она многозначительно умолкла.

– После того, как вы встретили Альберта у его дома, вы сразу же отправились с ним к себе? – спросил Абуш.

– Да. Я не предвидела, что Ричард так быстро вернется домой. Дальнейшее вам известно самим.

– А сейчас попрошу вас по возможности подробнее рассказать о том, что случилось вчера вечером, – по–прежнему мягко сказал Абуш. – Больше всего меня интересуют ваши гости.

– Честно говоря, мало что помню… Я нарочно старалась напиться как можно быстрее. Меня пугало предстоящее объяснение Ричарда с Альбертом… Тайком от мужа мы с Альбертом договорились рассказать ему все. А также объявить, что я твердо решила уйти. Да и другие страхи преследовали меня… Об убийстве Карпентера известно еще не было, но я – хотите верьте, хотите нет – уже предчувствовала, что Альберт против своей воли попался в хитроумно сконструированную ловушку. Только я могла засвидетельствовать его невиновность. Но кто бы поверил мне, если и сам Дэрти был убежден в вине Альберта. Он пригрозил Альберту передать его полиции, если тот не вернет похищенные деньги.

– Когда вы его в последний раз видели? – осведомился Грегор Абуш.

– Кого?

– Оливера Дэрти. Он вчера вечером еще раз встречался с Альбертом.

– Где?

– В доме Ральфа Герштейна.

– Ей–богу, не помню. К тому времени, должно быть, я уже охмелела.

– А Луиса вы помните?

– Тоже нет. Разве он был у нас? Ей–богу, не помню.

– Ну, хорошо… Кто открывал окно? Вы?

– Какое окно?

– Среднее окно в гостиной, то самое, к которому Ральф Герштейн категорически запретил прикасаться.

– Ах, это? Разве его вообще можно было открыть? Я его и не касалась. Когда Ральф Герштейн разрешил мне и Ричарду поселиться в его доме, он нас специально предупредил, что на окне – табу.

– Когда мы вошли в гостиную, оно было настежь, – сказал я.

– Значит, кто–то распахнул его позже.

– Что означает «позже»? – спросил Абуш.

– После того, как я уснула, – уточнила Tea Кильсеймур. – Между прочим, где я спала? Ни черта не помню.

– Мы нашли вас под роялем.

– Хорошенькое местечко! – Tea Кильсеймур невольно улыбнулась. – Сейчас я как будто начинаю припоминать… Я уже с трудом держалась на ногах, но мне почему–то пришло в голову, что надо выключить магнитофон. Может быть, мелодия раздражала меня…

– А дальше? – Грегор Абуш подался вперед. Он, похоже, ожидал, что Tea скажет, наконец, нечто важное.

– Магнитофон стоял v окна, – продолжала она свой рассказ. – Туда–то я добралась, но затем меня свалил алкоголь. Падая, я ухватилась за плюшевый занавес и рванула его в сторону… Все остальное я припоминаю как сквозь туман, но как раз этот момент стоит перед моими глазами вполне отчетливо… Может быть, потому что сразу после этого я упала и заснула… Окно было тогда еще закрыто.

Я попытался проанализировать слова Теи.

Опасаясь того, что уличный шум и дрожание оконного стекла нарушат чистоту звучания музыки, Ральф Герштейн занавесил толстым плюшем окно, к которому был придвинут рояль. На остальных окнах висели легкие муслиновые занавеси.

Будь окно уже открытым, Tea Кильсеймур, рванув гардину, наверняка промокла бы – дождь в это время прямо–таки неистовствовал. А когда мы обнаружили ее под роялем, вечернее платье выглядело помятым, но зато было совершенно сухим. Все это подтверждало рассказ Теи Кильсеймур.

– Спасибо, это все! – Грегор Абуш поднялся. – Вы свободны. Можете идти.

– Идти? Куда?

– Домой. Я уже отозвал своих людей. Специально попросил их свернуться побыстрее, чтобы вы могли туда вернуться.

– Вернуться в дом Ральфа Герштейна?! – Tea Кильсеймур громко запротестовала. – Ни за что! Разрешите остаться здесь.

– Не имею права. Другое дело, будь вы арестованы.

– Ну, тогда, ради бога, арестуйте меня! Разве вы действительно не понимаете? Я боюсь, боюсь!

22

Усталость после двух столь напряженных и по–своему драматических допросов давала себя знать. Радуясь передышке, я развалился в кресле, надеясь, что Грегор Абуш не станет требовать от меня критического осмысливания только что услышанного.

К счастью, и он устало молчал. Молчал до того момента, пока неутомимый сержант Александер с таким выражением лица, словно он принес свадебный торт, не положил перед ним на стол письменное заключение оружейного эксперта.

– Промахнулись мы с вами! – чуть ли не жалобно произнес некоторое время спустя Грегор Абуш. – Стреляли по небоскребу, а попали в воздух.

– В чем дело? – встрепенулся я.

– Так называемый пороховой тест…

– Знаю, на пальцах стрелявшего обязательно должен остаться порох.

– Ни у Ричарда Бейдевана, ни у Альберта Герштейна таковой не обнаружен, – Грегор Абуш покачал головой.

– Выходит, не они убили друг друга, а некто третий их обоих! – ошеломленно воскликнул я. – У вашего специалиста по оружию еще какие–нибудь сюрпризы в запасе?

– Все остальное – мелочь. Каждый убит одной–единственной пулей – выстрелом в сердце. Учитывая слабое освещение в гостиной, это обстоятельство вроде бы позволяет сделать вывод, что убийца был особо метким стрелком.

– Пожалуй, – кивнул я.

– Однако наш эксперт считает, что стреляли с минимального расстояния и поэтому особой меткости не требовалось.

Я погрузился было в раздумье, но снова появился сержант Александер. Просмотрев принесенный им ворох бумаг, Грегор Абуш повернулся ко мне:

– Признаться, я возлагал большие надежды на отпечатки ног. Толстый ковер в гостиной плюс дождливая погода создавали идеальные предпосылки. Вы ведь видели сами, на Рыночной площади хоть грязевые ванны принимай. К сожалению, отпечатки ног не дали ничего нового. Кроме Ричарда Бейдевана, Теи Кильсеймур и Альберта Герштейна в помещении побывал лишь один человек – Александр Луис.

– Значит, гипотеза, согласно которой в комнате побывал еще кто–то, отпадает, – заметил я.

– Пожалуй. Если только он, переступив порог дома, не снял обувь… Что же касается отпечатков пальцев, то и тут тоже нет ничего интересного. Единственное, что меня обрадовало, – на черном плюшевом занавесе есть отпечатки пальцев Теи Кильсеймур. Этот факт дает мне уверенность, что окно до того, как она заснула, действительно было еще закрыто.

– Окно! – это слово возбудило во мне цепную реакцию.

Конструкция нового варианта, где и каркас еще не был готов, моментально обросла плотью.

– Это был Луис! – вырвалось у меня.

– Тем, кто раскрыл окно? Скорее всего, – Грегор Абуш рассеянно перебирал бумаги. – Однако мы с вами допустили уже столько ошибок, что рекомендуется некоторая осторожность при выдвижении гипотез.

– Благодарю за совет, – усмехнулся я. – В таком случае, попытаюсь сформулировать свою гипотезу немного иначе. Не буду больше утверждать, что это был Луис. Скажем так: если это был Луис… – начал я, многозначительной паузой намекнув на то, что держу в руках важную нить.

Грегор Абуш именно так и отнесся к моим словам. Наклонившись ко мне, он ожидал продолжения.

– Если это был Луис, – сказал я, – тогда ясно, что окно распахнул именно он. Он единственный из всех присутствующих не знал, что петли заржавели от долгого бездействия, а в раму набилась пыль. Вначале, должно быть, просто попробовал открыть, а затем взялся за ручку и со всей силы рванул на себя…

– Ну, хорошо, – Грегор Абуш кивнул. – Но ваша мысль все равно ничего нам не дает. – Для чего он раскрыл окно? Чтобы освежиться после перестрелки и рассеять пороховой дым, ибо тот раздражал глаза?

Я отметил про себя, что после длительного перерыва начальник полиции опять позволил себе выдать небольшую порцию александрийского юмора.

– Нет! – вскрикнул я. – Объяснение, по–моему, абсолютно просто. Окно распахнуто, чтобы создать впечатление, будто стреляли снаружи!

Естественно, я ожидал со стороны начальника полиции если не похвалы, то хотя бы серьезного обсуждения версии. Но что он думал, я так и не узнал, ибо в эту минуту перед нами снова предстал сержант Александер.

– Старушенция с Рыночной площади, – объявил он с усмешкой. – Говорит, что господин Абуш оказал ей честь, пригласив в гости, и не будет ли ее визит господину Абушу в тягость…

– Пришла? Со всеми пирожками? – озабоченно спросил Грегор Абуш.

Сержанту Александеру не пришлось отвечать, ибо сама гостья уже просунула голову в двери:

– Вы разрешите, господин Абуш?

– Пожалуйста!

К счастью, торговка пирожками не захватила с собой ни свой товар, ни большой зонт, служивший ей навесом. Войдя в кабинет начальника полиции, она с минуту стряхивала свой маленький зонтик, чтобы стекла вода, затем для просушки поставила его под письменный стол.

Грегор Абуш поспешил усадить ее в массивное дубовое кресло.

Своим худеньким тельцем и морщинистым, похожим на печеное яблоко лицом, она напоминала мне шелудивого фокстерьера, который давеча обнюхивал ее пирожки, готовый дать тягу. Так и казалось – стоит начальнику полиции прикрикнуть на нее, и старушка тут же выпорхнет из комнаты вместе со своим зонтиком.

Уловив это, Грегор Абуш нарочито обращался с ней особенно ласково.

– Госпожа Амалия Крюдешанк, – познакомил он нас. – Дальняя родственница Ионатана Крюдешанка. В отличие от него стопроцентная католичка, не имеющая, как вы сами догадываетесь, никакого отношения ни к его банку, ни к ограблению.

Старушка улыбалась.

– Правильно вы сказали, господин Абуш. Особенно про банк,… Однажды моя подруга Нелли угостила меня «Александрийским нектаром». Этот дьявольский напиток мне так ударил в голову, что захотелось подразнить Ионатана… Я уселась со своими пирожками прямо перед банком, и знаете, служащие так быстро раскупили мой запас, что я начала уже подумывать об открытии текущего счета.

Все это старушка возвестила тоненьким голоском, в котором прослушивались нотки добродушной иронии.

– Все бы хорошо, не выйди Ионатан, – продолжала она. – Он был сердит, как черт. «Здесь тебе не Рыночная площадь!» – закричал он на меня. Я ему ответила, что как родственница тем более имею право продавать свой товар его сотрудникам. На что он мне ответил, мол, у него в Александрии три дюжины таких родственниц, если все они начнут торговать перед банком, то ему, в свою очередь, придется перенести все банковские операции на Рыночную площадь.

Я почувствовал симпатию к этой реликвии прошлого века, которая, возможно, еще собственными глазами видела в озере Синем вымершего теперь тайменя. Но вряд ли удастся выудить у нее что–нибудь пригодное для следствия.

– А теперь, госпожа Крюдешанк, расскажите, в котором часу вы вчера покинули свой пост на Рыночной площади, – предложил Грегор Абуш.

– Поздновато… Видите ли, я имею честь жить на набережной Понта. И поскольку в мой дом сейчас вселились рыбы, я отдаю предпочтение Рыночной площади. Там так же мокро, но, по крайней мере, нет сквозняка.

– Какой же сквозняк может быть в вашем затопленном домике? – усмехнулся я.

– Еще какой! – бодро возразила старушка. – Со стороны улицы врывается дождь, а со двора – целое озеро.

– В котором же часу вы ушли с площади? – повторил свой вопрос Грегор Абуш.

– Это я могу сказать, – старушке доставляло явное удовольствие давать показания. – Часы на башне церкви Иоанна Крестителя пробили как раз двенадцать… Разумеется, я могла уйти и пораньше, хотя бы к своей подружке Нелли. Могла бы даже выпить у нее толику «Александрийского нектара». Как жертве наводнения, она мне, наверняка, не отказала бы… Переночевать у нее можно, но хоромы тесноваты. Зато на Рыночной площади я сижу одна, как королева… К тому же, Нелли не нравится, если я привожу Ионатана.

– Ионатана? – удивленно переспросил я. – Вы ведь только что сказали, будто с ним не ладите.

– С банкиром? Разумеется, не ладим. А со своим вороном у меня очень дружественные отношения. Даже сюда, в полицейское управление, он меня проводил.

– А где же он сейчас, госпожа Крюдешанк? – вежливо осведомился Грегор Абуш.

– Где–нибудь вблизи.

Словно эхо с улицы донеслось уже знакомое мне карканье «Берпир». Я взглянул в окно. По стеклу струились водяные потоки.

Управление полиции было в своем роде примечательным творением архитектуры – с порталом, украшенным скульптурным гербом Александрии, с кованым железным флюгером, с покрытыми искусной резьбой ставнями.

Обойтись без ставен никак нельзя было, ибо здание находилось недалеко от бара «Прекрасная Елена». У здешних Шерлоков Холмсов было лишь две возможности защититься от пьяниц, которые, горланя популярные шлягеры Ральфа Герштейна, до четырех утра шествовали мимо окон управления: или сажать их за решетку (в таком случае не хватило бы времени для других обязанностей), или же спрятаться за закрытыми ставнями и притвориться, будто в Александрии все выпивохи вымерли вместе с озерным тайменем.

На одной из этих старинных ставен, раскачиваемой ветром и скрипящей под тугими дождевыми струями, сидел ворон Ионатан, словно успокаивая свою хозяйку: «Я здесь, все в порядке».

– Кто вчера вечером приходил в гости? – продолжал допрос Грегор Абуш.

– Куда?

– Я имею ввиду дом Ральфа Герштейна.

– А, к господину Герштейну, – отозвалась старушка. – К нему никто не приходил. Он вообще там сейчас не живет… Я всегда первая узнаю о его приезде. Обычно он появляется с тремя чемоданами и таким же количеством дам. Сразу же бежит в «Прекрасную Елену» за выпивкой, а ко мне – за закуской «Истосковался я по твоим пирожкам», так он мне в прошлый раз сказал. «Сразу видно, что ты их печешь для настоящих, александрийских челюстей».

Старушка тихонько рассмеялась, затем продолжала:

– Сейчас в доме Ральфа Герштейна не живут, там занимаются кино. Меня режиссер тоже приглашал сниматься, но сюжет мне не по вкусу. Так я ему и объявила: «Если вам обязательно надо грабить, почему именно в Александрии? У нас честный город. Даже мой родственник Ионатан Крюдешанк еще ни разу не сидел в тюрьме».

В двери постучали.

– Заходите! – проворчал начальник полиции.

Увидев Александра Луиса, он обрадовался:

– Садитесь, Луис! С госпожой Крюдешанк вы, должно быть, не знакомы?

– Не имею чести, – старушка покачала головой.

– Это уголовный репортер «Александрийского герольда» Александр Луис, госпожа Крюдешанк! – представил журналиста начальник полиции.

– Очень приятно! – старушка привстала в кресле и с достоинством поклонилась.

– Что приятно? – Луис невольно улыбнулся.

– Как вы странно говорите, господин Луис! Приятно попасть в газету. Я надеюсь, вы уделите мне несколько строк.

– Что же я, по вашему мнению, должен написать? – осведомился Луис.

– Напишите примерно так… Госпожа Крюдешанк, явившись в полицию в качестве свидетельницы, рассказала, что в доме Ральфа Герштейна вчера вечером до двенадцати часов гостили два человека… Первым Явился племянник Ральфа Герштейна, этот молодой человек мне хорошо знаком. Когда я уже собиралась погрузить свою лавочку на тележку, пришел еще один человек, с которым я, к сожалению, не имела чести быть знакомой.

– Как он выглядел? – спросил Грегор Абуш. При этом он незаметно взглянул на Луиса.

Пока старушка пыталась вспомнить внешность гостя (или же делала вид, будто вспоминает), Луис, повернувшись к ней спиной, стоял у окна. Мне сбоку было видно его лицо – мрачноватое, с прищуренными глазами, которые неотрывно следили за сидящим на ставне вороном и за дождевыми струями.

Молчание затянулось.

Наконец старушка осторожно пропищала:

– Трудно сказать, как выглядел второй гость. Вы ведь знаете, господин Абуш, на Рыночной площади кино не снимают. Там довольно темно.

– Это я знаю и без вас! – начальник полиции неожиданно рассердился. – У меня еще много работы, поэтому прошу не отклоняться в сторону! Прожектора не горели, фильм не снимался, поэтому вы не видели, была ли у гостя на носу бородавка. Это мне ясно. Но могли бы вы узнать его…

– Смотря по обстоятельствам, – боязливо откликнулась старушка.

– Дайте мне закончить, – довольно грубо оборвал ее Грегор Абуш. – Встретив его снова при тех же обстоятельствах, я имею ввиду слабое освещение, смогли бы вы его узнать?

– Не знаю, – неуверенно промямлила старушка. – Приведите мне его сегодня на Рыночную площадь, может быть, и узнаю…

Начальник полиции, прекратив допрос, быстро вышел из кабинета.

Через полминуты с улицы долетело возмущенное карканье ворона. Ставни захлопнулись.

Теперь Луис стоял в темноте, лишь через приоткрытую дверь падал отсвет горевшей в коридоре лампы.

Старушка испуганно вскрикнула.

Сразу же стало опять светло.

Грегор Абуш, смеясь, вернулся в кабинет.

– Какие–то юнцы забавляются, захлопывая ставни, – солгал он.

– Мне пора проститься, господин Абуш, – старушка внезапно заторопилась. – До следующего раза! Было очень приятно погостить у вас.

Она схватила свой зонтик, но начальник полиции потянул его к себе.

– Узнали? – спросил он с ударением, затем насмешливо добавил: – Если нет, буду вынужден задержать вас.

– Надолго? – озабоченно осведомилась старушка.

– До вечера, когда на Рыночной площади стемнеет, и мы с Луисом сумеем заглянуть к вам.

При этом начальник полиции порывисто повернулся в сторону журналиста.

Луис также быстро отошел от окна и, встав напротив старушки, посмотрел ей прямо в глаза.

– Вам не стоит утруждать себя, делая вид, будто вы меня не узнали, – сказал он с иронией. – На этот раз вы можете спокойно забыть об излюбленной поговорке александрийцев «Повесь на рот замок и молись богу!».

– Вы так думаете? – она вопросительно взглянула на Грегора Абуша. – Мне кажется, что я уже и так наговорила слишком много…

– Совсем наоборот, вы промолчали еще про одного гостя, – заметил Грегор Абуш.

– Еще одного? – старушка напрягла сморщенное личико, очевидно, пытаясь подстегнуть свою память. Чуть спустя она обиженно сказала:

– Как вы можете так плохо думать обо мне, господин Абуш! Какой у меня интерес молчать? Никто мне за это не платит. Но вы ведь не можете требовать от меня, чтобы я сказала, что видела то, чего не было!

– Можно мне спросить, кто был третьим гостем? – Луис осведомился с хорошо разыгранным равнодушием.

– Почему же нет? – Грегор Абуш внимательно посмотрел на него. – Это был Оливер Дэрти. Сообщаю вам это в том случае, если вы сами не знаете.

– Ах, тот самый господин, что приехал в Александрию грабить банк, – обрадовалась старушка. – Моя подруга Нелли говорила мне, что в этом деле с фильмом он самый главный. Да, его я видела. Но вы ведь сказали – гость. Какой же это гость, который убегает уже через десять минут?

– А как долго в доме Ральфа Герштейна оставался Луис? – продолжал допрос Грегор Абуш.

– Господин Луис? Он пришел примерно в полдвенадцатого, – старушка пыталась уйти от прямого ответа.

– Я спрашивал, как долго он оставался, – Грегор Абуш продолжал наступление. – Когда он ушел? Отвечайте!

– Не могу сказать, – пробормотала старушка, поглядывая на дверь. Чувствовалось, что ей хочется как можно быстрее убраться отсюда.

– Разрешите уточнить, госпожа Крюдешанк, – Грегор Абуш строго продолжал. – До того, как вы сами ушли с площади, то есть до ноль–ноль часов, вы не видели Луиса выходящим из дома? Так?

– Так уж получается, – согласилась старушка с грустным вздохом, однако, встретившись глазами с Луисом, проворно поправила себя. – Должно быть, я просто пропустила этот момент. Может, задремала… Знаете, мне скоро стукнет восемьдесят – не шуточное дело. Но, если есть покупатели, я не уступлю молодой. А вот когда никого нет, позволяешь себе роскошь подремать. Самое дешевое развлечение, за сны не надо никому платить… На прошлой неделе я видела самого Иеремию Александера и он мне сказал…

Старушка внезапно стала такой разговорчивой, что Грегору Абушу лишь с трудом удалось выпроводить ее.

– Вы мне обещали какой–то новый сенсационный материал, – напомнил Луис, когда она ушла.

– Мой приятель Латорп считает, что мы уже поймали убийцу, – сказал Грегор Абуш, отказавшись от своей обычной добродушно–язвительной интонации.

– И кто же это? – Луис повернулся ко мне.

– Это я скажу в конце нашей беседы, – Грегор Абуш взглядом приказал мне не вмешиваться в разговор. – А сейчас, Луис, без обиняков! Когда вы покинули дом Герштейна и что вы там делали?

– Это допрос? – Луис с подчеркнуто вальяжным видом уселся на угол письменного стола.

– Не совсем, – ответил начальник полиции. – Но, поскольку вы сидите на папках, содержащих относящиеся к трем убийствам документы, можете считать, что я собираю материал для документального репортажа. Придумать ему заголовок предоставляю вам самому.

– Название уже готово, – усмехнулся Луис. – «Пока начальник местной полиции собирает доказательства вины репортера, репортер тайком освобождается от лишних свидетелей»… Между прочим, Грегор, я уже давно собирался вас кое о чем спросить. Для вас имя Басани что–нибудь означает?

– Я вас понимаю, – спокойно ответил Грегор Абуш. – И все–таки прошу рассказать, зачем вы пришли в дом Герштейна и, самое главное, когда ушли оттуда? Постарайтесь вспомнить точное время, это очень важно. Нам сейчас известно, что звучание одной магнитофонной кассеты рассчитано на два часа. Когда я вчера подъехал к дому, очередная пленка как раз кончилась. Значит, преступление совершено сразу же после полуночи.

– После полуночи? Отлично! – Луис довольно хмыкнул.

– Вы усматриваете в этом обстоятельстве положительный момент? – спросил Грегор Абуш.

– Без сомнения. Поскольку я в это время находился в другом месте, обещанная вами сенсация превращается в пшик.

– Это мы еще посмотрим… Ну, давайте, Луке! Зачем вы вчера приходили? И к кому? К Ричарду Бейдевану, не так ли?

Луис замялся было, но сразу же скова укрылся за защитной маской иронии:

– Угадали! Хотя это отнюдь не свидетельствует об остроте вашего ума. Должно быть, кто–то из моих коллег по редакции просто услышал, как я по телефону разговариваю с Бейдеваном.

– Зачем тогда вы ему позвонили?

– Объявил о своем визите.

– В столь поздний час?

– А почему бы и нет? Я надеялся, что к тому времени он будет более разговорчив.

– Разговорчив? В каком смысле?

– Не забудьте, что я работаю в отделе уголовной хроники. Я хотел узнать, что он сам думает об ограблении, подозревает ли он лично кого–нибудь?

– Ловко! – Грегор Абуш кивнул. – Если я считал бы вас убийцей…

– Разве вы меня им не считаете? – в тоне Луиса слышалась непритворная ирония.

– До этого я еще не дошел, – спокойно ответил Грегор Абуш. – Пока что я считаю вас всего лишь кандидатом на эту должность.

– Считайте, сколько душе угодно!.. Итак, если вы считали бы меня убийцей… Я с нетерпением жду продолжения.

– Вы, Луис, только что выдали…

– Себя?

– Стратегию и тактику возможного убийцы. Чтобы быть уверенным, что его впустят в столь поздний час, он предупреждает о своем визите. Приходит к моменту, когда Ричард Бейдеван уже достаточно пропитан алкоголем. Он хитроумно выуживает из Бейдевана необходимые ему сведения, например, не подозревает ли режиссер кого–нибудь – конкретно самого убийцу. Следующий логический шаг – убрать режиссера и заодно неугодного свидетеля, – Грегор Абуш все это говорил как бы про себя.

– В таком случае убийцей являюсь я, – усмехнулся Луис. – Но я был вынужден уйти оттуда, так и не выудив из Ричарда Бейдевана ничего, кроме пьяной болтовни. Могу вам в точности рассказать, что я там делал. Выпил рюмку, прослушал один из шлягеров Ральфа Герштейна в исполнении «Ревущих бизонов», поглядел, как в стельку пьяная Tea пытается сломать рояль, и через пять минут убрался восвояси.

– Вы произнесли целую оправдательную речь, Луис. Но разве сказанное мною относится к вам? – Грегор Абуш продолжал разыгрывать свою шахматную партию. – Вовсе нет, у меня есть все основания думать, что ваша попытка разговорить Бейдевана кончилась неудачей.

Последняя фраза сопровождалась пытливым взглядом в сторону Луиса.

– Вы угадали, – Луис кивнул. – Бейдеван так надрызгался, что предлагал мне…

– Кто кому предлагал? Он – вам, или вы – ему? – Грегор Абуш продолжал наблюдать за реакцией Луиса.

Луис ответил грубоватой шуткой:

– Спросите его самого!

– Чтобы это сделать, мне надо сначала добраться до того света. – Грегор Абуш рассердился, хотя и старался не показывать этого. – Мне лично кажется, что у вас для этого куда больше шансов… Ну, ладно! Продолжайте свой рассказ.

– Я пытался поговорить с ним, но Бейдеван и слушать не хотел. Он звал меня…

– Куда?

– Скорее подстрекал…

– К чему?

– Вторично ограбить банк. Я заметил, что там больше ничего не осталось, а он все орал: «А дорические колонны? Если Наполеон вывез из настоящей Александрии знаменитый египетский обелиск, почему мне не вывезти из вашей смехотворной Александрии хотя бы одну лжеколонну?!»

– У вас с Ричардом Бейдеваном много общего, – задумчиво сказал Грегор Абуш.

– А именно? – недоверчиво спросил Луис.

– Вы оба охотно насмехаетесь над Александрией. Скажу вам примерно то же самое, что Ионатан Крюдешанк говорил о религии. Не издевайтесь над городом, в котором живете, даже если он кажется вам смешным. Это может вам дорого обойтись.

– Если уж цитировать, то надо это делать точно, – отрезал Луис. – Насколько мне помнится, соответствующая реплика Крюдешанка обычно кончалась словами: «За это вас накажет бог!» – Луис рассмеялся. – Если в Александрии существует бог, то это не вы, Грегор. Вы лучше других знаете, как его зовут.

– Возможно. Меня интересует лишь одно – алиби ваш бог вам обеспечил?

– В алиби я не нуждаюсь. После Герштейна я прямиком отправился в «Прекрасную Елену». Там, правда, было так много посетителей, что никого конкретно я не запомнил. Единственное, в чем могу поклясться, – Альберта Герштейна и Ричарда Бейдевана я там не встретил.

– Для всего свое время, в том числе и для превратно понятого александрийского юмора. – Грегор Абуш на этот раз рассердился не на шутку. – Если вы хотите разыгрывать из себя острослова, Луис, я справлюсь без вас. Вызову всех, которые вчера вечером около двенадцати были в «Прекрасной Елене».

– Сомневаюсь, принесет ли это вам пользу. Я только забежал на минутку посмотреть, нет ли там одного моего знакомого. Не увидев его, я отправился дальше…

– Куда?

Луис не отвечал.

У меня создалось впечатление, будто он случайно проговорился и теперь об этом жалеет.

Напряженное молчание затягивалось.

– Мне кажется, что свое обещание я сегодня все же сумею выполнить, – заявил наконец Грегор Абуш голосом, в котором таилась угроза. – Если вы не ответите на мой вопрос, отвечу я сам. Вы отправились вовсе не дальше, а обратно. Обратно в дом Ральфа Герштейна!

– Это вы еще должны доказать! – Луис спрыгнул с письменного стола.

– Будет разумнее и проще, если вы удосужитесь доказать мне мою неправоту, – сухо заметил Грегор Абуш.

– Пожалуйста… Tea, пусть она и была пьяна, все–таки должна помнить, когда я ушел. Она сможет засвидетельствовать, что в этот момент Ричард Бейдеван и Альберт Герштейн еще были живы.

– Она утверждает, будто даже не помнит, приходили ли вы вообще, – объяснил Грегор Абуш. – Tea Кильсеймур абсолютно ничего не помнит, – ни ваш первый приход, ни ваш притворный уход, не говоря уже о самом убийстве. Когда это случилось, она сама была еле жива.

Луис поднял голову:

– Повторите, пожалуйста! Я не ослышался? Вы сказали «притворный уход»?

– Давайте играть в открытую. Честно говоря, Луис, ваша легенда о посещении бара «Прекрасная Елена» не вызывает во мне доверия. По моему разумению, вы в действительности попрощались, спустились вниз, но не ушли. Где–то спрятались, дождались и тогда…

– Я возражаю! – Луис пытался скрыть свое волнение. – На чем вы основываетесь?

– На свидетельстве госпожи Крюдешанк, отчасти. Этого вполне достаточно. Если бы она видела, как вы выходили ваше положение значительно улучшилось бы.

– Разве я виноват, что как раз в тот момент она вздремнула? – резко ответил Луис.

– Мне лично кажется, что дело вовсе не в том, будто она дремала. Просто решила, что говорить правду опасно. Одно из двух, Луис! Или вы немедленно извлечете из кармана и выложите на стол неопровержимое алиби, или я буду вынужден вас арестовать.

– На таком ничтожном основании, как нежелание восьмидесятилетней старухи признать без отвиливания, что она в тот момент храпела? Между прочим, могу засвидетельствовать – она воистину храпела… Поостерегитесь, Грегор! У вас доказательств на грош, зато фантазии на миллион.

Чем более возбуждался Луис, тем спокойнее становился Грегор Абуш. Дав тому высказаться, он тихо заметил:

– Вам, как уголовному репортеру, следует знать, что я имею право держать вас семь дней в предварительном заключении без санкции окружного прокурора, просто по подозрению. Только после этого прокурор может потребовать от меня вещественные доказательства. Надеюсь, что для их сбора мне хватит одной недели… Итак, если у вас имеется алиби, а я чувствую, что у вас этот товар есть, выкладывайте без промедления!

Луис погрузился в раздумье. Его лицо, на котором выступили багровые пятна, свидетельствовало о внутренней борьбе. Губы шевелились почти беззвучно.

Может быть, я ошибался, но почудилось, будто мне удалось расшифровать: «Семь дней… Тогда будет слишком поздно».

Неожиданно он выпрямился.

– Вы меня загнали в угол, Грегор… – Луис повернулся ко мне. – Не обижайтесь, Латорп, но я хотел бы остаться наедине с начальником полиции.

Я вышел в коридор.

Спустя несколько минут Луис пробежал мимо меня. Не берусь судить, притворялся ли он, будто меня не видит, или в своем возбужденном состоянии действительно не заметил.

Когда я вернулся в кабинет начальника полиции, Грегор Абуш удостоил меня только мрачного взгляда. Я собирался было сказать, что он совершил непростительную ошибку, оставив Александра Луиса на свободе, но ограничился вопросом:

– Как ему удалось вывернуться?

– Я обещал, что покамест никому не скажу, но если вы сами угадаете…

Я с минуту подумал, потом сказал:

– Сослался в качестве свидетеля на Винцента Басани?

– Совершенно верно. Сказал, что забежал в бар в надежде встретить там Басани, но, не встретив, пошел к нему домой. Басани, мол, может засвидетельствовать, что Луис пришел к нему еще до полуночи.

– Свяжитесь по телефону с Басани! – предложил я.

– Зачем?

– Чтобы проверить алиби Луиса.

– Какая наивность! – усмехнулся Абуш. – Разве Луис угостил бы меня такой басней, если хоть чуточку сомневался в готовности Басани подтвердить это? Я спросил Луиса, для чего же он ночью решил заглянуть к тому. И знаете, что он мне ответил? Глядя мне прямо в глаза, заявил, будто хотел узнать, не располагает ли Винцент Басани новой информацией относительно ограбления.

– Значит, полное фиаско, – вздохнул я.

– Пока да, – Грегор Абуш заставил себя улыбнуться. – Как принято говорить на Диком Западе: «Самый верный шанс у того, кто стреляет последним, особенно, если все противники уже умерли естественной смертью».

Ни я, ни начальник полиции не слышали, как вошел Луис.

Он внезапно оказался в комнате – мокрые от дождя волосы, ироническая улыбка, как обычно, играла на его губах. Он словно излучал ту атмосферу насмешливой бесшабашности, нежелания считаться с привычками и мыслями других людей, что так пришлась мне по душе при вашей первой встрече. Не будь я убежден, что это лишь ловко прилаженная маска, я бы снова поддался этому очарованию.

– Я забыл вам кое–что сказать, – насмешливо начал Луис. – Сперва уберите из квартиры Альберта Герштейна свою хитроумную технику. Подслушать его разговоры теперь все равно уже невозможно, а я по природе слишком осторожен – дома говорю лишь то, что для вас не представляет никакого интереса… Заодно советую выяснить, кто до вас осчастливил хозяев квартиры электронными ушами.

– Благодарю за совет, – Грегор Абуш, если приходилось, умел отлично скрывать свою растерянность. – Надеюсь, вы больше ничего не забыли мне сказать?

– Кое–что действительно забыл, но это сущий пустяк. Попытайтесь выяснить, говорил ли Оливер Дэрти с Ионатаном Крюдешанком по телефону, пока грабили банк. И прежде чем сажать меня в тюрьму, постарайтесь отыскать исчезнувший автобус.

23

Грегор Абуш отослал меня в мотель с приказом поспать хотя бы несколько часов. Сам он пойти домой не осмелился. В любую минуту могла поступить новая информация или произойти какие–то новые события, требующие его немедленного вмешательства.

Две из трех камер предварительного заключения, находящихся в полицейском управлении, были свободны. В одной из них и дремал Грегор Абуш, готовый вскочить с топчана по первому же сигналу.

Когда я подъехал к мотелю, окна которого выходили на двор бензозаправочной станции, усталость вдруг отогнало отчаянное желание что–то вспомнить. Выключив мотор, я сидел неподвижно, лихорадочно перебирая свою «мозговую картотеку». Наконец мне вроде бы удалось ухватить какой–то обрывок мысли.

…Ночь после ограбления я по вине Дэрти провел довольно неспокойно. К утру, уже в который раз разбуженный, я неизвестно почему решил открыть окно. Спасаясь от александрийского потопа, был вынужден его немедленно захлопнуть.

Однако в то короткое мгновение, пока иссеченный ливнем, покрытый грязными подтеками стеклянный барьер не отделял меня от внешнего мира, я успел пробежать глазами по укутанному в дождевую вуаль двору бензоколонки.

Между автофургонами фермеров я тогда увидел и какой–то автобус со странным сооружением на крыше.

Я вылез из машины и, держа над головой зонт, направился на поиски хозяина бензозаправочной станции. Он, под таким же зонтом, сновал между автомобилями.

Подойдя к моему «Триумфу», он, не дождавшись, пока я к нему обращусь, сразу же спросил:

– Сколько залить? Я так и думал, что ваш мотор вскоре опять потребует корма. Все эти разговоры об экономических преимуществах малолитражек всего–навсего искусственно раздутая реклама. Существует только один верный способ экономить горючее – впрячь в автомобиль лошадь.

Владелец бензоколонки усиленно демонстрировал александрийский юмор и по традиции местных жителей старался рассмешить меня, сохраняя при этом самое серьезное выражение.

Я несколько разочаровал его, заявив, что нуждаюсь не в «корме для мотора», а в некоторой информации.

– Вчера утром я как будто видел автобус, – напомнил я. – Это было где–то около шести часов утра. Правда, я еще толком не проснулся тогда…

– Автобус? Не помню, – владелец бензоколонки покачал головой. – Помню, утром понаехали фермеры. Как базарный день, так они первым делом ко мне. Всех их я лично знаю… Что касается автобуса, то вам, должно быть, показалось.

– Автобус съемочной группы, – уточнил я. – На ярко красном фоне золотыми буквами «Оливер Дэрти», – повторил я данное Дэрти описание. Сам я из–за дождевой завесы и своего сонного состояния в то утро не уловил деталей.

Владелец бензоколонки зажмурил глаза, очевидно, пытаясь таким образом подстегнуть свою память.

– Рано утром действительно какой–то автобус заливал бак, – послышалось после мучительной паузы. – Но господину Дэрти этот автобус наверняка не принадлежал.

– Почему вы так думаете?

– Сам не знаю. Эмблему или надпись я бы все равно не заметил. Глаза сами закрывались, так хотелось спать.

– Значит, вы полагаете, это был другой автобус? – сказал я, чувствуя, как только что, казалось, пойманная нить выскальзывает из пальцев.

– Ну, да… Видели бы вы шофера! Одет в мешок, не в одежду из мешковины, а в самый настоящий мешок, в каком перевозят зерно. К тому же, мешок дырявый, грязный донельзя. Порядочный фермер даже огородное чучело не нарядил бы в такие лохмотья… А сам и впрямь похож на чучело, впору им птиц отпугивать – волосы словно конский хвост, длинные, нечесанные. Рожа в смысле чистоты могла бы соперничать с нашим вонючим Понтом… Была бы то женщина, я бы ее, наверное, принял за одну из невест Пророка.

– А вы уверены, что это не была женщина?

– Кто его знает, – владелец бензоколонки пожал плечами. – Мое дело маленькое. Запускаю шланг, наполняю бак, получаю свои денежки. И все это молча. С этим шофером я не разговаривал, голоса тоже не слышал. А то мог бы сказать по голосу – женщина или нет.

Владелец бензоколонки замолчал, затем рассмеялся:

– А если и женщина, то ни в коем случае не из гарема Пророка.

– Почему вам так кажется?.

– А зачем Пророку автобус? На его ферме даже утюга не найдешь, не говоря уже о такой модерной технике, как электрическая бритва. Одни усилители! Ничего другого он не признает… А его дам я упомянул случайно, просто вспомнил, что о них сказал один умный человек: «У каждого александрийца свои личные чудачества и личный бог. Но только они верят, будто бог изгнал Адама и Еву из рая после того, как змий–искуситель уговорил их принять ванну!»

Процитировав эту шутку, владелец бензоколонки залился смехом. Очевидно, пересказ чужих жемчужин юмора уже не требовал серьезной мины.

– И все–таки! – я не отступал. – Судя по вашему описанию, это скорее женщина.

– Вам лучше знать, – он равнодушно пожал плечами.

– Вы случайно не заметили – ноги у водителя были босые или обутые?

– Босые? – владелец бензоколонки подозрительно глянул на меня, пытаясь понять, не издеваюсь ли я над ним.

– Босые? – повторил он. – В такую погоду, когда нормальный человек обувает калоши, а поверх готов еще натянуть резиновые сапоги? Хотя, кто его знает, в кабину я не заглядывал. Может быть, ноги у этого типа действительно были босые, – он хитро прищурил глаза. – Возможно, он в это время как раз делал себе педикюр. Как вам кажется?

Я сообразил, что, за исключением таких весьма сомнительных образчиков александрийского юмора, ничего от него не добьюсь. К счастью, он заметил наконец, что с дюжину машин выстроилось, дожидаясь заправки. Помощник хозяина, который с зонтиком в руке проворно перебегал от одного заправочного автомата к другому, один никак не справлялся.

С владельцем бензоколонки я разговаривал не более десяти минут. Однако его тяжеловесные шутки, не делавшие чести александрийцам, особенно усилия, с какими мне приходилось вытягивать из него ответы, лишили меня последних остатков энергии. Пытаясь понять, стоит ли его информация хоть ломаного гроша, я почувствовал, что сейчас свалюсь с ног. Единственное, на что я был еще способен – это рухнуть в кровать.

Пошатываясь, я преодолел ничтожное расстояние до моего номера в мотеле. Прислонившись к дверному косяку, я постучал.

– Кто там? – по ту сторону прозвучал затравленный голос Дэрти.

– Это я, Латорп, черт подери!

– Это действительно ты? – недоверчиво спросил Дэрти.

– Нет, Снежный Человек! Открывай дверь! – зарычал я, чувствуя, как меня охватывает противная слабость.

В замке осторожно повернулся ключ. Двери медленно подались в сторону, – но всего на несколько дюймов.

Путь в комнату преграждал придвинутый к порогу стол. Самого Дэрти нигде не было видно.

– Слава богу, это действительно ты! – Дэрти высунул голову.

Я навалился на стол, но у меня не хватило сил отодвинуть его. Дэрти поспешил мне на помощь и, впустив меня, снова забаррикадировал вход.

Я упал на кровать.

– Что это за фокусы? – раздраженно спросил я, сбрасывая пиджак.

– Ты просто дитя, если сам не понимаешь, – пробурчал Дэрти, на цыпочках крадясь к окну. – Такой же, как и твой друг Абуш. Вы оба считаете, должно быть, что трупов недостаточно, а у меня нет никакой охоты обменять кровать на гроб.

– Если ты так боишься, разумнее уехать.

– Ха–а! Именно поэтому начальник полиции заставил меня дать подписку о невыезде. А кроме того, неужели ты думаешь, что, уехав из Александрии, я превращусь в невидимку? Все равно уберут, как пить дать…

От дальнейшего разговора я уклонился. Сняв только туфли, повернулся к стене и попытался заснуть.

Мне помешал стук в дверь.

Дэрти, осторожно отодвинувший занавеску, чтобы наблюдать за двором, быстро отскочил от окна.

– Не открывай! Ради бога, не открывай! – шепнул он, тревожно поглядывая на двери.

Я все–таки встал с кровати. Он загородил мне дорогу. Сердито оттолкнув Оливера Дэрти, я отодвинул стол и уже коснулся ключа. Внезапно я почувствовал, как на моем лбу выступила испарина. Мания преследования, охватившая Дэрти, очевидно, пристала и ко мне.

– Кто там? – презирая самого себя, спросил я дрожащим голосом.

По ту сторону был слышен неясный шепот.

– Мы ищем Дэрти! – раздался, наконец, грубый голос.

Дэрти отчаянно жестикулировал, выразительным покачиванием головы показывая мне, мол, его здесь нет.

Я еще колебался, но он уже сам закричал, не выдержав:

– Здесь нет никакого Дэрти! Он уехал.

Один из стоящих за дверьми тотчас среагировал:

– Это он! Прикончим – и дело сделано!

– Шеф приказал доставить его живьем, – шепотом заметил второй.

В испуге я отскочил в сторону. Если начнут стрелять сквозь двери, не очень–то рекомендуется торчать в их проеме. А Дэрти опустился на четвереньки, должно быть, собирался спрятаться под кроватью.

В этот момент за дверьми послышался хорошо знакомый мне смех. Я поспешил впустить гостей.

– Александрийский юмор, – сержант Александер извинился, хотя можно было заметить, что грубоватая шутка доставила ему неподдельное удовольствие. – Нельзя же все время только покойников в морг таскать. Пошутишь – и сразу снова почувствуешь себя в форме… А где же господин Дэрти? – его удивленный взгляд окинул комнату.

– Здесь я! – Дэрти, стараясь не терять достоинство, вылез из–под кровати. Он притворился, будто искал там упавший портсигар. – Если вы пришли снова арестовать меня, то я весь в вашем распоряжении.

– Арестовать? – переспросил сержант Александер. – Формально вы по–прежнему находитесь на свободе. Но начальник полиции считает, что в ваших собственных интересах не мешает погостить немного в полицейском управлении.

– Наконец–то! – с облегчением вздохнул Дэрти. – Сейчас соберу все необходимое.

Заснуть мне не было суждено. Сержант Александер явился и за мной.

У Грегора Абуша я встретил доктора Мэтыозала.

– Скидывайте штаны! Живо! – приказал начальник полиции, как только я переступил порог.

Я опешил.

– Штаны? Снимайте сами, раз вам так уж хочется.

Грегор Абуш захохотал:

– Доктор сделает вам укол, иначе вы сразу же заснете. Я свою порцию уже получил.

Мэтьюзал сразу же ушел, погладив на прощание Президента. Собаке это явно не понравилось, судя по ее ворчанию.

– Как вы себя теперь чувствуете? – поинтересовался Грегор Абуш, успокоив Президента.

– Словно новорожденный! – бодро откликнулся я.

Действительно, мысли мои текли без всяких усилий, одна вызывала другую. Казалось, сейчас я в состоянии моментально распутать все те узлы и узелки, которые как занозы засели в моем сознании. В мозгу будто сам собой происходил процесс кристаллизации. Накопленные в подсознании факты и наблюдения занимали свои места, вступали во взаимосвязь, становились конкретными умозаключениями.

Где–то на заднем плане еще давал о себе знать мой разговор с владельцем бензоколонки, но он отступил, освободив место некоей цепи ассоциаций.

Магнитофон – духи «Пармская фиалка» – Ионатан Крюдешанк…

Лишь эта формула, обещавшая абсолютно неожиданный результат, казалась мне значительной.

Однако, не дав сказать мне ни слова, Грегор Абуш включил магнитофон.

Мы прослушали часть уже знакомой мне записи, кончавшейся выстрелами.

– Обратите внимание на шумовой фон! – сказал мне Грегор Абуш, усиливая звук до максимума.

Музыка, голос Альберта Герштейна, музыка, голос Ричарда Бейдевана, музыка, непонятный звук, похожий на хлопок пробки от шампанского, легкое дребезжание стекла (стакан? бутылка?), еще какой–то непонятный шум, голос Альберта, два выстрела.

Мы трижды прослушали этот фрагмент.

Следует признаться, лишь с третьего раза до меня дошло, что же означает шумовой фон между последними репликами Бейдевана и Герштейна. Дождь! Неслышимый до сих пор из–за музыки, звук проливного дождя внезапно ворвался в комнату.

В конце концов я расшифровал и другой звук, напоминавший хлопок открываемой бутылки шампанского. Звучал он одновременно с легким дребезжанием стекла. Разгадка была такова – резким рывком, преодолевая сопротивление заржавевших петель, распахнули створки окна.

– Ожидаю ваш комментарий, – сказал Грегор Абуш.

– Боюсь опять промазать, воображение сейчас на слишком длинном поводке, – обезопасил я себя на всякий случай от возможных упреков. – Давеча я ошибочно выдвинул гипотезу, будто окно открыл Луис…

Но Грегор Абуш уже не слушал меня.

– Луис, естественно, отпадает, – отмахнулся он. – Как стрелявший добрался до окна? – продолжал он размышлять вслух. – Разве только прислонил лестницу. Стена совершенно гладкая, без малейшего выступа. Вскарабкаться по ней мог разве только скалолаз…

– Существует еще одна возможность, – прервал я его размышления.

– Крылья? – пошутил Грегор Абуш. – Ангелы, насколько мне известно из библии, с пистолетами обращаться не умеют.

– Не ангелы, а автобус съемочной группы, разыскать который так настойчиво рекомендовал Луис, – сказал я. – На крыше установлено кресло для оператора, которое с помощью винтового механизма можно поднять на требуемую высоту… Сам я видел автобус – если видел – рано утром, когда было еще темно, причем спросонья… Давайте–ка позвоним Оливеру Дэрти!

Судя по голосу, Дэрти чувствовал себя значительно увереннее там, где сейчас находился. У меня создалось впечатление, что сейчас он едва ли согласился бы поменять камеру предварительного заключения на самый сказочный особняк миллиардера с частным аэродромом, плавательными бассейнами и интимным кинотеатром для просмотра созданных по специальному заказу порнографических фильмов.

Дэрти, не колеблясь, подтвердил мое предположение. Операторское кресло вполне могло бы оказаться на одном уровне с окнами второго этажа особняка Ральфа Герштейна.

– Вот видите! – я наслаждался победой. – Если расшифровать как следует магнитофонную запись, а именно место, где за выстрелами сразу следует шум автомобильного мотора, то, пожалуй, на сей раз мы на верном пути.

Не знаю почему, но я вдруг вспомнил, как мы с Грегором Абушем стояли на пороге гостиной, вглядываясь в почти непроницаемую темноту. Затем начальник полиции зажег электричество. Именно этот переходный момент от мрака к свету отчетливо врезался в память, фиксируя, как при вспышке молнии, каждую увиденную деталь.

Ричард Бейдеван, сидящий на вращающемся стульчике, склонился набок, как будто собирался поднять с пола стакан…

Откинувшийся на пестрые диванные подушки Альберт Герштейн в типичной позе человека, пытающегося устроиться поудобнее…

Распахнутое вовнутрь окно, рама почти касается белой лакированной поверхности рояля. Лужица на нотах, сдвинутый в сторону, колеблемый ветром тяжелый плюшевый занавес траурного цвета…

Я остановил этот мгновенный кадр, чтобы прокрутить фильм еще раз. И тогда к этим деталям присоединилась еще одна, воображаемая, – в черном квадрате окна показалось дуло пистолета.

– Все совпадает! – я похлопал Грегора Абуша по плечу. – Вспомните возглас Альберта: «Глядите, окно!» Можно понять это восклицание, надо рассмотреть только его в правильном контексте. Мы ошибочно полагали, что таким нехитрым, но испытанным способом Альберт пытался обмануть бдительность противника, чтобы получить возможность выстрелить первым. А в действительности…

Запищала стоявшая на столе рация.

Грегор Абуш прослушал донесение, затем повернулся ко мне:

– Автобус еще не найден… В моем распоряжении, к сожалению, только две патрульные машины. Только что отчиталась первая. Надеюсь, второй повезет больше.

Уже вторично пришло в голову, что следовало бы проинформировать начальника полиции о разговоре с владельцем бензоколонки. Но опять, причем с еще большей категоричностью, я решил отложить рассказ. Пусть эта сомнительная карта останется про запас, сначала надо выложить козырь.

– У меня есть один вопрос, – начал я издали.

– Валяйте!

– Уверены ли вы по–прежнему, что Ричард Бейдеван оставался тогда вдвоем с Ионатаном Крюдешанком?

– Я вас не понимаю…

– Был ли он один? – продолжал я. – Можем ли мы положиться на единогласное утверждение Теи Кильсеймур, Ричарда Бейдевана и самого Ионатана Крюдешанка, что она не переступила порог его дома?

– У вас есть основания сомневаться в этом? – Грегор Абуш по–прежнему не понимал, что у меня на уме.

– Да! Логические основания. Когда я зашел в его музыкальную библиотеку, то почувствовал аромат «Пармской фиалки». Это излюбленные духи Теи, следовательно она, быть может, все–таки побывала в доме Крюдешанка, но…

Мои аргументы, скрывавшиеся за оговоркой, слишком много времени не потребовали. Уже первые слова подействовали на Грегора Абуша как допинг. Серые глаза заискрились, прозелень, прятавшаяся в глубине зрачков, вырвалась наружу. Когда я кончил, он ударил кулаком по столу:

– Хватит! Не исключено, что и на сей раз мы останемся в дураках, но проверить вашу гипотезу можно только экспериментальным путем.

– И все же подождем, пожалуй, – внезапно заколебался я.

Если эксперимент не даст желаемых результатов, стыд поражения падет на голову не начальника полиции, а на мою – автора этой рискованной, пусть даже превосходной версии, проверить которую, кстати, будет чрезвычайно трудно…

– Ждать? Ни в коем случае! – Грегор Абуш уже одевал пальто. – Единственная наша надежда – без всякого предупреждения свалиться ему как снег на голову… У меня, в свою очередь, тоже есть довод, правда, медицинского характера. Как раз перед вашим приходом доктор Мэтьюзал божился, что его больной, здоровье которого внушало нам такие опасения, очевидно, симулянт.

Грегор Абуш так спешил, что даже забыл зонтик. Я заметил это слишком поздно. Предложил было вернуться, но Грегор Абуш в ответ лишь рассмеялся:

– Ничего, с божьей помощью не утону и без зонтика. Зато я прихватил нечто такое, что может нам пригодиться больше, – и он красноречивым жестом похлопал себя по бедру.

24

Нас впустил слуга Ионатана Крюдешанка. Одетый весь в черное, он предупредил нас с таким выражением лица, словно приглашал на похороны:

– Хозяину немного лучше, но сомневаюсь, захочет ли он вас видеть.

– Скажите Ионатану, что мы явились в связи с ограблением банка, – объявил Грегор Абуш тоном, не допускающим возражений. – Думается, мы, наконец, напали на след преступника.

Поднимаясь на второй этаж, мы уже издали услышали музыку. Я узнал «Мессию» Генделя в исполнении Лейпцигского хора мальчиков. Прослушать эту вещь Крюдешанк предлагал нам уже при первом визите.

Он принял нас в постели. Лицо без компресса выглядело несколько иначе. Облокотившись на подушки, Ионатан Крюдешанк легонько покачивал головой и махал руками, как будто в такт музыке. Его глаза потеряли неподвижность и, я бы сказал, мертвенность, поразившую меня при первом посещении. Крюдешанк, казалось, буквально впитывал в себя звонкие мальчишеские голоса хористов.

Когда мы вошли, он приложил палец к губам:

– Погодите немного, – попросил он нас шепотом. – Послушайте, что за звук, словно ангельские трубы!.. Хотя, чего я зря болтаю. – Внезапно рассердившись, он нажал кнопку, останавливая находившийся в музыкальной библиотеке аппарат. – Для ваших ушей это все равно только шум. Что подобные вам понимают в музыке? Даже Ральф Герштейн, считающий себя композитором? Музыка от бога. Чтобы по–настоящему слышать ее, недостаточно ушей. Вера нужна, истинная вера.

Грегор Абуш пытался заговорить, но Ионатан Крюдешанк сразу же прервал его:

– Ты считаешь, что преступник скоро будет пойман. Отлично! Отлично! Но сумеешь ли ты вернуть мне утраченное? Нет! Бог не допустит! Я осужден за свои грехи. Почему хрустально–чистая вода озера Синего, полная чудесными рыбами, превратилась в отстойник? Из–за неверия! Иеремия Александер, поселившись со своей общиной на этих благословенных берегах, принес им слова истинной веры. А что сделали александрийцы? Объявили его впоследствии еретиком… Все, что случилось со мной, тоже заслуженная кара божья.

– Кара за что? – я усмехнулся. – За то, что вы ревностно проповедовали третье пришествие?

Лицо банкира покрылось восковой бледностью, на худощавой шее набухли жилы. С трудом совладав с собой, он сердито отрезал:

– Отложим этот разговор! Сейчас я не в состоянии выслушивать разную чепуху… Черт побери, кто еще там? – закричал он, увидев вошедшего в комнату слугу.

– К вам пришел господин Рейтер, – доложил тот.

– Я болен и никого не принимаю, – в сердцах сказал Ионатан Крюдешанк. – Мне уже надоело повторять вам одно и то же, Иеремия!

– Слушаюсь!

– Погодите! – задержал слугу Ионатан Крюдешанк. – Сейчас я вспомнил! Рейтер тогда буквально вырвал у меня из рук журнал. Там была статья, которую я из–за него не успел прочесть. Надеюсь, он принес журнал?

– Кажется, да. Насколько я понял, он как раз в связи с этим хотел с вами поговорить.

– Пусть вернет журнал, а сам убирается! Я никого не принимаю! Никого!

Спустя минуту слуга снова появился.

– Господин Рейтер утверждает, что ему чрезвычайно важно встретиться с вами.

За его спиной уже стоял сам Рейтер – низенький старичок с лишенной растительности головой и неестественно гладким сизоватым лицом в обрамлении белых бакенбард.

Увидев меня, он чопорно поклонился:

– Сайлас Рейтер, в свое время я работал в банке у господина Крюдешанка, сейчас на пенсии.

– Где журнал? – сурово потребовал Ионатан Крюдешанк. – Отдайте журнал и уходите! Разве вы не видите, что я болен?

– Сейчас, сейчас! – Рейтер проворно вытащил из портфеля толстый журнал в лакированной обложке, тот самый, который нам с Дэрти показывал Хуго Александер.

– Выслушайте меня, Ионатан! – взволнованно попросил Рейтер. – Выслушайте и развейте мои сомнения! Речь о спасении моей души. Я был адвентистом, как и мой отец. После того, как стал у вас работать, я под вашим влиянием перешел в единственно истинную веру. За все эти годы я не пропустил ни одного богослужения. Да?

– Короче! – без излишней деликатности приказал Ионатан Крюдешанк.

– На чем основывается наша единственно истинная вера? На святых книгах Иеремии Александера, хранимых им в медном ковчежке. Вы всегда утверждали, что краеугольный камень нашего учения – собственноручные письма господина нашего Иисуса Христа. Да?

Эти фразы Рейтер словно выплевывал из себя с шипением, мелкими шажками наступая на Крюдешанка. Обеими руками он держал журнал, размахивая им перед носом банкира, будто обвинительным актом.

Побагровевший Ионатан Крюдешанк силился что–то сказать, но это ему не удавалось.

– Отдайте журнал и убирайтесь ко всем чертям! – наконец хрипло выдохнул он.

– Нет, сперва вы прочтите статью! – Рейтер не унимался. – Профессор Петерсен считается в своей области неопровержимым авторитетом. Он доказывает, что эти письма писал вовсе не господь наш Иисус…

Закончить предложение ему так и не довелось.

Сбросив с себя одеяло, взбешенный Крюдешанк сорвался с кровати и, одним прыжком достигнув Рейтера, вырвал у того из рук журнал.

– Вон! – кричал он, брызгая слюной. – Вон! Именно такие, как вы, повинны в том, что господь бог покарал Александрию!

Вытолкнув ошеломленного гостя из спальни, Ионатан Крюдешанк сердито захлопнул двери. Прислонившись к косяку, он в лихорадочной спешке прочел статью. На щеках проступили болезненные пятна, казалось, седые пряди волос задрожали от негодования.

– Шарлатан! – Он швырнул журнал в угол и, бросившись к шкафу, принялся натягивать поверх пижамы брюки и пиджак.

Все это произошло так внезапно, что он успел сунуть босые ноги в утепленные мехом башмаки, прежде чем Грегор Абуш загородил ему дорогу.

– Куда это, Ионатан?

– Надо ехать! Без промедления! Я докажу этому Петерсену, что он шарлатан! Все его утверждения – сплошная выдумка! Или же сам сатана ввел его в заблуждение. Я заставлю его опровергнуть эту ложь! Я ему покажу… – Ионатан Крюдешанк проглотил конец фразы.

– А ограбление банка тебя уже вовсе не интересует? – Грегор Абуш сказал это с ироническим вызовом.

Ионатан Крюдешанк, бросив на него исподлобья диковатый взгляд, сразу обмяк. Опираясь одной рукой о стену, он ощупью добрался до кровати и со стоном повалился на нее.

– Я болен! Разве ты не видишь, как я болен! Оставьте меня в покое! Меня сам бог покарал! Что вам обоим от меня нужно?!

– Мы пришли обсудить с тобой одну довольно–таки интригующую версию, – сказал Грегор Абуш, стараясь казаться не слишком заинтересованным. – Кое–что еще требует уточнения. Я надеюсь, что ты поможешь пролить свет на спорные вопросы… Но, конечно, если из–за состояния здоровья ты не сможешь нас выслушать…

Ионатан Крюдешанк внимательно оглядел начальника полиции, затем нехотя пробурчал:

– Должно быть, какая–нибудь чушь. Ну, валяй!

Грегор Абуш, подняв с пола журнал, раскрыл его на той странице, где была помещена реклама духов «Пармская фиалка».

– Вот главное вещественное доказательство, – сказал он. – Изображение флакона покрыто тончайшим слоем спрессованных ароматизированных частиц. Спустя некоторое время пыльца, прилипая ко многим пальцам, стирается. Но в тот час, когда почтальон принес журнал, и ты листал его, запах–то еще был сильный.

– Ну и что? – Ионатан Крюдешанк пожал плечами.

– Об этом попозже, – продолжал Грегор Абуш. – Сначала постараюсь уточнить, что происходило в твоем доме в день ограбления банка. Пришел Ричард Бейдеван. Сразу за ним пришел почтальон. Он принес бандероль с журналом и пластинку с записью «Мессии». Продолжая разговаривать с режиссером, ты перелистал журнал и наткнулся на статью профессора Петерсена. Прочесть ее ты не успел – помешал приход Рейтера. Он так настойчиво просил журнал, что ты не смог отказать. Особенно потому, что тебе была дорога каждая минута.

Рейтер прощается. Сразу же раздается телефонный звонок. Ты входишь в кабинет, где стоит телефон, и закрываешь за собой дверь.

Спустя мгновение, Ричард Бейдеван, услышав шум автомобильного мотора и полагая, что вернулась Tea, выбегает на улицу. Там нет ни Теи, ни машины. Ричард Бейдеван возвращается в гостиную и терпеливо ждет, пока ты закончишь говорить по телефону. Сквозь закрытую дверь он ясно улавливает твой голос и догадывается, что ты разговариваешь с Оливером Дэрти насчет условий, на которых согласен предоставить помещение банка для съемок фильма.

Минут через двадцать ты, вернувшись в гостиную, сообщаешь Ричарду Бейдевану, что Дэрти просит его к телефону, дабы подтвердить условия вашей сделки. Режиссер берет трубку, но абонент уже отключился.

– Ты мне рассказываешь то, что мне самому хорошо известно, – усмехнулся Ионатан Крюдешанк.

– Я только излагал рассказ Ричарда Бейдевана, – объяснил Грегор Абуш.

– Который полностью совпадает с тем, что происходило, – прокомментировал Ионатан Крюдешанк.

Глазами Грегор Абуш дал мне знак – мол, пора начинать.

– В действительности все было совершенно иначе! – начал я свою атаку. – Ричард Бейдеван через дверь действительно слышал ваш голос. Но – записанный на магнитофонную пленку. Включая магнитофон для воспроизведения заранее заготовленной записи (напоминаю, это случилось сразу же после того, как вы просмотрели журнал), вы перенесли на клавиши прилипший к пальцам аромат «Пармской фиалки». Именно это обстоятельство и выдало вас! Пока звучала запись, вы потихоньку вышли из кабинета через вторую дверь. Черный балахон с капюшоном был приготовлен заранее, черный лендровер ожидал в переулке. На нем вы через пустырь и центральную аллею сквера доехали до банка, где к тому моменту под руководством Уолтера Карпентера уже начали съемки…

Продолжить я не смог.

Полностью игнорируя меня, Ионатан Крюдешанк повернулся к Грегору Абушу:

– И ты веришь тому, что сейчас с такой убежденностью высказал твой друг? Если так, то мне жаль тебя, Грегор! Тогда ты просто дурак!

Абуш смутился, и я не меньше его.

Ионатан Крюдешанк, явно наслаждаясь нашим замешательством, продлил паузу. Его тяжелый пронзительный взгляд скользнул по Грегору Абушу и остановился на мне. Я отвернулся. Сейчас я видел лишь половину его лица с одним глазом под полуопущенным, морщинистым веком – он напоминал черепаху, высунувшую из панциря голову, чтобы укусить. Будто провинившийся школьник, я опустил голову. На этот раз мой обзор ограничился полом, ножкой кровати, штаниной Крюдешанка, заправленной в подбитый мехом коричневый башмак.

Из памяти сразу вынырнули показания двух свидетелей – Луиса и продавщицы из обувного магазина, которая стояла перед банком, когда грабитель с добычей садился в машину. Оба они упоминали именно такие башмаки.

Однако я вспомнил тотчас же и шутливое возражение Грегора Абуша – мол, в дождливый период александрийцы делятся на тех, кто вместо туфель обувает резиновые сапоги, и тех, кто предпочитает им башмаки.

Заметив мой взгляд, Ионатан Крюдешанк бессознательным движением подобрал под себя ногу. Затем он еще раз оглядел меня с пренебрежительной усмешкой, словно пытаясь оценить мои интеллектуальные способности.

– Я выслушал вас с большим интересом, – сказал он и демонстративно повернулся к начальнику полиции.

– Версия действительно остроумна. Но господин Латорп, который, очевидно, является создателем этой конструкции, немного поспешил, – его тонкие бледные губы скривились в усмешке. – Пользуясь метафорой, – продолжал он, – я бы описал его подход следующим образом: некий человек, дабы проникнуть в некий дом, берет лом и начинает пробивать в каменной стене отверстие. А между тем куда разумнее попасть в этот дом через уже существующую и к тому же открытую дверь. Если бы господин Латорп пошел прямым путем, он бы сразу задался вопросом: зачем мне, банкиру, самому грабить свой банк?

Грегор Абуш пробормотал нечто, похожее на извинения.

– А теперь я докажу, что это хитроумная и достойная всякой похвалы конструкция построена на песке, – И Ионатан Крюдешанк сказал это почти торжествующе. – Мы с тобой, Грегор, давние приятели. С твоей стороны непростительно забыть, что как делец я имею репутацию человека весьма осторожного… Пойдемте!

Тяжело шагая, Ионатан Крюдешанк повел нас в музыкальную библиотеку.

– Мне самому не дотянуться, – сказал он, указывая рукой на одну из верхних полок. – Грегор, подай мне, пожалуйста, эту кассету… Нет, ты взял другую… Немного левее… На кассете должен быть ярлычок с надписью «Оливер Дэрти».

Неторопливо вставив кассету в гнездо, Ионатан Крюдешанк, прежде чем нажать клавишу, объяснил тоном, каким профессор разговаривает с неуспевающим студентом:

– У меня вошло в привычку записывать на пленку все важные деловые разговоры. В том числе и телефонные. Для этой цели у меня есть специальный усилитель. В наши дни это является элементарной предосторожностью, особенно, если имеешь дело с такими типами, как Оливер Дэрти. Сегодня он наобещает бог весть что, а завтра откажется от каждого слова.

Ионатан Крюдешанк замолчал, затем также неспешно продолжал свое объяснение:

– Давайте проверим досконально версию господина Латорпа!.. Приходит Ричард Бейдеван, почтальон приносит журнал, я его перелистываю, к моим пальцам прилипает ароматическая пудра… Дальше следуют реальные факты, никак не совпадающие с фантазиями господина Латорпа… Кто–то звонит. Услышав голос Дэрти, я немедленно нажимаю клавишу, чтобы зафиксировать наш разговор… Доказательства находятся в этой кассете!

Снова пауза, снова высокомерный голос:

– Не пора ли извиниться передо мной, Грегор? От Латорпа я никаких извинений не жду, его извинения мне нужны, как мертвому припарки. Безнадежно запутавшись в собственных сетях, в которые вы надеялись поймать преступников, вы начинаете раздавать удары наугад. Как боксер с рассеченной бровью, которому заливающая глаза кровь не позволяет разглядеть противника. Ничего не видя, он, подобно ветряной мельнице, размахивает кулаками.

Я взглянул на Грегора Абуша, уже не пытаясь скрыть замешательство.

Было ясно, что мы с треском провалились.

Я не заметил, как Ионатан Крюдешанк наконец нажал клавишу. Как сквозь туман, до меня долетел записанный на пленку голос Дэрти:

«Алло! Алло! Это я – Оливер Дэрти».

«Не кричите! Я и так вас узнал. Когда вы придете?»

«Сегодня не могу, господин Крюдешанк. Но нам пора, наконец, договориться. Альберт сказал, что в любой день может начаться дождливый период. Нам придется со съемками поспешить».

«Все зависит от вас же, господин Дэрти. Как только вы согласитесь на мои условия, банк в вашем распоряжении».

«У вас слишком большой аппетит. Я снимаю этот фильм, чтобы добиться широкой популярности Альберта Герштейна, а вы хотите, чтобы я рекламировал ваше мелкое провинциальное кредитное учреждение».

«Как хотите. Я от своих условий не отступлюсь».

Мы с Грегором Абушем словно загипнотизированные прослушали запись. Прослушали до самого конца. Нас не оставляла надежда, что в почти двадцатиминутном словесном водопаде, где в основном повторялись одни и те же фразы, вдруг да мелькнет нечто такое, что сможет наконец осветить единственно темное место в показаниях Дэрти.

Почему он так категорически отрицал факт, который никак не мог быть поставлен ему в вину? Факт телефонного разговора с Ионатаном Крюдешанком, свидетелем которого был Ричард Бейдеван?

Из гипнотического состояния меня вывел шум заведенного мотора. Какое–то шестое чувство подтолкнуло меня к окну. Я увидел распахнутые ворота гаража, из которых выезжал темно–зеленый лимузин.

Машина успела промчаться мимо дома Альберта Герштейна и трех–четырех особняков и завернуть в переулок, прежде чем я снова обрел дар речи.

– Крюдешанк сбежал! – вскричал я.

– Сбежал? Вы бредите! – Грегор Абуш уставился на меня диким взглядом. – Настолько убедительно доказать нам, что мы абсолютные недоумки, потом бежать? Мне начинает казаться, что все вокруг потеряли рассудок.

В полном замешательстве мы выбежали из музыкальной библиотеки, промчались через спальню и ворвались в гостиную. Здесь нам преградил дорогу слуга.

– Господин Крюдешанк просит его извинить, – чопорным тоном сообщил он. – Велел передать, чтобы его не ожидали. Он вернется только поздно вечером.

– Куда же он уехал?

– Господин Крюдешанк очень спешил, поэтому я толком не понял… К какому–то шарлатану насчет каких–то писем…

Мы оба с Грегором Абушем залились смехом. Моментально были перечеркнуты все доказательства, казавшиеся достаточными для ареста банкира: роковой аромат «Пармской фиалки», подозрение доктора Мэтьюзала, что Крюдешанк симулирует болезнь. Я лично еще никогда не встречал врача, который, поставив неверный диагноз, признался бы в этом.

Рядом зазвонил телефон. Слуга торжественно направился в кабинет снять трубку.

Вернувшись, он также торжественно объявил:

– Просят начальника полиции. Какой–то сержант Александер.

Я немного задержался в гостиной. Когда я вошел в кабинет, Грегор Абуш с удрученным видом сидел в кресле, сжимая в кулаке телефонную трубку, которую лишь сейчас догадался положить.

Я понял, что мне снова предстоит услышать какую–нибудь неприятную новость.

– Что случилось?

– Ничего! Ровно ничего! – Грегор Абуш покачал головой. – В этом–то и вся беда. Мы вернулись с финиша к старту. Банковский охранник Бойль пришел в сознание. Он божится, что ударил его Альберт Герштейн!

– Ну и ситуация!

Грегор Абуш угрюмо молчал. Мне пришло на ум осведомиться:

– Вы ведь не сказали сержанту Александеру, что мы будем у Крюдешанка? Как же он узнал? Может быть, он ясновидец? – пошутил я.

– Ясновидец? Тоже выдумали! Такой же провинциальный простофиля, как и я сам. Все куда проще. Разыскивая меня по всему городу, сержант наткнулся на Крюдешанка. Тот ему и сказал, где мы. К тому же, лишний раз попросил извиниться перед нами за то, что так бесцеремонно покинул нас… Ну, старик, и вляпались мы! – Грегор Абуш судорожно засмеялся. – То, что приключилось с нами, и есть чистейший александрийский юмор.

25

Мы сидели в кабинете начальника полиции.

Над нашими головами нависла почти осязаемая тишина.

Я отрешенным взглядом следил за дождевыми каплями, которые лениво, на секунду прекращая свой бег, а затем снова ускоряя его, струились по оконному стеклу.

Грегор Абуш что–то бубнил себе под нос, перекладывая следственные бумаги. Его глаза были прикованы к массивному дубовому креслу, где восседали поочередно Оливер Дэрти, Tea Кильсеймур, а затем Александр Луис.

От меня не ускользнуло, что Грегор Абуш, перелистывая бумаги чисто автоматически, не в состоянии углубиться в смысл. Он в эту минуту напоминал трехлетнего малыша, которому подарили слишком сложную для его детского ума складную мозаику. Не в состоянии сложить кубики так, чтобы в итоге получилась цельная картинка, он располагает их как попало.

Вернувшись в полицейское управление после неудачного визита к Ионатану Крюдешанку, мы вначале пытались найти какой–нибудь новый поворот, но, поняв всю безнадежность нашей затеи, пали духом.

До сих пор, несмотря на разные неожиданные повороты и умопомрачительные сюрпризы, нас все–таки еще поддерживала надежда выбраться из непроглядных джунглей на свободное пространство.

Сейчас же мы, наконец, знали, что ключ к разгадке – Альберт Герштейн. Но он–то ведь умер, выскользнул из наших рук, оставив после себя вместо многоточия, намекающего на продолжение, жирную точку.

– Телефон! – заметил я, с опозданием услышав звонок.

– Что? – с отсутствующим видом спросил Грегор Абуш.

– Телефон! – повторил я.

– Пусть звонят! – угрюмо отмахнулся Грегор Абуш. – Меня здесь больше нет. Сейчас соединюсь с Новым Виндзором и попрошу прислать кого–нибудь на мое место. А сам обучу Президента разным штучкам и стану выступать вместе с ним в цирке, разве из меня клоун не выйдет?

С упреком покачав головой, я наконец взял трубку.

– Грегор! – В мембране раздался глухой, какой–то сдавленный шепот. – Меня похитили… Ферма… Пророк… Я…

За этим следовал приглушенный вскрик, как будто говорившему по телефону силой заткнули рот. Раздались гудки.

Я почти бессознательно положил трубку на место. С минуту, чувствуя, что у меня в голове полный хаос, я тупо взирал на Грегора Абуша.

– Говорите же наконец! Да не молчите вы! Что стряслось?

Я сказал в чем дело.

Грегор Абуш вначале засомневался:

– Вы уверены, что это действительно был Ионатан Крюдешанк?

Прежде чем ответить, я подумал. Идеальной слышимость не была, к тому же, говорили шепотом. И все–таки мне показалось, что я узнал характерную интонацию и голосовой тембр Ионатана Крюдешанка.

– Откуда он звонил? Вы полагаете, с фермы? – вслух размышлял Грегор Абуш.

Затем нажал кнопку селектора и приказал:

– Сержанта Александера ко мне! Немедленно! Всех свободных полицейских в машины! Патрулям прекратить поиск автобуса! Пусть едут на ферму Пророка. Задержать там каждого встречного! Предупредите, что вооруженное сопротивление не исключено! Все!

В дверях мы столкнулись с сержантом Александером.

Несмотря на напряженную ситуацию, я не смог скрыть улыбки, увидев его во всей аммуниции на александрийский лад: водонепроницаемая накидка с капюшоном, топорщившаяся на правом боку от кобуры, в одной руке – короткий полицейский карабин, в другой – неизбежный зонтик.

– Сержант, в каком месте вы встретили Крюдешанка? – спросил я.

– Недалеко от мотеля «Авгиевы конюшни»… Я вас искал по всему городу. Считал, что вам по возможности скорее надо ознакомиться с показаниями пришедшего в сознание банковского охранника. Мне пришло на ум, что вы, может быть, находитесь у Хуго Александера в связи с украденными письмами, поэтому я направился в мотель… – Там я и увидел Ионатана Крюдешанка, – продолжал сержант Александер. – Он проезжал мимо на машине. Увидев меня, сбавил скорость и крикнул, чтоб я передал вам его извинения, затем умчался.

– Ионатан Крюдешанк был один в автомобиле? – с ударением спросил Грегор Абуш.

– Да, – сказал сержант Александер, однако, подумав, добавил: – Припоминаю сейчас… На заднем сидении кто–то сидел. Как будто Луис, но точно не скажу, не приглядывался. Шляпа нахлобучена на лоб, такое впечатление, будто не хотел, чтобы его узнали…

– Луис вместе с Крюдешанком? – засомневался я. – Вы, должно быть, ошиблись.

– Возможно, – сержант не стал мне перечить. – А в чем дело?

Его настороженный взгляд перебегал с меня на начальника полиции.

– С Крюдешанком что–то приключилось? Его тоже?… – И он выразительно провел по горлу ребром ладони.

– Пока нам лишь известно, что его похитили, – информировал Грегор Абуш. – Крюдешанк только что звонил с фермы Пророка. Если это был он.

– Чепуха! – сержант Александер мотнул головой. – Там вообще нет никакого телефона.

Грегор Абуш неуверенно остановился на пороге.

Я на всякий случай посоветовал проверить утверждение сержанта.

Сотрудник телефонной компании сказал:

– Да, у Рея Кросвина аппарат есть. Установили неделю назад. Абонент просил поспешить с этим.

Сержант Александер недоуменно почесал затылок:

– Пророк и телефон? Весьма подозрительно!

– Позвоните туда, – снова посоветовал я. – Может быть, кто–то нас разыграл.

– Мы только понапрасну теряем время, – занервничал Грегор Абуш, но все же послушался.

Линия была свободна, но никто не поднимал трубку.

Когда мы добрались до заброшенной фермы, тьма уже окутала жилой дом и хозяйственные постройки. Ни звука, кроме шелеста дождевых струй. Там, где капли разбивались о лужи, этот звук походил на мелкую дробь, а падая на сломанные черепицы крыш, превращался в сердитый стук.

Проехав немного дальше, мы увидели свет.

У амбара стояла патрульная машина. Сноп света от прожектора, проникая сквозь сгнившие наполовину ворота, рассекал темноту амбара.

Переступив порог, я почувствовал, как меня окутали смрад, исходивший от сгнившей соломы, сырость и запах трухлявой древесины. К этому примешивалось еле уловимое горьковатое дыхание бензина.

Свет прожектора рассеивался, не достигая задней стены с проломом в ней, сквозь который проникал дождь. В углу, на куче соломы лежала, прикрытая дырявой мешковиной, неестественно скрюченная человеческая фигура.

Я не сомневался, что это Ионатан Крюдешанк.

– Мы ничего не трогали! – Доложил старший патрульный.

– Хорошо, – пробормотал Грегор Абуш.

В его голосе не слышалось ни малейшего намека на какие–то эмоции. Абуш уже достиг той грани, когда человека охватывает полное оцепенение мыслей и чувств.

– Вызовите полицейского врача и скорую помощь! – бесцветным голосом приказал начальник полиции. – Узнайте, есть ли еще в местном морге свободные места. Если же нет, придется отвезти в Новый Виндзор… У нас, к сожалению, слишком маленький морг, – как бы извиняясь, объяснил мне Грегор Абуш. – Ничего не поделаешь, провинция! – добавил он с глуповатой улыбкой.

– Не забыл ли я случаем чего–нибудь? – вслух размышлял Грегор Абуш. Неуверенно взглянул на своих помощников, затем на меня. – Как же! Пусть судья выпишет ордер на обыск!

Старший патрульный уже собирался было включить рацию, но Грегор Абуш крикнул ему:

– Насчет судьи беру обратно! Обойдемся без ордера. Так или иначе начальство сделает из меня фрикассе. Будь я хоть немного прозорливей…

Грегор Абуш нехотя приблизился к покойнику. Протянул руку, чтобы сдернуть мешковину, но остановился.

– Дайте закурить! – попросил он с виноватой улыбкой.

Полицейские удивленно переглянулись. Они знали, что начальник давным–давно не курит. Это более всего остального вселило в них убежденность, что в Александрии разразилась невиданная катастрофа. Первым пришел в себя сержант Александер. Он протянул Грегору Абушу сигарету и зажигалку. Начальник полиции затянулся, затем с омерзением швырнул сигарету в угол. Он по–прежнему стоял рядом с трупом с таким выражением лица, будто сомневался, стоит ли вообще стягивать мешок.

Оглашая окрестность пронзительным звуком сирены, к амбару подъехала вторая патрульная машина. На Грегора Абуша этот звук подействовал подобно трезвону будильника.

Зажмурив глаза, он рывком сдернул мешковину.

Я невольно вскрикнул. Человек с простреленным виском и отдаленно не походил на Ионатана Крюдешанка.

Это был Александр Луис.

– Убит точно так же, как и Уолтер Карпентер, – обретя дар речи, сказал Грегор Абуш. – Бьюсь об заклад, что из того же оружия.

Я первым заметил в гнилой соломе, неподалеку от покойника плоский чемоданчик. Натянув тонкие резиновые перчатки, сержант Александер проверил замок. Чемодан не был заперт. В нем находился длинный круглый футляр. Грегор Абуш осторожно отвинтил крышку и, засунув внутрь руку, вытащил туго скрученный свиток.

Еще до того, как свиток развернули, я понял, что перед нами папирусы с мнимыми письмами Иисуса Христа.

Жилой дом фермы мы нашли пустым. Двери не были заперты. Внутри царил страшнейший беспорядок, не позволявший решить, покинут ли дом на время или навсегда. Я лично склонялся к предположению, что Пророк со своей общиной никогда уже сюда не вернется.

Обыскивая дом, мы все время боялись наткнуться на труп Ионатана Крюдешанка. Добравшись в своих поисках до запертого чулана мы, естественно, предположили, что именно там он спрятан.

Сержант Александер разбежался и ногой выбил трухлявую дверь. Она оказала настолько ничтожное сопротивление, что вместе с ней в комнату ввалился и сам сержант. Он растянулся во всю длину на полу, уничтожив таким образом возможные следы.

Помещение оказалось пустым, за исключением нескольких динамиков и стоявшего на полу телефона. Рядом валялась полоска бумаги, исписанная карандашом. Буквы, размещенные столбиком, явно напоминали шифр. Против каждого буквенного сочетания находилась столь же загадочная числовая комбинация.

Обыск продолжался. Полицейские тщательно обшарили сперва жилой дом, затем остальные постройки.

Тем временем из морга доставили заключение полицейского врача, а из лаборатории – результаты экспертизы.

Александр Луис был убит одним–единственным выстрелом с минимального расстояния, из пистолета системы «кольт» калибра 32.

Оружейный эксперт и на сей раз продемонстрировал склонность к скороспелым умозаключениям, высказав уверенность, что и Уолтер Карпентер и Александр Луис убиты из одного и того же оружия.

Медицинский эксперт оказался куда более осторожным, признав, что точный момент наступления смерти определить не берется. В холодном амбаре, где проникавший сквозь пролом в задней стене и зияющие дырами ворота дождь еще более усиливал стужу, труп, по мнению медика, должен был остывать быстрее, чем в нормальных условиях. Насколько быстрее, сказать затруднительно.

Предложенное им гипотетическое время смерти Александра Луиса казалось мне скорее всего ошибочным. Если верить эксперту, в тот момент, когда сержант Александер увидел Луиса сидящим в машине Ионатана Крюдешанка, он был уже мертв.

Отложив на будущее подробный анализ заключений экспертов, Грегор Абуш занялся обнаруженными на территории фермы автомобильными следами.

Искать их на потонувшем в грязи дворе, по которому проехали патрульные машины и наша, означало пустую трату времени. Зато на цементном полу амбара хорошо сохранился чуть размытый оттиск протекторов.

Отлитые в гипсе отпечатки мы с Абушем внимательно рассмотрели. Один след часто лежал поверх другого. Разобраться в этом сумбурном узоре было трудно.

– Будто бы две машины, – пробурчал Грегор Абуш, на всякий случай прибавив, – если только не ошибаюсь.

– А, по–моему, одна, – также неуверенно возразил я.

– Взгляните повнимательней! – Грегор Абуш пытался защитить свою точку зрения. – Этот узор елочкой, второй очень похож, но несколько более выпуклый.

– Может быть, – ему так и не удалось меня убедить. – Не исключено и другое объяснение.

– Какое?

– У разных колес – разные протекторы. Мне и самому не раз доводилось менять лопнувшую шину на любую, какую только удавалось раздобыть…

Наш спор прервал донесшийся из кухни радостный возглас.

Вбежав, мы увидели сержанта Александера у выдвинутого ящика стола. Окружившие его полицейские разглядывали покрытую ржавчиной жестянку от бисквита, в которой поблескивали патроны.

– Даю голову на отсечение, что пистолет находится где–то недалеко, – объявил сержант.

Он принялся разбирать содержимое ящика.

Постепенно на столе образовалась целая россыпь самых разнообразных предметов. Здесь были на скорую руку открытые консервные банки с остатками еды, окаменевшая горбушка хлеба, флакон, используемый для хранения соли, банка от пива с красным перцем, целлофановые пакетики с концентратами, несколько давно немытых ложек и вилок, к которым в довершение присоединился покрытый ржавыми пятнами большой кухонный нож.

В глубине ящика лежал пакет, завернутый в номер «Александрийского герольда». К нашему разочарованию – с грязноватой промасленной тряпкой.

Я принялся рассматривать спартанскую обстановку кухни, размышляя, где бы тут мог быть спрятан пистолет. Скорее всего, Пророк увез его с собой.

Мое внимание привлекла открытая дверца плиты, под которой валялся хворост и выпавшая из очага зола. На самой плите, поражавшей своими размерами, стоял чугунный котел с мамалыгой, покрытая жиром сковородка, несколько нечищеных кастрюль и жестяной чайник с отломанным носиком.

Я собрался было засунуть в плиту руку, но побоялся запачкаться и обернулся в поисках кочерги.

Сержант Александер как раз закончил разматывать тряпку. Жестом победителя он продемонстрировал свою находку.

В пакете находились два пистолета. Оба системы «кольт», калибр 32, тщательно вычищены и смазаны.

– Такая забота об оружии заслуживает высшей похвалы, – констатировал сержант Александер. – Покойник еще не остыл, а пистолет уже приготовлен…

– Прикусите язык! – прикрикнул на него Грегор Абуш. – Сейчас вызову эксперта по оружию.

Апатия, которая охватила начальника полиции после обнаружения трупа, внезапно сменилась лихорадочной жаждой деятельности. Приказав эксперту незамедлительно прибыть на ферму, он дал указания дежурному по полицейскому управлению:

– Немедленно позвоните в Новый Виндзор! Пусть оттуда по телефону известят все полицейские участки. Пророка и его банду надо во что бы то ни стало задержать как особо опасных преступников, которые, очевидно, и несут ответственность за четыре убийства.

– Вы забыли о пятом! – напомнил я, когда он уселся подумать, что еще следовало бы предпринять.

– О пятом? – Грегор Абуш вскинул голову. – Вы говорите о Ионатане Крюдешанке?

Я кивнул.

– Латорп, если вам необходим какой–нибудь музыкальный инструмент, отыщите его себе, а на моих нервах не играйте, оставьте меня в покое! Мы обыскали всю ферму. Где Крюдешанк, по–вашему, находится? Может быть, в плите?

Грегор Абуш нервно засмеялся.

Я невольно взглянул на огромный очаг. В старые времена, когда на ферме обитал один из бесчисленных Александеров, населявших Александрию, на этой плите готовили еду для всех членов семьи и работников. Очаг выглядел достаточно объемистым, чтобы сжечь и человека.

– Раз уж вы настаиваете, посмотрим, – сказал Грегор Абуш деланно веселым тоном, ничуть не соответствовавшим настроению.

На полу перед открытой дверцей постепенно образовалась целая гора полуобгоревшего хвороста и еловых шишек, угля и пепла.

– Костей вроде бы нет, – заметил Грегор Абуш. – И все–таки прошу вас, Латорп, внимательно осмотреть эту кучу.

– Вы смеетесь надо мной?

– Ничуть, – Грегор Абуш и не думал шутить. – Осмотрев эти остатки процесса сгорания, вы получите примерное представление о том, в каком состоянии находится сейчас мой мыслительный аппарат. Все дрова сгорели, осталась лишь никуда не годная зола… Честно говоря, я уже ни в чем больше не уверен. Не берусь гадать, жив ли еще Ионатан Крюдешанк или убит. Даже не знаю, кто кого прикончил. Пророк?… Уолтера Карпентера? Ричарда Бейдевана? Альберта Герштейна?… В заключение еще и Александра Луиса?

– Что вас смущает? – пробормотал я.

– Мотивы преступления. Единственный, которого с точки зрения Пророка следовало убрать с дороги, был Альберт. По отношению к Альберту можно даже предполагать двойной мотив. Во–первых, в дискотеке «Архимед» Альберт его смертельно оскорбил. Из вашего рассказа об этом происшествии следует, что он уже тогда грозился отомстить. Отомстить во имя Христа – это его любимое выражение, – Грегор Абуш мрачно рассмеялся. – К тому же, будучи психом, он мог вообразить, что Дэрти, если Альберта уже не будет в живых, увидит в Пророке подходящее замещение для столь широко разрекламированного музыкального альбома.

Я не мог с ним полностью согласиться.

– Если Пророк действительно такой потерявший рассудок отщепенец, не считающийся с человеческими нормами, каким он кажется нам, вряд ли вообще стоит искать для его поступков логическую мотивировку, – сказал я. – Ликвидация соперников, по–моему, требует более–менее нормального мышления. Я лично склонен думать, что Пророк скорее симулирует безумие, но в действительности ничуть не более сумасшедший, чем вы или я.

– Мне не хочется принимать вашу точку зрения, – Грегор Абуш покачал головой.

– Но я не вижу тогда видимых причин объявлять Пророка особо опасным преступником, которому, возможно, инкриминируется целых пять убийств. Ну, допустим, только четыре. А именно это вы сейчас сделали, объявив розыск его банды.

Признаться, так яростно спорить с начальником полиции заставило меня не только убеждение в своей правоте. Какую–то роль в этом играла и невольная злость. Я никак не мог простить Грегору Абушу тот тошнотворный ужас, который испытал, пока он кочергой выгребал содержимое плиты.

– Да, я действительно объявил их опасными преступниками, – согласился Грегор Абуш. – Но лишь потому, что мы не могли сидеть сложа руки, пока не наткнемся на истинную разгадку. Значит, вы утверждаете, будто Пророк притворяется безумцем… Не знаю. Во всяком случае, если принимать за чистую монету его психопатический религиозный бред, трудно представить себе, что такой одержимый станет грабить банк.

– Во всяком случае, то, что он только носит личину маньяка, хоть в какой–то мере объясняет последние события.

– Объясняет? – Грегор Абуш глядел куда–то поверх моей головы.

– А может быть, я и сам малость свихнулся, – усмехнулся я.

– Да и я заодно с вами. После того, что произошло, меня уже ничем не удивишь. Разве только, если кто–то станет утверждать, что завтра александрийцы обменяют зонтики на детские лейки.

– Опять доморощенный юмор, – недовольно пробурчал я.

– Подумайте, какое совпадение! – продолжал Грегор Абуш свой монолог, пропустив мою реплику мимо ушей, – Все притворяются. Нормальный Рей Кросвин притворяется сумасшедшим Пророком, здоровый Ионатан Крюдешанк – больным, Оливер Дэрти неизвестно почему делает вид, будто не разговаривал по телефону с банкиром…

– Кто–то едет! – предупредил сержант Александер.

Это не мог быть эксперт, он лишь недавно направился сюда.

Мы вышли во двор.

– Гасите свет! – приказал Грегор Абуш. – Выключить прожекторы! Все прожекторы! Да поживей!..

Затаив дыхание, забыв про дождь, мы стояли в темноте, следя за двумя световыми точками, которые быстро приближались.

Спустя несколько минут из мрака вынырнул автобус и подкатил к амбару.

– Включить прожекторы! – голос Грегора Абуша прорезался сквозь шум мотора.

Свет одновременно вспыхнул со всех сторон, окружив мерцающим кольцом Пророка.

Пророк, выходивший из автобуса с новой, сверкавшей никелированным корпусом гитарой в руках, застыл на месте. За ним, закрываясь от неожиданного, яркого света, спрыгнули представительницы его гарема – четыре существа, в которых лишь с трудом можно было опознать молодых женщин. Все они были одеты в широкие блузы из мешковины и сильно поношенные, вылинявшие джинсовые брюки. Длинные, неухоженные, растрепанные волосы ниспадали до талии, частично закрывая лица, к которым, судя по всему, давно не прикасались ни вода, ни тем более мыльная пена.

Я почти не обращал на них внимания.

Мой взгляд был прикован к самому автобусу. К ярко–красному автобусу с золотыми буквами «Оливер Дэрти», под которой виднелась надпись «Частная жизнь Долли Кримсон». На крыше – выдвижное кресло с винтовым механизмом.

Кресло, в котором находился убийца, стрелявший сквозь открытое окно (сейчас в этом я больше не сомневался) в Альберта Герштейна и Ричарда Бейдевана!

– Полиция? – спросил Пророк без особого удивления. – Что тут происходит?

– Это мы сейчас выясним. – Грегор Абуш не скупился на иронию. – С вашей любезной помощью! Вы все арестованы!

Во время допроса нам на голову свалился еще один сюрприз.

На этот раз он был связан с Оливером Дэрти.

Узнав, что банда Пророка арестована, дежурный полицейского управления поделился этим известием с Теей Кильсеймур и Оливером Дэрти. Актриса не высказала особого интереса, зато Дэрти пришел в сильнейшее возбуждение. Спустя некоторое время он попросился в туалет, хотя незадолго до этого побывал там. Не возвращался он долго. Дежурный отправился посмотреть, почему он задерживается, но никого не обнаружил.

Оливер Дэрти неожиданно бежал из полицейского управления.

26

Начальник полиции и его помощники промучались до самого утра, пытаясь выжать из Пророка признания в убийстве.

Вначале я еще участвовал в допросе, но немного спустя осознал, что силы мои на исходе. Устроившись поудобнее на заднем сидении патрульной машины, я мгновенно заснул.

Проснулся я от звука, который мне, выросшему на асфальте, показался нереальным. Где–то поблизости кричали петухи, возвещая наступление утра.

Грегор Абуш коротко информировал меня о результатах допроса. Пророк утверждал, что автобус съемочной группы до сегодняшнего дня вообще не видел. Нашел он его будто бы на шоссе недалеко от фермы. Тогда ему взбрело на ум использовать дарованное самим господом бесплатное средство передвижения для поездки в Новый Виндзор, куда он так или иначе собирался за новой гитарой.

Что же касается найденной возле телефона полосы с похожими на шифр буквами и цифрами, то это, мол, сокращенные наименования музыкальных агентств с соответствующими телефонными номерами и междугородним кодом.

Участие в убийствах, а также в ограблении банка Пророк категорически отрицал. Продолжал упрямо отрицать и после предъявленных оружейным экспертом доказательств.

Зарядив пистолеты найденными в коробке от бисквитов патронами, эксперт после пяти выстрелов из каждого ствола пришел к выводу, что Альберт Герштейн и Ричард Бейдеван убиты именно из этого оружия. Причем даже смог указать, кто из них убит из какого конкретно пистолета.

Пророк лишь презрительно рассмеялся:

– Луиса я видел один–единственный раз за всю свою жизнь, тогда в дискотеке. Какой смысл имело для меня убийство совершенно незнакомого мне человека? Значит, его труп кто–то нарочно подбросил в амбар, чтобы бросить на меня подозрения. Тот же человек и с тем же злым умыслом, очевидно, вложил в ящик кухонного стола пистолеты и патроны!

Это походило на правду. Если какие–то отпечатки пальцев раньше и были, то после чистки и смазки они должны были непременно исчезнуть.

С этого момента я уже присутствовал при допросе. И пытался угадать, удастся ли Грегору Абушу опровергнуть этот, может быть, и лживый, но в общем–то железный аргумент. Выражение лица позволяло думать, что начальник полиции прекрасно сознает шаткость своей позиции.

– Возможно, возможно, – пробормотал он. – Каждому свойственно ошибаться. Позвольте мне лишь еще один, совсем незначительный вопрос, и тогда мы вас больше не будем беспокоить… Можете ли вы мне объяснить, как на эту жестянку, – начальник полиции сунул Пророку под нос бисквитную коробку с патронами, – попали отпечатки пальцев, принадлежащие, как установлено нашим дактилоскопистом…

Грегор Абуш внезапно рванул за руку одну из спутниц Пророка:

– Этой вот барышне?!

Встретившись глазами с Пророком, девица сразу же опустила голову, возвращаясь к прежнему безучастному состоянию.

– Говорите! – Грегор Абуш пытался привести ее в себя окриком.

Она по–прежнему апатично молчала.

– Напрасно трудитесь! – усмехнулся Пророк. – Влада глухонемая.

– Глухонемая?

– Да! И останется таковой, пока я не прикажу ей во имя Христа заново обрести речь.

Как раз в этот момент на горизонте возник Оливер Дэрти.

Он приехал с целой свитой.

Его частный автомобиль сопровождал автобус – точная копия предоставленною в распоряжение съемочной группы фильма «Частная жизнь Долли Кримсон». Из него выскочила добрая дюжина нагруженных аппаратурой студийных работников.

Еще никто из нас не успел толком опомниться, а они уже провели кабель, а нас самих оттеснили на задний план. Перекликаясь друг с другом на том специфическом профессиональном жаргоне, который прилипает ко всем киношникам, они развили бурную деятельность.

В центре этого бедлама находился сам Оливер Дэрти. Истекающий потом, отчаянно размахивающий портфелем, он, казалось, не замечал ни меня, ни Грегора Абуша, ни остальных полицейских. Для него существовал один только Пророк.

– Вы выиграли! – Дэрти выкрикнул это ломающимся от волнения голосом. – Я подписываю с вами контракт! Первая афиша уже отпечатана! Ваши монохоралы станут величайшей сенсацией! Я уже придумал название для первого музыкального альбома: «Ритуальные песни убийцы Рея Кросвина!» Подпишитесь!

Пророк протянул руку, но Грегор Абуш решительно заступил ему дорогу.

– Господин Дэрти, вы, к сожалению, здорово промахнулись, – сказал он. – Мы допрашивали Рея Кросвина всю ночь и он утверждает, что мы ошибаемся. – Грегор Абуш со значительным видом повернулся к Пророку: – Прошу вас, подтвердите господину Дэрти то, что говорили нам. А именно, что ни к какому убийству не причастны и абсолютно невиновны.

– Что? Ни к одному убийству?! – Дэрти взорвался. – Вы просто–напросто аферист!.. В какое положение вы меня поставили? Что же мне сейчас делать? Столько денег уже потрачено на рекламу! А плакаты? Что мне теперь с ними делать? Подтереться, что ли?

Дэрти с проклятиями вытряс из портфеля скатанные в рулон плакаты и принялся рвать их в клочья. Рулон не поддавался. Тогда Дэрти развернул его, кинул на пол и стал топтать ногами.

Под отпечатками грязных подошв проступил немного утрированный портрет Пророка. Почти полностью заросшее волосами лицо. Дико сверкающие глаза. Огромные буквы, отражаясь в луже крови, возвещали: «Певец убивает соперника, чтобы увековечить свой голос на пластинках фирмы «Оливер Дэрти“.

– Давайте сюда контракт! – Пророк наконец решился. – Я признаюсь!

Манера, в которой Пророк давал свои показания, ничем не напоминала поведение обычного преступника. Восседая по–турецки на плите с гитарой в руках, Пророк с явным удовольствием позировал перед кинокамерой. Усевшись у его ног на грязном полу, спутницы создавали декоративный фон. Не исключено, что при других обстоятельствах они выглядели бы отнюдь не хуже своих сверстниц, но под гримом из копоти и слипшейся грязи все возможные индивидуальные отличия исчезли.

Пророк говорил спокойно, без обычного лая и фанатического блеска в глазах. Он несомненно старался, чтобы звукозаписывающая аппаратура донесла каждое его слово до аудитории без искажения.

– Уже полгода назад, когда Ральф Герштейн чуть не вызвал полицейского, дабы выгнать меня, я поклялся так долго молить Христа, пока он не смилостивится надо мной, даруя месть.

Мне отлично известно, почему он вышвырнул меня как последнего нищего. Зависть! Сочинитель банальных шлягеров без единой искорки таланта, который внезапно видит перед собой гениального композитора. Я, Рей Кросвин, явл51юсь автором ста тридцати шести монохоралов, ознаменовавших собой революцию в мире современной музыки!

И когда вчера это ничтожество, племянник Ральфа Герштейна, оскорбил меня и в моем лице самого Христа, я понял, что час пробил! Сын божий рек мне, что делать. И тогда я позвал Владу, – словно благословляя ее, Пророк простер руки над ней, сидевшей в позе рабыни у его ног.

Пророк замолк, затем торжественно провозгласил:

– Сейчас я разрешаю тебе говорить, Влада! Расскажи этим людям, что я тогда приказал!

Влада, напоминавшая до сих пор безжизненную фигуру, вылепленную из глины, выпрямилась.

– Пророк приказал мне: «Возьми брошенный автобус, который мы вчера нашли на дороге, как нам повелел Христос. Поезжай к Ральфу Герштейну. Распахни среднее окно в гостиной и застрели всех, кого увидишь. Во имя Христа!»

– Ральфа Герштейна! Альберта Герштейна! И всех, кого ты застанешь в их обществе! – раздался хриплый лай Пророка.

Минуту назад он еще напоминал артиста, выступающего перед телевизионным зрителем. Ненависть сразу же стерла театральный грим, обнажая предельную маниакальность.

– И Влада это сделала! Убила Альберта Герштейна! Во имя Христа! Убила Ральфа Герштейна! Во имя Христа! – В выкриках было какое–то жуткое ликование.

– Придется вас разочаровать, – сухо заметил начальник полиции. – Убили режиссера Ричарда Бейдевана, а композитор Ральф Герштейн живехонек. Он не показывался в Александрии с той поры, когда вы почтили его своим визитом. Это вы могли бы узнать от любого местного жителя. Но вы ведь ни с кем, за исключением Иисуса Христа, в беседу не вступаете…

– Жив?! – взбешенный Пророк спрыгнул с плиты и с поднятой для удара гитарой повернулся к Владе. Так и казалось, что он сейчас размозжит ей голову. Однако начальник полиции одним незаметным движением отбросил его назад.

Так же, как при столкновении с Альбертом Герштейном в дискотеке «Архимед», этого сравнительно легкого удара было достаточно, чтобы свалить Пророка с ног. Скрючившись, будто от страшной боли, Пророк лежал на полу и навзрыд плакал. Плакал потому, что Христос его обманул, разрешив Ральфу Герштейну остаться в живых.

К Пророку подползла истерично рыдающая Влада.

– Прости меня! – она кричала как одержимая. – Я не знала! Я искуплю свой грех! Только прикажи! Я найду Ральфа Герштейна хоть на краю света! Во имя Христа, прости меня!

Из ее исповеди, до отказа нафаршированной самобичеванием по поводу ужасного упущения, мы узнали детали убийства.

Подъехав на автобусе, Влада заметила, что музыка доносится как раз из той комнаты верхнего этажа, о среднем окне которой ей говорил Пророк. Из этого обстоятельства она сделала вывод, что и композитор, и его племянник находятся именно в этом помещении.

Она ударила ногой по оконному переплету. Окно сразу же распахнулось. Увидев двух сидящих по обе стороны рояля мужчин, Влада в темноте комнаты, слабо подсвеченной магнитофонным глазком и рубиновым светильником, приняла их за обоих Герштейнов и выстрелила.

– Если бы там находился еще кто–нибудь, я бы и его для верности прикончила, – призналась Влада. – Но я верила, что Христос не даст мне ошибиться.

Всхлипывая, она распростерлась ниц перед Пророком, уткнулась головой в его грязные босые ступни:

– Пророк, скажи мне хоть слово! Я сделаю все, только не давай мне так мучиться! Может быть, Христос хотел, чтобы Ральф Герштейн умер от моей руки не тогда, а в другой раз?

Уже овладевший собой Пророк поднялся. Как только объектив камеры нацелился на него, он снова вошел в свою роль телевизионной звезды.

– Я тебя прощаю! Во имя Христа! – объявил он шепотом. – Ибо сказано: «Блаженны те, кто не ведает… Они подобны птицам, что не жнут и не сеют…»

Униженно стоявшая на коленях Влада, утирая грязными пальцами крупные слезы, просияла.

Наклонившись к ней, Пророк что–то шепнул на ухо.

– Откуда вам было известно, что среднее окно в музыкальном салоне так легко распахнуть, причем даже снаружи? – обратился я к Пророку с вопросом, который лично меня больше всего интересовал.

По лицу Пророка пробежала усмешка.

– Вы, должно быть, считаете, что этот ничтожный сочинитель банальных шлягеров к утру пригрозил мне полицией потому, что мое пение ему надоело? Нет, он просто вздремнул, ибо не желал смотреть правде в глаза. Я подбежал к занавешенному плюшем окну и в своем гневе распахнул его. «Ты, жалкий червь, зарывшийся в землю, чтобы не видеть знамения божия!» – так я крикнул ему. «Впусти в свое подземелье могучий свет божьего откровения, и тогда ты поймешь – перед тобой стоит Орфей, которому сам Хрисгос велел спуститься в ад!»

– И как отреагировал Ральф? – насмешливо спросил Грегор Абуш. – Сначала захлопнул окно, а потом дал вам пощечину? Или наоборот?

Пророк схватил свою гитару. Он, несомненно, был готов отомстить за оскорбление, но в последнюю минуту овладел собой. Тем сердитее прозвучал его отрывистый лай:

– Да! Да! Сей червь осмелился поднять на меня руку! Но Христос вознаградил меня, заострив мои глаза! Когда этот негодяй бросился закрывать окно, я приметил, что его по–настоящему закрепить невозможно. В этом обстоятельстве я узрел знак божий – сам Христос указывал мне путь к отмщению!

По лицу Пророка скользнул как будто отсвет огня. Казалось, искры из горящих глаз перекидываются на костлявый нос и бледные губы, на косматую бороду, готовую вот–вот вспыхнуть, как пакля.

Пока Пророк разговаривал с нами, Влада, вытирая грязными руками глаза, двигаясь как сомнамбула, приблизилась к кухонному столу, на котором покоились найденные в ящике пистолеты.

Яростный окрик Грегора Абуша остановил на полпути ее уже потянувшиеся за оружием руки.

– Это что еще за фокусы? Оставьте пистолеты в покое! Пророк хрипло рассмеялся:

– Испугались? Еще не время. По вашу душу Христос придет не так скоро. Влада лишь хотела вам продемонстрировать, чему я ее научил. Чтобы знали, что вас ожидает в тот день, когда явится Христос. Покажи им свое искусство, Влада, покажи, как стреляют те, руку которых поддерживает сам Христос!

Голос Пророка излучал такую гипнотическую силу, сочетающуюся с наивностью дикаря, что я лично вполне поверил – дурных намерений у него нет. И после того, как Оливер Дэрти с пеной на губах принялся божиться, что без обещанной Пророком сцены с Владой в центральной роли весь рекламный фильм годен разве что украшать свалку, Грегор Абуш решил рискнуть.

Почти не целясь, Влада одну за другой вогнала пули в скособоченную стену хлева. После чего послушно отдала пистолеты начальнику полиции.

Не веря своим глазам, я глядел на пулевые отверстия, совокупность которых представляла собой правильный крест.

Сам Пророк взирал на эту сцену с сатанинской усмешкой. Не дав нам опомниться, он рванул струны и торжественно возвестил:

– А сейчас я вам спою свой новый монохорал! Рей Кросвин № 137 «К вам скоро придет Христос!»

Эпилог

Мы все трое снова собрались в квартире начальника полиции, а именно: я, Грегор Абуш и, естественно, Президент.

Все уже осталось позади.

Все, за исключением дождя, по–прежнему барабанившего в окно.

Грегор Абуш, время от времени почесывая пса за ухом, смотрел по телевизору бейсбольный матч. Каждый раз, когда игроки образовывали сплошной клубок, скрывавший под собою мяч, Президент, напрягши мускулы и тихонько рыча, подавался вперед. Чудилось, будто он сейчас прыгнет в экран, дабы своими острыми зубами вырвать мяч из–под навалившихся на него тел.

Не желая мешать, я уселся в другом конце комнаты рядом с только что зажженным камином и, приглушив звук до минимума, включил магнитофон.

Слушая голос Винцента Басани, я не переставал изумляться, насколько иным он казался в записи. Говорил он в полтона, сменив властную интонацию на более интимную и представ таким же смертным и уязвимым, как все мы.

Часть того, что было зафиксировано в этой записи, мы с Грегором Абушем уже знали. Однако некоторые детали рассказа Винцента Басани освещали события в немного ином ракурсе, заставляя отказаться от прежних ошибочных толкований.

Вот текст этой записи.

«После закрытия консервного завода Ионатан Крюдешанк оказался в довольно тяжелой финансовой ситуации. Чтобы выбраться из нее, он стал спекулировать на бирже, используя ценные бумаги и деньги, доверенные клиентами его банку. В результате неудачных спекуляций все их сбережения пошли прахом. Таким образом, временный заем чужих капиталов, к которому иногда прибегают наши кредитные учреждения, обернулся подлежащим уголовному кодексу действием.

Подозрения зародились у меня уже давно, но доказательств не было.

Тогда я обратился к частному детективному агентству, сотрудником которого являлся Александр Луис. Я дал ему список с номерами облигаций государственного займа, которые в свое время доверил Крюдешанку. Он сам утверждал, что эти ценные бумаги заложены в другом банке в качестве обеспечения предоставленного ему кредита. Подобные операции, когда один банк гарантирует заем, полученный от другого банка, облигациями клиентов, практикуются довольно часто.

Однако Луису удалось установить, что мои облигации не заложены, а проданы, причем даже ниже биржевого курса. Продажа состоялась на фондовой бирже города Вэрбург, где проживает брат Ионатана Крюдешанка. Тогда я поручил Луису слежку за Ионатаном Крюдешанком.

Устроившись в «Александрийском герольде» на должность уголовного репортера, он снял комнату в особняке Альберта Герштейна. Окна этой комнаты позволяли наблюдать за домом Ионатана Крюдешанка.

Остальное вы сами угадали, пусть не до конца. С помощью подключенного к телефону Альберта Герштейна подслушивающего устройства Крюдешанк имел возможность как бы присутствовать при разговорах Альберта с Дэрти. Таким образом, он во всех деталях был посвящен в задуманный Оливером Дэрти замысел ограбить банк в рекламных целях. С этой минуты полностью еще не оформившаяся мысль использовать съемки фильма в своих интересах приняла у Крюдешанка конкретные очертания. Замысел Дэрти предоставлял банкиру уникальную возможность «опустошить» уже пустой сейф и к тому же получить страховку.

Этот его план удался на славу. Единственное досадное обстоятельство заключалось в том, что Уолтера Карпентера пришлось устранить. Совершив это преступление, Крюдешанк уже не мог устоять против соблазна, с которым до сих пор упорно боролся, а именно, похитить апокрифические письма Иисуса Христа, в подлинности которых он в тот момент не сомневался.

Луис с самого начала считал, что ограбление банка дело рук самого банкира. Однако после подслушанного бреда охранника Бойля, упомянувшего Альберта Герштейна, Луис изменил свою точку зрения. Теперь он ошибочно придерживался версии, что Альберт Герштейн и Ричард Бейдеван пособники Крюдешанка.

Вечером того дня, когда было инсценировано нападение на банк, Луис явился в дом Ральфа Герштейна с поручением привести Ричарда Бейдевана ко мне. Мы надеялись общими усилиями выудить у режиссера признание, что организатор ограбления Ионатан Крюдешанк.

Дальнейшие события в моем истолковании выглядят примерно так. Поняв, после посещения Грегора Абуша и Оскара Латорпа, что с него сорвана маска, к тому же узнав с запозданием из статьи профессора Петерсена, что похищенные им письма всего лишь фальшивка, Ионатан Крюдешанк в полном отчаянии спасается бегством.

Луис, догадавшись, что Крюдешанк пытается ускользнуть из рук правосудия, в свою очередь, пытается задержать его, но расплачивается за это жизнью. Вполне возможно, что когда сержант Александер видел его вместе с Крюдешанком в машине, Луис был уже мертв.

Чтобы отвести павшие на него подозрения и выиграть время, Крюдешанк решает подбросить полиции ложную нить. Якобы насильственно прерванный телефонный звонок с фермы, труп Луиса в амбаре, брошенные рядом с ним папирусы, потерявшие в глазах Крюдешанка всякую ценность, – все это служило единственной цели: ввести полицию в заблуждение».

Я резким движением выключил магнитофон. Голос Винцента Басани оборвался.

Вглядываясь в пляшущие в камине синевато–алые языки пламени, я восстанавливал в уме некоторые моменты, которые Винценту Басани тогда еще не были ведомы. Эти белые пятна в набросанной грубыми штрихами мысленной карте мы заполнили вдвоем с Грегором Абушем, скрупулезно, шаг за шагом анализируя не только факты, но и все прежние ошибочные гипотезы.

Тогда мы и осознали главную причину наших частых промахов – непонимание характера Ионатана Крюдешанка. Каждый его поступок настолько связан с его привычками, склонностями, интересами, что, пожалуй, именно из–за этого и не поддавался расшифровке без особого ключа. Сейчас, когда ключ к сложному замку был у нас в руках, мы сами удивлялись, как это не обратили внимание на существенный элемент в повседневной жизни Крюдешанка – магнитофон.

Привыкнув к нему, как к неотъемлемой части своих будней, постоянно занимаясь записыванием и перезаписыванием музыки, Ионатан Крюдешанк с поразительной сообразительностью использовал его. Использовал как для реализации своего замысла, так и для создания почти неопровержимого алиби.

Первым делом следует упомянуть подключенный к стальной двери деньгохранилища магнитофон с записью комической реплики банковского охранника Бойля, сопровождаемой смехом. Запись эта была сделана, когда Ричард Бейдеван в присутствии Крюдешанка и охранника репетировал в подвальном помещении с Альбертом сцену ограбления. Она полностью оправдала себя, введя в заблуждение работников банка, предоставив в распоряжение Крюдешанка некоторый запас, времени на случай, если возникнут непредвиденные помехи.

Во время той же репетиции была сделана запись с голосом Альберта, в основном адресованные охраннику реплики, которые предписывались Альберту сценарием: «Наберите комбинацию! Поднимите руки! Повернитесь к стене!».

Уже позже, когда репетиция ограбления стала действительностью, эти же реплики принадлежали не Альберту – под балахоном Крюдешанка был спрятан миниатюрный магнитофон.

Что же касается телефонного разговора Ионатана Крюдешанка с Оливером Дэрти об условиях, на каких банкир соглашался предоставить «Палату Гермеса» для съемок фильма, то запись была сделана вовсе не в день ограбления, когда в соседней комнате присутствовал Ричард Бейдеван. Это было воспроизведение телефонного разговора на ту же тему, состоявшегося накануне.

Опираясь на эту готовую магнитофонную запись, ставшую вкупе с присутствием Ричарда Бейдевана в соседней комнате отличным алиби, Ионатан Крюдешанк и действовал на следующий день.

Когда раздался телефонный звонок, он поспешил в свой кабинет, включил запись, отключил телефон и сам вышел через другую дверь. Вернувшись после ограбления (вернее, имитации ограбления), он снова включил телефон, снял трубку и вышел к дожидавшемуся его в гостиной Ричарду Бейдевану с известием, что Дэрти готов сам подтвердить уговор.

Во всех трех случаях можно было прочесть один и тот же характерный «почерк». Однако вещественных доказательств у нас почти не было. Для получения цельной цепи пришлось некоторые отсутствующие звенья заменить, если так можно выразиться, пунктирной линией.

Поймав себя на том, что начинаю размышлять вслух, я перевел взгляд на экран.

Бейсбольный матч подходил к концу. Часть зрителей, предвидя поражение своих фаворитов, уже покидала трибуны. Зато другие, вне себя от восторга, забрасывали стадион мешочками с засахаренными кукурузными хлопьями, носовыми платками, шапками, одним словом, всем, что попадалось под руку. Одна дама, сорвав с запястья наручные часы, размахнулась и бросила их в самую середину сцепившихся в последней отчаянной схватке игроков.

Я снова включил магнитофон с приглушенным голосом Винцента Басани.

«Можете не сомневаться, все, рассказанное мною, соответствует действительности. Я пришел к вам в управление полиции с единственной целью – освободить вас от иллюзий. Уже загнав Ионатана Крюдешанка в угол, приперев его к стенке, вы, Грегор Абуш, все же позволили ему бежать. Почему так случилось? Потому, что он затуманил вам мозги своей религиозностью. Вы не допускали мысли, что такой святоша может быть совершенно заурядным преступником.

Я со своей стороны никогда не пытался выдавать себя за святого. Всем известно, что я бывший гангстер, и лишь некоторые догадываются, что я поставил крест на своем прошлом. Торговля марихуаной, изготовление крепких напитков из дрянной древесины, политика – все это не в счет.

Я просто приспособился к современному пониманию того, что дозволено и что не дозволено. Кто я такой по сравнению с Ионатаном Крюдешанком, которого вся Александрия, в том числе и вы сами, считали образцом нравственности и честности? Но теперь с меня хватит! С Крюдешанком я сам рассчитаюсь! От меня он никуда не уйдет! Я примерно знаю, где его найти, и когда встречу его, изрешечу, как собаку! В этом можете не сомневаться!»

– Латорп, идите–ка сюда! – позвал меня, смеясь, Грегор Абуш. – Сюда, к телевизору! Как вам это нравится?

Выключив магнитофон, я присоединился к нему.

На экране вращалась огромная черная пластинка. Над ней возвышался Пророк. Ударив пальцами по струнам гитары, он хрипло возвестил:

– Рей Кросвин, монохорал № 150 «В Александрии идет красный дождь»!

Его схожее с ритмичным лаем пение как бы отступило назад, оставаясь фоном для слащавого женского голоса:

– Рей Кросвин, именуемый Пророком, которому предъявлено обвинение в двух убийствах, сам находится сейчас в тюрьме, но его неподражаемое пение вы можете прослушать в любую минуту, купив уникальный альбом фирмы «Оливер Дэрти». Каждая из пластинок этого альбома не только музыкальная сенсация, но и подстегивающее нервы напоминание о серии таинственных убийств, вызвавших настоящую панику среди жителей тихого провинциального городка. Уважаемые телезрители! Вы сейчас слышите первую запись альбома «В Александрии идет красный дождь»…

Песню нам не удалось прослушать до конца.

Кто–то неистова зазвонил в дверь.

– Это еще что такое? – я озабоченно подскочил к окну. – Неужели опять начнется?

– К счастью, всего–навсего гость. Узнаю по звонку, – успокоил меня Грегор Абуш. – Это наш местный Микельанджело – Дин Панчек.

Как только светило авангардистского искусства переступило порог, к нему подбежал Президент. В результате пес мгновенно промок – такие потоки лились с брезентовой куртки скульптора и его цветастого зонтика. Президент жалобно завыл и принялся отряхиваться, в свою очередь обрызгав хозяина.

– Мог хотя бы ноги вытереть, – упрекнул гостя Грегор Абуш.

– Разве ядро проблемы кроется в ногах? – огрызнулся Дин Панчек. – Красоту в дом культурного человека приносит отнюдь не стерильная чистота. У меня просто сердце сжимается от боли, глядя на квартиру, где нет ни одного моего творения. Хотите, я вам совершенно бесплатно отдам своего «Современного Прометея»? Особенно потому, что эта моя скульптура в какой–то мере помогла следствию.

– Только из–за этого ты пришел ко мне? – улыбнулся Грегор Абуш. – Твоего «Прометея» с вмонтированной в ночной горшок копилкой–поросенком я и даром не возьму.

– А это вам тоже не нужно? – хитро улыбаясь, Дин Панчек поставил на письменный стол старый, с вмятинами, молочный бидон. – Нашел на свалке, когда искал сырье для своего творчества… Осторожно! Внутри, возможно, остались отпечатки пальцев!

И мы их действительно обнаружили.

Они принадлежали Ионатану Крюдешанку и были оставлены на магнитофонной кассете, запрятанной в бидон.

Запись в основном состояла из коротких приказов, которые Альберт Герштейн, репетируя сцену ограбления, отдавал охраннику.

Последняя реплика Альберта Герштейна уже не имела никакого отношения к сценарию. Обращаясь к режиссеру, он со смехом спросил:

– Ну, как мне удалось ограбление?

– По первому классу! Ограбили подчистую! Ничего не осталось! – в свою очередь рассмеялся охранник Бойль.

Прослушав до конца коротенькую запись, Грегор Абуш обнял скульптора:

– Да здравствует ваяние! Если твое дурацкое понимание современного искусства не заставляло бы тебя рыться в мусоре, последнее и самое важное доказательство, возможно, никогда бы не попало в мои руки.

– Глядите! Это он! – вдруг вскричал Дин Панчек.

– Кто?

– Ионатан Крюдешанк!

– Где же он, черт подери!

– На экране!

Мы с Грегором Абушем бросились к телевизору.

Да, это был он. Мертвый. Лежа в растекшейся по полу луже крови, Ионатан Крюдешанк сжимал в окоченевших пальцах пистолет.

Пистолет был показан отдельно крупным планом. То был «кольт» 32 калибра.

Диктор бесстрастным голосом комментировал кадры:

– Полиция города Вэрбург просит помочь в опознании этого человека! Он убит час назад в вэрбургском отеле «Астор» после перестрелки с другим неизвестным, которому удалось скрыться. Кровь в лифте указывает, что и сам убийца тяжело ранен. Жертва преступления зарегистрирован в гостинице под именем Иеремии Александера.

Изображение гостиничного номера с плавающим в кровавой луже трупом Крюдешанка сменила реклама:

– Если вы желаете, чтобы ваш мальчик вырос настоящим мужчиной, научите его с самых юных лет обращаться с оружием. Лучший подарок вашему любимцу – пневматическое ружье «Блиц»!

– Финита ла комедиа! – почти торжественно провозгласил начальник полиции, выключая телевизор.

Мы молчали.

Внезапно тишину заполнил давно не слышанный звук, вернее совокупность всех тех обыденных звуков, от которых я успел отвыкнуть за время своего пребывания в Александрии. Я вслушивался несколько секунд, пока не осознал, что же случилось.

Дождь больше не шел.

– Чудо! – шепнул я, защищаясь ладонью от яркого солнца. Оно моментально пронзило оконное стекло, по которому еще стекали схожие со слезами последние капли.

Грегор Абуш улыбнулся.

Сняв с вешалки зонтик, он протянул его скульптору:

– Для твоего нового шедевра, Дин! Рекомендую назвать его «Смерть под зонтом»!

Андрис Колбергс. Тень

Глава первая

День начался как обычно.

Едва она распахнула обитую дерматином дверь приемной, где вдоль стен рядком стояли бордовые стулья, как из настенного громкоговорителя послышались протяжные сигналы и бодрый дикторский голос возвестил: «Точное время девять часов. Послушайте обзор республиканских газет».

Из кабинета выпорхнула секретарша – всякий раз, едва у подъезда тормозила кремовая «Волга», в кабинете и приемной после проветривания спешно закрывались окна – и, поздоровавшись, любезно напомнила начальнице, что к парикмахеру та записана на семнадцать пятнадцать.

– Да, знаю.

Она прошла к себе и бесшумно притворила двери.

Блестел паркет, сияла фанерованная ясенем мебель, пестрая дорожка уходила к массивному письменному столу, вызывая в памяти школьные уроки рисования.

Повесив пальто в шкаф, она задержалась на минутку у зеркала. Среднего роста сорокатрехлетняя женщина, элегантная, без единого седого волоса, в костюме модного покроя. И еще что–то неуловимое, что–то от старой девы…

На столе лежали свежие газеты. Она стала просматривать их в поисках статей, которые следовало бы прочесть по долгу службы. Мадридская встреча… Сирия требует применения строгих санкций к Израилю, аннексировавшему Голанские высоты… Ирано–иракская война продолжается.

Перебирая всю пачку, она дошла до последней газеты, и лицо ее скривилось. Она нажала клавишу селектора:

– Зайдите ко мне!

Секретарша, увидев на столе «Рекламное приложение», публикующее брачные объявления, густо покраснела – она купила его для себя и в утреннюю почту вложила по недосмотру.

– Уберите! По–моему, семья у вас есть, да и пенсия, кстати, не за горами…

– Я случайно, просто хотела взглянуть… – сконфузилась секретарша, хотя на своем веку не раз попадала в щекотливое положение и властных начальников перевидала великое множество, иные пошли в гору, другие канули в небытие.

– Я вообще не желаю, чтобы вы покупали эту, с позволения сказать, газетенку. Это может поставить меня в двусмысленное положение. Идите!

Она могла быть довольна собой. Хозяйничает здесь всего несколько недель, но уже все под нее подстраиваются и бросаются выполнять малейшее желание.

До совещания оставалось часа два. Она достала блокнот, решив поработать над конспектом выступления, пошлифовать текст и подчеркнуть цифры, но тут из селектора послышался голос секретарши:

– Зайга Петровна, вас спрашивает какая–то Сцилла…

– Фамилия?

– Не назвала, говорит, приятельница…

«Сцилла? Где она узнала номер телефона? На встрече выпускников я никому его не давала. Да и побыла там с полчасика, ради приличия, чтоб не подумали, что зазналась».

– Ладно, соедините…

– Заяц? Приветик! Ну и ведьма у тебя в приемной! Как делишки?

– Не жалуюсь. Говорите, что нужно, у меня очень плотный день.

– Перестань выкать, Заяц! У нее плотный день! А у меня бедлам, мои девчата маркируют куртки на выставку. Поняла?.. Времена настали! Круговые перевозки: сперва грузи шмотки, потом их же принимай назад. Но я не поэтому тебе звоню. Камбернаус сыграл в ящик!

– Какой Камбернаус?

– Райво Камбернаус, с которым у тебя был роман. Сердечная недостаточность. В субботу отвезли в больницу, да поздно, он в последнее время жил на бормотухе и тройном. Вынос тела завтра около десяти. Мне моя сестренка сказала, она в операционной работает.

– Какой еще Райво Камбернаус?

– Идиотка несчастная! Да твой ухажер!

– Что–то не припомню.

– Такой длинный, красавчик, волейболист.

– Впервые слышу.

– Да? Нет, ну правда же, он с тобой шлялся! Да ты от него аборт делала.

– Ты меня с кем–то путаешь…

– Ну, как хочешь, а только девочкам нашего общежития он запомнился навсегда. О нем газеты писали. Наша надежда… Оправдал надежды… Неотразимый удар и все такое прочее… Пойдешь на похороны? Купим парочку левкоев, глянем, как переселяют в вечную обитель… А какой был красавчик! У меня завтра первая половина дня свободна.

– Не знаю… Не обещаю… Чужой человек…

– Да ты его видела, видела! Могу поклясться! У тебя Динкиных координат нету?

– По–моему, она работает на этом филиале, на Югле. Где, говоришь, хоронят?

– Где же еще, как не в Улброке… Ладно, хватит трепаться, я звоню Динке!

– Да, да… Позвони ей. До свидания. – Зайга стиснула зубы, чтобы не разрыдаться в трубку. К счастью, голос ей не изменил, ровный, бесстрастный, даже с оттенком скуки.

Клавишу селектора… Так… Возьми себя в руки, размазня!

– Ко мне никого – готовлюсь к докладу. И больше ни с кем не соединяйте.

Все. Силы ее оставили. Она уронила голову на стол, прижалась щекой к полированной крышке, и слезы, копившиеся годами, хлынули из глаз. Она корчилась, стонала, сжимала кулаки… все напрасно – ее сотрясали рыдания. Через четверть часа спазмы прекратились, она попыталась перебороть себя и окончательно успокоиться, но не смогла и снова заплакала, но уже беззвучно, не сдерживая слез.

– Вот, Камбернаус, услышаны мои молитвы, ты в могиле! В могиле! Не сразу, но судьба тебя наказала, ты в могиле! И черви тебя…

Она не понимала: были это слезы радости или отчаянья, хотя с чего бы ей отчаиваться – сбылось проклятие, исполнилось желание.

Придя в себя, она сообщила секретарше, что заболела и переносит собрание на послезавтра, отказалась от предложенного градусника и таблеток, быстро оделась и вышла, наказав и дома не беспокоить.

Шоферу она велела везти себя домой, но по дороге передумала и попросила остановиться у небольшого кафе – из тех безликих неуютных заведений, какие стали строить в рижских микрорайонах в начале семидесятых годов, – пробыла там недолго, а когда вернулась в машину, шоферу почудился коньячный аромат.

– На Улброкское кладбище!

Кремовая «Волга» осталась ждать на обочине.

Она не глядя прошла мимо лотков цветочниц.

Похоронная процессия показалась из часовни и двинулась по аллее, усыпанной хвоей, четыре музыканта, идя сторонкой, дули в блестящие трубы… Она переложила из сумочки в карман пальто хрустящую десятку – так будет сподручнее всучить ее работнику часовни. Он должен снять крышку с гроба Райво Камбернауса. Ей во что бы то ни стало надо на него взглянуть.

Но едва хвост похоронной процессии скрылся среда сосен, часовня вновь наполнилась народом.

Она встала на пороге и скользнула взглядом по гробам, где лежали покойники, которых предадут земле если не сегодня, то завтра. В одном из гробов должен быть он. Прикусив губу, она уставилась на домовины; кладбищенский распорядитель выяснял у родственников вехи биографии и семейное положение покойника, но она ничего не слышала.

За спиной, на дворе, снова выстраивались музыканты с духовыми инструментами. Другие. Звуки первого оркестрика доносились уже издалека, из–за холмов. Один из музыкантов дунул в мундштук, и ей почудились первые такты популярного когда–то на танцульках монтановского шлягера «О Париж…». Она пошатнулась, вышла из часовни и присела на скамью. Кружилась голова, в ушах вперемешку звучали старые мотивы: «Истамбул – Константинополь… Истамбул – Константинополь», и «Джамбулай», и «Мамбо итальяно», и все перекрывал Бруно Оя, поющий в клубе трамвайщиков, что за церковью святого Павла, «Шестнадцать тонн»…

Ты был красивым парнем, Камбернаус. У тебя был патефон, подключавшийся к радиоприемнику. Чтобы пластинки служили дольше, мы сами делали бамбуковые иглы для адаптера.

Для какой цели строились эти здания? Кого это после войны интересовало! Клуб раньше был гаражом. А спортзал?.. И тот и другой отличались высоченными потолками, побеленные металлические стойки подпирали крышу. Был ли в танцзале паркет? Кажется, да. А в буфете отчаянно скрипели половицы. В спортзале с пола сошла вся краска, доски были выскоблены добела, как в старое время в деревенских избах. Попахивало потом, которым насквозь пропитались майки гладиаторов. И целый день стоял неумолчный гул – то баскетболисты бомбили «корзину», то боксеры дубасили забинтованными кулаками набитые опилками «груши», то перекидывались мячом волейболисты. А внизу, в зальчике, впритык к чулану с инвентарем, сражались в новус, и щелкали, ударяясь в борта, разноцветные шашки. Какой там зальчик – просто комната в подвальном этаже, чуть больше обычной, с цементным полом. Но для двух столов места хватало. Когда происходили межцеховые баталии, сюда набивалось с полсотни болельщиков…

Здесь, на погосте, чертов Райво Камбернаус, черви источат твое смазливое лицо, и безупречный торс Аполлона, и большие невинные голубые глаза.

Зайга заплакала навзрыд, люди бросали на нее сочувственные взгляды.

Лишь одетые в траур женщины, шедшие за гробом, смотрели пугливо и недоуменно.

Наискось от главного корпуса завода ВЭФ, ближе к Воздушному мосту, стояла старая кованая ограда. Она и сейчас стоит. За ней был «коридор» – узкий проход между приземистыми кирпичными постройками. Он обрывался у дощатых ворот, ограждавших игровые площадки и березовую рощицу, где среди ярко–зеленой густой травы росли старые раскидистые деревья. Под вечер ворота обычно запирались, чтобы любители балов не болтались в роще, но парочки, выбегавшие из танцзала хлебнуть воздуха, проникали туда в обход, через щели школьного забора.

Долгие годы, пока нынешний Дворец культуры ВЭФа еще строился, вечера отдыха устраивались в помещении, которое притулилось в конце «коридора», возле самых ворот. Зал был вместительный, состав публики почти не менялся, и бессменный Габис, кривой старик, исполнял три должности сразу: кассира, контролера и танцмейстера – ставил пластинки. Это был самый дешевый клуб в Риге. Здесь обходились проигрывателем. Аппаратура размещалась в углу зала, в будке, похожей на командный мостик речного буксира. Время от времени оттуда выглядывала голова Габиса, и все ждали, что он сейчас объявит в микрофон: «Аплаус»[2], «Дамы приглашают кавалеров» или «Аплаус до конца».

Пожалуй, состав публики определялся вовсе не дешевизной, а местоположением клуба – не центр и не окраина, хотя именно дешевые билеты привлекали сюда девчат из техникума. Стипендии никогда не бывают слишком жирными, но в те годы у техникумовских девчонок «степухи» были совсем тощими. Девушки выходили из положения, меняясь друг с дружкой платьями, юбками, кофточками, и таким способом зачастую ухитрялись выглядеть неплохо одетыми. Мужскую моду в то время диктовали отнюдь не журналы мод, а нечто витавшее в воздухе. Когда студентка–первокурсница Зайга, приехавшая в Ригу на учебу, стала заглядывать с подружками в вэфовский клуб, где, виляя бедрами, «стиляли» румбу, парень считался шиково одетым, если на нем был хлопчатобумажный тренировочный костюм, поверх него пиджак в узкую полосу, на ногах туфли на толстенной каучуковой подошве с зубчатым рантом и огромными пряжками, а на лацкане поблескивал значок спортсмена–разрядника, предпочтительнее боксера.

У билетной кассы, совсем не рассчитанной на столпотворение, как правило, стояла горланящая толпа и то и дело затевались потасовки между теми, кто не успел выяснить отношения на предыдущем вечере. Те, которым некогда, заполняли собой весь проход, то дерзко напирая плотной массой, то разбиваясь на группки, но у них никогда не возникало стычек с теми парнями, которые в это же время стекались на тренировку в спортзал, его двери были напротив. Правда, однажды бравому спортсмену, который протискивался сюда, оттесняя очередь чемоданчиком, двинули–таки по уху, но обидчикам вскоре пришлось за это поплатиться.

Часам к одиннадцати из–за отсутствия вентиляции в танцзале нечем было дышать, и тогда кривой Габис открывал двери черного хода, который вел прямо на улицу. Подбавлял кислороду. Тут уж кто угодно мог войти в зал и даже станцевать, если был без пальто или находил живую «вешалку». Безбилетников не выгоняли, так как до конца оставалось всего ничего. В тот памятный вечер, едва Габис толкнул дверь, в зал ввалилось с полдюжины боксеров и штангистов, косая сажень в плечах, да еще человек двадцать представителей других не менее мужественных видов спорта. Исход возможной схватки сомнений не вызывал, и потому местные заводилы (а в каждом клубе свои главари) выдали виновных без сопротивления. Триумфаторы, увы, не пришли к согласию, какую меру наказания избрать, и два–три наглеца, покусившихся накануне на честь спорта, отделались легким испугом и разве что парочкой оплеух. Но с тех пор задевать спортсменов было запрещено, вошло в силу нечто вроде вето или табу, и хотя в адрес спешивших на тренировку молодцов по–прежнему раздавались обидные реплики, но уж дорогу им уступали беспрекословно, а словесные уколы они сносили со стоическим спокойствием, считая их проявлением зависти и, может быть, даже невольного восхищения.

Как–то раз техникумовские девчата, серенькие и незаметные, заняли очередь в кассу – она растянулась на весь проход – и, томясь в ожидании, прислушивались, как распинается перед двумя разодетыми девицами парень в ярком клетчатом пиджаке. Подружки обиженно дулись, не понимая, с чего это мальчики липнут к размалеванным особам, красотой отнюдь не блещущим. Парень, жестикулируя, изображал, видимо, какое–то недавнее происшествие: «один пижон» приставал к его «даме», так что пришлось «съездить по вывеске». Изъясняясь, оратор сдувал с сигареты пепел, смачно сплевывал сквозь зубы, и его набриолиненный «кок» дергался вверх–вниз. Когда окурок стал жечь ему пальцы, пожелтевшие от табака, он небрежно выстрелил им через плечо, нимало не беспокоясь, что может попасть в кого–нибудь из очереди. Парень принадлежал к местному клану и был уверен в своей неприкосновенности, на остальных ему было в высшей степени наплевать, они для него просто не существовали.

Тлеющий окурок, описав дугу, попал в высокого скромно одетого юношу с чемоданчиком (вероятно, спортивные сумки еще не были изобретены). К очереди он не имел никакого отношения, просто проходил мимо. У молодых людей, маявшихся в ожидании входных билетов, проснулся интерес к дальнейшему развитию событий, хотя исход таких конфликтов всем был известен заранее. По неписаному ритуалу пострадавший должен был пробурчать себе под нос что–нибудь вроде: «Эй ты, поосторожней!» – чтобы хоть как–то среагировать на обиду и не уронить свое достоинство в глазах окружающих, а виновному полагалось пропустить сказанное мимо ушей.

Однако пострадавший ритуалом пренебрег, он схватил курильщика за рукав и рванул его к себе с силой, какую трудно было заподозрить в худощавом человеке.

– Подними! Здесь не помойка!

– А я те не дворник! – огрызнулся клетчатый пиджак.

– Подними, говорю!

Клетчатый пребывал в добродушном настроении, ведь на дворе стоял чудесный апрельский вечер, из танцзала доносился щемящий английский вальс, во время которого дозволялось прижимать к себе девушку теснее обычного, и ему совсем не хотелось ссориться, но положение, занимаемое в клане, налагало определенные обязательства. Все же он великодушно предоставил противнику возможность для отступления.

– Позови Федьку с Борькой! – велел он кому–то из очереди.

– Считаю до трех.

Клетчатый стиснул кулаки, прижал подбородок к ключице и набычился. Куда это подевались Федька с Борькой, черт бы их побрал!

Запахло потасовкой. Федька, работая локтями, пробивался сквозь толпу, зрители инстинктивно сторонились, чтобы ненароком не быть втянутыми в драку.

– Ты это мне? – шагнул вперед клетчатый пиджак.

– Подержи–ка! – долговязый протянул неожиданно чемоданчик подоспевшему Федьке. Стало ясно, что они знакомы.

– Не надо, Райво, это свой… – примирительно сказал Федька.

– Ах, здесь все свои? – забияка уловил поворот событий и решил выйти сухим из воды.

– Подними!

Клетчатый искательно посмотрел на Федьку. Но тот преспокойно держал врученный ему чемоданчик, и клетчатый прочел в его взгляде нечто вроде усмешечки: «Нарвался? Выкручивайся сам, а то вечно прячешься за мою спину!»

– Стану я из–за всякого дерьма… – засопел клетчатый и, расталкивая очередь, принялся искать злополучный окурок, но его скорее всего втоптали в землю.

Увидев, что поднимать больше нечего, долговязый щелкнул обладателя клетчатого пиджака по носу, сказав ему: «Свинья ты!», забрал чемоданчик и тихо–мирно пошел рассказывать Федьке про свои дела: его включили в резерв сборной, трех тренировок в неделю мало, надо являться ежедневно. А клетчатый вдруг сник и куда–то испарился, Зайга его в тот вечер больше не видела.

Одни похоронные процессии сменялись другими, одни музыканты уступали другим. Она вспомнила о шофере, который томится в кремовой «Волге». Машину надо бы отослать, не то он еще начнет поиски. Что скажешь, если он застанет ее тут сидящей в одиночестве? Конечно, она не обязана ничего объяснять, но и отнекиваться глупо, это вызовет кривотолки. К тому же глаза заплаканы.

Она постаралась привести себя в порядок, намочила платочек под струйкой воды, льющейся из железной колонки, снова и снова прикладывала его к глазам, но ничто не помогало.

Главное, чтобы шофер не увидел ее здесь, еще догадается, что она тут сама по себе, как неприкаянная.

И, выпрямившись, она упругим шагом пошла к выходу. Завидев ее издали, шофер вылез из лимузина, обошел вокруг и открыл дверцу.

– Меня тут попросили помочь… Можете быть свободны.

– Я не тороплюсь.

– Вы очень добры. – Она заставила себя улыбнуться и тут заметила на противоположной стороне улицы автобусы, ожидавшие участников похорон. – Я поеду со всеми вместе, на автобусе. Позвоните утречком, может, и не понадобитесь, подремонтируете в гараже машину…

Видишь, Райво Камбернаус! Даже после смерти ты заставляешь меня лгать. Но это будет последней твоей подлостью.

Она подошла к ближайшему лотку и купила первый попавшийся букетик, чтобы не выделяться в толпе провожающих, и цветочница, окинув ее цепким взглядом, содрала с нее лишних двадцать копеек.

В часовне работник подметал выложенный тусклыми плитами пол, собирал подсвечники.

– На сегодня все, – сказал он, увидев Зайгу в дверях.

– Мне нужно с вами поговорить.

Он выжидательно посмотрел на нее, готовый услужить.

Зайга сложила вчетверо десятирублевую бумажку и опустила ему в карман.

– Я хочу взглянуть на Райво Камбернауса.

Или он вообще ничему не удивлялся, или умел притворяться. Прикрыв дверь, тихо спросил:

– Это который будет?

Шесть гробов стояли вдоль стен, седьмой возвышался посредине на бетонном катафалке. Завтра с этого начнут.

Зайга пожала плечами.

Мужчине показалось, что в помещении темновато, – из верхних окон лился слабый свет, – и зажег электричество.

– Которая посредине – старушка, – кивнул он в сторону катафалка. – Посмотрим у стеночки… Тут, должно быть, тоже женский пол: драпировка розовая… Когда вашего–то привезли?

– Видите ли, я проездом, к родным зайти не успела…

– Из больницы его?

– Да–да… из больницы! Сердечная недостаточность…

– Гм… Наверное, вон тот… – Мужчина указал на коричневый гроб в самом углу. – Вам придется подмогнуть мне, один–то я крышку не сыму… Нет, нет! Так… Приподымайте… Только за ручки не хватайтесь, сразу отлетят, они декоративные. Теперь гробы из стружечных плит делают, с ума сойти, какие тяжелые! Если могилка подальше, восемь человек несут, и все взмыленные!

Я должна взять себя в руки, взять себя в руки!

Я буду спокойна, спокойна, совершенно спокойна.

Камбернаус. Она разорвала бы его на части. Прошло столько времени, ненависть должна бы растаять, как снег, истлеть, как угли в камине, схлынуть, как паводок, но нет – с годами она все росла и крепла, и с ней становилось все труднее справиться, она разрасталась, как какой–нибудь сорняк, крапива на пепелище.

– Хорошо сохранился, ничего не скажешь! Черепок подрезали, это теперь всем так, умер ли человеком, в больнице, или распоследним бродягой…

Голос работника звучал как дальнее эхо, но смысл слов до нее не доходил, хотя при виде Райво Камбернауса все всплыло перед глазами. Постепенно пелена спала, и она отчетливо увидела кожу его лица, бугристую, изжелта–серую, словно из воска и грязи, рассмотрела жидкие волосы, особенно на висках и затылке, веки…

– Давайте закроем, – спокойно сказала она. – До завтра.

– А как же!.. Только прихватите с собой галстук, красивей глядится, когда галстук, завязать я помогу…

– Он очень любил галстуки.

– Цветочки! Разве с собой унесете?

– Ах да… извините. – Она положила букетик на грудь Райво Камбернауса и помогла установить крышку на место.

– Бывает, с кем не бывает, в такие минуты человек как без памяти…

– Он очень любил галстуки.

– До завтра, уважаемая… Будьте здоровы.

– До завтра.

На кладбище еще виднелись кое–где согбенные старушки, а провожающие и музыканты уже отбыли на автобусах.

Ей удалось поймать такси.

– В Межапарк, – сказала она устало и откинулась на заднее сиденье.

Он любил галстуки и часто их менял. И в отличие от других мужчин иногда даже сам покупал их, не дожидаясь подарков. Когда они десять лет назад виделись в последний раз, на нем был только что купленный галстук, хотя костюм видал лучшие времена. Она до сих пор не могла понять, почему он тогда пришел. Его успели разлюбить и бросить две жены, и он, видимо, искал тихую гавань. Зайге тогда было за тридцать, почему бы не посчитать ее дом такой гаванью. А может быть, он явился к ней, гонимый воспоминаниями юности? Он еще держался на плаву, прикидывался весельчаком, подшучивал над собою и посмеивался над спорткомитетом, который не присылал больше приглашений даже на соревнования местного масштаба.

– Иду как–то мимо школьной площадки, – рассказывал Райво, – вижу, пацаны в волейбол играют. Тренер куда–то отлучился, сами с усами. И ничего, прилично стукают. Дай, думаю, посмотрю. Один все норовит с короткого паса лупануть, но выпрыгивает поздновато. Терпел я, терпел, наконец не выдержал: «Ты, пацан, в момент паса должен быть вот где!» – «А откуда вы, дяденька, такой умный?» Насмехается, значит. «Я Райво Камбернаус». – «Ну и что? Я вот Карлис Берзиньш, и у меня второй разряд!» И ну ржать. Никто из них даже не знал, кто такой Райво Камбернаус. Я поджал хвост и ушел как оплеванный. И ведь не так–то много времени прошло. Сейчас за месяц забывают то, чем по полвека восхищались раньше. У славы теперь короткая память.

Зайге нравилось, что он не строит из себя человека, которому все еще сопутствуют одни победы, и не впадает в другую крайность – не винит в своих несчастьях других, не выставляет свои беды на всеобщее обозрение. Вроде он и не очень–то сожалел, что бросил волейбол и вообще ушел из спорта.

– Поступил бы в институт физкультуры, мог бы работать тренером, – сказал она, разливая кофе. От волнения у нее дрожали руки.

– Считаешь, тренер много получает? Да он, как филатовский медведь, целый день пляшет на своих двоих, сочиняет планы, да еще с него же стружку снимают. Платят везде одинаково скромно, а ведь больше чем в трех местах не повкалываешь.

Райво устроился дежурным насосной станции, работа не бей лежачего, уйма свободного времени. Он раздобрел, как это зачастую бывает с классными спортсменами, вдруг переставшими тренироваться.

– Мне кажется, у тебя и чувства притупились, а?

– Не исключено… Что–то во мне оборвалось. При втором разводе пришлось продать «Волгу», иначе не наскрести было сумму, которую присудили мне выплатить. Все знали, что я помешан на машинах, а тут мне ни холодно ни жарко. Отдаю ключи, остаюсь круглым пехотинцем, и хоть бы хны. Сам на себя будто со стороны смотрю и сам себе удивляюсь.

– Почему ты развелся?

– Из–за тебя.

– Не паясничай!

– А все–таки из–за тебя. Всех последующих я с тобой сравнивал, и все они оставались в проигрыше.

– Врешь.

Сама лгу! Зачем это я? Ведь я ждала, что он вернется, а теперь, когда это вот–вот произойдет, веду себя как последняя дура.

– И давно ты развелся?

– Два года назад.

– О, так ты ко мне или на руках шел, или скакал на черепахе. – Она горько усмехнулась.

– А я, думаешь, знаю, как сюда попал? Думаешь, мне хотелось заявляться к тебе, чтобы ты меня унизила? А вот ведь унижаюсь. Или что, я не мог найти себе бабу? Да начиная с молоденьких курочек и кончая высохшими воблами! Только зачем? Опять сравнивал бы с тобой. – Он опустил голову, закрыл лицо руками. – Никто не сможет меня любить, как ты, а я никого, как тебя.

– Замечательно. И это ты уразумел только теперь!

Почему мне хочется его обидеть? Мы оба виноваты в равной мере. Я даже больше. Определенно, я виновата больше!

– Да я бы давно к тебе пришел, но не хотелось лезть в твою жизнь. Мне передавали, что ты не одна… Я был уверен, что ты прогонишь меня ко всем чертям. И вообще, я тогда еще одной ногой стоял на пьедестале. Где там перебороть самолюбие!.. Почему ты не вышла замуж?

– О, это было так давно, что я и не помню. Наверно, не любила.

– Карточки не сохранила?

– Сожгла. Все до последней. И твою тоже, чтобы больше не видеть. Судьба милостива: за эти годы мы ни разу не встретились. Ничто о тебе не напоминало.

– А газеты?

– Газеты я читаю по–своему: страницу со спортивной информацией или лишь открываю, или просто в нее не заглядываю.

– Ты и теперь побоишься взглянуть на фото?

– Теперь нет. Теперь это неопасно.

– Вот и я так думаю. Смотри! – Он подал ей фотокарточку.

Она вся напряглась как струна, губы скривились в усмешке.

Их первая совместная фотография. На переднем плане восторженное лицо Райво, держащего высоко над головой только что завоеванный кубок, сзади аплодируют какие–то представители судейской коллегии, и она – в Динкиных туфлях на высоких каблуках. Из змеиной кожи. В кадр она попала случайно. Получив фото, оба были рады до чертиков.

– Глянь, какое число на обороте.

Она перевернула снимок. Сегодня годовщина.

– Смешно… – Она задышала учащенно. – Смешно…

– Я тоже все порвал и сжег, как мы договорились, а эта осталась в альбоме у матери… – Он решительно встал, обнял ее за плечи и почувствовал, что она вся дрожит. – Я нашел ее случайно месяца два назад. Прости, что не пришел сразу. Простишь мне эти два месяца?

Она была сама не своя, но не противилась, когда он стал ее раздевать. Нагие, они стояли посреди комнаты и исступленно целовались. Упреки, горести, печали, предрассудки – все отступило в тень, во всем мире остались только он и она. Им было не за тридцать, им снова было по восемнадцать, четырнадцать лет куда–то сгинули, они повернули время вспять и начали жизнь сначала, с того самого мига, как расстались.

И вдруг она вскрикнула: «Нет!»

– Убирайся, Камбернаус!

Он медлил. Она схватила со стола стеклянную вазу – первое, что попалось под руку, – и швырнула в него с размаху, он успел заслониться локтем…

Райво Камбернаус заканчивал туалет во дворе за кустами. Пощупав ушибленный локоть, он небрежно присвистнул, оглянулся на ее окна и, направляясь к калитке, замурлыкал: «Окна темны у милашки…» А она в это время колотила кулаками в стену, повторяя как заведенная: «Останься! Останься! Не уходи!» Но только вздумай он вернуться, все повторилось бы сначала.

– Я почему–то думал, что детсад, – получая с нее деньги, сказал таксист, – а теперь вижу: хоромы, в три этажа.

– На третьем только две крохотные мансарды. Они не отапливаются, я там держу разный хлам.

– А что домоуправление?

– Дом частный. Счастливого пути!

Дом отделен от улицы широким газоном и несколькими соснами. К нему тянулась пешеходная дорожка, выложенная бетонными плитами.

Ворота заперты, значит, женщина, топившая у нее и убиравшая дважды в неделю, уже ушла.

Может, так оно и лучше, решила Зайга, нашаривая в сумочке ключ.

По крутой, потемневшей от времени черепичной крыше, чирикая и то и дело затевая драки, прыгали воробьи.

Большой, пустой, сырой дом.

Надо заказать цветы, чтобы не хватать завтра первые попавшиеся.

Не придумав ничего лучшего, она позвонила секретарше:

– Мне нужны цветы на завтра.

– Какие?

На миг она задумалась, потом сказала:

– Темно–красные.

– И сколько?

– Двадцать четыре.

– Извините, четное число дарить не принято.

– Мне нужны ровно двадцать четыре розы. Пусть шофер с утра привезет их ко мне домой. Да, и вот что. Если о времени собрания, которое мы перенесли, еще никого не оповестили, назначьте его после обеда, мне так удобнее.

– Зайга Петровна, может, для верности отложим его на конец недели?

– Собрание состоится, я чувствую себя намного лучше. Розы должны быть крупными, яркими и свежими.

Едва она положила трубку, телефон зазвонил.

– Заяц? Это Дина. Ты помнишь того красавчика Райво Камбернауса, волейболиста? Сцилла сказала, что он умер. Ты случаем не знаешь, у кого из наших девчонок был с ним роман?

– Не помню.

– Вот и у меня в памяти белые пятна, как на карте Антарктиды. Я нашла тебя по телефонной книге. Ты не против, что я звякнула?

– Напротив, это очень любезно с твоей стороны. Привет.

Она ухватилась за телефонный провод и выдернула его из розетки.

Глава вторая

В понедельник утром Харий Даука поехал на работу не троллейбусом, как обычно, а трамваем, чтобы попасть на рынок и купить дочке, лежавшей в больнице, что–нибудь лакомое.

Спозаранку рынок, как всегда, был великолепен в своем разноголосье и суете. Даука протискивался сквозь толпу, здесь что–то несли и волокли, тянули и толкали; зычно требовал дорогу водитель электрокара, груженного плоскими ящичками с салакой и треской; казалось, ее коптили тут же за углом; цветочный базар, несмотря на промозглую осеннюю погоду, – по ночам морозцем прихватывало городской канал и тротуары обледеневали, – благоухал, как розовый сад, хотя в основном тут продавались астры и мелкие хризантемы.

Под навесом в добрую тысячу квадратных метров, на котором ворковали и хлопали крыльями голуби, в длинных рядах торговали квашеной капустой, петрушкой и всем прочим, чем человечество заправляет котел.

Один из столов оккупировали смуглолицые южане в широченных кепках–сковородах. Напялив на себя всю одежду, что была с собой, завязав уши шарфами и поминутно дыша на озябшие пальцы, они стоически терпели северный холод, неся вахту у горок урюка, орехов, гранатов, мандаринов. Как только в сферу их притяжения попадал потенциальный покупатель, они, жестикулируя, по–южному темпераментно зазывали его обратить внимание на их товар.

Харий, которому жена редко доверяла делать покупки даже в магазинах, на рынке чувствовал себя как пловец в незнакомом водоеме.

– Иди сюда, дорогой, посмотри… Нэ покупай сразу, нэ надо…

Харий остановился.

– Мандарины смотришь? В больницу, да? – Посланец юга не был ясновидцем, но отлично знал, в каких случаях покупают эти дары природы. – Если в больницу, денег нэ жалей, святое дело. Я тебе, дорогой, самые лучшие выберу. Смотри!

И торговец ловко стал отбирать и класть на весы самые желтые, налитые соком плоды с тонкой гладкой кожурой – к шероховатым, зеленым он не притрагивался.

– Сколько брать будешь? Кило? – Не дождавшись утвердительного ответа, продавец нахально спросил: – Тебе для больного человека пяти рублей жалко?

– Подождите… Я подумаю… – Как–то неловко было на людях доставать кошелек и пересчитывать деньги.

Внезапно Харий понял, почему торгаш отбирает ему плоды получше. Конечно, и те и другие – мандарины, только росли они в разных точках планеты: которые зеленые – на Кавказе, где солнца поменьше, а остальные в Тунисе или Марокко. Если первые выращены, может быть, дальним родственником этого торгаша – у рабочего человека обычно нет времени по рынкам шататься, – то вторые он купил в магазине или овощная база сбыла налево, вот и хочет от них побыстрее избавиться.

– Дорого? Ты бедный, да? Даром отдам, хочешь? Эсли ты нищий, нэ ходи на базар, нэ заставляй весы портить!

Это уже был спектакль для его соотечественников – все на одно лицо, они ухмылялись, обнажая золотые зубы, и весело перебрасывались репликами на непонятном языке.

У Хария застучало в висках.

Мысли путались; до сознания, как отравленные стрелы, долетали выкрики:

– Ты еще здесь? Уходи! Иди, тебе говорят!

Он не пошел – понесся прочь. Ему было не до осенних даров – слив, яблок и груш, сложенных пирамидками и дожидавшихся своих покупателей. Он почему–то боялся вновь нарваться на оскорбления, услышать, как обзывают его нищим, ведь он был из тех, кто живет на зарплату.

Рынок остался позади, но и здесь, на улице, его все еще душила бессильная злоба. Он все никак не мог успокоиться, даже когда, взяв в дежурке ключ от кабинета, поднимался по лестнице. Даука не уловил иронии в голосе дежурного:

– Поторопись, тебя ждет жертва насилия.

В длинном коридоре, голом, с обшарпанными стенами, которые истосковались по ремонту, сидел на лавочке южанин – очень похожий на тех, что подвизались на рынке. И на нем была кепка–сковорода, и чернели под носом усики, и весь он съежился от холода.

Не успел следователь райотдела Харий Даука сунуть ключ в замочную скважину, как южанин сорвал с себя головной убор и вскочил на ноги:

– Товарищ начальник! Помоги, ради бога!

Монолог Мендея Мнацоканова длился добрых полчаса, и Даука не прерывал его ни репликами, ни вопросами. Диалог начался позднее. К тому же дала сбой магнитофонная кассета, и начало рассказа не записалось, оно было зафиксировано только в машинописном протоколе. Пока Харий заметил неисправность и заменил кассету, первые минуты этого монолога на специфически неправильном русском языке уже канули в небытие.

– …выше средний рост. Худой–худой. Кожаный пальто носит. Финский. Бежевый, с погонами. В руке черный дипломат, денег – видимо–невидимо. Честный слово, товарищ следователь, он неделю назад у меня орехи покупал. Открыл дипломат и сыпет туда орехи, а там – сто рублей, пятьдесят рублей не видал, а по двадцать пять много. Но больше – трешки, пятерки, червонцы. Почему я связался с ним, солидный человек казался. Сколько лет, не скажу, думаю, тридцать нету. Один раз с ним женщина была. Кольцо тут, кольцо там, в ушах бриллиантовый сережки, шуба искусственный. А познакомились… Подходит к столу и говорит: «Тебе что надо?» Я не понимаю, что ему надо, я отвечаю: «Мне ничего не надо. У меня все есть. Изюм есть, миндаль есть, урюк есть. Тебе продать могу. Рыночный сбор плачу, почему не продать?» А он смеется. Говорит, он рыночный сбор не платит, а что продать, найдет. Пусть я свешу орехи. Вешаю. Мне что, для того и ехал. Платит. Вот тогда я видал эти деньги. Говорю: «Ковер сделаешь?» Нет, он не воробей, с крохами дело не имеет. Он на стройках большой человек, при случае может вагончик сделать, но не всегда, при случае. Вечером я звонил родственнику – у него сын женится, дом строить надо. Прошло три дня, четыре дня, опять он тут. Очень вкусные орехи, жена просит еще. У меня, правда, орех что надо, спелый снял. Говорю: у родственника сын женится, дом строить надо. Смеется: жениться – глупо, дом строить – это дело. Договорились: придет к концу дня, говорить будем. Пришел, конечно, сволочь такой, свинья, чтоб ты сдох, аферист, веревка по тебе плачет! Пережиток капитализма, разбойник, шакал вонючий…

Парень явился перед закрытием рынка и очень торопился. Мнацоканов оставил свой урюк под надзором соотечественников и последовал за ним. Такси с включенным счетчиком ждало на стоянке.

– Министерство строительства, – скомандовал парень и извинился перед Мнацокановым за то, что придется сделать крюк. В министерстве кончается рабочий день, а ему до зарезу нужна одна подпись. Достал из дипломата сколотую скрепкой пачку заполненных бланков, наморщил лоб. В министерстве он пробыл минут пятнадцать и вышел оттуда веселый и улыбающийся.

– Чем могу быть полезен? – спросил он. – Может, ведерко раствора?

– Шифер мне нужен. У родственника сын женится, дом строит.

– Слыхал–слыхал, хватит, оставь при себе. Сколько?

– Может, вагон… – неуверенно сказал Мнацоканов.

– Твой родственник в честь молодых целый жилой квартал строит, что ли? – присвистнул парень. – У меня не один объект, но столько я все равно не наскребу. Разве что пару грузовиков с прицепом, а уж транспорт ищи сам. Грузчиков беру на себя.

– Куда мы едем?

– Как куда? Смотреть шифер. На некоторых стройках я неделю не был, надо взглянуть, как там подъезды, не загорожено ли всяким хламом.

– А цена как?

– Цена – стандарт, ни больше ни меньше. Останови! – Парень хлопнул водителя по плечу и, оставив дипломат на сиденье, вылез из машины.

На той стороне улицы возвышался дощатый забор, за ним виднелись контуры строящегося здания. Стройка была громадная, и, хотя пока лишь серые железобетонные конструкции вздымались в небо, планировка помещений и оконные проемы позволяли прийти к определенному выводу: возводится корпус какого–то промышленного предприятия.

Южанин удовлетворенно отметил размах работ. Больше возможности поживиться. Перепадет и кровельное железо, и краска, а может, даже лесоматериалы. Если не от этого начальника, то от другого. Он отметил на клочке бумаги адрес, чтобы потом, если понадобится, без труда найти стройку.

Тем временем молодой человек прошел через чугунные решетчатые ворота и нырнул в будку с дымящейся трубой. Через минуту он уже махал рукой Мнацоканову. Пожилой сторож, улыбаясь как майское солнышко, пропустил их обоих на территорию.

Наискосок от ворот у самого корпуса штабелями были сложены листы шифера.

– Будем брать отсюда, здесь подъезд удобный, – сказал парень и принялся считать листы, покупатель зорко следил за ним, повторяя про себя счет и загибая на каждый десяток палец.

Затем Мнацоканов извлек из кармана кусок мела и провел на штабеле вертикальную черту: налево – купленный им шифер, направо – остальной.

Когда они уходили, сторож, не переставая улыбаться, отвешивал им поклоны.

– А цемент достанешь?

– Увези сперва шифер. Накладные–то я тебе дам, но стопроцентную безопасность не гарантирую.

– Скажи, как построить дом без цемента?

– Может, и сделаю тонн пять. Но с трудом и не здесь… На другом объекте. В понедельник утром, пока ребята будут грузить шифер, мы оба туда слетаем. Это недалеко. Мне причитается восемь сотен задатка.

– В понедельник все сразу и получишь.

– Нет, задаток сейчас. Я за тобой бегать не стану, по званию ты за мной бегать должен. Две сотняжки отсчитаешь отдельно, я сторожу отдам.

Мнацоканов отсчитал требуемую сумму, парень снова направился в сторожку.

– Ты куда теперь? – спросил он, вернувшись.

Мнацоканов назвал адрес, по которому он и еще несколько торговцев с рынка снимали комнату. Это нам по дороге, сказал парень, как раз мимо проедем, пусть Мнацоканов ждет его там в понедельник утром…

– Этот шакал опять меня надул – пришлось платить за такси двенадцать рублей!

После того как уплыли восемь сотенных, деньги за такси стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. Казалось, снес бы покорно все, но не это.

Дальнейшие события потерпевший Мендей Мнацоканов мог следователю Харию Дауке и не живописать, так как проходной двор с несколькими выходами на соседние улицы, у которого парень вылез из такси, был хорошо знаком как мошенникам, так и работникам милиции. Следователю было ясно, почему Мнацоканов со своими грузовиками напрасно прождал мнимого строительного босса и без толку искал его на стройплощадке; неясна была, единственно, роль сторожа во всем этом, но не очень–то верилось, что это не подставное лицо.

– Вот вам бумага, ручка, в конце коридора стол. Опишите все вкратце, постарайтесь не упустить ничего существенного…

– Начальник, лови его скорей, он растратит мои деньги!

– …Только помните, написать надо все четко и подробно.

– Дай еще бумаги, мне тут не хватит!

– Почем у вас на Кавказе мандарины с базара?

– На базар не ходи. На село надо ехать. А ты вообще не покупай! Верни мне деньги, я тебе мандарины так принесу!

– А где у вас продают цемент?

– Где продают! В магазине продают. Везде продают… Кто как может, так и покупает, – уклончиво ответил Мнацоканов.

– А у нас шифер и цемент продают только в магазинах стройматериалов.

– Хорошо, буду знать.

– И у вас их продают только в этих магазинах.

– Нет, начальник! Неправда! Клянусь, неправда! Мой сосед строил дом, у него материал остался, он его продал. А куда девать? Деньги вложил, вернуть надо… Слушай, начальник, я не понимаю, что ты хочешь! Человека обманули! Меня обманули! Восемьсот рублей отняли! На что домой ехать! У меня семья, дети!

– Когда вы в первый раз видели купюры у него в дипломате…

– Много денег. Целые пачки, как в банке! По двадцать пять, десятки, пятерки… Сперва арестуй этого сторожа, он на объекте сидит… Может, он самый главный! Вчера брал деньги, кланялся, а сегодня говорит: «Не мешай работать, ты здесь посторонний человек!» Со стариком строго надо, тогда он покажет, где тот, в кожаный пальто, живет!

Функция денежных купюр Харию Дауке стала ясна сразу, но вот роль сторожа по–прежнему осталась непонятной. Заклеенные пачки денег должны были внушить возможному клиенту доверие к хозяину. Скорее всего дензнаков в каждой пачке было раз–два и обчелся – сверху и снизу, – а посередке нарезанная бумага. Жулики называют такие пачки «куклами» и довольно часто ими пользуются. По всей видимости, и женщину он брал с собой, чтобы произвести впечатление на клиентуру, хотя она точно так же не вписывается в эту компанию, как и сторож объекта.

– И в самом деле серьги с бриллиантами?

– С большими бриллиантами, начальник! Карат, не меньше. Настоящий бриллиант, мы на юге сразу видим, нам лупа не нужен, это у вас так смотрят!

Следователь Харий Даука вынул из ящика письменного стола альбом с фотографиями ранее судимых жуликов. Большинство из них уже вышли из заключения, некоторые были осуждены вторично. Следователю ОВД, которого работой в значительной мере обеспечивал Центральный рынок, без такого альбома не обойтись.

– Взгляните, может, увидите знакомое лицо. – Даука подвинул альбом Мнацоканову. Хотя бы выяснится, насколько точно потерпевший способен описать разыскиваемого. – Номер такси, на котором вы разъезжали, конечно, не помните.

– Как я забыл про номер сказать! Он у меня записан! – Южанин пошарил по карманам и подал следователю смятый листок бумаги. – Улица записан… Номер дома записан… Такси тоже записан…

Мнацоканов быстро пролистал альбом, не задерживаясь взглядом ни на одном снимке.

– Здесь эта зараза нет, – сказал он категорически. – Сторожа брать надо!

– Ладно. В коридоре стол, пишите заявление.

Оставив Мнацоканова в конце коридора наедине с бумагой и ручкой, Даука зашел в соседний кабинет, где майор Филипенок что–то подсчитывал с помощью калькулятора.

– Что приключилось с сыном гор? – не поднимая головы, спросил Филипенок. – Девочки обчистили? Присядь. Сейчас покончу со стрижкой мамонтов и буду в твоем распоряжении.

– Покупал шифер, но успел лишь расстаться с деньгами. Я, между прочим, сегодня утром был на рынке, хотел купить дочери мандаринов в больницу…

– И тебе предложили марокканские по пятерке за килограмм. Это недорого, – бодро ответил Филипенок. Он руководил отделением по борьбе со спекуляцией и хищениями социалистической собственности.

– Похоже, тебя это радует.

– Рыдаю, но не могу подступиться. Целый месяц хожу вокруг да около, но никак. Нет смысла брать их с этими жалкими килограммами, надо выйти на магазин или склад, где им отпускают товар налево. Я вообще–то уже готов был взяться за них как следует, но на меня свалилась стрижка мамонтов.

– Мне всегда казалось, что археология – сложная наука.

– На рынке сидят старушки с шерстяной пряжей. И рассказывают всем, что стригут дома овечек. Но стригут–то мамонтов! Каждая из них продает около четырехсот килограммов шерсти в год, а где ты найдешь овечку, способную дать больше десяти?

– И у тебя то же самое.

– Что ты сказал?

– Я говорю, и у тебя то же самое: не было бы тетушек, готовых купить триста девяносто килограммов ворованной шерсти в год, не было бы и поставщиков.

– Опять спор о том, что было раньше: курица или яйцо? И вор, и скупщик – звенья одной цепочки.

– А меня все время заставляют играть в одни ворота. Возьмем, к примеру, того же Мнацоканова. Если я предложу Алстеру завести на него уголовное дело, возникнут возражения. Во–первых, он, видите ли, сам себя наказал, лишившись восьмисот рублей, во–вторых, он наш гость. А у них там другой образ жизни, свои традиции.

– Но почему ты должен к ним приспосабливаться? – спросил Филипенок. – Не ты едешь в гости, а к тебе приезжают. Традиции! Разве там за воровство или спекуляцию не судят? Совсем просто: у кого там под ногами земля горит, те сюда прут. Знаешь, что показала проверка документов у торговцев мандаринами? Все они горожане, ни у кого нет и грядки с зеленью. Утверждают, что они от дальних родственников, а это сразу не проверишь. Те, кто тут зимой и летом днями напролет торчит на рынке, никогда ничего не выращивали и выращивать не собираются. После войны я валялся по госпиталям и в Осетии, и в Азербайджане. Люди как люди, гостеприимные. Единственно, бог им больше солнца дал. И темперамент непривычный. А во всем ином – люди как люди, у меня там были хорошие друзья. Там никто не волнуется и не кричит: «Нас не любят! Нас притесняют!» А здесь этому даже базарные торговки выучились, в надежде извлечь выгоду. А мы, как дураки, рты разинули и слушаем: опять кого–то там обидели, бедняжку? А они еще громче причитают и садятся нам на голову. Прав я, Харий, или не прав?

– Самое глупое будет, если я жулика найду и тот Мнацоканову деньги отдаст. Фактически он сознательно намеревался участвовать в расхищении государственного имущества, при этом в крупных размерах. По меньшей мере, сознательное приобретение краденого, и не имеет значения, что попытка не удалась.

– Представляю, как сморщится Алстер, – рассмеялся Филипенок. – А ты не отступайся, раз твоя правда.

– А вообще–то это только половина дела. Надо объявлять розыск.

– Жулик из числа старых знакомых?

– Нет, какой–то новенький. Если свидетели сумеют припомнить подробности, попрошу художника по фотороботу нарисовать портрет. Выставим в витринах у рынка, еще в нескольких местах. Где бы жулик ни находился, все равно рано или поздно на рынок он вернется.

– Сказано: ищите женщину.

– Может, и на сей раз это верно. Черноволосая, экстравагантная женщина, серьги с бриллиантами по карату. Не знаешь, Алстер пришел?

Филипенок взглянул на часы и улыбнулся:

– Ровно пять минут назад. Ты только не обращай внимания на его ужимки, гни свою линию. Перед законом все должны быть равны. И с черными усиками, и с лысыми затылками.

Мендей Мнацоканов, явившийся в милицию не столько за справедливостью, сколько за своими восемью сотнями и в этот момент сочинявший подробное заявление, способное, подобно бумерангу, вернуться и больно ударить бросавшего, видел, как следователь Харий Даука прошел в противоположный конец коридора и постучал по косяку обитых дерматином дверей.

Глава третья

Эрик проснулся за пять минут до звонка, передвинул стрелку будильника на час вперед, повернул часы циферблатом к Ивете и, стараясь не шуметь, встал с постели. Как обычно. Остальные продолжали посапывать во сне, разве что мать проснулась, так как спала чутко и вряд ли не расслышала шум плещущей воды в ванной или звяканье посуды на кухне. У строителей, возводящих стены новых домов, одна забота: лишь бы не просвечивали.

В старом было, разумеется, не лучше. Когда дядюшка Иост по ошибке приносил из сарая суковатое полено, не пролезавшее в плиту, и принимался колоть его на чурбаке, казалось, крохотные квартирки двухэтажного деревянного домика вот–вот рухнут. Достаточно было чихнуть в одном конце дома, чтобы говорили «будьте здоровы» в другом.

Однако жильцы с гордостью повторяли – наш дом построен в добрые старые времена, и это несмотря на то, что уборные воняли от первых оттепелей до первых морозов, а если вовремя не чистили выгребные ямы, из–за мух нельзя было открыть окна. Но воспоминание о «добрых старых временах» можно было понять, ведь почти для всех жильцов то были молодые лучшие годы жизни, с домом их роднили давние события, они как бы жили с ним одной жизнью. Здесь обитал честный рабочий люд, даже в первый послевоенный год никто не зарился на чужое добро, на то, что плохо лежит. Здесь не удивились поэтому, когда старый Йост, которому перед самой пенсией выделили квартиру в новом доме, отказался от нее в пользу Эрика. Ивета ждала ребенка. Потом оказалось, что исполкомовцы на передвижку очереди пошли с большой неохотой и даже пытались выяснить, не дал ли Эрик или его мать Йосту взятку. А на самом деле все произошло очень просто. Как–то вечером старик сказал:

– Вам, Эрик, вчетвером в этой каморке будет тесно… И дует из всех щелей… Мы решили так: ты должен взять эту нашу новую квартиру. Что мы там, в чужом районе, делать будем? Ни знакомых, никого! И еще это приданое – шкаф, он же не разбирается, и думать нечего, в теперешние узкие двери не пройдет… А центральное отопление сушит. Здесь, в деревянном доме, совсем другой воздух!

Дядюшка Йост умер, ни разу в жизни не побывав у врача и не дождавшись почетных проводов на пенсию, и Эрик теперь приходил сюда каждую неделю, чтобы натаскать вдове дров и угольных брикетов.

Этот сосед сыграл важную роль в жизни Эрика. Уже в мальчишеские годы. Парень рос без отца – его он видел лишь на любительских фотографиях в альбоме да по туманному рассказу матери знал, что тот в погоне за длинным рублем завербовался на Север, где во время бурана пропал без вести. Дядюшка Йост, понятно, был для мальчишки самым большим авторитетом, так как обо всем имел весьма категорическое суждение и сомнений не знал. Когда Эрик еще пешком под стол ходил, комната и кухня Йоста стали ему вторым домом. Особенно если мать работала в вечернюю или ночную смену. У соседей для него всегда находилась тарелка супа, Йост давал ему читать старые, жутко интересные книжки о графах, разбойниках и бледных фрейлинах, научил не бояться темноты в пустой квартире, ловить рыбу и собирать грибы и, наконец, обучил его ремеслу.

– Из всех наук труднее всего научить человека работать! – сказал матери Йост, когда Эрику стукнуло пятнадцать и он оканчивал восьмой класс. – Ты, соседушка, женщина честная, но жалованья тебе за это не прибавят. Ладно, будешь вкалывать не разгибая спины, поможешь кончить гимназию. Ну а потом? Станет ныть и требовать разных всяких благ, а тут уж до беды рукой подать.

– Мы думали, в техникум. Там стипендия. Все–таки легче будет.

– Все, соседушка, течет и меняется, а ремесло в руках остается. И начальники приходят и уходят, а мастера остаются. Взять хотя бы сапожника Сеска из четырнадцатого дома: намедни лимузин купил. А разве сапожное дело такое тяжелое ремесло? Кольнуть шилом, вогнать шпильку, проехаться щеткой по голенищу каждый может. Но, гляди–ка, машина при нем. Не знает, правда, где у ней перед, где зад, одна радость тряпкой по утрам голубиный помет счищать.

– Я думаю, пусть мальчишка сам решает. Летом не помешало бы и отдохнуть…

– Как же, измотался, что твой мерин в пахоту!

А мальчишка уже все решил. И давно. Год, если не два назад. Когда на девчонок стал глядеть не с прежней ухмылкой, а с восхищением; когда весенними вечерами пацаны собирались гурьбой и обходили квартиры своих одноклассниц: заглядывали в окна, трезвонили в двери и чуть что – со смехом скатывались вниз по лестнице; когда во время уроков стали гулять под партами первые записочки; когда девчонки притащили проигрыватель и организовали для мальчишек курсы танцев, чтобы на школьных вечерах были собственные кавалеры. Тогда–то он впервые, и очень остро, почувствовал, что одной школьной формы молодому человеку маловато. Понял, но стиснул зубы, – жалея мать, не сказал ей ни слова, так как прекрасно знал состояние семейного бюджета. В каникулы пошел работать в садоводство. Не понравилось, но выдержал два месяца, хотя платили немного. Редиска, редиска, одна редиска! Весь мир – сплошное поле редиски. Дергай до ряби в глазах, срезай ботву до мозолей на ладонях. Порезов на больших пальцах не счесть, спины не разогнуть, а кожа сходит лоскутами. Без рубашки нельзя – обжигает, и в рубашке нельзя – натирает как теркой. Но дважды в месяц день зарплаты. На первый заработок он купил себе дешевые, местного производства джинсы и летнюю рубашку с короткими рукавами. Надо было видеть, как он носил свою обнову. Любой обладатель костюма, сшитого из лучшей ткани и у лучшего портного, мог ему позавидовать. Он работал до последнего августовского дня и в школу уже явился не в старом форменном костюмчике, хотя в смысле одежды все равно не мог тягаться с детьми из состоятельных семей. Но чувствовал, что знает, как с ними сравняться. По общему настрою сверстников он, к сожалению, еще не понимал, гордиться ли своими шершавыми, мозолистыми ладонями или нет…

А в пятнадцать лет в трудовой книжке Эрика Вецберза появилась запись: «Принят учеником» – и штамп отдела кадров стекольного завода «Варавиксне». Теперь–то он станет учиться ремеслу, а дальше видно будет, может, поступит в вечернюю школу, если заставят, а вообще учеба казалась ему чем–то столь же неприятным и утомительным, как капитальный ремонт.

Зажатый между двумя шестиэтажными многоквартирными домами и подпираемый сзади более крупным заводом, «Варавиксне» остановился в своем развитии: три сотни рабочих, две печи для варки стекла и один–единственный, хотя и довольно удобный, производственный корпус.

Как и повсюду, в подсобных рабочих здесь нуждались больше, чем в учениках, поэтому вместо шлифовальных камней Эрику достались две тачки. Сменный мастер с ним не цацкался, показал, какие участки обслуживать, и исчез за загородкой для администрации, называемой по–старому конторой.

Поначалу все на заводе вызывало живой интерес. И бункера с мелким белым песком, химикатами и прочими сыпучими материалами, и люди, пропыленные, как мельники, с масками на лице, которые составляли шихту в разных пропорциях, в зависимости от того, какое стекло было необходимо получить.

Нравились выложенные изнутри огнеупорным кирпичом ванные печи, в красных пылающих зевах которых таяла стеклянная масса. На верстаке, напоминавшем верхнюю палубу корабля и полумесяцем огибавшем печи, в метре от цементного пола орудовали мужчины и женщины. Мужчины напоминали ему пиратов: высокого роста, крепко сложенные, летом всегда обнаженные до пояса, потные и прокопченные. А плоскогрудые женщины, их подручные, в огненных бликах, плясавших по чумазым лицам, походили на ведьм, хотя на многих посверкивали золотые серьги и кольца. Белели зубы, когда они гоготали или балагурили. Пестрые юбки с прожженными дырами развевались, как у цыганок. И мужчины, и женщины носили на босу ногу башмаки на толстой деревянной подошве. На голове залихватски повязанные ситцевые платки, чтобы не рассыпались волосы, когда нагибаешься к зеву печи за сироповидной массой. У большинства когда–то новенькие платки успели превратиться в лохмотья.

Искусством стеклодува человек овладевал в течение нескольких лет, шаг за шагом приближаясь к вершинам мастерства. Стекло для этих людей было живым, временами казалось, что они беседуют с ним. Вот концом металлической трубки стеклодув набрал каплю стекла. Легонько коснулся губами отверстия на противоположном конце трубки, и капля превратилась в этакого благодушного головастика. Еще немного стекла – выдох – немного стекла – выдох, и мастер, охлаждая массу, почему–то начинает раскачивать выдувальную трубку со стеклянным шаром на конце: туда–обратно, как маятник часов. Может, чтобы шар удлинился и легче входил в форму?

Формовка – это как бросок на финишную ленточку; мастер крутит в руках рукоятку выдувальной трубки, голова его опущена, глаза от напряжения наливаются кровью, легкие на пределе сжимают воздух, расширяя вначале податливый, а затем начинающий твердеть материал, деревянная форма дымится… И вот на том конце трубки поблескивает женственно округлая ваза.

Выдувальщик передает работу одной из своих помощниц, она бережно относит ее в сторону, кладет на транспортер и отделяет от трубки стеклянное изделие. Мастер не прочь бы перевести дух, но другая помощница уже подсовывает ему следующую трубку с каплей на набеле, – будешь поминутно переводить дыхание, ни хрена не заработаешь, – и вся процедура начинается сначала. А вазу транспортер доставляет в лер для отжига. Здесь она медленно будет остывать. На том конце печи ее ждут резчицы – зарабатывают они меньше, но зато и работа у них не такая утомительная. Здесь уже нет адской жары стеклодувного участка и не обязательно весь день стоять на ногах. Резчицы при помощи газовой горелки обрежут у вазы припай, оплавят острые края и отправят на алмазный участок, где, увлекая за собой песок и воду, крутятся в горизонтальной плоскости большие чугунные шайбы. Здесь переизбыток воды, кожа на руках работниц набухла от влаги, на ногах у них тяжелые резиновые башмаки.

Рядом с алмазным участком железная дверь, открывать ее дозволено далеко не каждому, ибо сидят за этой дверью «аристократы» стекольного дела. На них тоже деревянные башмаки и прорезиненные фартуки, но под фартуками приличная одежда, белые рубашки с закатанными рукавами. Цеховая марка! Их десять, Йост – старший. Он может и умеет все, хотя, если не считать высокого разряда, в его трудовой книжке та же запись, что и у женщин с размокшими ладонями: шлифовщик. Но женщины только и делают, что трут абажуры люстр о чугунные шайбы против вращения, а Йост может самую обычную пол–литровую баночку превратить в произведение искусства. Случается, кто–нибудь из старых выдувальщиков приглашен на круглый юбилей. Выдувает он по этому случаю, например, бокал величиной с крюшонницу. Это нелегко. Приходится делать пять, шесть, семь заходов, пока получится то, что нужно, ведь форм таких нет, а ни один из этих мастеров не позволит себе пасть так низко, чтобы преподнести в подарок стандартную вещь, пусть даже давно снятую с производства. Нет, все должно быть сделано «на глазок», и единственным вспомогательным приспособлением служит деревянная форма: чурка с выемкой. Сперва на конце металлической трубки колышется стеклянная сфера, тонкая и прозрачная, как воздушный шарик, затем «прихватывается» стройная, иногда тройного кручения ножка, которую заканчивают пяткой, раскатанной на доске для отделки. Отнюдь не просто присоединить ее к ножке, так как пятка должна быть достаточно большой и строго горизонтальной, не то бокал окажется кривой. Когда со всем этим покончено и бокал ползет по транспортеру к леру для отжига, мастер начинает нервничать. Вдруг за что–нибудь зацепится? Или на повороте треснет? Или пойдут в стекле крапинки – мошка? И хотя он знает, что коллеги обрежут и оплавят бокал лучше его, все–таки решает все сделать сам, своими руками. Не в состоянии усидеть на месте, он мечется по цеху; перебросится парой слов то с одним, то с другим, напомнит работнице, стоящей у транспортера в том конце лера: «Анюта, принимай!»

И вот бокал, чистый и гладкий, радует взор мастера, и он важно шествует с ним к Йосту, с которым уже обо всем условлено. Нет, не за деньги, за деньги тут свое искусство не показывают. А приведется Йосту быть приглашенным на юбилей, и он, в свою очередь, явится к выдувальщику и тоже попросит сделать одну «вещь» и объяснит какую. И выдувальщик на следующее утро прибежит на работу спозаранку и будет волноваться, переживать, точно для себя старается.

Йост рассматривает бокал на свет, легонько постукивает ногтем и, довольный, прислушивается к звону. Потом спросит, гравировать ли одни инициалы, или имя и фамилию полностью, нужна ли дата. Он не настаивает, он только рекомендует, черпая из кладовых своего огромного опыта. И вот любитель водной стихии получает изображение яхты с волнами и чайками, охотник – скрещенные ружья и оленей, застывших в прыжке, а заядлый рыболов – стайку рыб. Но больше всего нравится Йосту выводить плавным почерком какое–нибудь пожелание и украшать бокал цветами. Чего только нет в таком букете! Тут и гроздья винограда, и ячменные колосья, розы, тюльпаны, лилии и аспарагусы – вьются, буйствуют, переплетаются. Любую линию найдешь, начиная от филигранной, словно нарисованной тончайшим пером, и кончая широкой полосой, похожей на стружку, снятую рубанком.

– Ладно уж, попытаемся! – обещает Йост и отставляет бокал в сторонку: займется он им вечером, после смены.

Помогать друг другу в таких случаях – традиция стекольщиков, идти против нее глупо. А себестоимость сырья настолько низка, что ее в деньгах и не выразишь, и не левая это продукция, которую продают из–под полы.

Настоящие выдувальщики и шлифовщики даже приветствуют друг друга по–особому, с чувством собственного достоинства и взаимным уважением, такого уважения не дождется от них ни начальство, ни малоквалифицированные рабочие. Видно, потому, что и те и другие могут при случае найти себе работу в другом месте, а выдувальщики и шлифовщики со стекольным заводом как бы повенчаны – это очень старые, весьма редкие и, можно сказать, отмирающие профессии. Если кто–нибудь из них и уходит со «стеколки», то это значит почти наверняка, что он вообще расстается с этой отраслью промышленности: ведь подобных предприятий в Латвии раз–два и обчелся.

Они не могут обойтись без «Варавиксне», и «Варавиксне», в свою очередь, не может обойтись без них. Они это отлично понимают и потому к работе относятся серьезно – среди этих «аристократов» нарушений дисциплины не бывает. Точно так же нет среди них подлиз и подхалимов, явных или тайных, здесь все, что думают, говорят в глаза, это не всегда приятно руководству, однако в завком выбирают самых достойных, иногда и по второму, и по третьему разу.

Йост не возражал, когда Эрика поначалу снабдили брезентовыми рукавицами и тачкой подсобника, не исключено даже, что это была его идея, которую он сам и подкинул сменному мастеру. Обойти завод и познакомиться с ним можно, разумеется, и за полчаса, но от такой экскурсии невелика польза. Что с того, что новичок увидит погруженный в полумрак, прокоптившийся насквозь стеклодувный цех, огромный, как самолетный ангар, с большими, в частых переплетах окнами, сквозь которые свет едва сочится, так как они становятся маслянисто–грязными уже на другой день после мытья. Увидеть этот цех мало, его надо ощутить, коль уж решил здесь работать. И надо впитать в себя запахи кислот в травильне, песочную пыль пескоструйки и мокрядь алмазного участка. С заводом сперва надо сжиться и лишь потом искать себе на нем постоянное место. А кто приходит сюда экскурсантом, тот экскурсантом и уйдет.

Теперь парню приходилось вставать ранехонько: видя, как сына одолевает сон, мать его жалела, но опаздывать было нельзя – за стенкой жил Йост, на работу они уходили вместе. Бутерброды, аккуратно завернутые в пергаментную бумагу, клали в потертый портфельчик шлифовщика.

Заботливо приготовленные матерью бутерброды с колбасой, утренний гомон у проходной, личный шкафчик в раздевалке, как у всех, и вверенные транспортные средства возвышали парня в собственных глазах. Хотя в первые недели он падал от усталости и во всем теле не было мышцы, которая не давала бы о себе знать, а по утрам суставы не гнулись, все же он не хныкал. Может, и не сдюжил бы, может, и сломался, работай вокруг здоровенные мужики, но он имел дело с женщинами. И в теле, донельзя усталом, рождался новый прилив энергии, когда его окликали: «Эй, мужик!» Особенно если оклик доносился с верстака, у подножия которого стояла железная бочка, понемногу она наполнялась бракованными изделиями и боем стекла. Эрикова тачка была приспособлена для перевозки таких бочек. Надо было одной рукой подать бочку вперед, другой подкатить под нее тачку и тут резко толкнуть пузатую на себя, чтобы она сама плюхнулась на повозку. Где взять мальчишке силы для такого фокуса? На какую–нибудь десятую долю секунды опоздаешь рвануть на себя бочку, упустишь момент неустойчивого равновесия – и начинай все сначала. И так раза три, а то и четыре. А подсобить никто тебе не может, у каждого своя работа.

Уже потом, несколько лет спустя, Эрик узнал, что работницы боялись, что пацан не выдержит, а мастер беспомощно разводил руками: кем прикажете заменить? Пожаловались Йосту, но тот остался при своем мнении: боксеров, мол, закаляют в бою; разве что в обеденный перерыв, после еды, заставлял Эрика прилечь на кипы упаковочной стружки и задрать ноги.

Через неделю кризис миновал; правда, старые ожоги еще напоминали о себе, зато новых не прибавлялось, посадить бочку на место уже не составляло проблемы. И никто больше за ним не приглядывал, когда он гнал свой «агрегат» через весь цех, чтобы вывалить бой под навесом для переплавки. После того как он наловчился управляться с тачкой, второе транспортное средство – что–то вроде вагонетки на четырех роликах – показалось детской игрушкой. В ответ на призыв: «Эй, мужик!» – Эрик мчался на шлифовальный участок за абажурами, чтобы отвезти их в травильню. После недолгой обработки кислотой в специальных ваннах абажуры становились тускло–матовыми. А то доставлял на склад упакованные в ящики после оплавления кромок чайные стаканы и пивные кружки. В большие ящики, словно в Ноев ковчег, упаковывали, прокладывая стружкой, плафоны для настольных ламп. Груз этот не тяжелый, но с ним тоже морока – как подвести под ящик вагонетку: то она ускользает, то соскочит с нее тара. К счастью, подворачивался Крист – в свободную минуту, когда на дворе не стояли под погрузкой автомашины, он забегал сюда пофлиртовать с девчонками. Крист недавно вернулся из армии и теперь донашивал галифе с широким ремнем и медной пряжкой. Он и до армии работал на «стеколке» грузчиком, его тут знали все, фигура Криста – осиная талия, косая сажень в плечах – была предметом всеобщего восхищения. О силе парня ходили легенды, на теле его рельефно выделялись все группы мышц. Транспортным рабочим приходилось тяжело, они, подобно штангистам, накрепко бинтовали руки в суставах, чтобы не растянуть жилы при погрузке ящиков с молочными бутылками – каждый брал по шесть–семь ящиков зараз, и, надув щеки и жонглируя на ходу этаким «небоскребом», они бежали, как заправские циркачи, через весь двор, туда, где дожидались их грузовики с откинутыми бортами. У самой машины «небоскреб» выжимался на грудь и ставился прямо на пол кузова. В большинстве своем люди эти были не первой молодости, но их силе и здоровью можно было позавидовать.

– Глянь, малец, как это делается, – сказал Крист и отодвинул засмущавшегося Эрика в сторону. – Сила тут не нужна, одно соображение.

Заметив, что на них поглядывают девчонки, Крист указательным пальцем небрежно приподнял ящик за угол и ногой подтолкнул под него вагонетку.

– Смекнул, как мариновать селедку?

Хоть Эрик и покраснел, но уязвленным себя не чувствовал – слишком уж впечатляла оголенная спина Криста, который, напевая «Сибонэй, та–ра–ра–рам…», фланирующей походочкой удалялся к девчонкам.

Обидно было, что его по–прежнему считают молокососом, хотя он управляется с мужской работой и, когда приносит домой получку настоящего мужчины, у матери слезы радости стоят на глазах. Из–за жары в выдувальном и резальном цехах на женщинах были, как правило, легкие рабочие халаты, а под ними только то, что от бога или от матушки–природы. Доверху тут не застегивались, и без того финская баня, так что кое–какие пуговицы болтались без дела. Работницы нет–нет нагибались, круто поворачивались или откидывали стан, и халатики распахивались, приоткрывая интимные части тела. Едва на горизонте появлялся Крист или другой стоящий мужчина, девицы, словно по команде, хватались за пуговки, а Крист, бывало, обхватит Янину или Ирину за талию и приговаривает шутливо:

– Покажи–ка, покажи, что у тебя там, может, не стоит и время терять!

Приближение Эрика никого не волновало. Как раз наоборот: ему казалось даже, что некоторые озорницы нарочно изгибаются. При виде того, как он отводит взгляд и смущается, глаза девушек насмешливо искрились.

Как–то на исходе лета появилась у проходной афиша, извещавшая о карнавале в клубе добровольного пожарного общества. Это мероприятие под названием «Дружба» сообща организовали культорги трех соседних предприятий. Танцзал был убран молодыми березками, работал буфет, отпускавший отменное пиво с горячими сардельками, играл популярный оркестр. Мужской состав стекольщиков числом был невелик, кавалеры в высшей степени солидно угощали дам пивом и отплясывали твист, как вдруг кто–то со шляпной фабрики, проникнувшись, видимо, завистью к богатырской стати Криста, толкнул его в бок: «Эй ты, дай дорогу!» Крист посторонился, и задира со своей партнершей прошествовал было мимо, но вскоре опять объявился на горизонте: «Откуда здесь эта каланча? Чего путаешься под ногами, смотри, как бы с лестницы не спустили!» Кругом заухмылялись. Крист выразительно посмотрел на задиру, но тот, чувствуя рядом локти своих, не унимался. Крист отпихнул его легонько кончиками пальцев, шляпник, поскользнувшись на паркете, шмякнулся и закричал как резаный: «Наших бьют!»

И пошло–понеслось. У Криста с треском разошлись швы пиджака, не рассчитанного на размашистые движения. Эрик получил в глаз, прежде чем успел решить, что теперь делать. Вмиг драка занялась во всех углах. Музыканты отодвинулись в глубь сцены, но продолжали чинно играть. Не исключено, что вначале если не все, то по крайней мере некоторые из дерущихся хотели всего лишь унять темпераментных зачинщиков и с надеждой прислушивались к свистку ночного сторожа, одиноко дребезжавшему где–то посреди сбившихся в кучу женщин, но были втянуты в водоворот событий.

Когда появилась милиция, Эрик и Крист геройски сражались плечом к плечу, отбиваясь от превосходящих сил противника, в то время как остальные стекольщики были загнаны в угол.

Наутро выяснилось, что у Эрика под глазом фонарь величиной с блюдечко, а Крист, хотя и приговорен к штрафу в размере десяти рублей, отнюдь не расстроен, поскольку пиджак разошелся только по швам и его можно сшить заново.

– Ну и балбесы! – Крист расхаживал по цехам, громко и вслух досадуя на парней, бросивших его на произвол судьбы у помоста сцены. – Только Эрик не сплоховал. Подстраховывал меня сзади железно!

Панегирика Эрик явно не заслуживал, но похвала приятно ласкала слух, а фонарь под глазом превратился в некое подобие медали, которую грех скрывать от народа.

– Куда ты ходишь на вечера? – Соня впервые заговорила с ним как с равным. Ей было лет двадцать.

– Куда придется, – ответил Эрик неопределенно, так как не ходил никуда.

– Если пригласишь меня, разрешу проводить до дома.

Об этом разговоре каким–то образом узнал Крист и в обеденный перерыв отозвал Эрика в сторонку.

– Прошу тебя как мужик мужика: оставь Соню в покое. Ее Витольд, конечно, сволочь, пырнул одного ножом в спину, но как–никак он мой друг. И срок его скоро выйдет… Может, Соня продержится. Ты меня понял? Да и стара она для тебя!

– Понял! – У Эрика сердце так отчаянно заколотилось, что казалось, вот–вот выскочит из грудной клетки. Он был посвящен в мужчины.

…В подъезде хлопнули двери, и Эрик вышел во двор. Как и повсюду в новых кварталах, это был, собственно, не двор, а просторная площадка между одинаковыми пятиэтажными домами. Тарахтели моторы – ночью подморозило и владельцы машин прогревали двигатели. Деревья и кусты, уцелевшие от бывших здесь когда–то индивидуальных огородов, в потемках казались выше и гуще. Ивета больше всего ценила именно этот четырехугольник – можно почаще прогуливать малышку, да и воздух здесь более или менее чистый. К тому же, если надо что сделать по дому, не обязательно самой выходить во двор: молодые мамаши из соседних домов давно перезнакомились и смело доверяют друг дружке свои сокровища, когда в магазин надо сбегать или в случае другой срочной надобности.

На полпути к автобусной остановке Эрика застиг мелкий, сыпучий снег. В нынешнем году он, кажется, первый. Вдобавок еще ветер студеный. Эрик поднял воротник куртки. Автобус, как всегда, запаздывал, но, к счастью, в толпе людей, нетерпеливо топтавшихся на конечной остановке и с надеждой глядевших в даль пустынной улицы, не было ни одного знакомого, не надо было произносить слова вежливости, ничто не прерывало размышлений. Да нет, ему вовсе не хотелось думать об этом, с удовольствием переключился бы на что–нибудь более приятное, но почему–то именно эта мысль закогтила мозг и никак от нее не избавиться.

Что Витольда следует лечить от алкоголизма, ни у кого сомнений не вызывало, но когда начинался конкретный разговор, все вдруг теряли дар речи. Конечно, никто не хочет ссориться, у всех одно желание – выйти сухими из воды, ограничившись болтовней. Интересно, почему, например, вывих ноги не вправляют заговорами? Алкоголизм – это болезнь, неужели им непонятно, что к нему относиться надо как к болезни? Наверное, непонятно. Желая добра, они только и делают, что причиняют Витольду зло. Ладно, у начальника цеха своя политика, он опасается, что сразу не найдет вместо Витольда другого сантехника, – кто же захочет за такую зарплату то поджариваться у плавильных ванн, то выбегать на мороз! К тому же у Витольда золотые руки. Предположим, мастер золотые руки найдется, но где сыскать такого, кто знал бы здесь каждый угол, каждую трубу? Если вода вдруг перестает идти или, наоборот, бьет фонтаном, Витольд не теряется в догадках, отчего да почему, ему всегда все ясно с первого взгляда. А вот старичок, что работает с ним на пару, ничего не умеет, кроме как зашпаклевать стыки и промазать их суриком. А ведь и у него четвертый разряд, и важничает он что твой китайский мандарин, хотя без Витольда – просто мальчик на побегушках: разыщи то, принеси это… Начальник, известное дело, боится за воду. Час–другой нет воды – и закрывай лавочку, притом надолго, все углы и закоулки будут забиты полу– и даже четвертьфабрикатами аж до самого потолка. Уж ни одной подсобки не осталось на заводе, план что ни год увеличивают, а расширяться–то некуда.

– Двадцать ночей в месяц я сплю спокойно, – сказал как–то начальник не то в шутку, не то всерьез на заседании завкома. – Остальные десять ворочаюсь с боку на бок.

Это те, когда Витольд гуляет.

Встретятся просто так, неофициально, все жалеют Соню и детей, понимают, чем могут кончиться кутежи Витольда, все знают, что эта снисходительность может дорого стоить, поскольку Витольд гуляет не в одиночку, а ищет компаньонов в котельной или среди составителей шихты. Еще состряпают какой–нибудь адский коктейль, хлебнут тогда лиха! Да, понимать–то все понимают, но когда доходит до дела и надо голосовать, молчат как в рот воды набрали. Будто не на лечение, а на каторгу посылают. Правильно говорит Ивета: «Ты что, по врагам соскучился?» Нет, враги ему не нужны! Как пить дать не нужны! Будь что будет, он не в ответе. Он тоже будет молчать и вести себя паинькой. Человек по своей сути обязан искать разумный путь, для этого ему голова дана. Трудности пусть испытывает обезьяна или какое–нибудь еще более ограниченное существо.

С тех пор как на вечере «Дружба» Эрик Вецберз показал свои бойцовские качества и посему был признан мужчиной, минуло десять лет. Позади остались годы ученичества, строгость Йоста и рвущаяся из груди радость, когда он, Эрик, справился со шлифовкой своей первой вазы из хрустального стекла, – старик дал добро на свой страх и риск, ему пришлось бы выложить деньги из своего кармана, если бы Эрик вазу испортил…

Потом была служба на пограничном посту высоко в горах, где ничего заслуживающего внимания так и не произошло, поскольку тропы нарушителей границы остались где–то в стороне. Были длинные письма Иветы, не содержавшие и не требовавшие клятв, ведь клянется тот, кто в себе не уверен, и вообще это всего лишь особая форма лицемерия. Потом возвращение в Ригу, небогатая, но веселая свадьба – ждать дольше, чтобы поднакопить деньжат и закатить пир горой, нельзя было по той причине, что правила приличия запрещают молодой жене рожать раньше чем через четыре месяца после бракосочетания. Криком возвестила о своем появлении на белый свет девочка по имени Даце… Неужели все это произошло за какой–то десяток лет – отрезок времени, который история чаще всего проскакивает без остановки, как скорый поезд мимо полустанков.

В раздевалке стоял резкий запах пота, лежалой, давно не стиранной одежды, а пар, валивший из душевых, делал воздух еще более спертым. Скрипели фанерные дверки шкафчиков, мужчины, переодеваясь, оживленно толковали друг с другом, смеялись и выходили гурьбой, стуча деревянными башмаками. Причиной веселья был Витольд, удравший из раздевалки злой как черт. Даже Крист не сумел его успокоить, тот и ему посулил съездить по зубам. Вчера с Витольдом впервые обошлись круто, отставив в сторону пустые разговоры. Он был пьян, как всегда после получки, но то ли перебрал, то ли обычную дозу нутро не приняло, – словом, шатался по цеху, выделывая ногами кренделя, цапался с Соней и лез на тех, кто пытался заступиться за плачущую женщину. Кончилось тем, что он задел возле транспортера штабель молочной тары – и тот рухнул с грохотом наземь, правда без особого ущерба. Но как–никак это было ЧП, которого не скроешь, и сменный мастер, чтобы не решать самому, собрал на скорую руку членов цехового комитета. Никто из собравшихся, в том числе и Эрик, не желал рядиться в тогу судии, осуждая человека, с которым столько лет работали вместе, но тут кое–кто стал высказываться в том смысле, что и Соня не без вины.

– Я думаю, мы собрались не для того, чтобы обсуждать семейные отношения, – рассердился Эрик. – В цеху пьяный. В любую минуту может произойти несчастье с ним или с кем–нибудь еще по его вине.

– Надо уговорить его пойти домой.

– Он только и ждет, чтоб его уговаривали, – не унимался Эрик.

– Срезать десять процентов премии.

– В прошлый раз срезали двадцать.

– Пусть будет двадцать.

– Пять бомбочек отнимем – как бы его удар не хватил.

– Наказывать так наказывать, чтоб неповадно было, – опять вмешался в разговор Эрик. – Надо вызвать машину из вытрезвителя, хоть на время поможет.

– Нехорошо. Как раз в нашу смену… – начал было мастер, но, заметив, что на этот раз даже самые мягкотелые либералы его не поддерживают, согласился.

Витольд так или иначе узнает, что он, мастер, был против. Мастер пуще огня боялся Витольда, этот алкаш уже сколько раз грозился в отместку остановить цех, поди докажи потом. И тогда план горит синим пламенем, вытяни–ка его до конца месяца. А ему ничего не докажешь, он себе на уме. Кто хоть раз побывал за решеткой, досконально знает все ходы и выходы, все лазейки в законе, знает, как обернуть его себе на пользу. Случись маломальская авария, он либо будет тянуть резину, либо таких деталей потребует, каких на складе сроду не бывало. Захочет – найдет у себя «в заначке», не захочет – не найдет, на него где сядешь, там и слезешь.

И все же машина вытрезвителя забрала Витольда без заминки, он до того удивился, что даже не ругался. И вообще, видно, вел себя послушно, так что к вечеру показался на заводе. Вначале его видели трезвым, но с каждым часом взор его все больше затуманивался, – наверное, в закутке было припрятано горючее, за ним–то он и явился, а вовсе не для того, чтобы работать. Он ни за что не хотел отправляться домой, да никто на том и не настаивал, зная, что ехать ему далеко, а последняя электричка на Огре ушла.

Витольд улегся на скамейку в раздевалке, а под утро, когда рабочие третьей смены пошли принимать душ, сладко дремал в душевой под теплыми струями. И тут какому–то шутнику пришло на ум перекрыть кран горячей воды.

Вскоре продрогший, посиневший от холода Витольд, клацая зубами, выбежал в раздевалку.

– Ну, гады! Давно по морде не получали! Кто это сделал? Да я его башкой в сортир засуну! Меня тронешь – от меня получишь! Пожалеет! Ох как пожалеет тут кое–кто!

Сплошной хохот выгнал его в цех, но он вернулся и продолжал доискиваться виновного. Поняв, что ничего у него не выйдет, привязался к Эрику.

– Это ты вчера вызвал кар–рету!

– Что прикажешь – на руках тебя носить, что ли? Ты на ногах не стоял, – ответил Эрик, завязывая прорезиненный фартук, и по углам вновь прокатился смешок.

– Витольда не трожь! – Сантехник подскочил к Эрику, угрожающе помахивая у него под носом грязным пальцем. – У Витольда, чтобы ты знал, мстительный характер! Он тебя с дерьмом смешает и на помойку выбросит! Мне все известно!

– Тогда ты самый большой умник из всех, кого я знаю, – отрезал Эрик и пошел к выходу, осыпаемый угрозами Витольда.

– Ты у меня еще поплачешь! Ох, и поплачешь ты у меня! С дерьмом смешаю! – неслось ему вслед.

Незадолго до обеденного перерыва к Эрику подбежала табельщица: звонили из проходной. У входа ждет его по очень важному и срочному делу какой–то человек. Говорит, пусть выйдет на минутку.

Может, дома что стряслось, испугался Эрик, здоровье матери в последнее время было неважное. Снял в раздевалке фартук, накинул пиджак и припустил через двор. Сторожиха окинула его странным взглядом, но он не обратил внимания.

На улице его поджидал стройный человек лет тридцати в кожаной кепке. На нем была темно–серая спортивная куртка с капюшоном. Он пристально посмотрел на Эрика и сказал:

– Товарищ Вецберз?

– Да, – растерянно ответил Эрик.

– Следователь ОВД Харий Даука. – Мужчина показал служебное удостоверение.

На противоположной стороне улицы щелкнула задняя дверца «Жигулей». Из машины вылез мужчина примерно одних лет со следователем и выжидающе уставился на них.

– В чем дело? – встревожился Эрик.

– Я вынужден попросить вас дать кое–какие сведения.

– Не понимаю! Ничего не понимаю!

– Вам придется проехать с нами.

– Тогда я пойду надену пальто.

– Ничего, мы на машине.

– Все равно мне надо сказать мастеру…

– Отдел кадров в курсе, оттуда позвонят в цех. Прошу! – Следователь жестом пригласил его в машину.

– Вы зря теряете время, это какое–то недоразумение!

– Надеюсь. Прошу, прошу!

Эрика посадили на заднее сиденье, следователь поместился с ним рядом. Задержанный отметил, что дверца с его стороны не имеет ручки. До ОВД ехали молча.

Дежурка, как обычно в середине дня, полупустая. Только в углу за столом сидит какая–то женщина и пишет. Видимо, объяснительную или заявление, издали виден столбик коротких строчек в верхнем углу листа. Только здесь, наверно, еще и увидишь деревянные ручки со стальными перьями и чернильницу. Со скрипом выводя фиолетового цвета завитушки, перо дерет бумагу.

Входит дежурный. По чину – майор. Он в упор смотрит на Эрика, потом весело подмигивает следователю Дауке:

– Ну ты счастливчик! Откровенно говоря, я не верил.

– Скажут ли в конце концов, зачем меня сюда привели! – кипятится Эрик.

С трудом сдерживаемое возмущение так и рвется наружу. Он желает объясниться в присутствии этого майора, который по званию несомненно выше следователя. Он хочет перечислить свои общественные обязанности, сказать, что одна из его работ награждена дипломом Выставки народного хозяйства, что он член завкома, дружинник и все такое прочее, но слова застревают в горле, он не в состоянии сказать ничего путного, а в следующий миг говорить слишком поздно. Его сбивает с толку абсолютное спокойствие майора.

– Вот он вам сейчас объяснит, – кивает майор на следователя.

– Но… – хочет возразить Эрик, однако на него не обращают внимания, у дежурного со следователем свои дела.

– Мне еще раз понадобится машина. Можешь дать? – спрашивает Даука.

– Далеко?

– Приволочь сюда этого старикана. Он наверняка дома, где еще ему быть, в его–то возрасте.

Майор, закусив нижнюю губу, что–то прикидывает и обещает старикана доставить.

Узкая лестница с металлическим ограждением (захочешь – не спрыгнешь).

Харий Даука открывает ключом одну из многочисленных дверей в длинном коридоре, и они заходят в кабинет, уставленный сильно изношенной стандартной учрежденческой мебелью. Еще в кабинете стоит софа неизвестного стиля с жестяным инвентарным номером на ножке.

– Прошу, вот вам бумага, вот ручка…

– У меня своя ручка.

– Тем лучше… Садитесь вон за тот стол и подробно опишите все, чем занимались в прошлую пятницу. Число я скажу. Где и с кем были, с кем встречались. И если кого встретили, то имя, фамилию и место жительства гражданина. Задача ясна?

Он диктует, кому адресовать объяснительную.

– Не нервничайте и не торопитесь, времени у нас с вами достаточно.

– Здесь какое–то недоразумение. Разрешите позвонить домой.

– Может, попозже, не теперь.

Начальнику ОВД от гражданина Вецберза Эрика, проживающего в Риге, улица Лиепу, дом… Объяснительная. Семнадцатого числа сего месяца я… Да, что же я семнадцатого делал?.. Не упомнишь всего, что вчера–то было, а тут – неделю назад!

– А вы сами можете вспомнить, чем занимались семнадцатого?

– Не нервничайте, пишите не торопясь. Шаг за шагом. Итак, утром вы встали…

– Я каждое утро встаю! Это вас удивляет?

– Не грубите. Я делаю свою работу, а вы делайте свою.

Эрик вспомнил парня с татуировкой и понял, что его привезли сюда не потехи ради и только от него самого зависит, как быстро рассеется недоразумение. Он наклонился над листком бумаги, который никак не хотел заполняться.

«Семнадцатого числа сего месяца я утром встал. Была пятница».

Если подумать, ничего особо сложного тут нет. «За несколько минут до половины седьмого явился на работу и пробыл там примерно до 15 часов 45 минут, так как смена заканчивается в 15 час. 30 мин.».

– Что вы делаете в обеденный перерыв?

– Как когда. Иногда беру с собой бутерброды – молоко есть у нас в буфете, а чаще всего иду в столовку. Это недалеко, если идти проходными дворами, а готовят там вкусно. Очередь есть всегда, но часа вот так хватает!

– А в пятницу?

– Слишком многого вы от меня хотите.

– С кем вы обычно ходите обедать?

– Никакой определенной компании нет. Иногда один, иногда с кем–нибудь, ведь я на нашем заводе всех знаю.

– Кто может подтвердить, что в пятницу вы ходили в столовую?

– Никто. Я и сам не помню, ходил или не ходил.

– Продолжайте, продолжайте.

«Кажется, в этот день я после работы пошел к мотористу нашей пожарной команды, чтобы узнать, в каком состоянии дизель насоса. На тренировках мы им пользуемся редко, но на соревнованиях понадобится. Моториста я не встретил, никто мне не открыл. Живет он на другом конце города, поэтому домой вернулся только около семи».

Эрик еще писал, когда дверь кабинета открылась и сержант доложил, что старик ждет в дежурке. Следователь попросил сержанта пригласить нескольких человек, а потом привести сюда старика.

– Где вы покупали свое кожаное пальто, если не секрет? – вдруг спросил Даука.

– Нет у меня никакого кожаного пальто. Мне и не нужно. Слишком дорого. За такие деньги можно купить мотоцикл. – У Эрика так и чесался язык прибавить, что и сам следователь наверняка обходится без кожаного пальто.

Харий Даука быстро пробежал глазами объяснительную и попросил Эрика пересесть на софу. Отворил дверь и пригласил войти из коридора нескольких мужчин, они сели рядом с Эриком.

Эрик понял, что предстоит опознание, или как там еще называется на их юридическом языке. Он и читал об этой процедуре, и видел ее не раз в кино. Еще им нужны два свидетеля, вспомнил Эрик. И верно, появились свидетели. Вслед за ними приковылял старичок в шинельке службы вневедомственной охраны. Он держал на весу зеленую форменную фуражку с козырьком.

– Гражданин Берданбело, знаете ли кого–нибудь из этих людей?

– Да, – важно кивнул старик, будто стоял с невестой у алтаря.

– Кого именно?

– Вота этого! – вытянутым пальцем он указал на Эрика, который при этих словах вымученно улыбнулся и помотал головой. – Он дал мне десять рублей.

– Расскажите, при каких обстоятельствах это произошло, гражданин Берданбело.

– Произошло? Совсем по–глупому, я вам уже написал. Рабочий день кончался, кругом никого, сижу я в своей будке и завариваю чай. Тут вижу, у ворот такси останавливается, вылезает из него вона этот юноша и прямиком ко мне. И так это широко–о улыбается.

«Держи, папаша, рыженькую и не говори, что это не деньги!» – и сует мне десятку.

«Что у тебя на уме?» – спрашиваю.

«Сколько в том штабеле листов? В высоту, а?» – и показывает мне в окно на стройплощадку, где у нас шифер.

«Не знаю», – я, значит, пожимаю плечами.

«Пятьдесят или меньше?»

«Больше, конечно».

«Значит, я выиграл – и десятка, папаша, твоя!» До смерти он обрадовался. Поспорил, вишь, с одним дураком, что в том штабеле не меньше как пятьдесят листов. На пять бутылок этого… коньяка. Ну, теперича тот, мол, будет рвать на себе волосы. Пусти нас, говорит, пересчитать, иначе дурень–то платить не захочет. А мне что, не крадут ведь. Десять рубликов… Кому они не нужны! Вот и вы, товарищ начальник, не задаром работаете. Сосчитали оба те листы и уехали себе. Честь по чести. Но вот кады в понедельник тот второй, усатый, с грузовиками приехал, на стройку ломился да начальника требовал, а потом кричал на меня: «Аферист! Аферист!» – тут я скумекал, что дело нечистое. Он, вишь ты, мелом что–то там начертил на штабелях, может показать. Сперва грозился меня зарезать, потом милицию вызвать. «Иди зови, – это я ему сказал. – Милиция вон в той стороне. А на объект я тебя все равно не пущу, потому как ты лицо постороннее!» Ну, а потом вы, товарищ начальник, объявились, и я вам сразу во всем признался.

– Как тот молодой человек был одет?

– В кожаном пальто с такими вроде погонами. И с виду солидный, грех плохое слово о нем сказать.

– Нет у меня кожаного пальто! – вскочил Эрик.

– Сядьте. Успокойтесь. Все выяснится. А вы, гражданин Берданбело, подпишитесь вот здесь и можете быть свободны. Когда понадобитесь, вызовем повесткой.

У дверей старик обернулся и сказал следователю с опаской:

– Тама… этот стоит.

– Не бойтесь, он вас не тронет.

Процедура повторилась во всех подробностях, только вместо старичка в кабинете возник гражданин из далекой южной республики Мендей Мендеевич Мнацоканов, в крови его бушевал природный темперамент, в душе царила трагедия. Следователю пришлось не раз призывать его к порядку – Мнацоканов ругался, пробовал затеять драку или принимался жалобно хныкать, требуя у Эрика назад свои деньги. Удивительно, однако, что до удаления буяна из кабинета дело не дошло.

В коридоре громко разговаривали на незнакомом языке, там собрались рыночные собратья Мнацоканова, чтобы выразить своим присутствием общественное мнение. Наконец Даука не выдержал, открыл дверь и потребовал тишины. И вдруг изменился в лице – встретился взглядом со смуглым мужчиной, который давеча на рынке бесстыдно пытался всучить ему марокканские мандарины по спекулятивной цене. Они узнали друг друга, наступила неловкая пауза. Харий вспомнил, как в комнатке ожидания в детской больнице толпились родители, и у всех свертки или авоськи с продуктами, и почти в каждой авоське мандарины, а у кого их не было, те будто чувствовали себя виноватыми, после получки непременно постараются мандарины купить, не разорятся ведь из–за нескольких рублей, сэкономят на чем–нибудь.

– Отдай мои деньги, сволочь!

– Предупреждаю в последний раз! Вы не имеете права никого оскорблять!

Мнацоканов на секунду затих, но, верно вспомнив о восьми сотенных, распалился вновь:

– Признавайся, какой шлюхе ты их сунул! У вас тут кругом шлюхи!

– Молчать! – Губы следователя сжались.

– Я… Да хоть мать, хоть дочь – я любую…

– Сержант! Спуститесь к дежурному и принесите бланк протокола. За мелкое хулиганство…

Мнацоканов смекнул, что дело пахнет керосином, и угодливо заверещал про большую дыню, которую он принес с собой и оставил в коридоре.

Полдыни ему пришлось съесть самому, когда его доставили в управление, где на следующее утро сердобольный судья приговорил его к десяти суткам общественно полезной работы по подметанию улиц, а вторую половину у него в камере стащили, стоило ему на минутку задремать. Потом за парашей он нашел лишь обглоданную кожуру.

Следователь и Эрик Вецберз остались в кабинете одни. Снова вопросы и ответы, но никакой ясности они не внесли. Оба раза в пятницу, когда жулик появлялся на рынке, совпадали со временем, на которое у Эрика не было алиби, – он не мог вспомнить, с кем в тот день обедал, и не имел ни одного свидетеля, кто бы мог подтвердить, что вечером после работы он ездил к мотористу пожарной команды. И как нарочно, будто для того чтобы позлить их обоих, доносились из коридора громкие возмущенные голоса южан – они бегали от одного начальника к другому с жалобой на Хария Дауку.

– Вы мне не верите, – мрачно подытожил Эрик. – Но посудите сами, где тут логика! У меня жена, которую я люблю, и дочь, в которой я души не чаю…

– Сколько ей?

– Скоро три.

– А моя уже в третьем классе.

– У меня старуха мать, она мне очень дорога… У меня работа, квартира… Более того… Я знаю, что меня решили выдвинуть кандидатом в местные Советы… Насколько я понял, у этого южанина выманили восемьсот рублей… Это немало, мой трехмесячный оклад, но… Подумайте логически… Я всего третий или четвертый раз в милиции! Впервые попал сюда мальчишкой, потом – когда паспорт получал, и вот теперь…

– Я тоже когда–то думал, что моим сильнейшим оружием будет логика, а оказалось, нелогичного в преступлениях отнюдь не меньше. У самого счет в сберкассе, личная машина, а вымогает сторублевую взятку или крадет краски на пятьдесят рублей для дачи…

– Насмотрелись заграничных фильмов… Там за деньги каждый готов душу продать!

– Правильно! Садитесь, пять! Стефенсон изобрел паровоз, чтобы загрязнить атмосферу. Все хорошее идет с востока, а плохое – с запада. Логично то, что квартира скупщика краденого закрыта обитой железом дверью с парочкой французских замков – и все–таки его обворовывают, и нелогично, что честный во всем остальном человек покупает в подворотне сорванную с кого–то шапку и не только не чувствует угрызений совести, но даже рад своей дешевой покупке. Я столько раз разочаровывался в логике, что теперь верю одним лишь фактам. А факты говорят не в вашу пользу, Гражданин Мнацоканов утверждает, что это вы его обжулили, сторож стройплощадки Берданбело показывает, что это вы подкупили его десяткой, а вы не можете противопоставить ни одного достаточно серьезного аргумента.

– Они все заодно! Они хотят выжать из меня деньги. Этот южанин мне в глаза сказал: гони деньги и гуляй себе на здоровье.

– Будете вы гулять или не будете, это от гражданина Мнацоканова не зависит. – Следователь быстрым движением выдвинул верхний ящик стола и положил перед Эриком отпечатанный типографским способом лист среднего формата. – Случаем не знакомы с этим гражданином?

Если бы Даугава внезапно вышла из берегов и начался потоп или Бастионная горка вдруг превратилась в действующий вулкан – вряд ли это поразило бы Эрика сильнее.

– Моя фотография… Это я… – шептал он. Губы вмиг пересохли. А взгляд запрыгал по крупно набранным строчкам:

«Разыскивается преступник… Рост около 182 см, манера говорить интеллигентная, глаза голубые, волосы темные, слегка курчавые…»

– И рост точно… Как раз метр восемьдесят два… – прошептал Эрик, затем с мольбой взглянул на Дауку, как если бы тот мог что–либо изменить в его пользу.

– Может, напишете объяснительную заново? Есть еще такая возможность.

– Кто вам дал мою фотографию?

– Это не фотография, а рисунок по фотороботу. На основе словесных показаний гражданина Мнацоканова, сторожа Берданбело и того водителя такси, который возил преступника и Мнацоканова по Риге. К сожалению, таксист заболел и в опознании принять участие не смог.

– Я видел, как такие рисунки делают… В кино… – непонятно почему взялся объяснять Эрик. – Подбирают разные части лица…

– Этот очень удачный.

– Я впервые попал в такое положение: наверно, мне трудно будет доказать свою невиновность, но…

– Вы не должны доказывать свою невиновность, я должен доказать вашу вину. Полагаю, что сумею это сделать. Даю вам последний шанс изменить показания. К тем, кто признает свою вину, суд относится мягче.

– Мне оставаться здесь? Или меня тут же арестуют? – встав, спросил Эрик с чувством собственного достоинства. С растерянностью он уже справился. – Надеюсь, вы быстро найдете настоящего виновника.

Харий Даука колебался. Предъявить Вецберзу конкретное обвинение или нет? Будь в биографии парня хоть одно темное пятно, он ни минуты бы не сомневался.

Нет, никуда он не денется, решил наконец следователь. Найду, когда понадобится…

– Можете быть свободны, – сказал Даука.

– Надеюсь, меня отвезут назад. Ведь без шапки и пальто я не могу ехать автобусом.

– Странный вы человек. Другой на вашем месте бросился бы отсюда сломя голову, а вы еще требуете карету. Ах да, – иронически добавил Харий, – на вас абсолютно нет вины, я совсем запамятовал… – Он набрал номер. – Мне дежурного…

Эрик молчал мрачно и решительно.

– В следующий раз так не поступайте, – сказал следователь, ожидая, пока дежурный возьмет трубку. Он чувствовал невероятную усталость. Это все из–за Айги. Врачи не обнадеживали: никаких изменений, а это значит, нет изменений к лучшему. – Мне, может, легче доставить вас в надежное место, чем раздобыть транспорт, чтобы отвезти обратно на завод.

– Меня это не интересует. Я к вам в гости не напрашивался.

– Лучше бы помолчали. – И в трубку: – Мне тут одного на «Варавиксне» подбросить. Ничего, он подождет, пока кто–нибудь поедет в ту сторону…

Эрик оставил кабинет, не сказав ни «до свидания», ни «прощайте».

Эти листки с фотографией где–то вывешены, с ужасом подумал он, входя на территорию завода.

По цехам уже ходили слухи, распускал их Витольд.

– Моя вытрезвиловка этому чистоплюю боком выйдет! Со мной по–хорошему – и я ничего, а кто на меня – берегись! У меня везде свои люди.

Разгадка была на редкость простой: у рынка, недалеко от вытрезвителя, находилась информационная витрина, где вывешивались фотографии объявленных к розыску преступников. Вечером Витольд случайно взглянул на нее и увидел своего врага, а утром позвонил в милицию и назвал фамилию и место работы разыскиваемого.

Глава четвертая

Вначале похоронная процессия двигалась медленно, но вот распорядитель взглянул на часы и незаметно прибавил шагу, чтобы уложиться в срок. Он хотя и работал по графику, составленному, правда, с учетом десятиминутного отдыха между процессиями, но наметанным глазом видел, что тут без речей не обойдется и на всякий случай не мешает минуту–другую сэкономить.

Первой, отделившись от остальных провожающих, за гробом Камбернауса шла его мать, и Зайга подумала, что ей, должно быть, уже за восемьдесят, так как Райво родился поздно – ей тогда было сорок пять.

С черным шелковым шарфом на голове, в черном пальто и черных туфлях на небольшом каблуке, она, пошатываясь и моментами чуть не падая, держалась позади гроба. Когда–то это была стройная женщина, а теперь сгорбленная исхудавшая старуха. Прежде чем гроб закрыли крышкой, она торопливо поправила подушку в головах сына, и всем бросилось в глаза, как сильно у нее дрожат руки. Как при болезни Паркинсона. Однако Зайга не спешила с выводами, она отлично помнила, что эта особа всегда прикидывалась хилой и легкоранимой, но стоило кому–нибудь задеть интересы небесного создания, как на ваших глазах она превращалась в разъяренную тигрицу. На памяти Зайги она никогда не поступалась своими интересами. Разве что из–за Райво. Может быть. Может быть, только ради него.

Считайте меня сухой и бессердечной, но даже в такую минуту мне ее не жаль! А тебя, Райво Камбернаус, я ненавижу! И презираю! Еще как презираю!

Перед гробом несли два венка – один от спорткомитета, другой от товарищей по команде. Из разговоров Зайга поняла, что объявления в газете не было, это мать всех обзвонила и пригласила лично. Объявление вряд ли привело бы их на кладбище, так как Райво держался высокомерно и его не любили.

Процессия, с Зайгой в самом хвосте, петляла, уходила все глубже в низкорослый сосняк. Здесь могилки были свежее, не успели еще обрасти декоративными кустарниками. Там и сям виднелись кучи белого песка, с краю высилась гора жухлых листьев, оберточной бумаги, увядших цветов и венков.

Гроб больше не открывали и после краткой речи опустили в яму. Могильщик зачерпнул лопатой песок, обошел с нею провожающих. Первые три горсти бросила мать Камбернауса, и этот троекратный стук заставил Зайгу вздрогнуть. Потом каждый бросил в могилу свою горсточку. Комья песка глухо ударялись о крышку гроба.

Сперва ты погребла меня, злющая баба, а теперь хоронишь своего сына, никого у тебя не осталось на свете. Тебя будет преследовать рок, как и меня. Ничего у тебя не остается!

Могильщик раздал присутствующим мужчинам лопаты, и все дружно принялись засыпать могилу.

Бум… бум… бум… бум…

Зайга спохватилась, что стоит с закрытыми глазами и что–то бормочет. Проклятия, что ли? К счастью, она была позади всех и никто ничего не заметил.

…Мячи мелькали в полете. Они бухали об пол, как пушечные снаряды. Игроки обороны падали на спину, кидались со всех ног: отразить нападающий удар удавалось редко. Особенно когда бил Райво. Он отличался удивительным хладнокровием и обладал какой–то необыкновенной способностью сориентироваться уже в прыжке. Достаточно было малейшей небрежности при блокировке, и он бил в обход блока, в незащищенное место площадки, обманные удары почти не применял.

На улице моросил октябрьский дождь, осеннее пальтишко так пропиталось влагой, что хоть выжимай, пробирала дрожь, а ведь в спортзале было тепло. Стоя за деревянным барьерчиком, отделявшим площадку от раздевалок так, что образовывался узкий проход в малый зал, на склад инвентаря и в душевые, Зайга смотрела блестящими глазами, как Райво взмывает над сеткой и заколачивает мячи. Он бил как с короткого, так и с длинного паса, пронзая тройной и даже четверной блок. Тренер скупо его похваливал.

В другой части зала лысый ветеран бокса Жанис Дзенис гонял своих учеников. Менее прилежные из них мимоходом посматривали на хрупкую девушку в клетчатом шерстяном платке и с пятнами на лице. Она была не столь красива, чтобы задерживать на ней взгляд, и боксеры вновь прижимали подбородок к ключице, группировались в стойку и, время от времени резко «выстреливая» левой, продолжали охоту за несуществующим противником на воображаемом ринге.

Своих часов у нее не было, и она то и дело поглядывала на циферблат чуть ли не под самым потолком – времени оставалось в обрез, часовая стрелка уже покидала восьмерку.

Райво помахал ей рукой, значит, заметил, и девушка благодарно улыбнулась, хотя и сомневалась, что ее улыбка долетела до адресата.

С улицы, топоча, ввалились двое мальчишек и встали рядом с нею у барьера. Сюда каждый мог заходить запросто, отсюда никого не прогоняли. Парни смотрят, смотрят и в один прекрасный день просятся в команду. Так в спортзальчике завода ВЭФ начинали многие известные в свое время спортсмены: исключительно техничный тяжеловес Свеце, хоккеисты Крастыньш и Салцевич.

Наконец Райво на минутку освободился и подошел к ней. До чего же нравилась девчонке его походка! Гибкая, эластичная. Впрочем, она все в нем тогда боготворила! Каким ничтожеством она ощущала себя рядом с ним, как боялась, что он одумается и выберет себе более красивую девушку, и как была благодарна за то, что он этого не делал.

– Ну, у тебя уже все в порядке, малышка? – Он поцеловал ее в щеку. Майка прилипла к спине, шея и лицо усеяны мелкими капельками пота, который он смахивает рукой.

– Сказали, быть в девять.

– Тогда тебе пора. – Райво посмотрел на часы.

– Идем со мной!

– Ну, малышка! – Райво укоризненно–ласково взглянул на нее.

– Я тебя очень прошу, пойдем со мной, мне страшно. – Зайга прижалась лбом к его плечу.

– Бояться нечего.

– Тебе легко говорить.

– Возьми себя в руки, малышка! Ведь ты у меня храбрая!

– Пожалуйста, пойдем со мной!

– Но у меня тренировка. – Райво бросил взгляд на волейбольную площадку, где его товарищи по команде, делая глубокий вдох и резкий выдох, упражнялись на расслабление мышц, и заторопился. – Когда мы встретимся?

– Только завтра. Мне сказали обязательно взять с собой деньги на такси. Завтра возле техникума. Я буду ждать.

– Держись, малышка. – Райво подмигнул. – Видишь, наши уже строятся. – Райво прижал палец к губам, потом к ее щеке, и девушка радостно улыбнулась.

– Беги, тебя ждут. Я еще пару минут посмотрю, там надо быть ровно в девять.

– До завтра!

– До завтра! – Она чувствовала, как на глаза навертываются слезы.

Волейболисты разделились на две команды и начали игру.

Девушка еще немного постояла и пошла прочь.

Могильщик ловко подровнял лопатой могильный холмик, распорядитель подал знак, чтобы клали цветы. Невдалеке показались двое мужчин с венком, они трусили чуть ли не вприпрыжку и лишь в последнюю минуту спохватились и сорвали с себя головные уборы.

Им дали возможность положить венок и сказать речь.

– Наш трудовой коллектив выражает глубокое соболезнование… Насосы под его надзором за восемь часов давали городу столько–то и столько–то тысяч кубометров воды… Мы его никогда не забудем, никогда не забудем…

Потом, уже на обратном пути, они объяснили, как обознались. Работают на головном предприятии, а насосная станция где–то у черта на куличках, так что своего усопшего товарища, пожалуй, и в глаза не видывали. Так что ничего удивительного.

А представитель спорткомитета говорил прочувствованно, сомнений не было: он знал Райво, возможно, даже играл с ним в одной команде, но когда он сказал: «Это был один из лучших наших волейболистов», Зайга чуть не крикнула: «Врешь! Не один из лучших, а самый лучший!»

Когда девушка вышла из спортзала, осенний дождь барабанил по лужам, небо обложило тучами, и, видимо, надолго. В клубе, наверное, был закрытый вечер в честь Октябрьской годовщины – многочисленные вэфовские цеха устраивали эти вечера один за другим. О том, что вечер закрытый, догадаться было нетрудно: оркестр играл «Рок эраунд зе клок». В то время голос Била Хейли впервые перелетел через Ла–Манш, и, хотя ни Чак Берри, ни – позднее – Элвис Пресли не представляли серьезной угрозы для континента, кое–кто встрепенулся. В газетах писали, что со стороны создается впечатление, будто танцующие рок–н–ролл растирают спины мокрыми полотенцами. В рижских клубах организовывали бригады блюстителей порядка, и те без предупреждения выталкивали любителей рок–н–ролла из зала. Появились и теоретики, которые связывали все беды в воспитании молодежи с этим неприемлемым тандем. Но, подобно всякому запретному плоду, он стал пользоваться особым успехом, и на закрытых вечерах рок–н–ролл наяривали часто и даже как бы в знак протеста.

«Какая–нибудь смазливая куколка, конечно, сманит моего Райво, обязательно сманит, но эти месяцы, которые принесли мне столько счастья, никто у меня не отнимет. Такой счастливой я больше никогда не буду, – размышляла девушка, торопясь по проходу между спортивным и танцевальным залами на улицу, где горели вечерние огни и громыхали трамваи. – Но не слишком ли рано я поджимаю хвост? Ведь это он меня искал в тот раз, а не я его. Я даже не пригласила его на дамский танец, а он все равно разыскал меня и пристал ко мне как банный лист. Нет, он не из тех, кто бегает за каждой юбкой».

На улице Берзаунес, тянущейся вдоль заводских корпусов перпендикулярно сверкающей главной магистрали, было темно, как в глубоком колодце. Одни лишь стволы берез белели, да чавкали под ногами опавшие листья. На миг ей стало страшно, хотя неподалеку, на углу улицы Скангалю, светились фонари.

Она уже была здесь позавчера со Сциллой, та ходила договариваться.

– Только запомни как следует дорогу, не то заблудишься. В темноте все такое чужое и незнакомое. Сейчас мы пройдем мимо вечерней школы, потом повернем направо, а там темным–темно, как в яме, и грязь по щиколотку. Фонари–то стоят, но все лампочки шпана из общаг поразбивала…

– А она что, фельдшерица?

– Почти что врач. А может, и поумнее. Солидная седая дама. Ты ей только не ври, тогда все будет в порядке. Говоришь, пятый месяц, да?

– Я думаю…

– Индюк на навозной куче тоже думает. Ей надо знать точно.

А вот и вечерняя школа. Точь–в–точь как другие здания – аккуратные, построенные перед самой войной двухэтажные особняки. Разве что у школы окна пониже, и прохожим видны с трудом втиснувшиеся за обычные школьные парты взрослые ученики. Встанет отвечать, а парта ему по колено.

От перекрестка и до самого железнодорожного полотна – большой участок, постепенно обрастающий частными домами. Невыразительные, похожие друг на друга, серые, огороженные заборчиками, они выстроились рядами вдоль улочек, спрятались в закоулках. Чем отличались земельные участки один от другого, так это числом фруктовых деревьев и кустов. Но в темноте деревьев не было видно, и девушка ориентировалась исключительно по табличкам с номерами домов, освещенным крохотными тусклыми лампочками. Хотя эра телевидения пока не наступила и час был еще не поздний, свет горел лишь в нескольких окнах. Тротуаров тут не было, ноги утопали в грязи, пробирала холодная дрожь. То поблизости, то вдали лениво тявкали собаки.

Где–то здесь, за поворотом… Третий от угла…

Примерно там, где стоят машина «скорой помощи» и милицейский газик с брезентовым верхом. Может, у ее дома и стоят? Позавчера Сцилла запретила ей идти дальше: если все будет как надо, она сама договорится, а если не выгорит, то докторша только рассердится присутствию лишнего человека и, может статься, в дальнейшем не пожелает иметь со Сциллой никаких дел.

Надо было разглядеть номер дома. Если окажется, что машины приехали к докторше, она как ни в чем не бывало пройдет мимо, если же это возле дома соседей, то ей нет до них никакого дела. Условлено ровно в девять, надо быть вовремя.

Хотя номер дома она помнила не хуже дня своего рождения, в записочку все–таки глянула. Заодно ощупала зашпиленный английской булавкой карман с деньгами: все в порядке, можно идти.

Она пересекла улицу и пошла дальше. Дождь припустил сильнее, капли с шумом шлепались в грязь.

Это был единственный дом, все окна которого освещены. Когда она поравнялась с ним, над крыльцом как раз зажегся довольно сильный прожектор, высвечивая дорожку из бетонных плит и ворота.

Двери открылись, и показались санитары с носилками, на них лежало что–то накрытое белой материей, скорее всего простыней. Из машины «скорой помощи» выскочил шофер, распахнул заднюю дверцу, помог установить носилки.

Внезапно она, сама того не сознавая, подошла к машинам и очутилась между «скорой помощью» и газиком. И увидела на носилках молодую женщину, ее густые черные волосы обрамляли лицо, бледность которого бросалась в глаза даже на фоне простыни. Женщина испустила стон.

Стукнула парадная дверь, и на крыльцо вышли офицер милиции и человек в белом халате с медицинской сумкой, на которой красовался красный крест.

– В таких условиях! Какое варварство! Настоящее убийство!

Человек в халате сел в машину, и она тотчас отъехала, а офицер милиции вернулся в дом. Одно за другим гасли окна. Зайга все стояла, как громом пораженная, и смотрела на номер дома, который только что проверяла по бумажке.

Первой посадили в милицейскую машину какую–то старуху. Та сопротивлялась, доказывала, что она тут ни при чем, ничего, мол, не знает, всего лишь грела воду. Затем вывели женщину в поношенной шубе.

Зайга очнулась и пошла назад. Милицейская машина, поравнявшись с нею, притормозила, и она скорее почувствовала, чем увидела, что через боковое окно ее внимательно разглядывают. Затем газик тронул с места – и вскоре его габаритные огни растаяли в темноте.

Похоронные речи окончены.

Распорядитель с трагическим выражением лица, будто только что потерял дорогого ему человека, выражает матери Райво последнее соболезнование. Его ждут не дождутся в часовне, чтобы начать новые похороны.

Мало–помалу толпа вокруг могильного холмика редеет, провожающие расходятся. Кто–то вполголоса декламирует: «Плитой придавили могилу Роба…» Долг исполнен.

Мать Райво и представитель спорткомитета еще медлят, она, кажется, объясняет ему, каким будет памятник, а он поглядывает через плечо, прикидывая, успеет ли догнать приятелей, удаляющихся по аллее. Они все же решили пропустить по стаканчику, помянуть–таки усопшего в компании экс–спортсменов.

Ишь, Райво Камбернаус, даже памятник тебе поставят! И, может быть, большой, красивый; скульптор ведь не знает, что ты был за человек. А если и знает, все равно сделает красивый, ведь деньги платят не за правду, а за красоту!

На Зайгу с упакованным в бумагу букетом не обращали внимания, все думали, что она подошла просто из любопытства.

Она приблизилась к куче мусора – выбросить оберточную бумагу – и с трудом удержалась, чтобы не отправить туда же и розы. Цветы свежие, словно только что срезанные, на нежных темно–красных лепестках – капельки росы. Стебли длиннющие, да и букет огромный, ценой, пожалуй, затмит все остальные цветы на могиле Райво.

– На, жри и подавись, Камбернаус! – губы ее шевелятся беззвучно, а в душе стоит крик. – С этой минуты я забуду тебя! Ты умер, и все, и конец!

Огромные розы цвета любви удивляют и потрясают старуху в траурном одеянии. Она вскрикивает:

– Надломите, надломите стебли, не то украдут!

– И пусть!

Откуда тут эта богатая, элегантная дама? Кем она была для Райво? Лучше бы не тратилась на цветы, а спасала его, пока был жив!

Не припомнишь меня, старая? Конечно, нет. Слишком многих он проводил через свою комнату.

«Желаю счастливой старости!» – расчетливый удар. В самое сердце. Если бы Райво порадовал тебя внуками, они обязательно присутствовали бы на похоронах. И распорядитель тоже никаких внуков не упоминал.

Стройная, представительная, одетая, как манекенщица из дома моделей, она направилась к выходу, провожаемая взглядом остолбеневшей старухи.

Интересно, тот ли у тебя теперь взгляд, равнодушный и невидящий? Как ты умела степенно кивать головой, отвечая на мое робкое приветствие! Приветствие краснеющей, стыдливой девчонки, которая, чтобы не беспокоить хозяйку, проходила через ее комнату в чулках. Мои туфли ты всегда видела в прихожей, не так ли? Ты замечала их только потому, что они были очень уж простенькие и не раз побывали в починке. Что же делать девчонке, если лучших у нее нет? Стипендия с гулькин нос, из дому денег прислать не могут. Пришлют иногда шмат сала или мешок картошки, и на том спасибо. Те, кто ютился в общежитии, были из бедных семей: кто посостоятельнее, снимали вдвоем или втроем комнатушку. Может, они и не жили лучше, зато настроение у них было другое.

Сколько я помню, ты всегда смотрела телевизор, утопая в мягком кресле. Да–да, у тебя был телевизор. Я впервые увидела этот ящик в твоей квартире. Он должен был свидетельствовать о том, что твоя семья живет в достатке, занимает привилегированное положение и шагает в ногу с прогрессом. Считанные вечера тебя не было у телевизора. Иногда закрадывалась мыслишка, что ты специально поджидаешь нас, чтобы потом лечь спать.

– Привет, ма, – говорил Райво, таща меня за руку.

Мать, не отрывая взгляда от экрана, величественно кивала. Так, будто никакой девушки здесь нет, будто никто, кроме ее сына, и не промолвил «добрый вечер».

Комната Райво была маленькая, почти треугольная. Стол, несколько стульев, магнитофон, привинченная к двери вешалка, полка с кое–какими книжками, купленными еще в школьные годы, диван, и над ним, в лакированных рамках, дипломы за спортивные достижения. И еще газета «Спортс» – свежие номера и старые – на столе, на подоконнике и даже на полу.

– Музыку поставить?

Она покачала головой.

– Немножко…

– Ладно, поставь.

– Пойду поищу чего пожевать. Ты ведь хочешь есть?

Она утвердительно кивнула. Райво исчез и вскоре вернулся с бутылкой молока, бутербродами с колбасой, сыром и другими яствами, которые нашлись в холодильнике.

Подкрепляясь, они ждали, пока в первой комнате мать выключит телевизор и постелет себе.

– Погаси свет, – сказала она. Боялась, что он увидит набежавшие слезы, и это оттолкнет его. Увидит округлившийся живот, и это его отпугнет.

– Какие у тебя налитые груди…

– Так и должно быть, – прошептала она.

– Как я хочу тебя!

И она подчинилась, хотя охотнее всего отвернулась бы и дала волю слезам.

– Может, еще разок попробовать у той докторши? Может, ничего страшного там не произошло? – спросил Райво чуть позже.

– Попрошу Сциллу, пускай сходит.

– Если там не выйдет, я поговорю с Варисом. Ты его не знаешь, он играет в защите. Его жена работает акушеркой. Да, кстати, тренер думает, что меня все–таки возьмут в сборную. Вот когда начнется колоссальная житуха!

Прошло еще две недели.

Внезапно обнаружилось, что Райво Камбернаус очень занят, он не пришел на свидание, а потом позвонил в общежитие и сказал, что тренируется в сборной и нет ни одной свободной минутки. Кроме того, надо оформиться на другую работу, там будут платить побольше, чем на ВЭФе, только вот новый начальник вообразил, что, когда у спортсменов нет соревнований или тренировочных сборов, они должны потеть на работе наравне со всеми. Не грусти, малышка, выше голову!

Она слушала голос, доносившийся из трубки, и машинально кивала, у нее уже не было ни сил, ни храбрости, ни веры.

В красном уголке крутили пластинку с песнями Ива Монтана, мягкие, округлые, как вербные сережки, слова скатывались по крутой деревянной лестнице общежития: «Мертвые листья легли на порог, забыть ничего я не смог. Помню и ласку, и каждый упрек, смех твой и слезы в сердце сберег! Как же ты хочешь, чтоб я позабыл твой образ прекрасный…»

Еще через неделю она собралась с духом и пошла к матери Райво. Она хотела поговорить с нею, но, завидев в дверях эту гордую и неприступную женщину, едва слышно вымолвила:

– Скажите, пожалуйста, Райво дома?

Я видела, старая карга, как ты колебалась, пускать ли меня в квартиру. Чтобы объясниться на лестничной клетке, тебе хватило бы одной–двух фраз. Но, подумав, ты решила, что рано или поздно придется со мной переговорить, а на лестнице могут услышать соседи, и вдруг я в отчаянии зареву. Райвик был гордостью клана, звездой для всего дома, ты не могла допустить, чтобы померк непорочно чистый блеск этого светила.

– Райво на сборах, когда приедет, он вам позвонит. Зайдите на минутку.

Ты уселась в свое мягкое кресло, это вечное, проклятущее кресло, а я стояла перед тобой, как подсудимая.

– С женой Вариса ничего не вышло… Если бы раньше, дело другое, а так слишком большой срок…

Я стиснула зубы и потупила взор. Хотя можно было и обрадоваться тому, что ты в курсе и мне ничего не надо из себя выдавливать.

– У одной моей подруги есть знакомая, она может помочь… Это дорого, но я вам добавлю, сколько понадобится… Адрес…

– Нет, – пробормотала я, но ты, видимо, не поняла, иначе твой спокойный тон изменил бы тебе.

– Но с таким уговором, что после этого вы поедете к себе в деревню, вам нужен будет абсолютный покой. Вы из какой волости?

– Я живу в поселке.

– В субботу…

– Не заставляйте меня! Пожалуйста! Я не хочу этого! – Я заплакала в голос. – Мне страшно! Я могу умереть! – Захлебываясь, я принялась рассказывать о черноволосой женщине, все еще стонавшей на носилках, стоило мне прикрыть глаза.

Я была готова упасть на колени и поклясться, что буду самой лучшей, самой послушной невесткой, какую только можно вообразить, что буду любить свекровь, уважать ее и трудиться по дому в поте лица. Что и Райво хочет быть со мной, быть всегда, что через два года я окончу техникум и сама смогу прокормить себя и своего ребенка, что я не буду никому в тягость. К работе я привычная и никогда ее не чуралась. Но ничего этого не сказала, только молола языком одно и то же: все о той женщине, об упиравшейся старухе, вопрошавшей: «За что же меня, я только грела воду», о возмутившемся человеке в белом халате: «В таких условиях! Настоящее убийство!»

– Помочь можно только тому, кто хочет, чтобы ему помогли! – холодно промолвила ты в ответ. – Справляйтесь сами, у меня тоже есть нервы!

Ты выбросила меня за дверь. Я была унижена, я была в отчаянии. Ушла–то я сама, ты меня и пальцем не тронула, но все равно: меня выставили за дверь. Как потаскуху, как последнюю шлюху. Хорошо еще, что ты не сказала: «А может, Райво не единственный претендент на отцовство?» Не лги, эта фраза была припасена у тебя, чтобы заставить меня решиться, но ты побоялась ее высказать. Из–за Райво. Ведь он притаился в своей комнате и слышал все до последнего слова. Да, он был тряпкой, и ты это знала. И опасалась, что такая фраза заденет его мужскую гордость. Но, наверное, не стоило опасаться.

Уже внизу, во дворе, я слышала, как ты хлестала его по щекам. Окно было открыто. Рыдая, ты кричала в гневе: «Кобель поганый! Чтоб духу твоего тут не было!» И отвешивала ему оплеуху за оплеухой, а он только и мог что лепетать: «Не надо, мамуля, ну, не надо, мамуля!» Так ты облегчила свою совесть.

А в общежитии я узнала, что мое дело будет рассматриваться на заседании педсовета. Возможно, никто за мной специально не следил, скорее собственный живот меня предал. Как ни одевайся, а скрыть уже ничего нельзя было.

Ну а чем могла попрекнуть своего баловня ты, старая карга? Глупо было разыгрывать удивление. Ты же десятки раз видела, как я остаюсь с Райво на ночь; может, думала, мы всего лишь целуемся? Последний дурак тебе не поверит. Нет, ты просто надеялась, что все обойдется. Мальчику ведь это необходимо для правильного обмена веществ. К тому же хорошо, что у него одна девушка, не то еще подхватит дурную болезнь. Ты не считала меня за человека, для тебя существовал один Райво и еще его слава. И теперь ты пожинаешь то, что посеяла. Только что вместе с этим размазней предали земле твои надежды и мечтания, а ты сама, в наказание, еще помучаешься, побегаешь за своей смертью…

У кладбищенских ворот стояла живописная группа мужчин. Видно, мать Райво поручила кому–то из его ближайших друзей пригласить провожающих на поминки. Все были в сборе, ждали только старуху.

Зайга слышала, как за спиной шуршат по усыпанной гравием дорожке мелкие спотыкающиеся шажки. Это старая карга пыталась ее догнать. Черный шелковый шарф и широкая юбка развевались на ветру.

Обходя стоящих у ворот мужчин, Зайга убавила шаг. Тут–то мать Райво и схватила ее за рукав.

– Мадам, извините меня… Может, выкроите время? У нас накрыты столы в ресторане…

– Далеко не все хочется вспоминать, мамаша Камбернаус.

– Я вас когда–то уже видела, да?

– Да, очень давно. Меня зовут Зайга. Прощайте!

И она быстрым шагом прошла к машине.

– Зайга! Милая Зайга! – в голосе старухи послышалось отчаяние.

Выстрелив облачком дыма, «Волга» тронулась с места. Провожающие, как по команде, поглядели ей вслед и пошли искать свой автобус.

– Домой? – спросил шофер.

– Нет, на работу.

Где же триумф победительницы? Сладость мести? Где все это? Почему ты мне и в этом отказываешь, Райво Камбернаус?

И она вдруг расплакалась, размазывая по лицу тушь и румяна.

Шофер никогда не видел ее плачущей. Он притормозил у кромки тротуара, но она приказала ехать дальше.

– Ничего… Сейчас пройдет… Сейчас я возьму себя в руки… Может, слышали такую фамилию – Камбернаус? Волейболист Райво Камбернаус?

– Может, и слышал когда–нибудь… – Шофер равнодушно пожал плечами.

Глава пятая

В фанатиках нигде и никогда не было недостатка. К счастью, не все из них одержимы опасными для окружающих идеями, некоторые фанатики в повседневной жизни – обыкновенные люди, прекрасные коллеги, но стоит кому–нибудь невзначай затронуть предмет их безумной страсти, как они становятся нетерпимыми и заумными. По сути, они очень похожи на коллекционеров, с той разницей, что падки не на пергаменты, подверженные тлению, или какое–нибудь барахло, тронутое молью, а надеются завоевать мировую славу и обессмертить свое имя трудами, о которых серьезные люди не имеют представления и за которые ни одно учреждение денег не платит. У Хария Дауки был такой коллега – Петерис Сиполс, он отпросился в архив, где, по мнению всех остальных, разгонял папками пыль. Но сам Сиполс любил рассказывать, что задумал большое дело и бьется над ним так интенсивно, что аж полысел.

Столетней давности успехи француза Бертильона в создании картотеки преступников на основе данных о длине рук и ног навели Сиполса на мысль об улучшении существующей картотеки управления.

Эта мысль не давала ему покоя ни днем ни ночью – ему все казалось, что он опоздал; не может быть, чтобы столь простая догадка уже не осенила кого–нибудь. К счастью, Сиполс владел четырьмя языками и, снедаемый желанием установить, кто украл его идею, не вылезал из читален, пока не проглотил всю имеющуюся в Риге специальную литературу. В ней не было ни намека на что–либо подобное, и от волнения у Сиполса дрожали руки и ноги: могло статься, что его еще не успели обскакать.

Ценой больших усилий Сиполсу удалось пробить себе отпуск раньше срока, и он помчался в Москву, однако и там не нашел никаких указаний на то, что кто–либо работает в интересующем его направлении или уже добился каких–нибудь успехов.

Постепенно жена и дети стали забывать его дорогие черты, так как домой он являлся затемно и ненадолго. В коридоре отдела, встречая товарищей по работе, Сиполс уже не говорил им «доброе утро», как положено воспитанному человеку, а сразу же набрасывался с расспросами о фотороботах.

Если хорошенько подумать, то какая–то доля здравого смысла в затее Сиполса была. Он основывался на том, что фотороботы, представляющие изображения разных лиц, складываются из одних и тех же частей. Сиполс кинулся эти части особым образом нумеровать. В итоге каждый фоторобот получал восьмизначный индекс, в котором первая цифра обозначала лоб, вторая – нос, третья – рот и так далее до восьмой, которая информировала о форме ушей. Если проставить соответствующее восьмизначное число на хранящейся в картотеке личной карточке и допустить, что свидетели в одной из позиций могут ошибиться, то время поиска все равно сократится по меньшей мере в сто раз. Последнее обстоятельство было особенно важным, поскольку преступник часто торопился изменить свою внешность, чтобы ввести в заблуждение свидетелей и помешать следствию.

Вопреки тому, что Петерис Сиполс ни минуты не сомневался в пользе своего открытия, в том, что его личный вклад в усовершенствование картотеки огромен, до сих пор этим способом не удалось найти ни одного разыскиваемого. Сам автор объяснял это тем, что успел обработать только треть карточек и пока не нашел формулы для определения возрастных изменений в облике человека. Часть «героев» милицейской картотеки запечатлена на фото лет двадцать, а то и тридцать назад, и так как затем эти люди закона не преступали, то и снимков посвежее в картотеке не было.

Неуспех огорчал Сиполса, и он старался не пропустить ни одного случая, а они были довольно редкими, когда в малом зале собирали свидетелей, чтобы с их помощью сконструировать фоторобот.

Откинувшись в мягких креслах, приглашенные смотрели на экран и командовали, какие из предлагаемых частей лица оставить, а какие – убрать. Иногда возникали разногласия, но в целом ничто не нарушало напряженной рабочей обстановки.

Едва был готов фоторобот, Сиполс с восьмизначным индексом в руках стремглав несся в архив, чтобы проторчать там без сна ближайшие двое суток, так как начальство еще не дало разрешения расположить карточки по системе отверстий или по краевой перфорации, и ему приходилось выискивать каждую в отдельности и сравнивать, сравнивать.

Вот почему было бы неразумно удивляться наигранному равнодушию, с каким Сиполс, пытаясь скрыть свое ликование, неторопливой походкой, предварительно постучавшись, вошел в кабинет следователя Хария Дауки. Харий допрашивал свидетеля по одному из уголовных дел, находившихся в его производстве, он знал цену времени и готов был выслушать коллегу сразу же, но Сиполс жестом показал, что не будет ему мешать, и, расположившись на потертой софе а–ля бидермайер, небрежно закинул ногу на ногу и принялся изучать убранство кабинета с видом туриста, который попал на охраняемый государством объект, имеющий большую историческую ценность. Ух, как здорово он смотрелся! Даже звездочки на погонах блестели ярче обычного.

Наконец допрос свидетеля был закончен, тот, вздохнув, расписался на каждой странице протокола и ушел, а Сиполс, пересев на его место, вынул из конверта четыре фотографии и разложил перед Харием. И поглядел на следователя, как бы спрашивая: «Ну, каково?»

– Поздравляю, старик! – с непритворной радостью воскликнул Харий, никогда не завидовавший чужому успеху. – Ты войдешь в историю!

– Который из них тебе годится?

– Эрик Вецберз. Я не знал, что он имеет судимость. Девчата из бюро дали неправильную информацию. Это многое меняет.

Лица на снимках были довольно схожи, но Харий без колебаний взял второе фото справа. Всего лишь пару дней назад он встречался с этим человеком, да и фотография была нестарая, годичной давности, не больше. Здесь не могло быть ошибки.

– А с каким искусством он разыгрывал передо мной целый спектакль! Знаешь, надо будет взять в оборот этих девиц из справочного!

– Слушай, – растерялся Сиполс, у которого душа вдруг ушла в пятки. – Это никакой не Эрик Вецберз. – Выхватив у Дауки фотографию, он отогнул пришпиленный к ней листок и прочитал: – Виктор Вазов–Войский. По кличке «Шило». Родился в пятьдесят шестом в Риге. Рост метр восемьдесят два. Образование среднее. Три судимости, все три – квартирные кражи.

– Ты уверен?

– Сам выписывал.

– Что о нем еще известно?

– В последний раз выпущен на свободу два с половиной месяца назад.

– Живет в Риге?

– Собирался податься к отцу в Мурманск. В Риге не прописан.

– Покажи–ка еще раз фото! Разрази меня гром… Черт… Это Эрик Вецберз!

Харий Даука достал из ящика стола размноженный типографским способом рисунок, сличил с фотографией – одно и то же лицо. Естественно, в мелочах кое–что не совпадало, ведь фоторобот – это снимок комбинированный, но оба криминалиста не сомневались, что имеют дело с одним и тем же субъектом.

У обоих мелькнула мысль, что Вазов–Войский живет по документам Эрика Вецберза, но в этой мысли было слишком много нелогичного. У Вецберза высокая квалификация, редкая профессия, он трудится на одном заводе целых десять лет. Вецберз имеет семью и соседей, рядом с которыми живет достаточно долго. Наконец, у Вецберза…

– Не знаю уж как, но в архив вместо фото Вазова–Войского попал снимок Вецберза, – сказал Даука.

Сиполс покачал головой.

– Волосы еще можно подкрасить, но рост – как две капли воды. Сантиметр в сантиметр. Тут какая–то загадка.

– Я запрошу Мурманск.

– И ничего умнее не придумаешь. – Возникшая неясность заметно огорчила Сиполса, так как отдаляла миг возложения лаврового венка на голову триумфатора. – Ну, я пошел. Скопилась масса работы.

У следователя тоже был нелегкий день, но он сумел урвать после обеда пару часов, отложив допрос Мендея Мнацоканова, – тот, в отличие от Вазова–Войского, никуда исчезнуть не мог, так как подметал улицы под строгим надзором.

Как и следовало ожидать, по телетайпу из Мурманска сообщили, что гражданин Виктор Геннадиевич Вазов–Войский ни в самом городе, ни в Мурманской области не прописан.

Из всех способов, с помощью которых Даука мог разыскать невесть где проживающего трижды судимого рецидивиста, Харий для начала выбрал наименее трудоемкий: пошел в архив знакомиться с последним уголовным делом Войского, лишившим того радостей вольной жизни на три года. В деле должны быть хотя бы ссылки на то, в какой части города его искать. Несколько месяцев свободы – обычно слишком малый срок, чтобы обзавестись новыми друзьями, чаще всего довольствуются старыми.

Грубо сколоченные архивные стеллажи петляли по длиннющим сводчатым ходам, но Даука быстро раздобыл нужную ему папку.

Он сел за стол и, стряхнув с папки пыль, начал перелистывать дело.

Группу из шести человек судили за квартирные кражи и угон автомашин. Вначале машины служили для перевозки краденого, но когда разошлись награбленные деньги, были проданы по частям. Главарь группы – старший по возрасту, ему было за тридцать – участвовал почти во всех кражах. Суд признал его главным виновником и осудил на максимально возможный срок: шесть лет лишения свободы, так как один год у него еще оставался от предыдущего срока. Вазов–Войский по важности в группе был вторым, хотя участвовал лишь в двух кражах. В отличие от остальных они были тщательно подготовлены, и в обоих случаях потерпевшие лишились вещей, ценность которых выражалась в пятизначных числах. После задержания преступников из этих вещей хозяевам не вернули почти ничего: Вазов–Войский утверждал, что продал все неизвестным лицам, прямо на улице, а полученные деньги промотал в ресторанах и проиграл в карты. Похоже, его действительно преследовала страсть к картишкам: о них упоминали в своих объяснениях и остальные осужденные. Чаще всего играли в трехкомнатной кооперативной квартире самого Вазова–Войского, где в основном и хранили награбленное до продажи. Новичками в этой шестерке были только двое, они и в карточной игре оказались молокососами – кроме денег проиграли старшому и Вазову–Войскому свою долю. Решением суда квартиру отдали в распоряжение кооператива, но компенсация покрыла лишь ничтожную долю материального ущерба, понесенного потерпевшими. В свои двадцать два года Вазов–Войский наделал таких долгов, что практически не имел надежды отдать их до конца жизни.

Все осужденные жили в микрорайоне Кенгарагс, и Даука, созвонившись с участковым уполномоченным, условился с ним о встрече через полчаса.

Участковый, коренастый майор, сказал, что работает здесь давно. Говорил он с едва заметным латгальским акцентом.

– Конечно, Виктор, – буркнул он, глянув на фотографию. И вздохнул. – Покатился по наклонной плоскости, даже и не заметил как. А хороший парень был. С другими возишься, шпыняешь их, а с этим никаких зацепок. Вежливый, шапку снимет, ножкой шаркнет. Как подрос, реже показывался на глаза, здесь танцулек–то почти не бывает, молодежь едет веселиться в центр. И вдруг – на тебе, квартирные кражи. Отец враз осунулся, как–то приметил его на улице – не узнать, мать все бегала, хлопотала, возмещала убытки потерпевшим, чтобы хоть до суда оставили сына на свободе. Оставили. В другой раз Виктора с одним парнем застукали прямо на квартире. Вещи у них уже были сложены в чемоданы. Дали порядочно, но малолетним льготы: через полтора года вернулся домой. Я еще возился с ним, на работу устраивал: восемнадцати нет, да из колонии, кто такого по собственной воле возьмет. Я уж обрадовался, думал, все образуется, а через два месяца он опять влип – и снова за то же самое. Мать померла, отец дождался сынка из колонии, отдал ему квартиру, а сам уехал куда–то на Север… Родители порядочные люди. Единственный ребенок, но вот потянуло его на легкую дорожку, и амба. Вроде глупо, но тем не менее это так. Опять что–то натворил?

– Похоже…

– Ну–ну… У меня с полдюжины таких, волю и понюхать как следует не успевают.

– Где его можно найти?

– Виктора? – спросил майор и тут же понял, что вопрос не к месту. – Не знаю, не видел, но кто–то мне говорил… Да, кто же это был? Не дворничиха ли из его прежнего дома? Сейчас позвоню ей…

Майор ловко повел разговор, упомянув о Викторе мимоходом. Была, вероятно, причина, почему с дворничихой следовало говорить обиняками, но по кивку Харий понял, что нужная информация получена.

– Есть у меня тут одна, как я называю, бар–дама, – сказал майор, снимая с вешалки фуражку. – Сходим к ней, так или иначе пора потрясти ее за тунеядство. Дольше месяца ни на одной работе не держится. Конечно, ей нелегко, – майор усмехнулся. – Ночью по кабакам, утром на работу. Кто это выдержит? Две сестры – и обе хороши! Мамочка работала завзалом, вышла замуж и оставила дочерям квартиру. Для таких вот квартиры сыплются, как из рога изобилия.

Пешеходная дорожка вилась между кирпичными многоэтажками с чахлым кустарником и песочницами во дворах.

– Пришли. На четвертом этаже.

Узкая, довольно грязная лестница. Напрасно майор колотил в дверь. Пожилая женщина, проносившая мимо детскую коляску, ехидно заметила:

– Стучите громче, эти днем спят.

Когда возвращались к автобусной остановке, майор сказал:

– Может, и к лучшему, что не застали. Если Виктор здесь бывает, то вернее нагрянуть утром, часиков в шесть. В это время им негде время убить – и они расходятся по своим берлогам. Утречком подъедете? Заодно обыск сделаем, если понадобится. Но советую – вместе, мне этот район хорошо знаком. До завтра!

– А если в пять?

– Годится!

Рано утром прозвонил будильник, следователь Даука глянул в окно и увидел, что машина опергруппы уже стоит у подъезда. Он прыгнул в брюки, электрической бритвой проехался по щекам и, сопровождаемый недовольным урчанием голодного желудка, сбежал по лестнице.

Участковый стоял в условленном месте и перелистывал какие–то документы; когда подъехал «бобик», он запихнул их во внутренний карман шинели.

– Машина пусть тут постоит. – Майор взял руководство в свои руки. – Увидят в окно, поймут, дело серьезное, а эти дамочки серьезных дел как огня боятся.

Они звонили и стучали, но им никто не открывал. Майор, приложив ухо к двери, внимательно прислушался. Внезапно он зажмурился, и Харий понял, что в квартире кто–то есть.

– Открой, Белла, это я! Не выводи меня из терпения!

Он постучал изо всех сил и снова прижался ухом к двери. По выражению его лица и подмигиванию можно было понять, что там, внутри, зашевелились.

– Белла, открой!

– Кто там? – спросил тревожный женский голос.

– Это я, участковый!

Звякнула дверная цепочка, щелкнул замок, и на пороге появилась заспанная женщина лет двадцати трех или чуть постарше; лампочка, освещавшая лестничную площадку, раздражала ее, она жмурилась. Харий ожидал увидеть расхристанную взлохмаченную особу, но эта скорее была похожа на ухоженную девицу из итальянского коммерческого фильма: наскоро накинутый длинный шелковый халат с декоративной вышивкой, на ногах комнатные туфли с загнутыми кверху носами, бигуди в волосах под газовым платочком. Миловидная женщина.

– Почему не открываешь, когда стучат? – спросил майор, бочком протискиваясь в квартиру.

– А я знаю, кто это ломится среди ночи?

– Какая ночь, люди уже на работу встают. Ты–то где работаешь?

– Вагоны мою. Но сейчас на бюллетене, простыла.

– Покажи больничный!

Женщина отвернулась и стала шарить в секретере.

Ассоциаций с итальянскими фильмами комната не вызывала, но и запущенной ее нельзя было назвать, хотя косметический ремонт все же требовался. Здесь явно не хватало мужской руки. Купленная когда–то дорогая темная стенка успела расшататься, дверца шкафа держалась на одной петле, но следов ночных попоек не было видно.

Харий нарочно оставил наружные двери открытыми и прошел с Беллой и майором в комнату. Если кто и прячется на кухне или в туалете, более благоприятного момента, чтобы дать деру, ему не дождаться. Тут он и наткнется на парней из опергруппы, поджидающих во дворе.

Белла подала майору голубой больничный листок. Взглянув на дату, он вернул его.

– А сестра? – участковый кивнул в сторону соседней комнаты.

– У ее сына сыпь.

– Постучись, я хочу посмотреть.

– Она знает, кто пришел. – Белла отворила дверь и зажгла свет.

На широкой постели лежала женщина постарше и с нею мальчонка с красноватыми пятнами на лице. Нет, ни та, ни другая не прогуливались по рынку с бриллиантами в ушах, сопровождая плута из плутов, смуглые кавказцы ту даму описывали совсем иначе.

Майор ловко опустился на колено и заглянул под кровать. Белла презрительно фыркнула, майор покраснел и сказал:

– Я твоего старика вспомнил, который под кровать забрался, а выбраться не смог. Подумал, может, и сейчас кому надо помочь. Он больше не приходит? Открой–ка заодно шкаф!

Белла открыла шкаф – и там никого.

Все трое вернулись в прихожую, сестра Беллы с мальчиком остались в кровати.

У майора было неспокойно на душе, он обошел остальные помещения, но ничего не нашел.

– Когда ты увидишь Виктора? – внезапно спросил он.

– Какого Виктора?

– Ты знаешь, о ком я спрашиваю.

– Вазова–Войского?

– Да, да… Шило.

– Об этом жуке слышать ничего не хочу!

– Зато мы хотим. Мой коллега прямо жаждет с ним повстречаться. Ведь он у тебя живет, так?

– Жил! Когда отсидел свое, куда ему было податься, вот я его и приютила. Как–никак старая любовь. Приняла, откармливала, как бычка, а он стащил мое барахло и смылся.

– Заявление в милицию написала?

– Ничего я не написала и писать не буду. Пусть подавится!

– Ты все–таки скажи, где его искать.

– Оставьте вы меня в покое… Я за ним по пятам не хожу, за этим идиотом!

– Ты, Белла, голос не повышай, а то ведь я могу и рассердиться.

– Идите к цыганам, там он! – вдруг крикнула из другой комнаты сестра.

В машине майор потер заспанные глаза и, ни к кому не обращаясь, сказал:

– Ну что я могу с ними поделать? Ничего. Скандалов не устраивают, приводят из кабачка старичков малахольных, те во всем слушаются и ведут себя спокойно. Молодые, цветущие бабы, а сами себя губят. И неглупые, небось понимают, что вечно так продолжаться не может. Мойщицы вагонов с лакированными ноготками! Хороши! Поработают пару недель – и ищи–свищи! Им бы приличному ремеслу обучиться, тогда, может, и встали бы на ноги.

Машина тем временем выехала из квартала и повернула на широкую асфальтированную улицу, параллельную железной дороге.

– Езжай прямо, – сказал майор. – Путь неблизкий.

– Что это она молола о старой любви?

– Чепуха, – махнул рукой майор. – Белла, может, и была для него первой любовью, но никак не наоборот. Во всяком случае, так мне дворничиха рассказывала. Еще когда Виктора в первый раз арестовали. Ей, в свою очередь, поведала мать Виктора. Мамаши, известно, всегда найдут романтическую причину. Краденые денежки он спускал на пару с Беллой, ей все было мало, все грозилась уйти к другому. Ездили кутить в Таллинн, в Ленинград. Подростка ночами нет дома, а мамочка молчит, как заговорщик. Вот и домолчалась до инфаркта.

Между улицей и железнодорожным полотном стоял не огражденный забором розовый дом в два этажа, перед ним выстроился ряд дровяных сарайчиков, темнела чугунная водокачка.

– И этот у меня вот где! – проговорил майор, вылезая из машины. – Все жильцы вроде работают, а на самом деле шляются по Центральному рынку, спекулируют.

– Когда–то тут пасся конь рыжей масти.

– Это давно было. Когда в доме одни цыгане жили.

– А теперь?

– Теперь всякий народ, но все равно гляди в оба. Все время что–нибудь случается. Весной четверых посадили за изнасилование.

Решили, что и на этот раз наверх пойдут вдвоем, а оставшиеся в машине последят, чтобы из дома никто не удрал.

За дверьми был облупленный, грязный коридор с квартирами по обе стороны. Где–то хныкал ребенок, на него покрикивала мать.

– Здесь… Только осторожно, не споткнитесь.

На второй этаж вела крутая скрипучая лестница без перил, со сбитыми ступеньками.

– Как в бочке… Держитесь рукой за стенку, – наставлял майор.

В дальнем конце коридора тускло светилось окно, на дворе светало.

Все же номеров квартир было не разглядеть, и майор принялся считать двери.

– Кажется, тут, – проворчал он и постучался.

Дверь открыли сразу, и Харий увидел женщину, кутающуюся во фланелевый халат. В лицо пахнуло теплым смрадом.

– Доброе утро!

– Доброе… – ответила женщина. Взгляд у нее был робкий и пугливый. Видно, утренние и вечерние визиты милиции были ей не в диковинку, казалось, она уже смирилась с очередной потерей.

– Виктор дома?

– Он спит.

Харий с майором прошли на кухню. Половину ее занимала плита, на которой стояла сковорода с недоеденной вечером картошкой. Стены пропитались дымом и кухонными запахами.

Майор, ничего не спрашивая, миновал кухню, нащупал у косяка выключатель. Комнату залил белый свет, лампочка была без абажура и очень яркая.

На диване, лицом кверху, лежал, раскрыв рот, Виктор Вазов–Войский. Он негромко похрапывал. Лицо его, покрытое трехдневной щетиной, выглядело серым. На полу стояли две пустые бутылки из–под крепленой бурды, неизвестно почему именуемой портвейном.

– Вставай! – Майор тряхнул спящего за плечо.

Приоткрылись воспаленные глаза, видно было, что он пытается оценить ситуацию, чтобы понять, как действовать дальше.

– Оставьте меня в покое, я спать хочу! – враждебно произнес парень и отвернулся было к стене, но участковый потянул его за плечо.

– Просыпайся–подымайся, – добродушно сказал он. – Скоро у тебя будет вволю времени, успеешь выспаться.

Женщина на кухне тихонько заплакала.

– В чем дело? – Молодой человек привстал с постели. И заросший, он разительно походил на Эрика Вецберза. Даже морщины те же, разве что более глубокие.

– Поедем, там узнаешь…

– Никуда я не поеду!

– Поедешь… поедешь… Давай–ка лезь в штаны, нам некогда.

– Вы на меня собак не вешайте. Моя совесть чистая.

– Тогда тем более поторопись.

– Не дадут человеку отоспаться с похмелья. – Парень сел на краешек дивана. – Мария, дай мне чистую рубашку!

Казалось, каждое движение дается ему с трудом, причиняет боль. Харию вспомнилось, как его дед тяжело, с натугой вставал по утрам и одевался, торопясь в хлев, чтобы накормить скотину; но всю одеревенелость – ему тогда было под восемьдесят – как рукой снимало, стоило деду войти в конюшню и услышать тихое ржание встрепенувшейся в стойле Тиллы.

– Где работаешь?

– Брось сети накидывать, начальник! Всего два месяца! Я еще выбираю. Наш брат тоже законы знает!

– Он уже пристроился в топливном тресте, но… – бормотала женщина, роясь в шкафу.

– Заткнись! – прикрикнул на нее парень, и она тотчас умолкла.

Наконец он собрался – дешевые туфли, поношенные джинсы, спортивного покроя трикотажная рубашка, куртка на искусственном меху с пристежным капюшоном. Нет, непохоже, что у него совсем недавно были восемьсот рублей.

– А бритва, помазок! – спохватилась женщина.

– Не боись, милая, стричь и брить меня там будут бесплатно.

Женщина застыла посреди бедной комнатки – ждала, что он с ней попрощается. Она держалась стоически, но глаза уже наполнились слезами.

– Ну, бывай, Мариша! – парень похлопал ее по плечу.

– Пиши…

Майор вышел на кухню, Харий Даука последовал за ним. Женщина даже не допускала мысли, что парня взяли по ошибке, что он может оказаться невиновным, и это потрясло Хария. Наверно, не первый, кого вот так уводят из этой квартиры, потому–то на ее лице, когда она открывала дверь, не было и доли изумления, одно лишь примирение с судьбой.

Провожая взглядом уходящих, она ни с того ни с сего вдруг сказала следователю, который поотстал от остальных:

– Не везет… Страшно мне не везет…

И резким движением притворила дверь, повернула ключ в замке. Будто опасалась, что Харий станет допытываться у нее, почему не везет. Даука представил себе своего начальника Алстера и решил, что уж тот не раздумывал бы над ответом.

«Не тех друзей выбираете, – сказал бы Алстер. – В следующий раз будьте поосторожней!»

И в его словах было бы много правды. С одной поправкой: в этот дом приходят не те, кто обитает в комфортабельных квартирах с лоджиями на солнечной стороне.

Харий слышал, как идущие впереди спускаются по темной лестнице, рукой придерживаясь за стену.

– Она–то работает? – спросил у Виктора майор.

– Оставь ее в покое, начальник. Она святая. Может, бог мозгами обидел, но святая, точно.

– Прохладно. Может, наденете пальто? – поеживаясь, сказал Харий Даука, когда они вышли на улицу. Он умышленно пропустил слово «кожаное». – Вернитесь, мы подождем.

– Нет у нас, начальник, теплой пальтушечки, – ответил Вазов–Войский и, завидев на обочине милицейскую автомашину, пошел к ней без приглашения.

– Я останусь. – Майор протянул руку Харию. – Коли встал рано, проверю заодно несколько адресочков поблизости. Где–то тут один неплательщик алиментов скрывается.

Распрощались.

Подымался туман, встречные машины шли с ближним светом, чтобы быть заметнее.

Вазов–Войский сидел нахохлившись и всю дорогу смотрел в заднее зарешеченное стекло.

Допрос почти ничего не дал.

Битых два часа следователь Даука путал Вазова–Войского вопросами и ставил ему логические ловушки, но тот и не собирался признаваться. Единственно, появились какие–то вехи, указывающие направление дальнейших поисков. Когда Виктору необходимо было о чем–то умолчать, он пользовался ответом, который казался ему универсальным средством от всех бед.

– Не знаю, – говорил Вазов–Войский. – Не помню, бухой был.

Даука записал всю беседу на магнитофон и то же самое запечатлел на бумаге. Он не старался что–либо доказывать задержанному, только спрашивал и спрашивал, чтобы потом, в одиночку, не спеша проанализировать его ответы и наметить схему дальнейшей работы. На втором допросе он прижмет Войского как следует; доказательств для осуждения достаточно, парень знает, что за чистосердечное признание наказание смягчают, так что, возможно, расколется. Во всяком случае, он не похож на тех твердолобых, которые на следствии с перепугу твердят, что белое это черное, и только на суде рыдают горючими слезами, надеясь на смягчение приговора.

О том, что совесть у допрашиваемого нечиста, говорило грустное прощание с Марией и то, что у него слишком много этих «не знаю» и «не помню».

– Сколько дней вы работали после выхода на свободу?

– Ни одного.

– Эта женщина что–то говорила про топливный трест.

– Мария? Это я ей нагородил, чтобы у нее полегчало на душе.

– Где теперь ваш отец?

– Не знаю. Где–то на Севере.

– Кому вы сказали, что поедете к нему?

– Чего не наплетешь в кабаке. Кодла в курсе, что мой старикан большая шишка, вот я и гну, пусть думают: уедет Виктор и вернется с мешком башлей, то–то гульнем! С таким заливом я еще месяцок мог бы керосинить за их счет.

– Почему же вы обманываете своих дружков и не едете к отцу? – спросил Даука с сарказмом.

– Я не знаю, где его искать… Он решил порвать со мной родственные связи, еще когда меня в позапрошлый раз определили. Только не выписался, чтобы оставить мне хибару. А сам ушел; высказал все, что обо мне думает, а я ему – что думаю о нем, и наше вам с кисточкой. Мы даже не переписываемся. Чесслово, я не загибаю. В колонии всю корреспонденцию дотошно регистрируют, можете проверить. Если я по ошибке не сделаю какой–нибудь девке ребенка, мой старикан останется без наследника и свои почетные грамоты и деньги заберет в могилу; от встреч со мной он отказывается. Да стань я хоть ангелочком, все равно не даст.

– Вы уже ангел. Вы все время меня в этом уверяете. Где вещи Беллы?

– Ничего не знаю, – отрезал Вазов–Войский, чванливо откинувшись на спинку стула, но выдержал лишь короткую паузу. – Что она там написала, стервоза?

– Я был пьян, не помню, – усмехнулся Даука и подумал, что Алстер подобную пикировку вряд ли бы одобрил, хотя душевного покоя ради замечание бы делать не стал.

– Из–за этой дешевки среди ночи хватают человека из постели! Дайте мне очную ставку, и она заберет свое заявление назад. И была вам охота, начальник, себе лишнее дело навешивать. А мне и подавно ни к чему оно! Ха, я не собираюсь сворачивать этой курице шею, готов покалякать с нею в вашем присутствии.

Инспектора угрозыска и следователи беседуют с преступниками ежедневно, преступники же с инспекторами и следователями – только в промежутке между отсидками. Эти тренировочные нагрузки настолько неравноценны, что у виновного почти нет надежды уйти от ответственности, даже если он сбалансировал свои ответы и обеспечил себе алиби. Как бы ни была пестра жизнь, ситуации, с которых начинается драматический диалог следователя с нарушителем закона, непрестанно повторяются, что дает возможность следователю учиться на своих ошибках и использовать любую неточность противника. К счастью для общества, это неравный бой. И чтобы оставался таковым всегда, целые институты заняты совершенствованием методики сыскного дела; психологи, психиатры дают свои рекомендации, а криминалистические лаборатории и кабинеты моментально усваивают достижения науки. Что всему этому может противопоставить преступный мир? Разве старичка в засаленном ватничке, сосущего, сидя на корточках, дешевую вонючую сигарету и поучающего новоприбывших зэков, которым он кажется непререкаемым авторитетом:

– Только не признавайся. Тверди одно: не помню! Пущай докажут!

Если бы его слушатели пошевелили мозгами, у них в голове зародился бы вопрос, почему этот всезнающий старик затягивается сигареткой здесь, а не в парке с фонтаном. Но для таких умных вопросов у них мозгов не хватает, и к тоске по сладкой, ленивой жизни присоединяется уверенность, что наказания можно избежать, что остаться безнаказанным довольно просто, хотя на самом деле «засыпка» – это только вопрос времени. И вот они снова и снова отправляются на скамью подсудимых, пока им не становится безразлично, по какую сторону ограды существовать.

Даука был опытным следователем, поэтому из ответов Вазова–Войского он уяснил себе намного больше, чем хотелось бы парню. Во–первых, Харий сделал вывод, что разговоры о краже на квартире Беллы скорее успокаивают Виктора, нежели тревожат. Значит, кража – меньшее из зол, и к тому же виновный знает средство, как вынудить Беллу отказаться от жалобы, если требует очной ставки с нею. Удивлен, что Белла вообще рискнула написать. И он прав: даже побуждаемая майором, она этого не сделала.

Во время допроса в кабинет следователя заходил Алстер и другие коллеги, видевшие Вецберза, – естественно, чтобы взглянуть на Вазова–Войского; все они изумленно пожимали плечами. Только Сиполса, которому это зрелище доставило бы вагон удовольствия, не было на месте: он не ожидал, что Вазова–Войского так быстро найдут, и уехал в командировку.

В десять должны были привести временного подметальщика улиц Мендея Мнацоканова, поэтому Харий отправил арестованного вниз, в изолятор. Тот все еще продолжал требовать встречи с Беллой.

Вернувшись к себе в кабинет, Даука позвонил на стекольный завод «Варавиксне». Как и в прошлый раз, отозвалась табельщица. Не представившись, Харий попросил позвать к телефону шлифовщика Эрика Вецберза. Похоже, что его просьба не вызвала у табельщицы энтузиазма: ничего не ответив, она положила трубку на стол, и Харий слышал скрип дверей и монотонный стук, доносившийся, очевидно, из цеха. Видимо, работал автомат, паузы повторялись через равные промежутки времени.

– Эрик Вецберз слушает.

– Тут из ОВД…

Тишина. Неприятная для обеих сторон, но для Хария – особенно.

– Я распорядился изъять рисунок из фотовитрин.

– А ведь как смотрелся! Ну что ж, и на том спасибо, значит, розыгрыш закончен?

– По телефону трудно объяснить, но если бы вы могли приехать часам к двенадцати, сами бы все уразумели. Поймите меня правильно, ваш приезд необязателен.

– Сколько времени это займет?

– Час или около того.

Подумав, Эрик согласился.

– Хорошо. Буду. Этот час отработаю потом, после смены.

Еще надо позвонить в больницу. Узнать об Айге…

Занято.

Подождал и снова набрал номер.

Опять занято.

Неужто у них телефон испорчен? Если управлюсь с делами до шести, может, и успею, доктор сегодня принимает вечером…

Глава шестая

Ветер разбушевался. Он налетал короткими, злобными порывами, срывая с одиноких дубов бурые листья, которые стойко сопротивлялись осенним холодам и могли бы продержаться на деревьях всю зиму. Наступила ночь, одна из тех жутких ночей, когда в лесу осины со звоном ударяются стволами и кругом стоит треск, это деревья ломаются пополам и кроны рушатся на землю с грозным шумом, увлекая за собой молодую поросль и кусты. Мудрые вороны первыми, каркая, покидают лес, их примеру следуют лоси, они выбегают на лесосеки, поросшие ольшаником. Только кабаны приникают к земле, прижимают уши и стараются заснуть, а малые птахи забираются на ели и раскачиваются вместе с ними, выставив грудки против ветра, чтобы холод не проникал под оперение.

На подступах к Межапарку шквал несколько ослаб, но все же сосновые ветви и шишки бомбили черепичные крыши, а ветер завывал так, что невольно мороз продирал по коже.

Хотя Зайга и привыкла к одиночеству в этом большом неуютном доме, вечерняя буря тревожила ее, действовала на нервы. Она не хотела себе в этом признаться. В комнате неуютно, надо бы разжечь камин. Топить было нечем, что–то прислуга в последнее время распустилась, подумала Зайга и, накинув старый плащ, пошла под навес за дровами. Дело знакомое, ведь она начинала здесь домработницей, жила в мансарде с крохотным слуховым оконцем, спала на раскладушке.

По небу бежали низкие, рваные облака. Редкие капли дождя больно хлестали по лицу и оголенным рукам.

«Видно, небо тебя не принимает, Райво Камбернаус!» – Зайга криво усмехнулась.

Топор лежал где обычно, и она принялась колоть большие суковатые поленья, которые тем хороши, что не так быстро сгорают.

Надо бы купить собаку, вдруг подумала она. Большую немецкую овчарку или колли. А может, элегантного и умного добермана. Английская полиция берет на службу исключительно доберманов. Станет сторожить дом, не надо будет подключать сигнализацию. В дом, по которому разгуливает собака, ни один вор не полезет. Места, где порезвиться, вволю, прислуге достаточно приоткрыть дверь и выпустить пса во двор.

«Как ты считаешь, Райво Камбернаус? Молчишь? Ну как же, тебе некогда ломать голову над моими проблемами, у врат рая ты замаливаешь грехи. Не надо было грешить, Камбернаус, сам виноват, что ангелы не угощают тебя манной небесной! Сейчас я растоплю камин и устрою тебе пышные поминки, милый! Бар у меня заставлен такими напитками, каких ты, жалкий пьяница, при жизни в глаза не видывал».

Сначала камин изрыгнул в комнату клуб дыма, как бы в отместку за то, что его давно не топили, а когда появилась тяга, язычки пламени стали лизать поленья, и те весело затрещали.

Идея устроить поминки так ей понравилась, что она притащила с зимней веранды стол побольше и уставила его яствами и напитками. Опорожнила холодильник, без всякой на то нужды вскрывая консервные банки, нарезая ломтиками колбасу, ветчину, поставила жаркое, оставшееся от обеда. Принесла из погреба банки с компотом и консервированный салат, достала из буфета севрский сервиз – даже старая Кугура, в последние годы жизни просто помешанная на сервировке, позволяла себе это лишь в особо торжественных случаях.

Собиралась было накрыть стол на двоих, но потом подумала, отчего бы символически и старую хозяйку не пригласить попользоваться фарфоровой и хрустальной посудой тончайшей работы. Да, и вот еще что – какие же поминки без цветов! Выход нашелся: она сломала две ветки серебристой ели, росшей у ворот, и поставила их в роскошную вазу.

Есть совсем не хотелось. На тарелки Зайга ничего не положила. Пусть лучше прислуга увидит завтра утром три совершенно чистые тарелки, чем две чистые одну с остатками еды. Небось подумает, что я начинаю сходить с ума от одиночества. Хотя… может, это и недалеко от истины.

Камин топится, и все–таки прохладно.

«В шкафу слева большой толстый платок, накинь на плечи. Он в темную клетку, тебе к лицу, и нисколько не испортит поминального настроения», – словно услышала она наставление Кугуры.

Зайга закуталась в платок и заняла свое место за столом, у камина. Огонь уже обуглил поленья, но форму еще они не потеряли и переливались красным светом, время от времени выстреливая голубыми искрами.

Женщина выключила люстру и осталась сидеть в потемках.

«Кем он тебе приходился?» – почти явственно прозвучал голос Кугуры. Будь она жива, в этом году ей исполнилось бы девяносто пять. Ее упоминают в числе зачинателей рабочего движения в Латвии. Революция 1905 года, потом ссылка, деятельность в эмиграции. До последних дней жизни старушка сохраняла ясность ума, память и способность к логическому мышлению.

«Не знаю… как бы это объяснить, мадам Кугура».

«Ты о чем–то умалчиваешь».

Зайга кивнула.

«И ладно. Если речь идет о любви, каждый сам себе судья. К сожалению. Человек со стороны судил бы не так строго».

Зайга откупорила бутылку и налила в фужер шампанского.

Пью за то, что наконец–таки мне удалось отделаться от тебя, Райво Камбернаус!

Выпив, она выхватила из вазы лапу серебристой ели и бросила ее в камин. Взметнулось пламя, с треском загорелась хвоя.

Покой. Наконец–то покой. Все! Аминь!

«Ты опять за дровами? – проскрипела Кугура. – Может, хватит на сегодня? А прислугу ты распустила, вот мне не приходилось носить дрова. С горничными нельзя либеральничать. Когда мы жили в Люцерне… Нет, кажется, в Цюрихе… Я была вынуждена нанять домработницу, дети еще пешком под стол ходили, а у нас с мужем все время, каждая минута уходила на оргработу. Нам было поручено без лишнего шума приобрести типографское оборудование и по частям переправить его через границу. Я никак не могла понять, почему мне попадаются презлющие домработницы и ни одна из них не держится дольше месяца. Как–то пожаловалась на свое горе княгине, жившей по соседству и тоже бывшей замужем за революционером. «Вы сидите с кухаркой за одним столом? – рассмеялась княгиня. – Удивительно, что они по месяцу у вас выдерживают. Во–первых, на кухне она может досыта есть что душе угодно, а ваше присутствие ее сковывает, ей стыдно наедаться. Во–вторых, человек согласен служить лишь более значительной персоне, чем он сам. Служить высокопоставленному лицу – это честь, а прислуживать ровне – унизительно. Вы унижаете человека по десять раз в день и удивляетесь, что он ищет работу в другом месте. И не надейтесь, подарки не спасут положение, они лишь приведут к новым унижениям и переживаниям“. Следующая кухарка отработала у меня вплоть до того дня, когда мы покидали Швейцарию, и на перроне заливалась слезами, так ей было жаль расставаться с госпожой. Если бы она знала, как я измучилась, изображая светское высокомерие!»

К лешему этот дурацкий спектакль, поставленный для одного зрителя, себя самой! Райво в гробу, мир его праху и сему дому! И никаких проблем.

Не убрав со стола, Зайга поднялась в спальню. Кровать была застелена белыми накрахмаленными простынями, уголок одеяла отогнут.

Она влезла в ночную рубашку, открыла книгу, прочла полторы страницы, но не запомнила ни слова, мысли ее блуждали где–то далеко.

Выключила свет, закрыла глаза, но не смогла заснуть. Она прислушивалась, как ветер буйствует за стеной и швыряет на крышу сухие ветки.

Нет, я обязательно куплю добермана! Завтра же попрошу шофера, и он сделает, он все может, у него всюду дружки и связи.

Часы показывали далеко за полночь, а она все еще ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть.

…Окна родильного отделения над парадным подъездом кирпичного здания с башенками и флюгерами. Больничный сад разросся и напоминает парк. В хорошую погоду по дорожкам прогуливаются больные в серо–голубых фланелевых халатах до пят и широких пижамных штанах в полоску, которые почти всем не по размеру. Одни гуляют в одиночку, другие вышагивают в окружении свиты родственников. Связь с внешним миром обитатели больничного корпуса поддерживают через парадную дверь, и тот, кто сидит у окна, видит, как подъезжают машины «скорой помощи», санитары везут на тележках обед в больших армейских термосах, деловито снуют медсестры.

«Ты не думай, я на тебя не дуюсь, – пишет в своей записке Марга. – Сама виновата, никто меня за язык не тянул. Попалась на удочку Обалдуя. Он только вошел в аудиторию, а я уже по лицу сообразила, что сейчас будет. Это было на следующее утро после того, как тебя упекли в больницу. Я поняла, что ты меня не выдала, иначе бы он затащил меня в свой кабинет.

– Я требую от вас правды! – завизжал Обалдуй голоском евнуха, точь–в–точь как визжат у нас в деревне поросята, когда их кастрируют. – В последний раз спрашиваю! Кто из вас прошел медосмотр вместо нее? Вы же понимаете, я так или иначе дознаюсь – и тогда пощады не ждите! Ложь на тараканьих ножках ходит! Честь техникума поставлена на карту!

Если бы секрет был известен мне одной, ни за что бы не призналась, но ведь знала об этом половина курса. И я решила: лучше уж встану.

– Вы? Вы?!

– Мне очень жаль, товарищ директор, – мычу жалобно.

– Почему вы это сделали?

– Она попросила, – я пыталась пустить слезу, но по заказу у меня никогда не получается. – В начале осмотра я пошла к врачу со своей карточкой, а под конец – с ее.

– Вы понимаете, что это была медвежья услуга?

– Теперь – да.

– Марш в канцелярию за документами! – орет Обалдуй и под удивленный гул аудитории принимается колотить по столу журналом успеваемости. – Исключение из техникума в данном случае самая легкая мера наказания, ведь это настоящее уголовное дело!

Уголовный кретин, вот он кто! Уж я–то плакать о его техникуме не стану! Мне обещают сезонную работу на взморье и комнату на двоих дают, так что пусть он подавится своим общежитием. А к осени мой милый подыщет что–нибудь и получше. Ты обо мне не беспокойся. Будь здоров и держи хвост пистолетом!»

Каждый больничный корпус посетители штурмовали по–своему. Где взбирались на груду пустых ящиков, чтобы поговорить с близкими через окно, где проникали внутрь через кухню, а здесь передачи поднимались наверх по веревочке. Обитательницы родильного отделения менялись, но вновь прибывшие как бы получали этот метод по наследству. Дурная привычка прижилась, как приживается, врастает корнями в почву неистребимый пырей, она приятно разнообразила монотонность будней, давала выход частице авантюризма, которая заключена в каждом из нас. Время от времени начальство выходило из терпения, тогда сестра–хозяйка отбирала спрятанную под какой–нибудь тумбочкой веревку, но уже через час находилась другая – и все продолжалось по–старому. Руководство отделения меняло время приема передач, подстраиваясь под посетителей, но ничто не помогало. Посетители родильного отделения никак не могли обойтись без дыры в дощатом заборе со стороны тихого переулка, откуда до ворот почти километр кружного пути, им просто было необходимо привязывать пакеты со снедью к веревочке, спущенной из окна второго этажа, и напряженно следить, как они взмывают вверх, раскачиваясь из стороны в сторону. И, воровато озираясь, перекрикиваться отрывистыми фразами, пока не шуганет их кто–нибудь из персонала. Переговоры через окно и фокусы с веревочкой престижу больницы не вредили, так как корпус находился в глубине сада, вдали от людских глаз, а вот лазание через дыру в заборе удивляло, конечно, прохожих, и поэтому главврач, вызвав бригадира столяров, приказал ему заделать щель наглухо. В сотый раз занимаясь этим делом, бригадир решил: чем попусту переводить гвозди, лучше смастерить красивую калитку. Обе стороны были удовлетворены, а главврач как–то раз даже прихвастнул: мол, калитка его изобретение, и как это больница могла столько лет без нее существовать!

Среди посетителей были разные люди, со своими семейными проблемами, из разговоров можно было понять, что ожидаемое пополнение семьи и связанные с этим неизбежные хлопоты радуют далеко не всех. Но некоторые изнывали от нетерпения – так им хотелось поскорее лицезреть своих наследников.

Самым нетерпеливым был один морской офицер, лет ему было, пожалуй, под пятьдесят. Весь седой, но стройный, подтянутый, с пружинистой походкой, он появлялся с точностью Кремлевских курантов дважды на день, всегда в парадной форме, с кортиком на бедре. На его суровом лице было написано сознание огромной ответственности.

Всеобщий интерес к «адмиралу» – кличка прилипла к нему сразу – вызвал интерес и к личности его супруги, и вскоре все уже знали что она намного моложе своего мужа, любит его и ждет первенца.

Благодаря пунктуальности «адмирала» понапрасну дежурить у окон не приходилось, и его встречала уйма любопытных взглядов.

Первой в щель обычно просовывалась голова его шофера – молоденького, простодушного матросика с повадками деревенского хитреца.

– Деушки, а деушки, позовите, пожалуйста… – просил он, возводя по–детски наивные глаза к заветному окну.

– Девушек сюда не кладут, Вася, – отвечали ему со сдержанным смешком.

– Знаю, – кивал он, краснея. – Спустите веревочку.

Зорко поглядывая вокруг, он привязывал к веревке один увесистый пакет, потом второй и, пока драгоценный груз втаскивали в окно, докладывал о содержимом:

– Ананасовый компот. Из Мексики. Очень вкусный.

– Ты–то сам пробовал? – спрашивали сверху, но он пропускал насмешку мимо ушей.

– Мы с Геннадием Павловичем одну банку открыли. Вкусно.

Доставленной за все это время снеди хватило бы, пожалуй, чтобы без малого два месяца кормить экипаж небольшого крейсера. Ни роженицы, ни санитарки – никто уже воду не пил, жена моряка одаривала всех банками с соком и компотом. Но все равно еще оставалось, и она слезно умоляла санитарок забирать гостинцы домой.

– Скажи, Вася, своему Геннадию Павловичу, что его Ирочка не верблюд. Не надо столько приносить.

– Соки пить треба. Это ж витамины, – степенно отвечал Вася.

Ирочка по состоянию здоровья в операции «Витамин» не участвовала, но когда появлялся «адмирал», удержать ее в постели было невозможно. Более десяти лет совместной жизни не притушили ее восторженного, романтического чувства – любви школьницы.

Геннадий Павлович о том только и думал, как отвезти будущего ребенка домой, куда его уложить, чем укутать, но, увы, единственным его советчиком в этих вопросах был Вася. И они тщательно готовились: покупали пеленки, мишек, погремушки и еще всякую всячину из «Детского мира». Подобно всем энтузиастам, они жаждали общественного признания и не раз являлись с покупками в больницу – продемонстрировать плоды своих усилий. Ирочка лежала в постели пунцовая от смущения, но видно было, что усердие мужа доставляет ей радость, да она это и не скрывала.

Как только у калитки показывалась ослепительная фигура Геннадия Павловича, соседки помогали Ирочке подняться с постели.

– Я все время хочу увидеть тебя во сне, но у меня ничего не получается, – повторяла она его слова.

– Это потому, что мы близко друг от друга живем… Но скоро ты увидишь меня во сне.

– Ты куда–нибудь уезжаешь?

– В Мурманск. На четыре дня. Я дам телеграмму, пусть мама прилетит.

– Не надо. За четыре дня ничего не случится.

– А вдруг?

– Ты мне ничем не сможешь помочь, ты же не акушерка.

– Буду писать длинные письма.

– Но я их получу только после твоего возвращения.

– А телеграммы?

– Пожалуйста, не надо! Терпеть не могу телеграмм.

– Ложись в постель, тебе нельзя долго стоять на ногах.

– Еще немножко.

– А если я вернусь, а тебя в этой палате уже не будет?

– Тогда я буду чуть–чуть подальше. Следующее окно. Но лучше сперва позвони в ординаторскую.

– Если я опоздаю, ты не волнуйся. Знаешь, самолет… Нелетная погода, и торчи в каком–нибудь аэропорту. Я все–таки дам знать маме.

– Не надо. Я не буду волноваться. До встречи, целую!

– Два раза!

– Ладно. Два раза.

Трогательные разговоры.

Однажды, когда Вася в очередной раз приволок «адмиральские» свертки с провизией, соседка по палате пошутила: мол, может, Вася и ребенка Ирочке вместо начальника сделал? Долго потом никто с этой женщиной не разговаривал, да и сама она ходила сконфуженная.

Через три дня в Мурманск полетела телеграмма с известием, что у Ирочки родился сын. Ответ был такой длины, что его подклеивали на нескольких бланках. Если бы Геннадий Павлович одержал победу в большом морском сражении, вряд ли бы он радовался больше. Сын был его Гангутом.

Под утро ветер с радостным воем отодрал от крыши кусок черепицы. Всю ночь напролет бесновался, пытаясь зацепиться за что–нибудь своими когтями, но крыша благодаря почти что отвесному скату не поддавалась, и вот наконец–то ему посчастливилось, и он с громыханьем погнал свой трофей по черепичным ребрам, чтобы шмякнуть его о бетонную плиту тротуара.

Зайга встала, не включая свет. В одной ночной рубашке она стояла у окна, вглядываясь в слабеющую тьму. На фоне неба скорее угадывались, чем виднелись раскачиваемые ветром верхушки сосен. Ночь прошла, она ни на миг не сомкнула глаз.

Ей привиделся рассвет у моря, накатывающие на берег громадные белопенные валы.

И снова – он. Сгинь, Райво Камбернаус, проклятый! Хочешь, на колени перед тобой стану, только оставь меня! Сгинь! Я давно все забыла! Ты мне ничего не должен! Прошу тебя, уйди! Прочь, прочь!

Она вдруг что–то вспомнила и спустилась в гостиную. Странно, в камине под пеплом еще тлели два уголька, как настороженные глаза притаившегося зверя.

Ощупью Зайга добралась до выключателя, и люстра вспыхнула белым ослепительным светом.

Она выдвинула средний ящик буфета, где хранилось столовое серебро старой Кугуры и тупоконечные нержавеющие английские ножи с черенками из слоновой кости, нашарила в глубине и достала крупноформатный конверт.

Она выкладывала из конверта записки, фотографии, газетные вырезки, рассматривала их, комкала и бросала на тлеющие уголья. Год любви с Райво. Нацарапанные наспех записки, которые он оставлял у дежурной по общежитию, когда переносилось свидание; несколько писем Зайге, адресованных в колхоз, куда ее посылали на уборку урожая, или в родной городишко, откуда она под любым предлогом мчалась назад, в Ригу; газетные вырезки разного формата – она собирала все, что писали о Райво и его команде; любительские и профессиональные фотографии, сделанные во время соревнований и после.

Бумага не хотела загораться, и ее пришлось поджечь спичкой.

Все растаяло в дыму быстро и бесследно.

Зайга поднялась к себе в спальню и мгновенно уснула.

Глава седьмая

После полудня Виктора Вазова–Войского в закрытом фургоне доставили в следственный изолятор. Успели отвезти и в баню, где он встретил Хулиганчика, который с видимым удовольствием тер себе живот горстью мелкой древесной стружки. Его вместе с остальными сокамерниками привели сюда заблаговременно, а Виктора и еще двоих поторапливали – всех надлежало помыть и остричь до того, как послезавтра их определят на жительство более продолжительное.

Хулиганчика жалели все, потому что никто, в том числе и он сам, не понимал, как ему удается снова и снова попадать за решетку. Тюремные стены видели и просто хулиганов, и настоящих башибузуков, но среди них, пожалуй, не было ни одного, кто сидел бы за хулиганство шестой раз подряд. К тому же этот несчастный по натуре своей был самым что ни на есть сонным флегматиком.

– В последний раз, когда выходил на волю, решил поставить окончательную точку, – едва не плача, рассказывал он Виктору. – А вишь, опять я тут. Как бы не пришили мне особо опасного, еще сошлют туда, где сам полярный медведь ежится. Что я отсиживал по малолетству, то не в счет, когда по амнистии выпустили, вроде бы тоже не должны засчитывать, а если засчитают? Тут из меня сделают рецидивиста. Доктор предупреждал, помнишь, который за взятку сидел: не смей ни капли. И я что, сухой ходил, покамест у дядьки на юбилее не уговорили лизнуть шампанского. Уважение сделать. И готов! Наклюкался под завязку, кто–то что–то не так мне сказанул, против нутра, ну я и мазнул ему по фасаду. Это был как бы запев. А дальше пошло–поехало. Родня–то ничего, так ведь я в соседней хате выставил окошко, а хозяина спустил, значит, с лестницы. У того перелом ноги. Теперь в обвинительном заключении будут фигурять телесные повреждения. И вот опять сижу, сам не знаю за что!

– Не пищи ты!

– Проверяли на психа, думал, найдут, ан нет – здоровый!

– Тебя тут знают, приставят к художнику стенгазету оформлять. – Виктор пытался успокоить Хулиганчика, но дружок был чрезмерно озабочен статьей о рецидивизме и, о чем бы ни заходила речь, все возвращался к ней.

– Может, попросить, чтоб адвокат достал характеристику с отсидки? За все годы у меня ни одного нарушения режима. А драк или чего такого и в помине не было. Как думаешь, суд учтет? К примеру, ты и счет потерял, сколько просидел в карцере за то, что одеколон пользовал, ну, там в картишки, или Юрка Зуб… У Юрки сплошь нарушения, а у меня ни одного. Даже замечаний – ни–ни. А за тобой опять хаты?

– Фармазон.

– Ну ты и тип! Такие, как ты, никогда не наживут особо опасного. В один заход тыщу хат заделаешь и в придачу тыщу старух облапошишь, а рецидивиста тебе не пришьют. А я поставил кому–то банку – не иначе он сам меня и завел, не может быть, чтоб я с крючка сорвался – двинул, значит, ему по вывеске, и теперь мне особо опасного запросто пришить могут! Не думай, я не завидую, только разве это справедливо?

Помывшись, они встали в очередь к парикмахеру, который, щелкая машинкой, стриг всех, как говорится, под одну гребенку. Вряд ли он знал другую прическу, только наголо, да кое–где оставлял по клочку волос, – машинка была тупая и стригла неровно.

Хулиганчику очень хотелось облегчить душу; кроме Виктора, знакомых у него не было, ему единственному можно было довериться, в надежде что тебя поймут и не будут потом над тобой издеваться.

– Мамаша мне даже невесту подыскала, ничего бабонька, вполне. У дядьки дом, у тетки дом, наши все неподалеку там, когда строились, друг другу помогали. Нет, это рыло чего–нибудь поперек нутра мне сказануло, иначе стал бы я его с лестницы кидать?

– Если бы ты у меня в доме окна повыбивал, я бы тоже тебя хвалить не стал.

– Ничего, маманя раздобудет хорошего адвоката, он–то отведет от меня эту статью, про особо опасного. Как думаешь?

В другой ситуации Виктор не стал бы водиться с Хулиганчиком: его ограниченность была под стать допущенным им нарушениям закона, однако здесь, в карантине, не было выбора, к тому же вдвоем они представляли определенную силу.

Вернувшись из бани, они скатали матрац на нарах, соседних с Хулиганчиком, и кинули на длинный, через всю камеру, стол. Чтобы освободить Виктору место.

Хозяин матраца хотел было возразить, но Хулиганчик посмотрел на него белым оком и буркнул под нос:

– Ничё, там тебе лучше.

На этом инцидент был исчерпан, поскольку их было двое, а здесь каждый стоял только за себя. Остальные двадцать девять обитателей камеры при словах «там тебе лучше» разразились хохотом – единственное свободное место было возле параши, в эпицентре отвратительной вони.

Вдвоем плотно поужинали и легли спать.

– Ты хоть бы кого из наших на воле видал? – уже засыпая, спросил вечный хулиган. – Одного видал, и то через окно троллейбуса… Жуть! Сходить некуда, покалякать не с кем. Старые кореши ощенились и усохли, те воблы, с которыми я водился, повыходили замуж и слиняли куда–то. А новых пока раздобудешь… Пофилонил бы месяц–другой, тогда может быть. Да и то… Я вот что скажу: у непьющего шансов мало. Не любят непьющих. Никто не любит.

– Да видел я кое–кого, встречал…

– Да уж… А я говорю, мало. Если и объявится кто, в сторонке держится, боится, чтоб не втянули.

Хулиганчик уснул крепким здоровым сном, лишь изредка переворачивая с боку на бок мощное туловище.

При хилом свете ночника время от времени то там то сям всхрапывали, бормотали во сне слова, обрывки фраз.

Наверное, упекут. Наверняка посадят. Южане дружно указывают на меня, сторож со стройплощадки тоже… Полный засыпон. Даука только не может понять, куда девались деньги… Ничего, умрет в неведении. От этого фрукта жалости не жди. Только на потерпевшего затмение нашло: может, тот, а может, не тот, не ручается. Шофер такси тоже колебался, его, наверно, сбил с панталыку тот похожий на меня тип, который маялся в коридоре. А сторож чуть ему пальцем глаз не проткнул: «Он! Он! Етот!» Признаться? Все равно ведь не поможет, четвертая судимость, все равно припаяют на все деньги, без остатка. Хорошо еще, что часть первая сто сорок второй больше чем на два года не тянет. Но уж два обеспечены с гарантией. Самое удивительное: как они меня нашли? Белла? Со злобы за то барахло? Нет, Белла вряд ли. Даже если бы захотела, не выдала бы. Об этом заходе она ничего не знала. Никто ничего не знал, Дауке просто повезло, вслепую меня нащупал. Как свинья рылом!

Он хотел заснуть, ворочался, пытался лечь поудобнее, но полудрема, вначале притомившая его, улетучилась напрочь.

В ожидании сна он сосчитал до тысячи и обратно, начал гадать, сколько времени пройдет до суда и куда отправят. Лучше бы туда, где сидел в последний раз; впрочем, свои везде найдутся, устроят на теплое местечко, чтоб не пришлось давать проценты плана и потеть, как фрайеру.

Он сосчитал на пальцах, через какое время ждать передачу от Марии, – передачи тут принимали в определенные дни, – и опять мысленно вернулся к тому человеку, в коридоре. Когда его, Виктора, выводили из кабинета Дауки, он лишь взглянул на этого человека и будто в зеркало посмотрелся. Сходство было поразительное. Будь они в одинаковой одежде, их, пожалуй, никто бы не отличил. Странный каприз природы, ухмыльнулся он и вдруг подскочил, будто его ударило током. Даже стукнулся лбом в поперечину, державшую верхнюю койку. Черт! Он вспомнил нечаянно оброненную отцом фразу, на которую когда–то не обратил внимания.

Виктор встал и, как был, в нижнем белье, заходил по камере вокруг стола. Его шаги, видимо, мешали спать, кто–то вроде собирался что–то сказать, но, узнав в нем приятеля Хули–бедолаги, счел за благо притвориться спящим.

– Идиот! – возмущенно кричала Белла. – Только этого мне не хватало: измазаться твоей кровью!

– Дай же мне в конце концов кусок ваты или марли!

– Стой на месте, не лапай! И без того весь пол замызган. Что я теперь скажу Вадиму Петровичу? Я–то хлопотала, чтоб устроить тебя на приличную работу… Стой на месте и придержи вату, пока разыщу, чем завязать… Ты думаешь, это было легко?

– В постели все трудно. Я тебе верю. Клянусь, верю.

– Как тебе не стыдно!

– А ты думаешь, у меня глаз нет? Я не так глуп, как хотела бы ты и твоя сестра.

– Не по вкусу, скатертью дорожка!

Кровь из раны текла за шиворот, налипала в волосах, просачивалась через ткань спортивной куртки.

Наверно, когда падал, ударился о подножку грузовика, подумал Виктор и попробовал припомнить, где стоял он, а где Свамст. Вначале оба они сидели в кабине, Свамст завел мотор и, не отпуская сцепления, принялся крутить баранку, чтоб легче было выехать со двора.

– Сколько? – спросил Свамст.

– Нисколько, – ответил Виктор.

Свамст не поверил, решил, что Виктор шутит, он–то видел, как старуха мяла в руках трешку и как всунула ее в карман Викторовой куртки. Этот жест, похоже, освободил старушку от нервного напряжения, она, казалось, выполнила свой постыдный долг, ее сухая сгорбленная фигурка даже будто распрямилась.

– Не трепись, давай сюда!

– Говорю, нету!

Странно, что Свамст все еще не верил, но тут щеки его побагровели и стали одного цвета с «Жигулями», на которых он ездил на работу, хотя дровяной склад был в десяти минутах ходьбы от его дома. Такой ухоженной машины Виктор в жизни не видывал. В автомагазине она наверняка выглядела хуже – там вряд ли кто изо дня в день полировал ее польским и югославским бальзамами. А для Свамста это было первым делом, и гори все синим пламенем: сверхсрочная работа, грузовик возле склада, груженный дровами и мешками с угольным брикетом, Свамст всегда найдет время обойти вокруг своей машины и, поругивая цены на бензин, чистой мягкой тряпочкой потереть забрызганные грязью места.

– Он наш лучший шофер, я поставлю тебя к нему, – сказал Вадим Петрович, принимая Виктора на работу. – Силища у него что у быка, и работать любит. Он не отсиживается в кабине, как другие, помогает разгружать. Вдвоем вы сделаете большие деньги.

О том, что из этих денег сотню в месяц надо отсчитывать Вадиму Петровичу, сказал ему Свамст.

– Все платят, – добавил он. – Другие – меньше. С нас сдирают, но зато у нас нет простоев и всегда самый лучший товар. Сам увидишь, это окупается… И еще вот что: хоть я и не сидел, водить себя за нос никому не позволю! – Свамст выключил мотор и зверски глянул на Виктора.

Нет, такому говорить правду бессмысленно: не поймет.

А правда была простая: старушка, видно, перебивалась на крохотную пенсию, она прямо–таки дышала на ладан и это уже не поправишь. Бедностью веяло от изношенной скатерки, недопитой бутылки пахты и комочка творога за окном; о бедности кричало древнее пальто в прихожей и старые обои, под которыми определенно наклеены еще довоенные газеты. Виктор сложил несколько охапок на полу у плиты – остальные дрова вместе с брикетами они со Свамстом перетаскали в подвал – и вспомнил, как однажды он равнодушно прошел мимо такой вот старушки; она сидела на нижней ступеньке рядом с вязанкой дров и плакала от бессилья. Может быть, сейчас он впервые в жизни осознал, что и сам когда–нибудь будет старым, больным и немощным.

Виктор сунул руку в карман и вернул трешку, сказав:

– Нет, хозяйка, мы не берем…

Круто повернулся и выскочил наружу, чтобы не слышать, как она рассыпается в благодарностях, ведь это только подчеркнуло бы тупость его поступка. Ей–богу, тупость! Мы не берем! А если Вадиму Петровичу надо!

Свамст обежал вокруг кабины, рванул Виктора на себя.

– Ах ты, каторжник проклятый!

– Брось паясничать. – Виктор не успел еще сообразить, что происходит, а Свамст уже лез к нему в карман за деньгами.

– Свои кровные, заработанные, зубами вырву, понял!

Виктор хотел ударить снизу, в подбородок, но промахнулся. Свамст в ответ жахнул его как кувалдой. Еще он помнил: лежит плашмя на мостовой, а Свамст, склонившись над ним, проверяет внутренние карманы куртки. Ничего не нашел, плюнул с досады и уехал.

– Белла… Послушай, Белла… У меня в жизни сплошной перекос… Да и у тебя ничего путного… Давай попробуем вместе, а? Но не здесь. Здесь у нас толку не будет…

– Убирайся! Я ему такую работу достала!

– На дорогу дашь?

– Еще чего!

– Белла…

– Не пытайся выставлять мне счет, не то уже этой ночью будешь петь «Над головою небо голубое»…

Это было расставание, больше они не виделись.

Чтобы попасть в ресторан поезда дальнего следования, надо было пробираться бочком через вагоны, где в проходах заспанные пассажиры в пижамах и с полотенцами через плечо дожидались своей очереди в туалет, открывать и закрывать двери тамбуров и балансировать на шатких платформах, под которыми лязгали буфера сцепления.

В одном из купе, коротая время, играли в подкидного. Он постоял, понаблюдал оценивающе за игроками, благо профессионалы никогда не приглашают с ходу сыграть в «петушки» или преферанс. Старички выглядели довольно серо, но это еще ни о чем не говорило. У него в кармане завалялась сотня с лишком, остаток от продажи шмоток Беллы. Для начала вполне хватило бы.

В ресторане сидел как на иголках, боясь опоздать, вдруг вместо него пригласят другого. Он уже считал, что его место там, хотя никто его в компанию не звал. Игрока по силе эмоций можно сравнить только с ревнивым любовником. Войдя в азарт, уже не мог сидеть на месте и дожидаться официанта, застрявшего на кухне: Виктор положил под блюдце пятерку, хотя наел максимум на три рубля, встал и пошел прочь. Ноги сами вели его к цели, сопротивляться было бессмысленно, даже если бы он упирался и хватался руками за дверные косяки; точно так же многих каждую среду и субботу тянет на ипподром, хотя еще с вечера они твердо решили туда не ходить и у касс тотализатора не торчать.

В купе все еще весело резались в подкидного, и стало ясно, что эти ни на что больше не способны. Пламя азарта сникло и погасло.

В дурном настроении он возвращался к себе по уже пустым проходам и окутанным сизым дымом тамбурам, где, притулившись в углу, позевывали курильщики.

В его купе на нижних полках, отвернувшись к стене, спали женщины, а мальчишка на верхней во сне посвистывал носом. То ли для того, чтобы их потом не разбудили, то ли из чисто женского стремления к уюту дамы постелили и ему – подушка в наволочке, матрац аккуратно застелен простынями и одеялом.

Виктор повернул защелку, и теперь снаружи дверь можно было открыть лишь настолько, чтобы внутрь проникал воздух. Он снял туфли и тихо, по–кошачьи взобрался на свою полку. Но раздеваться не стал, лег поверх одеяла. Вытянул ногу. Уперся пальцами в каракулевую шубу, через носок ощутил завитки меха. В купе все крепко спали и наверняка видели красочные сны.

Такая возможность бывает не часто, за шубу запросто отвалят тысячу, она по меньшей мере втрое дороже. Он лихорадочно думал. В нем снова проснулся азарт.

Новая, мало ношенная каракулевая пальтуха. Пристраивая на вешалку свою куртку, он не рассмотрел как следует, но и без того ясно: шубенция новая, из полноценных шкурок, не из лапок. И завитки некрупные, тысячу дадут как минимум. Адресок ленинградских корешей с ним, помогут сбыть. Свободный художник, что хочу, то и делаю! Шиковый отель, классная житуха! Разве после выхода из тюряги я жил, как человек? В отеле опять что–нибудь подвернется, там иностранцев полно, денежные тузы, там… В последние годы он никогда не думал вперед больше чем на неделю, ну, максимум на две, это получалось как–то само собой. Вроде тонущего посреди океана, который вымаливает у судьбы минутку–другую в надежде на чудо, хотя на деле уже изверился…

Шуба наверняка принадлежит той рыжеволосой, что едет с мальчишкой.

– Хочу показать мальчику отца, а то забудет, как он и выглядит, – шутила она.

Ее муж полгода плавал на какой–то торговой посудине и вот теперь возвращался, на этот раз без захода в Ригу. Радиограмма извещала – встречайте в Мурманске. Другая женщина была постарше и классом пониже, она ехала домой из санатория «Кемери». Виктор благодаря своей воспитанности и вполне литературному языку, посредством которого он общался в миру, быстро завоевывал симпатию и доверие попутчиц. Особенно после того, как, увлекшись, показал мальчику решение шарады из «Уголка досуга» в каком–то журнале. Они бы не поверили, скажи им, что этого опрятного парня с длинными, аристократическими пальцами неудержимо тянет в грязные притоны, где собираются «синюшники», у которых с похмелья дрожат руки, и где доступные женщины со следами былой красоты обсуждают во всех деталях способности своих кавалеров, а у хозяина хаты тревогу вызывает разве что стук в дверь не по условленному сигналу да поножовщина, которая нет–нет да вспыхнет среди его гостей. Они забирались сюда, как забиваются летучие мыши в темные щели, где, уцепившись за пыльные потолочные балки и подремывая вниз головой, ожидают сумерек, когда, ощерив полную острых зубов пасть, можно будет броситься на охоту за насекомыми, по легкомыслию или необходимости покинувшими свои укрытия. Тут пили всё, от чего не подыхали сразу на месте, и ничем не закусывали. Тут обжуливали и обкрадывали любого, но чаще всего своих же, благо они были рядом и собственные грехи не позволяли бежать в милицию. Дружба тут была невозможна, да никто в нее и не верил, самым большим достоинством здесь считалось урвать что–нибудь для себя силой или хитростью, и ничто не вызывало большей насмешки, чем самопожертвование ради кого бы то ни было. Тут бессчетное числе раз договаривались не выдавать своих в случае провала, но милиция почему–то всегда забирала всех подчистую; потом в лагерях и колониях они, размахивая табуретками, сводили счеты, и редко кто из непосвященных понимал, что это не более чем ритуал, подобный борьбе ящериц игуан на Галапагосских островах за самый теплый, нагретый солнцем камень: шумят, угрожают друг другу, устрашающе раздуваются, но никакого кровопролития. Эти, с табуретками, тоже обходились без крови – себе же сделаешь хуже, могут ведь в карцер посадить или перевести на тюремный режим.

Мать хозяина квартиры когда–то была «хипёжницей», слово это так устарело, что отсутствует даже в словарях воровского жаргона, выпускаемых для работников прокуратуры и органов милиции, хотя оно давным–давно в ходу. Так называли красивых женщин, завлекавших денежных мужчин в отели или на частные квартиры, где жертву потом грабили до нитки. Теперь это была обрюзгшая вонючая старуха, лежавшая на кишащей клопами перине под кучей грязного тряпья. Едва только откупоривали бутылку, она начинала стонать, словно от ужасной боли, в надежде, что и ей нальют глоточек, а иногда ударялась в слезы при виде того, как рушатся последние остатки морали преступного мира. Безграмотные взломщики ее времен в сравнении с нынешними просвещенными эгоистами выглядели милыми провинциальными зайчатами–балагурами. Старуха, всю жизнь никого не боявшаяся, чувствовала, что эти при первой возможности перережут ей горло, лишь бы добраться до денег, спрятанных в перине. Сын вряд ли поднимет руку на мать, но закроет глаза и отвернется, когда ее будут резать, а потом вся эта свора набросится на перину, увязая по локти в пуху. Она охотно отдала бы эти несколько сотен рублей сыну, но опасалась, что деньги только раздразнят их и ускорят события, ведь тут все были уверены, что у нее припрятана не одна тысяча.

Что же искал молодой лебедь среди этих облезлых, вшивых ворон? Контраста своему пышному оперению? Может быть. Женщин? Ведь он считал приходящих сюда самыми–пресамыми, и они, в ожидании сумерек, от нечего делать, тоже называли его мужчиной, шутя перебрасывались непристойностями. Им нравилось, когда он краснел, они не верили, что есть еще на свете такое, за что человеку стоит краснеть. Может быть, это было бегством от стерильной правильности, тепличных условий родительского дома? Ему запрещалось смотреть телевизор после девяти часов вечера, он еще пешком под стол ходил, но уже в деталях была спланирована его военная карьера (в сорок два года будет полковником!); сами того не сознавая, родители учили его разделять людей на друзей, врагов и ничто. Зажатый в тиски предубеждений и этикета, в притоне он вдруг столкнулся с демократизмом. Кому как, а ему эта жизнь казалась демократичной. Другой бы призадумался, прежде чем отведать запретный плод, но у него не было времени на раздумья, через час ему надлежало быть дома и лежать в постели. И совета не у кого спросить, да и стоит ли, если ответ заранее известен. Дважды два четыре, кто спорит. С пустыми руками на квартиру старой «хипежницы» не пойдешь – высмеют, а то и за дверь выставят. Вначале Виктор воровал дома деньги, потом стал уносить книги, вещи. Этого добра у родителей было много, прошел год, а пропажи и не заметили.

Женщины в купе мирно спали, мальчишка тоже как ни в чем не бывало посвистывал носом. Виктор еще раз коснулся ногой каракулевой шубы.

Избитый Свамстом и отвергнутый Беллой, он в который раз собирался начать новую жизнь, но точка опоры, обитель надежды у него была только одна – отец.

Тысячу отхватил бы. Пальтуха новая, железно, тысячу.

Он представил, что эти деньги уже у него в кармане, и эта мысль родила в нем странное ощущение свободы и независимости. Замечательное, бесподобное ощущение. Скучная жизнь с зудящими нравоучениями отца подождет пару недель, а коли повезет, и дольше…

Поезд остановился на каком–то полустанке. Фонари освещали асфальтированный перрон и вокзальное здание с названием станции, за ним все тонуло в темноте, вдали ни огонька.

Раздался гудок, тепловоз дернулся, подался вперед, сдвигая с места вагоны, и они медленно, мягко заскользили по рельсам. В конце перрона застыл, провожая отходящий поезд, дежурный по станции в форменной фуражке с малиновым верхом.

Виктор отметил, что проводница даже не дошла до дверей. А если и дойдет, тоже ничего страшного. Еще лучше: откроет дверь. Шубу увидит, только когда я уже буду на перроне. Кто за мной погонится в такую темень? Морячка голяком не побежит, а для объяснений времени не хватит. До этого и не дойдет, станут машинист и начальник станции из–за какой–то истеричной бабы поезд задерживать!

Затем он прикинул, как с вокзала пробираться дальше. Возможностей достаточно, до шоссе доберется, а там неужто не подвернется рейсовый грузовик. Хорошо, что чемодан полупустой, можно шубу туда втиснуть.

На ощупь перевесил куртку и шубу так, чтобы одним махом сгрести то и другое, тихонько снял с антресолей свой чемодан, надел туфли и вышел в коридор.

По расписанию, висевшему на стене, выходило, что следующая остановка минут через двадцать.

Держась за поручень, Виктор вглядывался во тьму – блеснет вдали за окном огонек и погаснет, закрытый кустом или купой деревьев.

Наконец поезд стал тормозить, мимо окна проплыл состав нефтевоза, стоявший на подъездном пути. Он изготовился к старту. Проще простого: левой рукой схватить куртку с шубой, правой – чемодан и – ходу.

Поезд тормозил долго, он открыл купе.

– Вы тоже не спите? – тихо спросили из темноты. – Какая это станция?

– Не разобрал, – буркнул он.

Забравшись на полку, он стал мысленно проклинать женщину, которая так некстати проснулась и тем самым спасла свою шубу, клял на чем свет стоит старушку с трешницей, из–за которой его побили, ругал Свамста и Беллу с ее Вадимом Петровичем и всех прочих. Он жалел себя за невезение, он ощущал себя жертвой.

Виктор растянулся на полке во весь рост, опять коснулся носком шубы и отдернул ногу, как от раскаленной плиты.

Я жалкий неудачник… Как мне в последнее время не везет… А раньше было иначе…

Жалость к себе росла, и вместе с нею росла злость к женщине, не вовремя проснувшейся и поэтому оставшейся при своих шмотках. Если бы за это не грозило наказание, он сорвал бы шубу силой, а может, и ударил бы при этом, потому что шуба в его восприятии была уже не чья–то вещь, а прочная основа свободы, этого крылатого чувства, этих двух недель, которые он мог бы проколобродить, где хочет и как хочет. Две недели напропалую! После таковой прелюдии не грех и постоять перед отцом с опущенной головой, полицемерить, понадавать гору обещаний. А что делать? Другого выхода нет. Или скукотища, или – под забор, откуда даже милиция тебя подбирает без особого рвения. Если нет у тебя определенного места жительства, если не за что зацепиться, проще пареной репы докатиться до жизни под забором.

С утра, как только открылся вагон–ресторан, он пошел туда и как следует напился. С горя и хандры. Сам дал такое определение. С хандры и горя. Последняя возможность напиться, завтра все – если отец почувствует хотя бы легкий запах спиртного, визит можно считать неудавшимся.

Пока он сидел за столиком, у него появилась хорошая мысль: он будет учиться. Год займут подготовительные курсы, лет пять уйдет на учебу. Старик от умиления расплачется! И даже при самых средних успехах готовь мешок – деньги посыплются, а с ними и прелести студенческой жизни перейдут в иное качество. Гаудеамус игитур… Молодость скоро кончится! Мышей ловят крадучись, как говорит английская пословица. Для начала сойдет и общежитие, потом отец комнату снимет. Не сразу, вначале будет принюхиваться, приглядываться. Зато потом радость старика будет безмерной. «Мой сын студент», – это звучит. К тому же вместе с отцом жить не придется, лучшие вузы – в Москве и Ленинграде. По пути с вокзала загляну в библиотеку, полистаю газеты, чтобы разговор вышел конкретный: мол, собираюсь в такой–то и такой–то институт, подготовительные курсы тогда–то и тогда–то.

Он уже видел свое будущее в розовом свете. Пригодится–таки диплом об окончании средней школы, полученный в колонии. А он, дурак, чуть было не смирился с судьбой, чуть было не пошел на завод вкалывать по–черному.

Отец жил за городом – в новом квартале, отсюда ему было ближе до порта. Дом неприглядный, штукатурка облупилась, лестницы узкие.

– Присядь, я заварю чай, – сказал отец и вышел на кухню. Было слышно, как он разговаривает с женщиной, именуя ее по имени–отчеству. Квартира была коммунальной.

Все говорило о том, что с отцом произошел перелом. После рижского жилья, где обновляли обстановку, хотя, по правде говоря, эта инициатива принадлежала матери, где каждой безделушке следовало быть наилучшего качества и по возможности дефицитной, недоступной обычному, рядовому человеку, – после всего этого низкий потолок мурманской комнаты казался еще ниже и казарменная обстановка – еще более убогой.

Нет, до раскладушки отец еще не дошел, но невелика дистанция – в комнате лишь необходимая мебель и самые нужные предметы. Если и налицо, например, серебряные подстаканники, то это остатки прежней роскоши, они были приобретены еще матерью и от ежедневного употребления потеряли блеск, стали какими–то будничными. Здесь, у отца, они были всего лишь необходимыми предметами, предназначенными для определенной цели, и не более.

«Может, завел какую–нибудь кралю и она прибирает к рукам его деньги?» – задумался Виктор, но, так и не вспомнив ни одного случая, который мог бы бросить на отца хотя бы тень подозрения, успокоился.

– Странно, что ты не примчался сюда сразу после освобождения. За спасательным кругом.

– Я пошел вкалывать.

– И уже надоело?

– Не в этом дело. Ты думаешь, за решеткой не надо работать? Просто я понял, что способен на большее.

– На сейфы?

– Не насмехайся, отец! У меня было достаточно времени на размышления.

– И неоднократно, – со смешком добавил Вазов–Войский–старший.

– Да. Неоднократно. Увы, мне трудно с этим справиться, ты единственный человек, у кого я могу попросить совета.

– Пожалуйста! Совет денег не стоит. Могу дать тебе совет. Как–никак знакомый человек, столько лет в одной квартире прожили!

Виктор ожидал всего, только не иронии. И еще он не ожидал, что с ним будут разговаривать как с гостем, который забежал на минутку поболтать о том о сем. Ирония отца его шокировала, он начал терять уверенность в себе. К нему относились как к человеку, слова которого ничего не стоят, который задержался в развитии. В свои двадцать пять он еще ничего не достиг, это так, но когда же достигать, если без конца отсиживаешь. А вот среднюю школу он все–таки кончил и выучился на механика по швейным машинам, правда, из–за отсутствия практики знания уже успели выветриться из головы.

Он даже предполагал, что старый моряк не пустит его на порог, что ж, сел бы на лестнице и ждал смиренно своего часа. Виктор допускал, что как блудный сын, возвратившийся в отчий дом, будет встречен лавиной упреков и, возможно, заработает парочку оплеух, он рассчитывал увидеть в глазах отца слезы, но в них были лишь презрение и откровенная издевка.

– Все время в Риге?

Виктор утвердительно кивнул.

– Ну и как чувствуешь себя, когда встречаешь моих старых друзей? Например, Остапыча? Когда ты был маленьким, он качал тебя на коленях.

Виктор прикусил губу.

Это он предложил «очистить» квартиру Остапыча и сам принял участие в грабеже. Обворовали и других коллег отца, из–за которых тот так тяжело переживал позор, что с ним случилось тяжелое нервное расстройство, но квартира Остапыча была особая статья. Вазовы–Войские дружили с этой семьей, и Виктор без малого считался женихом дочери Остапыча. Отношения между домами были настолько тесными, что Виктор мог в любое время суток явиться к Остапычу в дом и ему ни в чем бы не отказали. Семья Остапыча обычно уже весной переезжала на дачу. И как–то раз, когда на квартире Вазовых–Войских затянулся ремонт, Остапыч предоставил свою в их полное распоряжение. Остапыч и его жена были единственными, кого не столько волновали украденные вещи, сколько сам факт кражи, хотя квартиру обчистили основательно. Оставшись чуть ли не среди голых стен, они категорически отказались от возмещения убытков, предложенного матерью Виктора, – видимо, потому, что возмещать убытки надо было также другим пострадавшим, причем без промедления, и мать в отчаянии повсюду занимала деньги. Остапыч даже помогал вызволять Виктора из–под ареста.

– Не заводись, отец…

– Я тебе не отец!

– Хочешь, я сейчас же уеду – и мы никогда больше не увидимся? Мне это будет нелегко, у меня в душе все переворачивается, но я это сделаю, если ты так хочешь.

– Хочу? Конечно, хочу!

– Не горячись, отец, – вставая со стула, сказал Виктор.

Ничего не попишешь, одним махом такую крепость не возьмешь, это можно было предвидеть. Надо было загодя поздравительные открытки по праздникам слать, а то и письмишко накропать. Лихим кавалерийским наскоком эти стены не одолеешь, ну что ж, изобразим оскорбленную гордыню и подождем, пока подоспеет тяжелая артиллерия.

– Я хотел тебе написать, но ты сам запретил мне напоминать о себе. Извини, что я затруднил тебя своим присутствием, но это получилось ненарочно: еду в Ленинград поступать в институт, отсюда до Мурманска рукой подать, вот и не выдержал. Я рад, что ты жив и здоров. Надеюсь, отец, что ты еще будешь мною гордиться!

– Я тебе не отец. Мать мне призналась, что в больнице тебя подменили…

– Да? Это она для тебя придумала. Она хотела, чтобы ты легче переносил мои выходки. Она тебя очень любила. И все–таки «до свидания», а не «прощай».

– Ты в Ленинград? – Лицо отца посерьезнело, на нем отразилось волнение. – Какого совета ты хотел?

– Знаешь, будет лучше, если я сейчас уеду. Может, появлюсь, когда сдам экзамены.

– Что ж… Пожалуй. Ты серьезно готовился?

– Было нелегко, но уж как–нибудь.

– Надо брать частные уроки.

– Да, хотя бы по математике. У меня большой перерыв, да и языку нас в вечерней обучали так… все больше по верхам.

Отец подошел к шкафу, достал из мундира портмоне, пересчитал деньги и вручил их Виктору.

– Не надо, отец… Я решил взяться за дело и хочу полагаться только на свои силы.

– Не переоценивай свои силы. Уроки бери у приличного преподавателя.

Виктор оставил Мурманск, не зная, что ему делать дальше. Он и в самом деле охотно пошел бы в вуз, но не имел представления, сколько времени требуется на серьезную подготовку к вступительным экзаменам, не говоря уже о конкурсе. Получить в этом мире место за письменным столом становится все труднее. Прожив несколько дней в Ленинграде, он понял, что может надеяться лишь на вечернее отделение какого–нибудь техникума, и то при условии работы по выбранной профессии. Решив, что в Риге будет полегче, он подался домой. Отцовы деньги успели незаметно растаять, не так уж много их было.

В общем, он был доволен, что с отцом удалось худо–бедно установить контакт, появились хоть какие–то виды на будущее.

Надзиратель – правильнее сказать, контролер – время от времени приоткрывал глазок и заглядывал в камеру. Виктор подумал, что этот филин долго его разгуливания не потерпит, откроет дверь и прикажет лечь, но надзиратель, видимо, понимал его душевное состояние и не мешал.

В больнице подменили… Для успокоения мать могла старику и не такое нарассказать. Больше всего отец беспокоился о добром имени Вазовых–Войских. Он вставил бы его в золотую рамку и повесил на стену. В каких–то старинных мемуарах отец вычитал, что некий Вазов–Войский принимал участие в Синопском сражении, и стал почитать его как родоначальника. Каждому, кто бывал у них в гостях, приходилось выслушивать, как утонули в бою три тысячи турок, ранили самого Османа–пашу, в то время как русская эскадра потеряла всего лишь тридцать семь человек. Вазов–Войский сыграл в этой битве выдающуюся роль; в том числе, рискуя жизнью, он спас дворянина, своего командира, уже валившегося за борт. Правительство поддержало ходатайство спасенного: будущие Вазовы–Войские могли разгуливать, высоко подняв голову.

Однажды некий лейтенант, не подозревая, как прикипел душой его начальник к этому бою с турками, развил заслуги предков нашего героя в историко–логической последовательности.

– Это далеко не вся причитающаяся ему слава! Во время революции тысяча девятьсот пятого года вашему ближайшему предку оказалось не по пути со столбовым дворянством, а в горячие дни Октября он избрал путь с теми, от кого начался. Да здравствует трижды герой!

Если ребенка подменили в больнице, значит, этот не вылезающий из тюрем каторжник – вовсе не Вазов–Войский, не потомок т о г о, а совершенно другого роду–племени человек, и последний Вазов–Войский может с достоинством нести свою седую голову. Такая интрига, а может, афера, черт знает как это назвать, как раз в стиле покойной матери. Если она вообще говорила нечто подобное, если это не выдумал сам старик, вероятен последний вариант, так как, услышав про учебу, отец все же кинул какой–то мизер на оплату репетиторов. Если бы действительно была совершена подмена, он бы не уехал просто так из Риги, рылся бы в архивах, нанимал своих людей, пока не нашел бы настоящего отпрыска, – у него для этого достаточно связей и власти. Ну конечно же никакой подмены не было, и отец это отлично знает.

Глава восьмая

– Вам знакомо имя Нина Черня? – спросил следователь Даука, продолжая раскладывать бумаги на письменном столе. Они только что поздоровались, и Виктор Вазов–Войский еще не успел как следует оседлать стул, новый, но скрипящий ничуть не меньше развалюхи софы а–ля бидермайер.

«Все! Попался!» Виктору показалось, что его кольнули длинным шилом. Если этот деятель вышел на Нину, пиши пропало, полный завал.

И все же, наверное с отчаянья, он решил отрицать знакомство с Ниной, хотя сам понимал, что это просто мальчишество. Три дня, проведенных в изоляторе, еще будили надежду, что, может, наказания удастся избежать. Виктор твердо намеревался «держать стойку», выстроил оборонительный вариант и теперь не прочь был уверовать в его крепость. Сколько «за» и сколько «против»? Нет, бросьте, игра идет не в одни ворота. Как он и предполагал, Белла из–за шмоток шума не поднимала. Будь у Дауки ее заявление, он бы пустил его в ход, но у него одна лишь голая информация, а ее к делу не подошьешь, даже если сведения исходят от этой кобры! Значит, остается шифер. Сторож, конечно, ткнул в него пальцем, но сам–то кавказец наверняка ничего не утверждает. Больше того, колеблется и шофер такси. Он видел, как кто–то считал деньги? Так это был не я! Граждане судьи, они ошибаются! Я никого не упрекаю, я верю, он честный человек, но ведь может гражданин обознаться!

«В самом деле?» – спросят заседатели.

«Мало ли на свете людей, которые на меня смахивают! Граждане судьи, в коридоре РОВДа я, например, видел гражданина Вецберза, так мы с ним как две капли воды, ну просто близнецы. Пригласите его сюда и посмотрите сами, вы не отличите, где я, а где он! Кожаное пальто?! Да я в жизни не носил кожаного пальто. Следствию выгодно бросить меня в торбу: ранее судимый, в момент ареста не работал… Но у меня, граждане судьи, никогда не было кожаного пальто!»

Судья пустится в поиски упоминаний о кожане, а тот всплывает только в показаниях свидетелей!

«У вас в самом деле никогда не было кожаного пальто?»

«Я не я, если вру!»

Судья откашляется, обнаружит, что Даука и не пытался выяснить, где Виктор за несколько дней растратил восемь сотен, обозлится, что нет никого, кто мог бы подтвердить, что действительно видел у Виктора в то время кучу денег, и отшвырнет дело на доследствие. А времечко–то течет, а след–то простыл. Были – и нет их!

Надежды эти росли с каждым днем, потому что Даука не показывался. За это время некоторые детали уже должны были испариться из памяти свидетелей. А в том, что следователь не разыщет Нину Черню, Виктор был более чем уверен.

– Значит, вы ее не знаете? – спросил Даука.

– Впервые такое имя слышу! – апатично пробормотал Виктор.

Последний раз Виктор отсиживал в колонии строгого режима, так как с общим режимом он познакомился до того. В строгом публика не та – мрачная, нервная, с меньшими шансами на перевоспитание, хотя статистика вроде бы этого не подтверждает. Возвращаются сюда одни и те же личности, кто в четвертый, кто в пятый, а кто и в десятый раз, а вот процент вторичного возврата будто бы не выше, чем в других режимах: видимо, большинство из тех, кого моральные увещевания не отвращали от вторичного покушения на чужое имущество, только здесь осознавало, что такое лишение свободы, поскольку тут не было и следа поблажек – вплоть до запрещения свидания с женой, – которыми пользовались в других колониях при первой судимости. Здесь изъяснялись на воровском жаргоне, иные и вовсе забывали нормальный язык. Низменные инстинкты тут брали верх; по темным углам старички разбойнички еще блюли моральный кодекс вора в законе, где наберется, пожалуй, несколько вполне человеческих установок, но у стариков уже не было физических сил, чтобы навязать этот кодекс остальным; среднее поколение переняло у них лишь местный фольклор, а самое молодое, получившее обязательное восьмилетнее образование, чихало на все нормы морали, боготворя только рок–музыку; своекорыстие у них на первом месте, холодный расчет и эгоизм лезли из всех пор, стариков они считали жалкими сентиментальными идиотами и, отправляясь «заделывать хату», кроме отмычек прихватывали с собой ножи и обрезы – на тот случай, если хозяева не вовремя вернутся домой. У них были вполне однозначные представления о «лафе»: вельветовые джинсы, ночные рестораны и «Жигули». Окрепшее материально общество вскормило их рослыми, здоровыми. Если старикану либо уголовнику среднего поколения глянется шарфик или перчатки новичка, он их выпросит, выманит или выиграет в карты, а юный молодец просто сорвет шарф с шеи и будет считать своим.

В первый же день Виктора основательно пообчистили, несмотря на то что с некоторыми из этих обитателей он сидел еще в колонии для мальков или отбывал предыдущий срок. Он воспринял это как само собой разумеющееся, даже удивился, что взяли не все. Подними он шум, ему наставили бы синяков и пересчитали ребра. Он приготовился к тому, что в ближайшее время придется расстаться и с оставшимися вещами, но совершенно неожиданно его сделал своим помощником начальник бани Черня, в обязанности которого входила также выдача чистого белья.

– Следующий! – сказал Черня и глянул в дверное окошечко, чтобы записать фамилию очередного получателя.

– Вазов–Войский.

– Чего? Вы случаем не в родстве с моряком Вазовым–Войским?

– Это мой отец.

Черня удивился до крайности. Он сам был из флотских и все еще гордился морской косточкой. Он хорошо помнил в высшей степени строгого, справедливого и принципиального командира и даже в дурном сне не мог представить, что встретится в зоне с его сыном. Черня велел Виктору задержаться после всех, расспросил об отце, выдал новенький комплект белья и предложил служить при бане, так как прежний помощник только что освободился.

Черня в этой колонии был белой вороной: с первой судимостью. Как–то здесь работала стройбригада облегченного режима, которую по утрам отвозили на стройку, но после сдачи объекта бригаду расформировали, а бригадира Черню собирались было перевести в другую колонию. Тут–то администрация и предложила ему остаться, как они в шутку сказали, «директором бани». Предложили потому, что были уверены – конторские книги бельевого склада будут содержаться в образцовом порядке, не говоря уже про все, лепившееся вокруг бани: цирюльню, халупу для починки простыней, сапожную мастерскую и другие. Эти «объекты» администрацию не особо беспокоили, но все же опыт показывал, что там обычно находят приют нарушители режима, если «директор» размазня или рецидивист, у которого в зоне много дружков–приятелей.

Черня принял предложение с двойственным чувством. С одной стороны, строгий режим – не фунт изюма, с другой, здесь он уже обжился, а «директор бани» в колонии – чуть ли не самая привилегированная должность. И администрация его знает, можно надеяться на внеочередную передачу или встречу с женой, а потом и на досрочное освобождение. Это немало, если тебе еще сидеть и сидеть. Брошу якорь, решил Черня и предложение администрации принял. Если на то пошло, то льготы у него и здесь будут, в соответствии с означенным режимом, разве что тут забор повыше и публика погнилее. Он ни с кем дружбы не водил: карманники без конца повторяли свои байки, злостные хулиганы и прочие насильники были ему физически противны, а убийц он вообще считал психически ненормальными. Людей его круга в этой колонии не было, но и к ним он отнесся бы без особого пиетета, ведь это они, провалившись, потянули за собой и Черню. Статья, по которой его судили, была серьезная: хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Кроме того, ему пришили и взяточничество, но тут он виновным себя не чувствовал – скользкие людишки заваливали подарками его жену Нину, так как почуяли, что таким образом можно без особого труда сориентировать мужа в желаемом направлении…

Как это бывает с людьми, обладающими большой властью, Черня забыл, что власть его небезгранична. Вскоре вокруг него вились одни подхалимы и проходимцы, которые соглашались с каждым его словом и пели ему «аллилуйю», за что им, в свою очередь, дозволялось отхватывать куски от государственного пирога.

На суде выяснилось, что подпевалы загребали намного больше своего шефа, они считали Черню лопухом, оттого и поспособствовали его выдвижению на высокую должность, так как опасались, что назначат кого–нибудь из молодых, энергичных, умеющих и, не дай бог, желающих работать. Лишь в одном они ошиблись: не думали, что Черня так быстро войдет во вкус и разовьет непомерный аппетит.

Он готов был признать свою алчность и злонамеренность, но его обвиняли еще и в ограниченности. Это уж было невыносимо.

– Что ты там сегодня наплел? – сурово спросил он в «черном вороне», возившем их на суд и обратно, у своего бывшего зама. – Ты в самом деле так считаешь?

– На суде грешно лгать. Из тебя такой же руководитель, как из твоей Нинки актриса. Такому, как ты, гуталином торговать, хотя я бы и этого тебе не доверил. Все, что ты умеешь, это пафосно вещать. Должность тебе найти можно, а мозги где взять? Да еще в такой затирухе, как экономика. Ты, конечно, воображаешь, что все делаешь правильно, ведь последствий твоих приказов сразу не видно. Если бы мы тайком не подправляли твои распоряжения, уже давно все пошло бы прахом.

Наказание сильно запоздало, и мера его оказалась большой, с конфискацией имущества. Нина, однако, успела кое–что спрятать у матери и рассовать по приятельницам, чего не додумались сделать жены умников замов. И это несколько утешало Черню. Хотя он поклялся себе никогда больше не преступать закона и сознательным трудом возместить государству хоть малую толику причиненных убытков. Несмотря на то что он воспринял судебный процесс неким чистилищем, освобождающим его от прошлых грехов, о припрятанных вещах и драгоценностях не проронил ни слова. Он уже привык делать одно, говорить другое, а думать третье. Это выходило у него совершенно органично и не мешало жить, он попросту не замечал этого разлада.

Черне всегда недоставало близких людей; кроме Нины, у него, наверное, никого не было. Они вращались среди приятелей, знакомых и коллег, однако никто из них к близости не располагал. Может, на самом деле, а может, лишь чудилось, но в каждой встрече проглядывала корысть, и это отталкивало. Балы, пикники, юбилеи поскромней и пограндиознее, в финских банях и на дачах – это не сближало. Не потому ли, что осторожность требовала общения только с людьми своего круга, – чужак ухватит суть по случайно оброненной фразе. И о чем станешь говорить с посторонними? Каждый из гостей расскажет по анекдотцу, провозгласит тост в честь виновника, споет пару куплетов и, покуривая, заведет разговор о работе. Только и всего. И все удовольствие за такие–то деньги. Если не считать тайных радостей – нескольких часов уединения со смазливой секретаршей или чужой женой в жалкой, взятой внаем комнатенке. Но ни сам Черня, ни Нина этим не увлекались.

Среди «своих» были, наверное, и такие, кто даже в семье чувствовал себя отчужденно, не говоря уже о дружеской компании, – каждый что–то знал о махинациях другого, более удачливым, конечно, завидовали, но зависть и мошенничество – отнюдь не те качества, которые располагают к духовному общению.

Здесь Черня вновь почувствовал себя отшельником – он ведь прошел чистилище и теперь считал себя вновь честным человеком, в то время как здешние обитатели в большинстве своем только и ждали побыстрее выйти на волю и сварганить новое дельце. Только похитрее, чем в прошлый раз, так, чтоб не влипнуть. Кроме того, здесь в основном сидели закоренелые плебеи, для которых пределом мечтаний было урвать добавку каши в обед или прошмыгнуть в воскресенье в клуб на оба киносеанса, хотя фильм был один и тот же, просто из–за нехватки стульев его крутили дважды. Может, поэтому появление на горизонте Виктора так обрадовало Черню: сын командира – это была плоть от плоти его, кость от кости. Разница в возрасте позволяла Черне войти в роль учителя и воспитателя. И потом, Виктор прилично играл в шахматы. Вскоре все у них стало общим: продукты – из получаемых Черней передач и купленных в местном киоске, книги и даже кое–что из одежды, так как оба были примерно одного роста. Они вместе читали газеты, следили за политическими новостями и важно их обсуждали. Виктор в политике разбирался плохо, но Черня, увлекаясь комментированием событий, этого не замечал.

Когда Виктор начал готовиться к выходу на волю, Черня искренне загрустил и при посредничестве Нины – он уже давно наговорил ей с три короба о замечательном парне – начал подыскивать ему работу в учреждениях, руководимых старыми дружками. Но то ли влиятельные люди боялись вступать в контакт с Черней, то ли не желали путаться с имеющим судимость юношей, а может, действительно ничего стоящего не подворачивалось, но Виктор остался ни с чем. Тогда он поведал своему наставнику, что поедет к отцу, и они вместе обсудили эту затею. Черня настаивал, что ехать надо немедленно, чтобы в Риге не столкнуться с корешами. Он, конечно, Виктору вполне верит, только зачем искушать судьбу. В кругу давних друзей поднять стаканчик за встречу – ничего в этом нет плохого, но мало ли что может случиться, а виноват будет он, Виктор. У кого судимость, тот и козел отпущения. На самом деле Черня опасался, что Виктор, опьянев от свободы, свою поездку к отцу отложит, спутается с какой–нибудь бойкой девчонкой. Отсюда недалеко и до захудалой, бесперспективной работенки, а там, глядишь, дети пойдут, быт, мелкие дрязги и заботы. Черне же хотелось, чтобы Виктор занял более видное положение, но это возможно лишь под руководством достославного отца. Правда, и при отце ему будет трудно, уголовные делишки не так просто замазать. Вот если бы парень там, на Севере, обзавелся тестем под стать отцу, считай, карьера обеспечена.

Хотя Виктор по вполне понятным причинам скрыл от Черни, что отношения с отцом разорваны давно и бесповоротно, ему в последний вечер в зоне приятно было слышать разглагольствования Черни о планах на будущее. И более того, он даже поверил, что для обеспечения сытой, хотя и не очень интересной жизни непременно надо съездить к отцу и вымолить прощение. Конечно, торопиться некуда: двадцать пять лет – еще не тот возраст, чтобы изнывать в кресле перед телевизором; и потом, на свободе его ждет кругленькая сумма.

– Раньше середины дня не выйдешь.

– Наверно. – Виктор зевнул.

– Надо было сказать Нине, чтобы купила тебе билет! Как я об этом не подумал раньше!

– Ничего, как–нибудь… – Виктор зевнул еще раз.

– А ночевать где будешь?

– Посмотрим.

– Нет, кроме шуток. Я черкну Нине записочку. Теперь, правда, не то что раньше, но раскладушка найдется. И ужином накормит.

Записку Виктор взял, чтобы не огорчать Черню. Идти к его жене он не собирался. Позже Черня узнает, что никто с его запиской не приходил, и подумает, что Виктор то ли успел на поезд, то ли улетел в Мурманск самолетом. В конце концов, разве так важно, что он подумает.

Конечно, отправился прямиком к Белле. Был конец лета, женщины в легких одеждах, на лицах и ножках вводящий в искушение загар, а в глазах еще светится весна…

В день освобождения хочется быть лучше, чем ты есть на самом деле, ты готов услужить любому встречному. Лишь только в троллейбус вошла женщина, Виктор вскочил как ужаленный и уступил ей место, на следующей остановке женщин набилось в салон великое множество – рабочий день подошел к концу. Едва от конвейеров и кульманов, они весело щебетали и смеялись. И все почему–то страшно спешили; протискиваясь к выходу, они касались его ненароком, и невдомек им было, что он готов как безумный увлечь за собой любую. Фактически в отношениях с женщинами он еще совсем мальчишка. Сколько раз Виктор мысленно наслаждался женскими чарами, упивался воображаемыми сценами, придумывал донжуанские или грубые способы знакомства, а теперь, когда окружило столько женщин, настоящих, живых, не с журнальных картинок, он, дрожа всем телом, увертывался от их случайных прикосновений. Как потерянный стоял он среди сероглазых и кареглазых инквизиторов в легких платьях, блузках, не скрывавших, а, наоборот, выставлявших напоказ их фигуры, обзывал их про себя дурами и, может, вышел бы из троллейбуса, да путь к дверям загораживали такие же вертихвостки. Мне они не нужны, твердил он себе, я еду к Белле. С Беллой у него ассоциировались все женщины, которых он видел или о которых думал. Ее он возвысил до символа женственности и красоты. У них с Беллой будет медовый месяц… Куда–нибудь махнут. Хотя бы в Крым. Снимут комнату, будут спать и купаться. Сезон в разгаре, Белла обязательно согласится.

Возбужденный и раскрасневшийся, он взлетел по узкой лестнице на четвертый этаж и постучался. В полупустом чемодане булькали две бутылки шампанского и коньяк, а в руке он держал аккуратно завернутый букет кроваво–красных роз: они приводили Беллу в восторг. Розы он купил с рук, цветы сожрали едва ли не половину оставшихся у него денег.

Открыла ее сестра, она ему нисколько не удивилась. Виктора это задело: будто он выходил на минутку в гастроном за спичками.

– Белла говорила, что ты вот–вот заявишься, – пояснила женщина. – Чемодан можешь оставить.

– А сама она где? – Виктор был неприятно удивлен. И что за тон… Впрочем, они всегда не переваривали друг друга.

– Белла завербовалась в какую–то киногруппу и будет только в субботу.

В комнате все как прежде. Если не приглядываться, то мебель кажется совершенно новой.

– Знала ведь, что я буду! – с упреком воскликнул Виктор.

– Наверно, решила, что хватит. – Беллина сестра визгливо рассмеялась. Ее радовало все, что досаждало Виктору.

Возбуждение его не оставляло.

Они похожи, помимо воли молнией мелькнуло в его голове.

– Ну, ты… Чего уставился, как бык… Возьми, за чем прискакал, и проваливай. Ко мне сейчас придет дружок, и я не хочу, чтобы он тебя видел. Еще подумает бог знает что.

– Послушай, женщина! – Он попытался схватить ее за руку, но она ловко увернулась.

– Отвяжись, болван! Скажу Белле! Не хватало мне еще с тобой путаться, у меня, знаешь, принципы.

Упоминание о Белле слегка охладило Виктора.

Он достал из шкафа свои фирменные, в обтяжку, джинсы и стал рыться в поисках джемпера, который когда–то сидел на нем как влитой.

– Не переворачивай все вверх дном!

– Где мой полосатый джемпер?

– Кажется, стащили.

– Как это?

– Стащили, и все… Нас ведь обокрали. Прошлой зимой. Сначала думали на Вовку, но оказалось – не он. Кто–то из своих, это уж точно. По ночам у меня сынишка дома, а тут как раз отослала его на пару недель к матери. Мы спокойно себе сидим в «Русе», в баре за канатами, и потягиваем коктейль. А они тут пошуровали. И когда уходили, еще закрыли на ключ, гады! Всю фирму взяли. Пришлось ставить второй замок.

– А почему мои джинсы не взяли? – воскликнул Виктор, чтобы уличить ее во лжи. Он уже почувствовал приближение беды. Над его головой сгущаются тучи.

– Теперь в таких не ходят, теперь вельвет носят.

– А т е в е щ и тоже сперли?

– Конечно. Правда, кое–что Белла, кажется, отнесла к матери.

– Но ведь т е в е щ и были спрятаны! Я сам прятал!

– Тут спрячешь! Сколько ни прячь, все как на ладони. Загнать надо было, когда у Беллы имелся покупатель, сейчас законные башли лежали бы на книжке.

– Как же, вам с сестрой только и доверить деньги! – Он рассвирепел и начал кричать: – Решили сделать из меня дурака! Не выйдет номер!

– Дурак и есть дурак!

– Милицию вызывали? – спросил он тише, но голос его по–прежнему дрожал от злости и подозрения.

– А как же! Приехали, посмотрели и уехали.

– И что?

– Сказали, что, по их мнению, вор был один.

Как ни смешно, он принялся ругать угрозыск за плохую работу, словно был в полном смысле жертвой ограбления. Словно пропавшее добро он не награбил, а приобрел за годы честного труда. На голову милиции посыпались проклятия одно хлестче другого. По правде говоря, ему бы радоваться, что не нашли т е в е щ и, – ведь среди них было несколько фарфоровых ваз из квартиры, за кражу которой он избежал наказания.

– Мы на Вовку думали, решили, он навел: вначале был с нами в баре, а потом куда–то исчез. Оказалось, по Ритке соскучился.

– Этот может. Точно, Вовка! Правда, никто ему о т е х в е щ а х не говорил, но пронюхать он мог.

– Твое барахло нам дорого обошлось. Если сосчитать, у меня одной сотни на три унесли.

– Три сотни! У меня несколько тысяч пропало! Даже больше! – Подсчитывая в колонии ценность спрятанных вещей и зная о повышении цен на изделия из серебра и хрусталя, он лишь самую малость надбавил к прежней стоимости.

– Те серьги, которые ты Белле подарил, в тот вечер тоже были дома.

– Завтра же Вовке придется идти к протезисту жернова вставлять. Все до одного!

– Так он тебе и дался. И потом, что это изменит? Надеешься от него назад получить? Успокойся, он давно все спустил и клянчит на кружку пива. И вообще… кто же мне сказал… будто он опять в зоне. Но, может, брешут.

Два коротких звонка. Женщина бросила на Виктора полный досады взгляд и пошла открывать.

У вошедшего была аккуратная лысинка, мягкие, ухоженные руки.

– Я шофера не отпустил… Может, поужинаем в «Сените»? Какая нужда торчать в Риге? – сказал он еще с порога.

– С удовольствием. Страшно проголодалась. – Ишь как разулыбалась, разговаривая с этим наодеколоненным старичком. – Я сейчас…

При виде Виктора посетитель нахмурился. Он был из тех, кто платит щедрой рукой, требуя взамен чуть ли не настоящей любви и уж во всяком случае полной верности, чтобы застраховаться от дурной болезни.

– Это к Белле… Зашел оставить чемодан… – забеспокоилась она. – Не забудьте, пожалуйста, свои цветы! – и подала Виктору неразвернутый букет.

– Добрый вечер! – Старик сухо кивнул, чтобы не показаться невежливым. Но тут его взгляд упал на джинсы, переброшенные через спинку стула.

Хозяйка гневно посмотрела на Виктора и кинула джинсы в шкаф.

– Чемоданчик можете оставить, а остальное улаживайте с Беллой сами. Мне ваши дела ни к чему.

– До свидания! – коротко сказал мужчина, как только они втроем вышли на лестничную клетку: мол, разговор окончен, топайте вниз.

– До свидания! – смиренно ответил Виктор и в самом деле потопал, хотя на языке у него вертелось: «До какого еще свиданьица?! Мы уже не увидимся. Ты–то будешь в усиленном режиме, а я только в строгом!» Но эти фразочки могли сильно осложнить отношения с сестрой Беллы, а ведь он собирался здесь пожить, когда Белла вернется.

– Ну, честное слово! – послышался сверху плаксивый женский голос. – Я тебе все расскажу, это Белкин кадр…

У подъезда стояла белая «Волга». Водитель дремал, положив голову на ладонь.

Ну, Вовка! Твое счастье, если тебя действительно замели! Это твоих рук дело, даю голову на отсечение! Буду бить, пока не признаешься!

Только что с того, что признается? Я же ему не говорил: туда не ходи и т е в е щ и не трогай! А я сам удержался бы, зная, где плохо лежит? Ждите! Да еще посчитал бы себя молодчагой: на минимальном риске сработал.

Ну и помойка! Тонна дерьма!

Может, Белла не кое–что, а все к своей мамаше унесла?

Жуткая помойка!

О себе он был довольно высокого мнения – по крайней мере знавал многих похуже.

«Вовку встречу, морду набью», – окончательно решил он, поджидая троллейбус в сторону центра.

Судьбе было угодно, чтобы встреча Виктора Вазова–Войского и Нины Черни стала неизбежной, если он не хотел оставаться без ужина и ночевать на вокзале.

О Нине он знал немало, ее фотография в аккуратной рамке на тумбочке у Черни примелькалась, гляди – не хочу. Бывало, – дело в колонии обычное – уведет ее какой–нибудь ненормальный, и бросится Черня искать виновного, готовый вступить в драку даже с превосходящими силами противника; отыскать виновного, а тем более фото не удавалось, но вскоре в рамке появлялся новый снимок. Нину фотографировали часто – она руководила двумя драмкружками, окончила какую–то театральную студию, но, видимо, особых талантов не имела, так что Черня об этом не распространялся.

Они были одной из тех счастливых пар, у которых в постели все ладилось, что сами супруги объясняли родством душ и сходством характеров. Нине еще не было сорока, она хорошо смотрелась и одевалась довольно броско. Теперешние средства уже не позволяли ей, как раньше, обзаводиться моднейшими нарядами, но она старалась выйти из положения при помощи ярких расцветок: подобно большинству женщин, подвизающихся на сцене и за кулисами, она испытывала потребность обращать на себя внимание, нравиться мужчинам.

В первый год разлуки с мужем за нею увивались многие и, даже получив от ворот поворот, не верили, что Нина одна.

Отвергнутый считал, что его уже опередили, Нина соблюдает строжайшую конспирацию, чтобы щадить мужа. Похоже, что и сам Черня так думал, ибо даже в самых неподходящих ситуациях не упускал случая подчеркнуть безупречное поведение и верность жены. В качестве доказательства он приводил ее неослабевающие связи с родней: была у тетки на чаепитии, принесла племяннице книжку с картинками, вместе с деверем и свояком ездила в Карелию. Скорее всего, ему тоже не верилось, что Нина без него жила одиноко, хоть это была сущая правда. Первый год, пока подавались кассационные жалобы и оставалась еще какая–то надежда, был для нее самым трудным. Она наловчилась обманывать себя обещаниями – еще три месяца, и уж тогда… Но по прошествии трех месяцев делала себе отсрочку еще на три. И внезапно поняла, что преспокойно может ждать все шесть. Что–то в ней замерло, уснуло. Она вела монашеский образ жизни, общалась почти исключительно с женщинами и детьми, из драмкружка для взрослых перешла в детский, а случайные взгляды мужчин натыкались на ореол скромности и благородства, который окружал теперь ее прелестную головку. Однако в последнее время ее начали донимать тревожные мысли.

Это был один из тех домов конца тридцатых годов, обитатели которых, если уж возникала необходимость поменять квартиру, в конце объявления дописывали «в новых домах не предлагать». Здесь были настоящие водопроводные трубы, непривычно высокие потолки, дубовый паркет и бронзовые дверные ручки. Две комнаты в этой четырехкомнатной квартире занимала супружеская чета пенсионеров, они день и ночь копались в огороде и наведывались в Ригу лишь в зимние холода, чтобы обойти всех врачей. У Нины были две большие смежные комнаты. Черни успели внести деньги на кооперативную квартиру, но судебный процесс перечеркнул эту мечту. Как и сбывшиеся к тому времени: дачу, автомашину, мебельный гарнитур. Часть добра Нина успела отнести в комиссионки, но не всё, так что павлин был изрядно ощипан. Картины старых маринистов уступили место какой–то керамической дребедени из числа подарков благодарных мам к Женскому дню и по завершении отчетных концертов. Со вкусом расположенные вещицы украшали все стены. Хотя материальной ценности в этих поделках не было, с ними были связаны воспоминания, и Нине они были ближе картин, изображавших зеленоватые валы, шхуны, бриги и бригантины с парусами, разодранными шквалом, тех картин, до которых в память о славных годах своей морской юности был так охоч глава семьи.

Нина прочитала записку, и в глазах ее мелькнуло недоумение. Неужто Черня подослал этого мальчика, чтобы ее проверить? Дорогие кроваво–красные розы совсем сбили с толку, и она едва не взорвалась. Когда Виктор понял, в какой переплет он попал из–за цвета роз, было уже поздно говорить, что их прислал муж.

Виктору подали рядовой ужин, на стол накрыли в передней комнате, затем пригласили посмотреть телевизор. Показывали фильм о животных, кажется, довольно интересный, но кадры не запечатлевались в его сознании. Он был наэлектризован сидящей рядом женщиной. Его воображение рисовало картины одна слаще другой. Вот она встает, сбрасывает с себя длинный, вышитый шелком халат и остается нагишом… нет, под халатом у нее кружевная комбинация, и он помогает от нее освободиться…

– Как фильм?

– Ничего, – пробормотал он, очнувшись. Растерянный и робкий, неспособный сказать этой женщине ни слова, готовый к рабскому повиновению.

– Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – произнес он и понуро поплелся в другую комнату.

Проснулась Нина среди ночи. Он стоял на коленях у дивана и, упершись лбом в постель, что–то глухо бормотал, о чем–то рассказывал, только она не могла понять о чем. Она хотела оттолкнуть парня, но поразилась, увидев, что по лицу его катятся крупные слезы.

Силы ее покинули.

Она сразу поняла, что в постели он новичок, а к утру ужаснулась тому, что начинает его просвещать, и не без удовольствия от сознания, что оков больше не существует.

После полудня, когда они окончательно проснулись, Нина выставила его на улицу, запретив приходить к ней. Будто и не было этой ночи.

Вопреки запрету, он через неделю набрался решимости вернуться.

Шатаясь по городу без копейки в кармане, он набрел в парке на крохоборов, которые «забивали козла», и, переключив их на картишки, абсолютно честно выжал из них почти сто рублей! Он не помнил, когда еще шла такая карта. У партнеров кончилась монета. Один из них побежал занимать, да, к сожалению, вернулся ни с чем.

Виктор опять купил кроваво–красные розы – по экономическим соображениям букет поменьше – и отправился к Нине. Еще на лестнице он чувствовал себя вполне уверенно, но при виде властной, красивой женщины снова превратился в робкого мальчика. Наверное, только поэтому она его не прогнала.

Если я обойдусь с ним, как в прошлый раз, это будет просто смешно, подумала Нина на следующее утро.

– Почему ты не уехал в Мурманск?

– Я поеду. У меня тут еще дела. Часть мебели пропала, вот ищу. Кое–что продали в уплату по исполнительным листам, а кое–что конфисковали незаконно. Вот ищу, куда подевалась.

– Если я к тебе привяжусь, я пропала, – мрачно произнесла Нина. – И ты будешь негодяем по отношению к Черне. Скорее уезжай отсюда.

Опасаясь, что привыкнет к нему, трезвым умом понимая, что ничего хорошего из этой связи получиться не может, Нина не разрешала приходить к ней часто, зато, когда они встречались, для обоих наступал настоящий праздник. Они отправлялись на прогулку, не торопя событий, или шли в кино. Чтобы рядом с ней Виктор не чувствовал себя оборвышем, Нина заставляла его надевать кое–что из гардероба Черни.

Чаще всего он гулял в замечательном кожаном пальто. Очень дорогом и элегантном пальто, Виктор становился в нем совершенно другим человеком…

Харий Даука поглядел на Виктора не то скучающе, не то с сочувствием.

– Значит, Нину Черню не знаешь? Окончательно и бесповоротно?

– Впервые слышу это имя.

– А с тобой в колонии не сидел некто Черня?

– Что–то не припомню.

Ну и дурак же я, по–глупому запираюсь! Болван, распоследний болван. Неужели он уже встречался с Ниной? Что она сказала? Может, все отрицает? Может быть, этот уже разнюхал, где и когда я просадил эти деньги? Так или иначе, но это провал! Я попался!

Следователь насмешливо улыбнулся.

– Ты веришь в счастливые числа и в счастливые дни?

– Бывают счастливые числа и счастливые дни.

– Тогда прочитай внимательно и распишись.

Это было постановление о его освобождении. У Виктора отнялся язык.

– Амнистия вышла? – наконец прохрипел он.

– С твоими–то судимостями? Не будь наивным. Считай, что сегодня счастливое число и счастливый день. – Даука укладывал документы в портфель. – И не делай заячьи глаза, я тебе все равно не верю. Ну, бывай, так сказать, до скорого.

Даука нажал кнопку, охранник открыл дверь, и следователь торопливо вышел, не дожидаясь благодарности от остолбеневшего Виктора.

Вазова–Войского охватил страх. Непонятный страх. Его колотил озноб. На лбу выступила испарина, вспотело под мышками, подергивались лицевые мускулы. Когда надзиратель впустил его в камеру за матрацем и постельным бельем, которые надлежало сдать на склад, вид у Виктора был до того страшный, что даже Хулиганчик испугался.

– Что с тобой? – спросил Хулиганчик.

– Они что–то против меня замышляют, – дрожащим голосом прошептал Виктор.

– Требуй адвоката! Без адвоката держи помело на замке. – Это была вершина мудрости для Бедолаги, выше залететь его ум был не в состоянии. – Адвокат тебя должен защищать хоть так, хоть эдак.

– Ну, бывай! – Виктор взвалил скатанный матрац на плечо и вышел.

Никогда еще он так не жаждал свободы, как теперь. Его отделяла от воли всего сотня–другая шагов, но он был уверен, что ему не удастся преодолеть это ничтожное расстояние, вот–вот из–за угла вынырнет Харий Даука и отошлет его назад в камеру. У следователя все козыри, ему, Виктору, некуда деться, он во власти Дауки. Тут он вспомнил один английский фильм, который смотрел как–то по телевизору. Документальный фильм о кошачьем выводке на заброшенной ферме. О том, как старый кот каждое утро обходит границы своей территории и – этому была посвящена большая часть ленты – об охоте на мышей: прыжок, хватка, игра перед насыщением. Ученые, комментировавшие фильм, сошлись во мнении, что жестокая игра с жертвой, прежде чем ее прикончить, коту биологически необходима.

А вдруг его сейчас задержат?.. За этим углом… Нет, за этим его нет, значит, за тем… Так… Мы уже во дворе… Проклятая булыжная мостовая, удивительно, что никто не сломал себе шею… Столетняя, позеленевшая кирпичная стена, известковый раствор сделал ее твердой как скала… За спиной шаги… По ту сторону забора грохочет поезд… Эх, чтоб тебе, Даука, меня не перехватить, и я за воротами… Вот был бы смех… Ха–ха–ха! Ха–ха–ха!

Часовой на пышке, с которой просматривался узкий, стиснутый с двух сторон оградой коридор, а параллельно ему железнодорожные пути, – сперва растерялся, затем на всякий случай снял с плеча автомат. Он не знал, как действовать. Через тюремные ворота пропустили парня в нейлоновой спортивной куртке с капюшоном, а он пустился наутек, словно за ним гналась свора собак. На гладких камнях заскользили подошвы, он споткнулся, чуть не растянувшись во весь рост, но, чудом удержав равновесие, побежал дальше как сумасшедший.

Беглец, подумал часовой и машинально спустил предохранитель. Но почему–то беглеца никто не преследовал. Нелогично. А какой смысл бежать, если он, скажем, опаздывает: поблизости никакого транспорта…

Значит, все–таки побег?

– Стой! Стрелять буду! – крикнул часовой, но парень даже не оглянулся. Может, не слышал? Расстояние приличное.

Беглец с ходу влетел на мост и помчался галопом, расталкивая прохожих. Караульный проводил его взглядом. Хорошо, что не выстрелил. А может, плохо? Он уже ясно слышал гневный голос сержанта: «Ты что, не видел? Ты мне за это ответишь!» И свои слабые оправдания: «Откуда я знаю, что он удирал? Перелезал бы через забор, другое дело… Могли позвонить, для чего же телефон?..»

Перехватило дыхание, казалось, сердце сейчас лопнет от напряжения, а он все бежит и бежит через запущенные дворы с покосившимися дровяными сарайчиками, мимо низеньких, обшарпанных домишек. Этот район Московского предместья он знал как свои пять пальцев, пацаном нашнырялся здесь в поисках макулатуры и металлолома. В начале сороковых немцы устроили здесь еврейское гетто, хозяевам домишек в качестве компенсации предоставили квартиры в центре Риги. Еще и теперь то и дело возникали слухи, что кто–то, перестраивая дом или копаясь в огороде, наткнулся на спрятанные евреями сокровища.

Наконец у него подкосились ноги, и он прилег под забором в малиннике, напряженно вслушиваясь, нет ли за ним погони. Он понимал, что этот сумасшедший кросс был ничем не оправданной глупостью, ведь Даука выпустил его не для того, чтобы через пять минут организовать погоню, видно, у него есть какие–то далеко идущие планы. Но у таких людей, как Виктор, грехов на совести больше, чем известно милиции, и поэтому они не без оснований трясутся, как бы не выплыло наружу какое–нибудь уголовно наказуемое дельце. Конечно, улепетывать глупо, но страх потерять те крохи свободы, которые неизвестно почему ему вдруг кинули, сильнее доводов разума. Он знал, что Харий Даука в любой момент может снова упрятать его в тюрьму за обман Мендея Мнацоканова, что свидетелей и доказательств у следователя пруд пруди, и, чтобы провести пару летних месяцев на воле, требуется одно: не встречаться с Даукой и ему подобными. Скорее всего, они в своих замыслах в чем–то просчитались, но вскоре спохватятся и ринутся вдогонку. По–видимому, они расследуют какое–то тяжкое преступление, подозревают, что в нем замешан Вазов–Войский, и вот теперь надеются, что он приведет их к сообщникам или же к тайнику с добычей.

Вместе с дыханием к Виктору вернулась его способность рационально мыслить. Но еще звенело в ушах и дрожали руки, ясно, что надо лечить нервы, и немедленно: колонии, азартные игры и жизнь под угрозой ареста сильно их потрепали, он, оказывается, далеко не всегда способен контролировать свои поступки. А это может сыграть роковую роль, взять хотя бы последний случай. Он не должен был исчезать из поля зрения Дауки, а зачем–то исчез. Весь сегодняшний день он мог как ни в чем не бывало водить Дауку и прочих ищеек за нос, а вместо этого как последний идиот бросился наутек, буквально провоцируя следователя на новый арест.

С минуту поколебавшись, он решил идти «к цыганам». Этот его шаг должен был успокоить всполошившихся помощников следователя.

На приличном удалении от розоватого двухэтажного здания стояли светло–серые «Жигули». Когда Виктор поравнялся с машиной, мужчина за рулем небрежно закурил. Из машины торчала длинная изогнутая антенна, и Виктор уже не сомневался, что это человек Дауки. Он с трудом подавил желание дать стрекача по задним дворам и потом махнуть через железнодорожное полотно, чтобы его не смогли догнать на машине.

В нижнем этаже две женщины быстро лопотали на незнакомом языке, откуда–то доносились звуки не то магнитофона, не то радиоприемника. Сухая деревянная переборка с трухлявым опилочным наполнением пропускала звуки так же легко, как решето – воду.

Ключ был в обычном месте под стрехой, рубашки выглажены и аккуратно развешаны в шкафу. Он умылся, переоделся, заварил чай и поел. Отсчитал двадцать пять рублей из тридцати, хранившихся в шкатулке для хозяйственных расходов, хотел было написать записку, но решил, что Мария и так поймет по грязной, брошенной на табуретку сорочке, кто был в квартире.

Светло–серой машины на противоположной стороне улицы уже не было, зато на троллейбусной остановке топталась группка мужчин. Виктор продефилировал мимо, сделав вид, что никого не замечает, и тоже остановился в ожидании троллейбуса.

В центре города двое пассажиров сошли там же, где он.

Нет, на трезвую голову этого не вынести!

В небольшой и, несмотря на дневное время, битком набитой забегаловке он взял стакан крепленого вина, сел за столик и стал попивать его не спеша, мелкими глотками. Наблюдая при этом за дверьми. Тех двоих не было, люди входили и выходили, и трудно было сказать, кто следит за ним. Равным образом это могла быть и женщина, с отсутствующим видом поглощавшая у стойки сухое пирожное, и мужчина в шляпе, углубившийся будто бы в чтение брошюрки, а может быть, кто–нибудь еще.

И все–таки у меня сегодня счастливый день, решил Виктор. Еще утром думал ли я, что смогу вот так, сидя гоголем, пропустить стаканчик? Может, дойти до парка Зиедоньдарзс? Если день счастливо начался, почему бы ему так же и не завершиться? Сыграю, так сказать, под пристальным взглядом моей милиции. Хвост от меня не отстанет, куда бы я ни пошел. Виктор уже начал свыкаться с мыслью, что вскоре его арестуют.

Как всегда к концу рабочего дня, на аллеях парка было довольно много народу, но никто не прогуливался, не дышал свежим воздухом – люди просто сокращали дорогу домой.

В глухом углу сада, у высокой каменной стены, где обычно собирались картежники и доминошники, топталось всего несколько человек. Или милиция их тут гоняла, или денег не было перед получкой. Похоже, и эти вот–вот разойдутся, азарт не разжигали пи рублевки, ни трояки выигрышей, которые совались тайком. Счастливчики выстраивали лабиринты костяшек, сидя верхом на скамейке, а остальные стояли сбоку, пряча костяшки в красных озябших ладонях. Дул жгучий ветер, воротники поношенных пальто и спортивных курток у всех подняты. Играли молча, отдельные звуки речи напоминали кошачье мурлыканье, только в конце партии разговор оживлялся, и тогда кто–нибудь произносил длинное и сочное ругательство.

Картежников и вовсе не видать, любопытствующих тоже, хотя обычно они торчали здесь часами, вытягивая шеи, и, в конце концов раздухарившись, рисковали каким–нибудь мизером, но проигрыш мало кого из них приводил к решению не путаться под ногами у профессионалов.

Виктор постоял, переминаясь с ноги на ногу, у одной из скамеек, но, когда ему предложили вступить в игру, отказался. Ни обычное домино, ни «козел», ни игра «на очки» доходов не сулили, одни расходы.

– Я только в картишки…

– Эти там, в детском саду. Знаешь?

– Я тут давненько не бывал.

– Вон, – говорящий показал жестом. – Прямиком в ворота – и увидишь…

Прежде чем свернуть на центральную аллею, Виктор оглянулся украдкой, но ничего подозрительного не заметил.

«Хорошо работают», – подумал он чуть ли не с одобрением.

Письменные жалобы заведующей детсадом на пребывание посторонних на вверенной ей территории ласточками летели в ближайший штаб ДНД, к участковому, в исполком и еще выше, но все без толку, так как, если не считать нарочно или ненароком оборванных телефонных проводов – проказы мальчишек, лазавших по крышам летних павильонов, – материального ущерба не отмечалось. Запоры калитки ломались как бы сами собой: завхозу уже надоело их менять.

Не успевал персонал детсада разойтись по домам, как во дворе вокруг качелей, горок и прочих атрибутов детской площадки собирались окрестные подростки, а в последнее время стали захаживать и этакие красномордые детины. Этих интересовали не качели, а павильоны с удобными лавочками под навесом, где не продувал насквозь норд–ост. После себя они оставляли окурки, а иногда и пустую тару.

Виктору еще издали показалось, что человек, который сидел, прислонившись к стене, и держал банк игры «в очко», ему знаком. Это был Коля–Коля, рецидивист. В колонии его иногда приглашали в компанию картежников, которая собиралась в бане, когда было известно, что не нагрянут ни контролеры, ни Черня. Коля–Коля принадлежал к старомодному поколению уголовников, хотя ему не было еще и пятидесяти. Почти две трети своей жизни он провел на казенных харчах, объездил всю страну, в колониях Дальнего Севера рассказывал о райском житье в Прибалтике и на Кавказе, а за прибалтийскими заборами – о райских кущах на Севере. Он был полон достоинства и просто–таки напичкан жуткими и одновременно наивно–романтическими легендами, долженствовавшими удостоверить этические принципы гибнущей касты воров в законе. Он почти никогда не опускался до нецензурной брани, так как причислял себя к аристократии преступного мира. Под стать старомодным взглядам были и его приемы работы. Последний срок он отсидел за кражу на вокзале чемодана, в котором обнаружилось шесть килограммов гречки и бумажный отрез на юбку. Заниматься трудом после освобождения он считал непростительной глупостью, его рекордом были десять месяцев пребывания на свободе.

При виде того, как проворно Коля–Коля тасует карты, с абсолютной точностью делит колоду пополам и тут же, проехавшись большими пальцами по уголкам, сливает обе половины, как он словно бы гипнотизирует партнеров, молча заставляя то взять еще карту, то воздержаться от прикупа, становилось ясно, что это виртуоз карточной игры, которая занимает в его жизни большое, если не главное, место.

Когда Виктор зашел в павильон, Коля–Коля травил байки о том, как тасуют на Севере, только называемые им огромные суммы выигрышей не вязались с мятым зауженным пиджачишком. Вся биография Коли–Коли читалась по его лицу, короткой стрижке и сплошной татуировке на руках – скрывать ему было нечего.

Неужели не узнает? Или не хочет узнавать?

Прошло пять минут, десять, а Коля–Коля по–прежнему не замечал Виктора.

– Здесь, молодой человек, тебе не театр, – внезапно сказал один из мужиков, который сдавал карты. – Или бери, или иди с миром, чудеса, они везде.

– Дай на два целковых, – Виктор протянул рублевки. И тут же выиграл и получил выигрыш, так как в банке денег было намного больше.

Виктор, с ироническим любопытством поглядывая на Колю–Колю, стал осмотрительно участвовать в игре. И снова выиграл. Единственный на весь круг.

– Шел бы ты лучше на променад, – сердито проворчал банкомет.

Виктор забыл об осторожности и о том, что за ним следят, он видел только карты, Колины пальцы, он подчинялся внутреннему голосу, который диктовал ему: «Бери… Бери еще… Хватит».

Через час, когда в кармане у него очутилось сорок восемь рублей, поднялся последний из непосвященных.

– Нет времени. Отложим до следующего раза. – И торопливо ушел. Как и предыдущий, он сослался на нехватку времени, а не денег.

Они с Колей–Колей остались в павильоне вдвоем. То взлетая, то опускаясь, жалобно скрипели качели.

– Игра так себе, – вздохнул Коля и сунул колоду в карман. – Сорок восемь, верно? На Севере за это время ты рванул бы косую. Ну, минимум кусок! Как делишки?

– Перебиваюсь. – Виктор понемногу приходил в себя.

До него дошло, что Коля–Коля сразу его узнал и просто дал ему выиграть, чтобы остальные не заподозрили банкомета в нечестной игре. «Не усек, – сокрушенно подумал он. – Знал, с кем играю, за его пальцами следил и все равно не усек, как он это делает!»

– Твои гадалки?

– Нет, одного из этих… Того, кто смотал первый.

Да еще с чужими картами!

Злость на свою беспомощность оборачивалась ненавистью к Коле–Коле.

– Бери. – Виктор достал из кармана помятые бумажки и швырнул Коле–Коле на колени. Тот отсчитал себе тридцать рублей.

Поднявшись, Виктор заметил шедшего мимо калитки мужчину, который очень напоминал одного из тех двоих, что следили за ним в троллейбусе.

План возник мгновенно. Они выйдут с Колей–Колей вместе и внезапно расстанутся. Если хвост один, он пойдет за Колей–Колей, так как местонахождение Виктора им известно, по крайней мере они так думают. Паспорт в кармане, денег на первое время хватит, надо бежать куда глаза глядят.

– Пошли, ставлю стопарь, – с притворным дружелюбием сказал Виктор.

– Чего там стопарь… Пузыря возьмем. – Коля–Коля доверчиво шел в западню.

На вокзал? Нет, лучше на автостанцию!

Знай Виктор истинные мотивы, по которым Харий Даука освободил его из заключения, он наверняка действовал бы иначе.

Как и следовало ожидать, Алстер отклонил предложение возбудить уголовное дело против Мнацоканова. Он пыхтел, долго морщил лоб, но смог привести один–единственный и весьма неубедительный аргумент:

– Обычно так не делается.

– И напрасно! – Даука перешел в атаку. Он заранее был готов к тому, что его шеф станет увиливать, поэтому привел цитату из уголовного кодекса: – «Приобретение или сбыт государственного или общественного имущества, заведомо добытого преступным путем, причем если эти действия совершены в виде промысла или в крупных размерах, наказываются лишением свободы на срок до четырех лет с конфискацией имущества или без таковой».

– Да, но…

– «Покушением на преступление признается действие, умышленно направленное на совершение преступления, если при этом преступление не было доведено до конца по причинам, не зависящим от воли виновного. Наказание за покушение на преступление определяется в соответствии с законом, предусматривающим ответственность за данное преступление».

– Что ты мне тут проповедуешь прописные истины! – раздраженно сказал Алстер. – И без того ты обошелся с этим Мнацокановым… Как бы это сказать… Ты попробуй войди в его положение… Восемьсот рублей – это большие деньги…

– Думаешь, нас упрекнут в негостеприимстве?

– Ничего я не думаю, однако… Ты меня понимаешь…

– А вот я таких не люблю! Ни местных жуликов, ни приезжих.

– Слушай, что с тобой происходит? – Алстер вдруг переменил тон на задушевный. Это был славный, чуткий человек, просто чересчур добрый для своей должности. – С дочкой хуже, да?

– Мне объясняют функции желез и внутренних органов, рассказывают, как действует на них болезнь, но ничего конкретного не говорят…

– А может, болезнь такая, что ничего конкретного и не скажешь?

– Может быть.

– Чем тебе помочь? Дать отпуск?

– Ты думаешь, дома мне легче? Здесь я хоть занят другими мыслями. Да и материальное положение не такое, чтобы брать отпуск. Вторая моя – сущая разбойница… Мнацоканов… У меня такое чувство, что он что–то важное скрывает…

– А не кажется ли тебе, что хватаешь через край? – усмехнулся Алстер.

– Э, да ты главного не знаешь! Докладываю по порядку. Предъявляю я вчера Мнацоканову обвинение по этим статьям, он мрачнеет и вдруг заявляет, что Вазов–Войский вовсе не тот человек, который выманил у него деньги. Если помнишь, то на опознании и очной ставке он не говорил ни да, ни нет. Теперь якобы все тщательно обдумал и пришел к выводу: нет, не тот. Я тогда не понял, куда он гнет, но сегодня объявилась делегация его рыночных собратьев, галдят, перебивают друг друга и показывают мне толстый истрепанный конверт. «Все разъяснилось, начальник, все в порядке! Этот парень только что был на базаре и отдал нам деньги Мнацоканова. Вот в этом конверте. Очень извинялся, это была шутка, он хотел сразу отдать, но вышла задержка. Мы на него зуб не держим, мы ему прощаем. Не надо на шутки сердиться, кто же не любит пошутить! Парень писать – как назло, чем писать не было! Но он сказал, как его зовут, да разве ваши фамилии упомнишь? А записать – как назло, чем писать не было! Но он сказал, что обязательно еще раз придет, чтобы встретить Мнацоканова и лично перед ним извиниться».

– Так… Впервые сталкиваюсь с таким делом… Пронюхали об исполнительных листах Вазова–Войского и решили: не стоит ждать, пока по копейке возвратят свои рубли? А может, в самом деле за всем этим кроется что–нибудь похитрее?

– Весь смысл, кажется, в словах «парень пошутил, Мнацоканов тоже пошутил…». Мнацоканов теперь попытается доказать, что это была всего лишь шутка, ничего серьезного.

– Да, шито белыми нитками…

– Лично я тоже так думаю. А Вазова–Войского придется отпустить. Мне это совсем не по душе, но кажется, я вышел на след элегантной женщины, с которой он разгуливал по рынку.

– Сообщница?

– Нет.

Через двадцать минут их известили: с места работы – осужденные на пятнадцать суток приводили в порядок стадион – бежал гражданин Мендей Мендеевич Мнацоканов. Розыск к успеху не привел.

В ответ на запрос из Риги милиция далекого солнечного города сообщила, что так же безуспешно разыскивает Мнацоканова за кражу и неуплату алиментов. Теперь следователь Даука понял, почему этому гастролеру понадобилось бежать, но легче от этого ему не стало.

Глава девятая

– Если не возражаете, я спущусь вниз, взгляну на карбюратор, – сказал шофер Зайге и направился к дверям, словно уже получил разрешение.

Ей хотелось осадить его за такую бесцеремонность, но она сдержалась, потому что мотор «Волги» всю дорогу чихал и на обратном пути могла случиться непредвиденная задержка.

Щенок, гладенький и гибкий, как выдренок, вынырнул из–за груды книг, вцепился в штанину шофера и сердито зарычал. Ему было месяца три или чуть больше. Светло–коричневой масти, но со временем потемнеет.

– Вам налить? – спросил хозяин, доставая бутылку ликера.

– Нет, спасибо, – решительно отказалась Зайга.

– А я для вас даже посуду разыскал! – Он указал на стакан, как на какое–то чудо. – Вы думаете, в этом развале легко что–нибудь найти? Но я не спасовал перед трудностями! И сполоснул! А колонка, изволите видеть, во дворе. Если умножить массу ведра на длину пройденного пути и мою квалификацию, откроется прелюбопытный факт: влага, которой я мыл стакан, дороже, чем в австралийской пустыне Симпсона, где годовое количество осадков не достигает двухсот пятидесяти миллиметров. Да что Симпсона! Как в центральной части Сахары!

Мужчина налил себе рюмку тминного ликера:

– Прозит! Меня зовут Вилибалд!

– Мы уже знакомились.

Щенок бочком обежал круг, приблизился к Зайге, положил голову к ней на колени и, виляя хвостом, заглянул в лицо. Умными карими глазами. То и дело жалобно повизгивая, он словно бы предупреждал: не ровен час, возьму да натворю…

– Я вижу, Шериф, дама тебе импонирует! Я хочу тебя предупредить, песик, это мой долг, не будь легкомысленным, не доверяйся женщине. Посмотри, как разорили меня. До развода было все, а теперь – одни лишь горы книг, да еще за них заплатить придется, и немало.

Зайге хотелось поскорее завершить сделку, бормотание подвыпившего хозяина действовало ей на нервы, хотя вначале его монолог казался не лишенным остроумия. Будь перед нею собачник, Зайга не стала бы церемониться, но тут другой случай: этому типу (он работал в какой–то лаборатории) щенка добермана подарили остроумные друзья. Чтобы заставить его жениться вторично: надоест ведь подтирать за щенком лужицы по углам. Шофер прознал, что Вилибалд лучше расстанется с подарком, чем даст себя оженить, и условился по телефону о встрече. Оказывается, обзавестись породистой собакой вовсе не просто, даже если за ценой не постоишь. На некоторые породы очередь годами.

Зайга обвела взглядом комнату, словно ища ответа на мучивший ее вопрос.

Затхлая комнатенка в двухэтажном доме на окраине, скрипучая, шаткая лестница, в общем коридоре у каждой двери накрытое крышкой эмалированное ведро с питьевой водой, жильцы готовят на электроплитке. Раскладушка со скомканными простынями, колченогий стул, столик и книги – до потолка. Понадобится том – не найдешь. По полу раскиданы полиэтиленовые мешки с одеждой и обувью. В углу – новые слаломные ботинки, пластмассовые, говорят, бешеных денег стоят.

Хозяин налил себе еще. Бриться он утром, видимо, брился, но кое–как. Сорочка старомодная, с длинными уголками, брюки мятые, шлепанцы стоптанные. Фигура, правда, спортивная, несмотря на намечающееся брюшко, а тронутые сединой волосы и борода придают лицу донжуанское выражение. Сорока нет, но к тому идет.

– Шериф, – Зайга погладила щенка по голове и почесала у него за ухом. Тот зажмурился от удовольствия.

«Уплачу, сколько ни запросит, – подумала Зайга. – А не продаст, украду. Честное слово, украду! У меня ты будешь жить по–царски. Большой дом, хороший двор, где можно резвиться вволю. Закажу для тебя ошейник с серебряными ромбиками, и все собаки умрут от зависти. Но тебе надо будет учиться, и прилежно учиться, чтобы ты у меня был не только красивым, но и умным песиком».

– Прозит! Меня зовут Вилибалд!

– Извините, сколько я вам должна?

– Шериф, прости меня, если можешь, но я вынужден продать тебя в рабство! Ты же неглупый пес, сам видишь, нам тут с тобой тесно. Да и ты не без вины, приятель, по правде говоря! Разве это я порвал чулки и изжевал туфельку той особы, которая, гм… соизволила продемонстрировать нам свою прелестную фигурку? Ты это был, Шериф, разбойник, не отрицай! Вот теперь у тебя будет своя хозяйка, ну и грызи на здоровье, и не надо ждать, пока в эту гавань снова завернет какая–нибудь каравелла! Мадам, скажу честно, это будет недешево! – Он воздел руки, требуя к себе внимания. – Дешево продавать друзей – неэтично! Вы согласны со мной, мадам? Судя по книгам, которые изгрыз Шериф, он по крайней мере кандидат наук… Вы знаете, что у ливов собака была священным животным? Если собака не ест и тяжело дышит, будет гроза, катается по земле – к дождю. А к пожару… Но, как говорил еще Брем, пес становится заносчивым шутом, если его пустоголовый хозяин тщится явить гордыню.

Зайга нервно раскрыла сумочку.

– Сколько я вам должна?

– Мадам, представьте, что по утрам он будет приносить вам шлепанцы к постели. И это не все! Я надеюсь, мадам, вы согласны, оплате подлежит не только собачья шкура, но и умственные способности пса. А они у собак поистине колоссальны! Например, Плутарх утверждает, что видел собаку, которая бросала камешки в узкогорлую амфору, чтобы поднялся уровень жидкости и можно было дотянуться до нее языком. В одном французском монастыре был пудель, хвостом ловивший раков. В Сан–Бернарде воздвигнут памятник собаке Барри – спасателю людей, занесенных снегом, а в штате Индиана – псу–сыщику Бобу. Но и это еще не все! Перед первой мировой войной газета «Южный край» сообщала, что на харьковском рынке часто появляется черный сеттер, который хватает какую–нибудь выставленную на продажу вещь и мгновенно скрывается. Этот пес был натаскан для воровского дела. А в Лондоне собака по кличке Мисс Скотти умела играть в бридж. Отчего бы вам не натренировать Шерифа, скажем, на дефицит…

– Извините, я тороплюсь… Если бы мы договорились, я завтра бы прислала за ним шофера…

– Шериф, я завидую тебе, в отличие от меня ты не будешь толкаться в переполненном автобусе! Прозит, меня зовут Вилибалд! Ах да, о цене! Условимся так: вы одалживаете мне до конца месяца сотню – и собака ваша! Немедленно.

– Согласна. – Зайга положила на стол две пятидесятирублевые купюры. – Помогите, пожалуйста, отнести его в машину.

– Сам дойдет. Вы ему нравитесь, вас он будет слушать. А деньги я отдам, честное слово! Просто завтра эта сумма мне абсолютно необходима.

– Шериф, пошли! До свиданья! – Зайга открыла двери. Но щенок залаял и попятился.

Хозяин взял его под мышку и спустился с ним по лестнице.

Никогда еще домашние заботы не поглощали у Зайги рабочее время, скорее уж наоборот. Может быть, именно потому она поднялась так высоко по служебной лестнице. Ей завидовали, ей сопутствовал успех, удачи, большие и маленькие, жизнь как будто била ключом, чего еще желать человеку, не имеющему семьи! Она убедила себя, что целиком отдается работе, остальное неважно. Казалось, она забыла о том, что на свете существует семейный очаг, за пределами которого холодно и рационально.

После аспирантуры Зайга сама напросилась на производство, и на предприятиях с ее появлением воцарялась строгость несусветная, пух и перья летели. Ее не могли остановить ни месткомы, ни судебные решения о восстановлении уволенных. Она освобождалась от подчиненных с малолетними детьми, так как болезни детей мешали ритмичной работе, освобождалась и от тех, кто еще только ждал прибавления семейства. Убедившись, что законным путем делать это невозможно, она научилась создавать несносные условия, а когда не удавалось отпугнуть, переводила неугодных на хорошо оплачиваемые должности за пределами основного производства, так что появилось в ходу выражение «посадить в пенсионное кресло». Тут еще никто не заработал инфаркта, тут царили мир и спокойствие, и эмблемой этих кресел мог бы стать холеный голубь, откормленный на городском зернохранилище. Зайга тормошила тех, кто подремывал в ожидании скорой пенсии, и преследовала активных бездельников, числившихся на трех местах одновременно и нигде ничего не делавших. Всю эту деятельность окрестили «террором Петровны», полетели по инстанциям жалобы, авторы которых поминали всуе дедов, павших в гражданскую войну, и отцов, погибших в Отечественную. Безрезультатно. Несмотря на то что для вида свирепая начальница получила парочку выговоров, кстати, через полгода снятых, своего она добилась. Вскоре за ней с затаенным восхищением следило несколько пар настороженных глаз; неужто не свернет себе шею? Ведь у активных бездельников всегда в запасе темы морали. Активным бездельникам так и не удалось выследить, где и с кем Зайга бывает. Других козырей у них не было, и они благоразумно решили, низко кланяясь и пятясь раком, бить отбой. Следившие за ней глаза довольно перемигнулись: из этой симпатичной вычислительной машины в юбке будет толк, одного предприятия для ее мощностей, очевидно, маловато, дадим ей производственное объединение. Приняв новую должность, Зайга сформировала свой боевой отряд. Он состоял почти только из молодых энергичных специалистов, но и с ними она была беспощадной, если этого требовали интересы производства.

И вдруг с нею произошла разительная перемена. В несколько дней ослабла железная хватка; порой в ней проглядывала, даже страшно сказать, чисто девичья нежность.

В ее доме внезапно поселилось живое существо, долгие вечера она теперь коротала не только у телевизора или с книгой в руке – в одной из комнат некто царапал когтями двери и сердито ворчал, грыз ножки стульев или мочился на паркет, создавая ей новые заботы. Как и положено псу благородных кровей, Шериф сразу же верно оценил ситуацию и со всей силой щенячьего чувства привязался именно к Зайге, а не к приходящей прислуге. Правда, под давлением природных потребностей раз в день он позволял старушке подать себе обед. Однако его радость, когда Зайга, выкроив полчасика, прибегала домой, не поддавалась описанию. А как он гордился своей хозяйкой, когда они вдвоем выходили на прогулку! С неподдельной ревностью Шериф по очереди бросался на всех собак, независимо от их габаритов, и не будь он щенком, пришлось бы ему почувствовать остроту их клыков, пока же на этого задиру никто не обращал внимания.

Проделки Шерифа были непредсказуемы. Щенок мог подолгу смирно лежать на полу и вдруг прыгнуть Зайге на колени, чтобы лизнуть ее в лицо или уткнуться носом в волосы. Мог резвиться, как сущий бесенок, и вмиг обернуться милым ласковым созданием.

По утрам он просыпался рано, но у него хватало ума не будить Зайгу. Иногда, проснувшись, она обнаруживала его голову на подушке рядом со своей: Шериф стоял, упершись в диван передними лапами, глаза его были полны чистой любви.

Привыкшая вертеться на работе волчком с первой до последней минуты, раньше она дома не находила себе места, вынужденная леность, перемена ритма ее раздражали. Теперь дома ее ждали приятные хлопоты. Благодаря Шерифу расширился круг общения. На собачьей площадке она перезнакомилась с завсегдатаями, заставлявшими своих четвероногих друзей ходить по бревну, взбираться и спускаться по лестнице, прыгать через препятствия.

Шериф, видимо, не принадлежал к числу особо одаренных собак, но и средние способности пса гарантировали его хозяйке безопасность: иногда Зайга даже искушала судьбу, возвращаясь с Шерифом домой по неосвещенным закоулкам Межапарка. К сожалению или к счастью, хулиганы ей навстречу не попадались.

Незаметно подкралась осень с хорошо знакомой производственникам штурмовщиной, напряженным ритмом конца года, когда так остро чувствуется нехватка материалов, катастрофичность простоев и прочих бед, ставящих под угрозу выполнение плана. В эту пору в кабинетах озабоченных руководителей появляются представители иных предприятий, и на лице у них маска благодетеля. Прослышали, что у вас не хватает оцинкованной жести, понимаем, к каким последствиям это может привести, и потому мы здесь. Можем помочь. Но не бесплатно, правда, и не за деньги. В обмен на стройматериалы. Предложение, конечно, бессовестное, и руководитель стоит перед выбором – выполнить ли план этого года и в следующем пытаться выбраться из еще большего прорыва, или план завалить. Беды, предстоящие через двенадцать месяцев, кажутся куда менее страшными, чем те, что поджидают у порога, поэтому вымогатели обычно добиваются своего и уходят, довольно потирая руки.

Подобного «благодетеля» и ожидала Зайга в своем кабинете, когда секретарша доложила о Вилибалде Гардиньше. Зайга спохватилась, что имя посетителя ей неизвестно, она знала лишь, от какого предприятия должен явиться порученец.

– Да–да… Пусть заходит.

Как только мужчина переступил порог ее кабинета, Зайга поняла свою ошибку и напустила на себя холодный и неприступный вид. Где она видела этого типа? Сразу не припомнишь, но ясно, что ни ей самой, ни производству этот визит не важен.

– Чем могу быть полезна? – спросила Зайга, просматривая отчеты и ставя галочки.

– Прежде всего я хочу извиниться и вернуть долг. – Мужчина положил на стол две пятидесятирублевые купюры. – Я бы давно расплатился, но, к сожалению, не знал вашего адреса, ни домашнего, ни рабочего. Был в командировке в Новосибирске. Думал, на пару недель, а оказалось, почти на пять месяцев. Шериф, наверно, уже с теленка…

– А, Вилибалд! Прозит!

Она пожалела о своих словах, ибо взгляд мужчины сразу потускнел.

– Простите, я не хотела…

– Ничего, ничего… Все правильно. Если пьянствуешь каждый день, все сразу заметят, когда ты трезвый, а если…

– Простите меня великодушно…

– Вы не можете меня обидеть, и не мне вас прощать.

– Неправда, вы обиделись. – Она нажала клавишу селектора и попросила секретаршу: «Кофе, пожалуйста!» – Я немного не в себе, с работой не ладится… К тому же не по нашей вине… Садитесь, прошу вас! А Шериф просто чудо! Я не должна вам его показывать, иначе вы захотите забрать его назад.

– Он меня, наверно, уже не узнает. У щенков короткая память.

Секретарша с дежурной улыбкой на губах принесла поднос с сахарницей и чашками. Вода еще не закипела.

Увидев на письменном столе купюры, она заморгала и удалилась с совершенно неподобающей ее возрасту резвостью. «Я ничего не видела. Я ничего не видела», – клялась она потом самой себе.

Странно, но по дороге домой Зайга подумала о Райво Камбернаусе. Уж он–то не был робким просителем. Самоуверенный, хищный, он брал и только брал. Нет, в этом конкурсе у Вилибалда не было шансов. Да, он поумнее, без малого доктор наук, но у него на все припасено «наверно» – этих слов Райво вообще не знал. Райво не ведал сомнений и считаться с мнением других полагал унизительным. Даже превратившись в спившегося голодранца, он не утратил королевских манер.

Нет, я не жалею, что судьба свела меня с ним. Это были счастливые времена, которых хватит на всю жизнь!

Поднявшись на верхний этаж, она стала судорожно рыться по ящикам в поисках фотографии Райво. Где–то должна ведь заваляться хотя бы одна… Нет, неужели она сожгла все до единой? К чему вообще был этот идиотский жест? Что он изменил? Жалкая попытка обмануть себя. Иллюзия, что это удастся. Но не удалось! Были у меня мужчины и после него, но ведь не их я видела рядом с собой, а одного Райво, всегда Райво. Чего я хотела достичь, сжигая фотографии? Сжечь воспоминания? Хорошие или плохие, все они огнеупорны, как асбест. Воспоминания, связанные с Райво, самые прекрасные из всех, какие у меня есть. И ничего похожего никогда не будет!

Ни одной фотографии она не нашла.

Зайга стала гадать, у кого из ее подруг по техникуму мог сохраниться хотя бы один снимок, чуть не бросилась обзванивать, но вовремя одумалась. Могут начаться пересуды, а это ей совершенно ни к чему. Тут ее осенило поговорить с фотографами из мира прессы. Не многие из них обращаются к спортивной тематике, однако тот, кто взялся за это дело, уж не расстается с ним. Вне всякого сомнения, среди них есть ветераны, снимавшие и Райво Камбернауса в пору его расцвета. Ни один профессионал негативы не выбрасывает, они аккуратно сложены в его личном архиве и дожидаются какого–нибудь круглого юбилея, чтобы еще раз украсить газетные или журнальные полосы, оживляя события минувших лет.

Послушай, Камбернаус, вот что я сделаю! Твой снимок в натуральную величину я повешу на стену! Слышишь ты!

И вдруг она заплакала навзрыд. А Шериф, с чисто собачьей интуицией понимавший душевное состояние хозяйки, ластился к ней и отрывисто повизгивал.

Глава десятая

До тех пор гражданские иски обворованных им людей Виктор воспринимал как нечто абстрактное, исполнительные листы догоняли его уже в исправительной колонии. Из той пустячной суммы, что оставалась после вычета на питание и охрану, переводили по исполнительному листу, а он и в ус не дул, ведь семь рублей, перечисленные в ларек на курево и сахар, никуда не денутся. Остальное перечислялось на личный счет для выдачи в день освобождения, чтобы как–то перебиться первое время. Кто сидел подольше и работал прилежнее, у того набегала вполне приличная сумма. Как ее тратить, обсуждали долго и со смаком. Фантазия подсказывала различные купеческие жесты: битком набитые девочками такси, почетные эскорты и наемные оркестры, в сопровождении которых виновник торжества должен был объявиться в родном захолустье. Но, освободившись, мечтатель приезжал домой поездом, без единой побрякушки, которая хотя бы отдаленно напоминала браслет от часов. Освободиться из заключения значило либо начать новую жизнь, либо взяться за старое – в обоих случаях это было достаточно сложно, а иногда даже весьма нелегко и требовало средств: пусть маленькие, но приятные подарки близким и деньги на пропитание до первой зарплаты, чтобы не обременять домашних. Были, конечно, и другие способы потратить деньги, случалось, вольная пташечка на следующее утро просыпалась с тяжелой головой и без копейки в кармане – свои же дружки–собутыльники обирали до нитки, – но такое бывало не часто: кому охота оглядываться на высокую ограду и зарешеченные окна!

При прочном материальном положении семьи и беспредельной материнской любви Виктору после первых освобождений не приходилось думать ни об одежде, ни о карманных деньгах, не говоря уже о таких само собой разумеющихся вещах, как квартира и пропитание, и, ежемесячно расписываясь в исполнительном листе, он в душе подсмеивался над теми, кто столь неосторожно уставил свои квартиры дорогими вещами, а теперь получает за них копейки. Виктор чувствовал к потерпевшим что–то вроде ненависти; это ведь из–за них он лишился радостей вольной жизни. Успокаивало его только то, что утраченного им не вернуть, не наскрести с помощью его жалких выплат: человеческая жизнь для этого слишком коротка.

Но сейчас он стоял у стола кассира вконец растерянный, тупо уставившись в строку расчетной ведомости, где значилась цифра шестьдесят два. Расписаться рука не подымалась.

Тем временем кассир разыскал конверт с его фамилией, вытряс и пересчитал деньги.

– Шестьдесят два рубля и тридцать копеек.

– Мало…

Кассир пожал плечами. Он привык, что всегда говорят «мало», никто никогда не сказал «много».

– Заработок двести двадцать один рубль. Подоходный налог… За бездетность… В остатке сто восемьдесят четыре и шестьдесят копеек. Минус половина по исполнительному листу… Аванс у вас был выписан тридцать.

– Раньше у меня высчитывали только двадцать пять процентов.

– Верно. Двадцать пять. Но теперь высчитывают в двойном размере. За месяцы, которые вы не платили.

– Ладно, – мрачно проговорил Виктор, взял деньги и вышел из вагончика.

Вокруг вырубки тихо шумели мачтовые сосны.

Пахло смолой.

В сторонке, у лесосклада, парни в брезентовых рукавицах подтягивали трос, чтобы опоясать им концы бревен. Медью блестели на солнце загорелые спины.

Нет, здесь ему делать нечего.

Он пошел в сторону жилых вагончиков. Надо писать заявление об уходе. Жизненный стандарт? Как называется то, что определяет образ жизни отдельных людей? Один, к примеру, знает, что ему вечно вставать в семь утра и втискиваться в трамвай, чтобы не опоздать к пуску конвейера, знает, что отнюдь не всегда его отпуск придется на лето и надо будет довольствоваться поздней осенью или ранней весной. Другой о таких мелочах даже не задумывается, он шагает прямиком к высоким целям, подстегиваемый честолюбивыми замыслами. Третий, вроде него, Виктора, болтается по жизни наобум, в поисках приключений, успокаивая себя, что в запасе у него отцовская квартира, куда возвращаются блудные сыновья, встречаемые слезами радости.

Когда Виктор в последнюю минуту избежал заключения, с которым в душе уже смирился, он бросился прочь из города куда глаза глядят. Одно имя следователя Хария Дауки наводило на него ужас. Он был уверен, что сейчас, сегодня же, самое позднее завтра его опять арестуют. Хоть бы лето продержаться, а осенью будь что будет!

Чтобы запутать следы, он ехал то автостопом, то поездом. Влача жалкое существование и не упуская случая поправить свое финансовое положение любым способом, он наконец очутился в небольшом городке на северо–западе Латвии. На краю рыночной площади стояла цистерна с пивом, ее обступили мужики с пенящимися кружками и весьма глубокомысленными для столь раннего часа взглядами. Конец апреля был необычайно жарким, по радио сообщали, что на юге Италии, Франции и Испании бушуют лесные пожары. Жара расслабляла, да и ночь он провел в стогу сена неспокойно. Не помогли купание в прозрачной речушке с галечным дном и энергичная чистка зубов. Полотенце уже почернело, рубашка липла от грязи: когда находишься в бегах – не до чистоплюйства, хорошо, если воротничок постираешь. Однажды он собрался с духом и заночевал в гостинице, но заснуть так и не смог. Гадал, не звонит ли администратор в милицию, даже окно открыл, чтобы в момент опасности выпрыгнуть во двор. Куда бежать, разведал еще с вечера и паспорт забрал у администратора. Сказал, идет в сберкассу счет открывать. Лишь только одолеет дрема, слышатся голоса, и сна как не бывало.

Поначалу он строил планы, как скрыться от любопытных глаз и жить при этом с комфортом; казалось, проще простого. Но то в теории, а на практике… Провалился план найти себе женщину, пусть постарше, но со своим домом где–нибудь на отшибе. В «Рекламном приложении» большинство просили слать письма до востребования, а среди тех, чьи адреса ему удалось разузнать, дома были лишь у двух, да и те не свидетельствовали о достатке. Первая же увидела его насквозь. Правда, она охотно выслушала его вымышленную, полную сентиментальных подробностей историю, угостила кофе, но под конец, рассмеявшись, сказала:

– Мне бычок на откорм не нужен.

Вторая задыхалась от хлопот с детьми и хозяйством, ей просто–напросто не хватало в доме мужской руки. Виктор для этого был чересчур глуп и молод. Она, конечно, не возражала бы, но не хочется сплетен. Из–за детей. Женитьба? Ничего не выйдет, ей с ушедшим мужем невыгодно разводиться.

Создавалось впечатление, что публикация соответствующих объявлений о знакомстве усилила бдительность женщин, и для брачных аферистов настали трудные времена. Раньше они преспокойно женились, подговаривали супругу продать, дом и пожитки и потом исчезали с вырученными деньгами, в пику уголовному кодексу, под который их действия не подпадали. Виктор в колонии наслушался таких рассказов, но в большинстве своем победы эти существовали только в воображении собратьев по колонии. Внешние данные Виктора и манеры, привитые матерью, должны были обеспечить ему успех, но не тут–то было – он терпел фиаско. Ему не бросались на шею ни директорши комиссионок, ни счастливицы, которым заграничные родственники жаждали прислать к свадьбе «кадиллак». И потом, разве такие женщины бывают незамужними? Скорее уж те, кто честно трудится на колхозных полях и в заводских цехах.

Виктор размышлял об этом, потягивая вторую кружку пива в тени рыночного навеса. Настроение хуже некуда, брачный аферист из него не получился, гроши на исходе, куда податься, что предпринять… Сидеть бы в тенечке, ни о чем не думать. Будь что будет, какая разница. Он собирался взять еще кружку пива, уже настроился преодолеть двадцать метров под палящим солнцем – ну и апрель, так его разэтак! – как вдруг на рыночную площадь въехал большой десятиколесный грузовик и из него выкарабкался парень с двумя молочными бидонами.

– Давай, давай… Эй вы, с мелкой посудой, налетай, не жди… Если я приложусь, ничего не останется! – крикнул пьющим владелец бидонов. Кое–кто и впрямь, большими глотками допив свое пиво, поспешил протянуть кружку продавцу.

Рудис! Ей–богу, Рудис!

Они сидели вместе в колонии для малолетних. Вначале Рудиса, благо он был из деревни, пытались вышучивать, но парень оказался упрям и к тому же силен невероятно. Вскоре он и застенчивость свою преодолел, и любому мог показать, почем нынче деревенские.

– Рудис!

– Ух ты! Не верю своим глазам! Вик Шик? Ты что в этой кладбищенской норе делаешь? Командировка?

– Да так… С бухты–барахты…

– А что, в Риге работу нету?

– Работа есть, башлей мало.

– Башлей всем мало, мешками раздавай – не хватит! Эй, шинкарь, – Рудис обратился к продавцу, – налей–ка нам дважды по паре и еще вот в эти бидончики… Но лей доверху, как полагается, я проверю! Там внутри зарубка, недольешь – попляшешь у меня!

Взяв в каждую руку по две кружки, Рудис повел Виктора под навес и принялся пересказывать последние серии своей биографии.

– Как на волю вышел, – Рудис выдохнул, отпил большой глоток и продолжал: – Доктора нашли у меня какое–то плоскостопие, вот и тяну лямку. Подвернулась работенка электриком, халтурка перепадает, жить можно. И вдруг у одной бабы от меня сопляк родился, мозговал я, мозговал и махнул рукой – лады, женюсь! И оказалось, жена высший сорт. Хозяйственная бабенция. Как запряжется, пыль столбом. Сейчас, правда, приутихла: второго ждем.

– Я рад, что у тебя о'кей и ты доволен житухой, – серьезно сказал Виктор, и лишь тот, кто его хорошо знал, мог уловить в голосе иронию.

– Теперь–то да, а вначале думал – ну, пропал. У нее ведь земельный участок! Был момент – или все к черту, или воровать! На зарплату электрика даже вместе с халтурками вигвам не построишь. А теперь хоть бы хны! Теперь моя старуха по дому только на скотинке пару сотенных в месяц загребает. Председатель говорит: пусть приходит на ферму или еще куда. «А ты дашь ей столько, сколько она, не выходя из дома имеет?» – спрашиваю. Старому хрычу и крыть нечем. А меня уговорил на лесоповал, с гуцулами. Семь потов сходит, зато башляем. Еду варили по очереди, смотрю, так недолго и с голоду подохнуть. Подошел мой черед, слетал я к крестному – он как раз свинью зарезал – и такой ужин закатил, дружки–гуцулы объелись и полночи за хлевом на корточках сидели. Давай меня уламывать: иди поваром. А мне что, на кухню я с удовольствием. Всех кругом знаю, как только кто скотинку режет, я тут как тут. Не задарма, конечно, – в конце месяца рубчиков шестьдесят, а то и семьдесят с брата выходит, но зато какая шамовка! Они ж меня на руках носят!

– Не пристроишь, а?

– Теперь уже не бог весть что… Масленица пару лет как кончилась. Я и сам помаленьку навостряю лыжи, но с хлопцами свыкся, нельзя сразу так взять и уйти.

– Мне хватит.

– Поговорить, конечно, могу!

Первые дни в лесной бригаде Виктор выдержал только потому, что не хотел оскандалиться перед Рудисом, но вскоре попривык. Будь перед ним перспектива, хоть в какой–то мере его удовлетворяющая, он, как знать, может, и почувствовал бы себя на какое–то время счастливым. Вроде Рудиса, имеющего в жизни точные и ясные цели, которых он достигает кратчайшим путем, как на танке. Нынче осенью – подвести дом под крышу, следующим летом – отделочные работы, а там пора откладывать на «жигуленка».

Если Даука меня найдет, суд зачтет добросовестный труд как смягчающее вину обстоятельство, бригадир напишет красивую характеристику и, может, попробует заполучить меня на поруки, рабочие ему нужны.

– Да уж, как ни вертись, а зад все сзади, – прокомментировал Рудис положение Виктора. – Где ж ты эти тысячи промотал?

– Я и десятой части от них не видел… Ворованное идет за бесценок. И разве тут помнишь об исполнительных листах? Тебя одна мысль гложет: как повеселее деньгу спустить. Теперь только начинает до меня доходить, что доли–то отдавать придется.

– Да, лет десять под хомутом походишь! Допустим, не всегда половину срезать будут, но и четверть – это немало. Ведь ты больше сотенной в месяц не сделаешь, а что сегодня сотня? Фукнул и нету! Тебе бы поискать работенку, где мало платят, но есть левый заработок. Шофером автобуса, к примеру. Днем как–нибудь, а вечером возишь в финскую баню, в выходные – рыбачков на Чудское…

В тот день Рудис согласился подвезти его до райцентра, и они отправились по лесной тропе к нему домой, за мотоциклом. Как всегда на склоне лета, в лесу все пересохло, шагнешь в брусничник, а он шуршит, как тростник.

По жаре примолкли птицы, и грустным было расставанье с этим чистым сосновым бором, дарившим ему полные бодрящей свежести рассветы; с косулями, спокойно глядевшими издали на лесорубов; с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев; сойкой, каждое утро дежурившей на одном и том же суку и вдруг взлетавшей, чтобы криком предупредить сородичей о грозящей опасности. Иногда в самую рань показывалась на дальней поляне лосиная семья. Присев в клеверной отаве, зайцы быстро–быстро жевали молодые листочки, и тут же рядышком лиса, вздымая хвост, большими прыжками ловила мышей. Раньше он ни в чем таком потребности не ощущал, но теперь знал, что первое время всего этого ему будет не хватать.

Труд как необходимость для Виктора не существовал, труд в его сознании всегда ассоциировался с подневольным принуждением. Хотя в воспитательных беседах с сыном отец проповедовал иные взгляды, да и с годами его собственное мнение тоже изменилось, в кругу из ближайших друзей и знакомых слово «труд» не употреблялось. В ходу были «служба», «звание», «должность». Постановление правительства о сокращении числа служебных автомашин некоторых из них обидело до слез. Они почувствовали себя низко павшими, с того дня как у подъезда перестала торчать «Волга» с изнывающим от безделья водителем! Теперь они открыто высказывали недоумение, демонстративно пожимали плечами. Сколько можно сэкономить на шоферских окладах? Пару тысяч в год с каждого? А не летят ли тысячи в трубу, эх, и говорить тошно! Что такое пара тысяч для предприятия, даже для среднего колхоза – чепуха! Когда отец Виктора, связанный с этими людьми лишь воспоминаниями юности, опрометчиво заметил, что во всей Англии с ее огромным автопарком лишь несколько десятков человек имеют личного шофера, на него всерьез обиделись, посчитав эти слова враждебным выпадом. Они все считали себя атлантами – кто в области организации труда, кто в экономике, кто в торговле. И были твердо убеждены, что без их участия все развалилось бы и рассыпалось в прах.

Они не были высокого мнения о так называемом рядовом труде и своих детей с большим сомнением провожали в студенческие стройотряды, разве что в штаб заниматься организацией других. Ибо слово «труд» связывалось в их понимании с недостатком образования и проворства. Однако это не мешало им заискивать перед слесарем домоуправления, когда надо было ввинтить парочку–другую шурупов. На деле они таких людей презирали, как, впрочем, всех, кто не сумел завоевать в жизни привилегированного положения. Они умели изящно острить по поводу узкого кругозора мастеров, их дешевых сигарет, их одежды и даже по поводу своей снисходительности: когда, например, строителей дачи или ремонтников кормили Горячими обедами. Тут уж зависимость от прихотей мастеровых казалась особенно унизительной, но выхода не было: людей с молотками в руках уже меньше, чем людей с авторучками, и к тому же таких становилось все меньше, кто соглашался на левую работу за счет своего отдыха, вот почему приходилось терпеть неудобства безропотно. Как ни маскируйся, а человек чувствует отношение к себе лучше, чем иволга приближение ненастья. И мастера отвечали им презрением, прибивали и долбили как попало, а потом, если надо было оправдать негодную работу, несли всякий вздор об осадке фундамента. И смеялись над хозяином, когда тот, с важным видом выслушав разъяснения, уходил, полагая, что разобрался в тайнах строительства. В свое время, окончив школу, он, по счастью, лучше разбирался в высших премудростях, чем в делах земли грешной, так что источникам дополнительного заработка строительных рабочих ничто не угрожало.

Наивно было ждать от Виктора изъявления восторгов по поводу работы в лесу, пусть хорошо оплачиваемой, но неквалифицированной. Хватай, поднимай, тащи. С подъемниками, моторными пилами и прочими механизмами работали те, кто кончил соответствующие курсы, да вряд ли и эти профессии могли дать Виктору чувство удовлетворения своим трудом. И заработки не прельщали его, как прочих, – дома он видывал суммы намного крупнее, домашнее воспитание настроило его на достижение куда более значительных целей. Возможно, даже таких, для штурма которых и способностей не хватит; родители ведь в их оценке редко бывают объективными. Честолюбивым замыслам матери как неизменное приложение сопутствовали материальные блага, причем весьма значительные. И вот теперь они казались Виктору совершенно необходимыми для нормальной жизни: квартира, автомобиль, дача, путешествия. Их не могли обеспечить никакие отменные заработки на лесоповале, предстояло искать другие пути. Кратчайшие. Двадцать пять лет уже прожито, сколько там еще осталось? Лет десять, пятнадцать нормальной жизни. Важно, чтобы ты их прожил с шиком. Квартирные кражи, конечно, ребячество, из этого возраста он уже вышел. Прекрасно было поработать в лесу, дать отдых нервам и укрепить здоровье при помощи столь рекомендуемой врачами физической нагрузки, доказать себе и другим, какой ты сильный. Теперь надо найти деловых людей. С некоторыми из этой братии у него в колонии сложились неплохие отношения, может, и примут как своего. Недотепа! Сколько времени потерял, с тех пор как вышел на свободу! Белла ему была нужна! Нет чтобы устраивать свою жизнь – он, видите ли, стал возчиком дров! Афера с шифером не в счет, то была случайность, импровизация. Все равно что нашел тугой кошелек, который жалко отдавать в стол находок. И не более. Начнет жить на широкую ногу, Белла сама прибежит, разок он ее пустит на порог, а в другой раз оставит за дверью.

Отцу он написал несколько длинных писем, но ответа не было. Он писал о неудаче на вступительных экзаменах, о своей решимости следующей осенью опять попытать счастья, о здоровой работе в лесу ради заработка. Старика надо было и разжалобить, и разозлить. Чтобы, читая его письма, он воскликнул: «Ни один Вазов–Войский никогда еще не работал простым грузчиком!» И позвонил кому–нибудь из своих влиятельных друзей.

– Пристроиться в Риге есть где? – озабоченно спросил Рудис.

– Найдется.

– Тогда порядок… В конце концов, и на сотню прожить можно.

«Ты бы точно смог, у тебя потребностей никаких», – подумал Виктор, но сказать ничего не сказал. Он гордился, что к плебеям не принадлежит, что у него потребности есть.

Междугородный автобус медленно разворачивался на узких улочках старинного городка, пока не вынырнул на рыночную площадь. И вдруг Виктору показалось, что и не было вовсе этих месяцев, проведенных в лесу, что это вчера стоял он в тенечке под крытым навесом и потягивал теплое выдохшееся пиво. Бочка на том же месте, мужики с глубокомысленными взглядами тут как тут. По утрамбованной земле ветер гнал песчаную пыль и обрывки газет.

За это время он почти что не тратил денег, лесорубы обычно работали от зари до зари, да и магазина поблизости не было, поэтому в кармане Виктора была приличная сумма. И привычными радостями не успел себя порадовать. Правда, однажды он подбил ребят перекинуться в картишки, но вмешался Рудис, который потребовал прекратить игру. Когда же он понял, что на его речи никто не обращает внимания, выказал–таки мужицкое упрямство: сгреб часть колоды и бросил в огонь. Виктор попытался было что–то возразить, но Рудис, раскрасневшийся, заорал что есть мочи:

– Здесь ворованное не в ходу… Здесь все честно зарабатывают свои деньги!

Физическая сила Рудиса пользовалась достаточным авторитетом.

Хмуро ворча – все игроки без исключения были высокого мнения о своем искусстве и верили в удачу, – они разбрелись по углам и больше подобным образом развлекаться не пытались.

«Икарус» выкатил на новую широкую автостраду, проложенную в обход городка, и мотор загудел на полную мощность. Люди подремывали в комфортабельных креслах, их было немного, автобус, набирая пассажиров, завернет еще в три или четыре таких городка и только тогда возьмет курс на Ригу. За окном тянулись ухоженные холмистые поля, пастбища, рощицы, изредка мелькнет одинокий домишко, прячущийся в купе деревьев. Проплывали мимо огромные животноводческие фермы, над которыми, как задранные к небу «цеппелины», вздымались серебристые силосные башни.

Автобус прибудет в Ригу под вечер, сегодня ничего путного уже не предпримешь. Что скажет Нина, увидев его после долгой разлуки? Успеть бы купить цветы. Темно–красные розы с бархатистыми лепестками, сколько бы ни стоили. Нине для настроения нужны цветы. Как ей объяснить, почему так долго не был, почему не писал, ничего не хотел знать о ней?

Он не допускал и мысли, что ночь ему придется провести «у цыган», с женщиной, к которой он был равнодушен, а в общем добрейшей души человеком, сделавшей свой дом пристанищем голодных и бездомных. Фантазия рисовала в ярких красках предстоящую встречу с Ниной, она умела окружать себя атмосферой тысячи и одной ночи, рядом с ней женщина из «цыганского» дома казалась особенно серенькой и неприметной.

Но Нина Черня категорически и без всяких объяснений отказалась его впустить. Они разговаривали через закрытую дверь. Разозлившись, он начал кричать и молотить кулаками, на лестничную площадку выглянули соседи и предложили ему немедленно убираться восвояси. Букет роз он растоптал и расшвырял у ее порога, наговорив соседям глупостей, и чуть было не попал в милицию. Благо у самой машины сержант сжалился над ним: парень вроде трезвый и у него такой убитый вид.

Наутро он стал донимать Марию расспросами: искал ли его кто–нибудь и когда?

– Никто не искал.

– Как же так?

– Не искал.

– Из милиции ведь приходили?

– Нет, не приходили.

– Не может быть!

– Честное слово!

– Но участковый–то заходил, как бы между прочим, узнать, как живешь, что поделываешь и все такое?

– Никто не приходил.

– Тогда они наверняка расспросили соседей, не ночует ли у тебя кто.

– В нашем–то доме! Не ходят сюда спрашивать, знают, что бесполезно.

– В самом деле никто меня не разыскивал?

Женщина помотала головой. У нее были жидкие, свалявшиеся волосы.

– Мне сегодня надо пораньше на работу, – сказала она, вставая. – Если пойдешь куда, ключ положи на старое место.

– Никуда я не пойду, только на почтамт, отцу звякну.

На ней все висело, а эта фиолетовая комбинация… Жуткая безвкусица.

Женщина рылась в шкафу, выбирая, что надеть.

– Я дам тебе денег на продукты, – сказал Виктор. – Подай мне куртку.

– Купи чего–нибудь сам, если увидишь. Вчера давали болгарские помидоры.

Что–то у них там пошло кувырком. Почему они меня не ищут? Если бы искали, ясно, что начали бы отсюда, где застукали в прошлый раз.

Далекая Мурманская область отозвалась тут же, слышимость была на удивление хорошей. Отец поднял трубку сразу, после первого гудка, наверно, сидел за письменным столом.

– Привет, па! Жив–здоров? Сколько ни смотрю по телевизору прогноз погоды, у вас в Мурманске сплошные климатические капризы. Сразу вспоминаю твои сердечно–сосудистые. Мои письма получил? Пожалей себя, не гори на работе.

– Ты откуда звонишь? – Вопрос о письмах отец проглотил со стоическим спокойствием.

– Из Риги. Только приехал. Все лето вкалывал в лесу на ветровалах. Полезно для здоровья, но я не затем туда подался Заколачиваю мощную деньгу. Я тебе уже писал. На вступительных провалился. Ну, не с треском, но двух баллов не хватило. Трудно тягаться с мальчишками со школьной скамьи. В жизни ничего не смыслят, но назубрились зверски…

Хотя речь его не была продумана до мельчайших деталей, она журчала, как ручеек. Сейчас он скажет, что категорически отказывается от денежных переводов, если отцу вздумается их посылать, он ведь сам в состоянии заработать на жизнь, а вот если отец выразит желание помочь устроиться на работу, тогда другое дело. Учиться он будет на вечернем или заочном, для дневного отделения уже, пожалуй, староват. Да, документы подал, все решено окончательно. На экономический. Не мешало бы, конечно, найти работенку, естественно, чтобы не с утра до вечера. Оклад можно и небольшой, из лесу привез кучу денег, но если бы ты созвонился кое с кем и попросил, к примеру…

– Послушай, а может быть, в том, что с тобой происходит, виноват не столько ты, сколько наследственность?

– Впервые слышу, что среди твоей или маминой родни были ущербные.

– Значит, ты мне не поверил.

– В ту чепуху, что ты нагородил в прошлый раз? Конечно, не поверил. Просто мама придумала эту версию, тебя жалеючи! Она не надеялась, что я стану порядочным человеком, и хотела избавить тебя от лишних переживаний. Бедная ма, все–таки у нее было доброе сердце! И как она нас с тобой любила! Почему я этого не ценил!

– Ты не Вазов–Войский. Мне, конечно, не все равно, как устроится твоя жизнь, ведь я тебя воспитал, но ты не мой сын.

– Отец!

– Ты знал мать так же хорошо, как и я. Она не могла солгать. Она до последней минуты надеялась, что ты возьмешь себя в руки.

– И все–таки абсурд, я в это не верю.

– Верить или не верить – твое дело. Я в принципе считаю, что мы разные люди, понимаешь… Мне было трудно решиться на этот шаг. Каким бы ты ни был. Ведь надежда всегда оставалась. Теперь я старый, одинокий человек. И к тому же ты начинаешь исправляться.

– Отец, я…

– Как бы то ни было, мать говорила правду. Когда она забеременела, врачи не советовали ей рожать. Говорили, что это для нее опасно, что ребенок будет болезненным и мы с ним намучаемся, что она будет несчастна. И все–таки она рискнула из–за меня, зная, как я хочу ребенка. Это было самопожертвование. Родился мальчик… Никогда – ни до, ни после – я не видел ее такой счастливой. И вдруг, на третий или четвертый день, она стала меня уговаривать усыновить еще одного ребенка. Я был удивлен, не мог понять зачем, а она все рассказывала и рассказывала, какой это здоровый и подвижный мальчуган, что его мать, совсем молоденькая деваха, наверное, от него откажется, и как здорово было бы, если бы оба мальчика росли вместе. А я как топором отрубил: «Нет!» Боялся, что тот, второй, окажется умнее и сильнее, чем мой кровный. Теперь я понимаю, что с нашим сыном, видимо, произошло неминуемое и она без моего ведома усыновила другого.

– Это абсурд, то, что ты говоришь, отец! Нельзя так просто похоронить или усыновить. И еще без твоего согласия! Абсурд, отец!

– Не называй меня отцом, мне больно. Я сто раз об этом думал. Ты никогда не болел. Почти никогда, во всяком случае ничем серьезным. Такое здоровье, как у тебя, только поискать. Она рассказала бы мне все подробно, но не успела… Она никогда мне не лгала…

Телефонистка прервала их, оплаченное время кончилось. Виктор выбежал из кабины и сказал, что доплатит, пусть продлят разговор. Но пришлось заказывать заново.

Он запросил срочный. Они проговорили еще пять минут, но ничего нового Виктор не узнал, старик знай молол свое о жене, которая никогда ему не лгала, и чужом ребенке, которого она хотела усыновить.

Повесив трубку, он вышел на улицу оглушенный, в полной растерянности. Об устройстве на работу они так и не поговорили.

Глава одиннадцатая

Старик сидел в плетеном трехногом кресле в самом углу застекленной веранды и при свете, падавшем с двух сторон, листал истрепанный, пожелтевший комплект журналов. На веранде все было таким же старым, как этот старик. Да и весь юрмалский домик, наверное, тоже, просто он выглядел свежее, так как его недавно покрасили. Домик был окружен ухоженным садом, и это говорило о том, что здесь обитают не дачники, а постоянные жильцы; двойная детская коляска на лужайке и доносившееся оттуда веселое щебетание принадлежали внукам или, скорее всего, правнукам.

У дверей веранды с улицы не было ручки, видимо, ее никогда не открывали. Светлая и достаточно просторная, веранда почему–то служила складом старого, но еще пригодного для употребления барахла; здесь хранились и обшарпанные шезлонги с латаной–перелатаной тканью, довоенного выпуска велосипед; огромный, похожий на шкаф, буфет, заваленный какой–то рухлядью; высокий, окованный бронзой ночник; середину занимал большой круглый дубовый стол. Стол был накрыт куском полиэтиленовой пленки, и на нем стояла тарелка с остатками еды, недопитый стакан чая в нейзильберовом подстаканнике, уйма пузырьков с лекарствами и были рассыпаны какие–то таблетки. Однако большую часть стола загромождали газеты, журналы, книги.

Все покрывал толстый слой пыли, ее не вытирали, наверное, несколько лет, и, когда открылась дверь, мириады пылинок поднялись в воздух, словно тут только что выбивали ковры.

Старик, несмотря на преклонный возраст, читал без очков и слышал хорошо; не успел Виктор войти, как он устремил на него заинтересованный взгляд.

– Здрасьте, – пробормотал Виктор.

– Здравствуйте, здравствуйте, – ответил старик, продолжая разглядывать его, как какую–нибудь каракатицу.

– Меня прислала к вам Ранне. Эмма Ранне.

– Милейшая Ранне? – Старик вдруг по–детски захихикал. – Как это любезно с ее стороны! И большое ей спасибо за поздравительную открытку. Получил, получил, изумительная открытка. Садитесь, молодой человек.

Виктор огляделся, но так и не нашел где присесть. На диван, что ли, с крутой спинкой и круглыми валиками по бокам, но диван стоял в противоположном углу, пришлось бы перекликаться через всю веранду.

– Я постою.

– Нет, нет… Садитесь, садитесь. Возьмите шезлонг, один из них еще вполне–вполне. Как поживает милейшая Ранне?

– Работает, – отозвался Виктор, раскладывая шезлонг.

И вот он уже сидел напротив старика, так близко, что мог разглядеть обложку журнала и прочитать, что на ней написано. На переднем плане был пожарник в каске, за ним толпа людей. И текст: «Так гасят зажигательные бомбы: сперва песком, затем водой».

– Еще работает… Кто бы мог подумать! Ну да, она ведь моложе меня! И все там же?

– Да. В больнице. Ночной сиделкой.

– Верно, верно, старого человека к операциям не допускают… И что же она вас прислала, по какому делу?

– Она подумала, что вы мне сможете помочь…

– Нет, молодой человек, я уже давно, давно не практикую. Как вышел на пенсию, так все. Даже инструменты свои раздарил. А инструмент у меня был хороший. Немецкий. Довоенный.

– Мне хирургическая помощь, доктор, не нужна. Но, может, вы припомните… Ранне думает, что это было во время вашего дежурства. Одна девушка отказалась от ребенка… Двадцать пять лет назад. И потом его подменили. Моя фамилия теперь Вазов–Войский.

– Говорите громче, я не слышу…

– Вазов–Войский.

…Женщина пробиралась по длинному холодному коридору больницы. Только халат шелестел в ночной тиши. Дверь в комнату дежурного врача была приоткрыта, он мыл руки, когда увидел крадущуюся вдоль стены и заметил безумный блеск ее глаз. Он испугался, но было поздно, женщина вошла в кабинет, притворила за собой дверь, повернула ключ и предостерегающе прижала палец к губам:

– Тсс!

– Почему вы не в постели, больная? – строго спросил врач, собравшись с духом.

– Тсс! У меня есть брошь с бриллиантами… Почти два карата… Я редко ее ношу, Вазов–Войский не заметит… Она стоит больших денег, вы разбогатеете… И никто никогда не узнает…

Старик шевельнулся, скрипнуло плетеное кресло. Он захлопнул подшивку и бросил на стол – руки у него были еще достаточно сильные.

– Чего же хочет от меня милейшая Ранне?

– Она думает, что вы поможете мне разыскать ту девушку, которая тогда отказалась от ребенка.

– Сколько я их перевидал! Приезжают сюда рожать неизвестно откуда, чтобы потребовать на этом основании комнату. Мы не можем больницу превращать в общежитие, но ведь и на улицу не выбросишь, пытаемся свалить эти хлопоты на исполком… А едва получат крышу над головой, о ребенке больше не вспоминают. Разве порядочные женщины являются невесть откуда?

– Ранне припоминает, что та была здешняя.

– Здешняя. Я и здешних видал. Но скажу вам: не всегда это плохо, когда от ребенка отказываются. Хорошие семьи годами стоят в очереди на усыновление или удочерение. Я ходил со всякими комиссиями по квартирам родителей. Грязные, голодные дети… Хорошо еще, если в тряпье укутаны… Не знаю, как теперь, но тогда лишить родительских прав было почти невозможно. Каких родителей мы должны предпочесть для ребенка, настоящих или приемных? Первым ребенок нужен лишь для того, чтобы оправдать собственную леность и безделье тем, что у них на иждивении малолетний, а вторые хотят воспитать и воспитывают человека!

– Вроде она не то чтобы отказалась… Ребенка фактически подменили.

– Этого не может быть! Это абсолютно исключено!

Женщина впилась в доктора взглядом, он попятился, вытирая о полотенце руки. Шаг назад, она – шаг вперед.

– Поймите, я никому не скажу… Я ради него, Вазова–Войского. Что ей, девчонке, с двумя–то делать? Почему у нее двое, а у меня ни одного? А… Мой сынок умер. Может, вы не знаете, но мой сынок умер.

Неужто она не помнит, что произошло днем?! Еще несколько часов назад в этом же кабинете она ругала всех убийцами и фашистами. Наверное, не стоило обращать на это внимание, свежи еще были раны послевоенных лет.

Ребенок, кричала она, родился живым, я сама слышала его крик. Кто виноват?! Почему мальчик умер? Она отмахивалась от врача и сестер, требовала профессора Кротова. Старик приехал, познакомился с обстоятельствами дела и имел с ней долгий разговор в пустой палате. Когда он вышел оттуда, на него страшно было взглянуть – губы плотно сжаты, по лицу белые пятна.

– Простим ее, коллеги, – проскрипел он. – Будем великодушны, попробуем войти в ее положение. В такие минуты люди не ведают, что говорят…

И засеменил прочь по коридору, постукивая тросточкой.

– Так вы говорите, Ранне еще работает? – переспросил старик. Скрипнуло плетеное кресло. – Когда–то она бабочкой порхала, вверх–вниз по лестнице, вверх–вниз. С утра до вечера. Теперь уж не смогла бы, а впрочем, кто знает…

– Еще очень даже бодрая, – заверил Виктор. – …А та девушка… – напомнил он, боясь, что разговор уйдет в сторону. – По словам Ранне, у вас тогда были большие неприятности… Даже скандал.

– Кто их сосчитает, эти неприятности и скандалы!

– Девушка тогда еще училась.

– Кому же учиться, как не молодым, в старости ничего в голову не лезет. И зачем старому человеку учиться? На что ему все эти премудрости? В могилу с собой не возьмешь.

Молодой человек потоптался у двери с медной дощечкой, на которой было выгравировано «Директор». Закрыто на два замка. Он разыскал учительскую, но и туда не попал. Надо найти кого–нибудь из персонала, они подскажут, когда кончается урок и начинается перемена.

Школьный звонок, далекий и позабытый, застиг его на лестничной площадке, серебристые трели разнеслись по длинным пустым коридорам. Одна за другой хлопали двери, в коридор гурьбой высыпали девчонки–подростки, появились и девчата постарше, с манерами взрослых дам. Он вспомнил, что этот техникум называют «Монастырем», и тут увидел невысокого стройного мужчину с классным журналом под мышкой – мужчина отпирал директорский кабинет, звеня внушительной связкой ключей. Он выждал, пока мужчина скроется за дверью, и постучался.

– Войдите! – раздалось словно издалека. Оказалось, двери двойные, к тому же одна из них обита дерматином.

Молодой человек поздоровался, и директор ответил. В его голосе и взгляде читался немой вопрос.

– Я врач, – сказал вошедший. – Из родильного отделения центральной больницы.

– Ах, это по поводу нашей студентки! Педсовет решил ее исключить. За прогулы без уважительной причины.

– Видимо, если бы директор возражал, педсовет не принял бы такого решения. Ведь, между нами, прогулы – это, в данном случае, только повод, другие прогуливают и больше.

Директор не возражал.

– Чем могу быть полезен?

– У вас что, другого пути нет, кроме исключения?

– Нет.

– Послушайте, товарищ директор! Хочу, чтоб вы знали: я пришел сюда не по долгу службы. Как врача, меня совершенно не волнует, что она родит. Молодая здоровая женщина… Если уж на то пошло, рожать – ее долг! Если бы она сделала аборт, вы бы ее не исключили, не так ли? Парадокс! Смешно, хотя и не до смеха!

– Мне тоже. Курите? – Директор предложил сигарету. Они закурили. – Да вы присядьте…

В коридоре прозвенел звонок к следующему уроку. Отсюда звук казался мягким и неназойливым.

– У меня их тут без малого полтысячи. И почти все молодые и, как вы говорите, способные рожать. Плохо, что одни девчата, плохо. Привыкают к мысли, что на свете мало парней, не упустить бы случая. А парни с гитарами околачиваются у общежития – мы на всякий случай запираем уж в девять. Но все равно не удержать. Я вот удивляюсь, почему большинство все–таки остается учиться. Думал, может, потому, что держу в ежовых рукавицах? Оказывается, не поэтому. Педагоги, кому девочки доверяют, говорят, все очень просто. Одни приехали в Ригу получить профессию, а другие – развлекаться. Первым наша строгость помогает держать себя в узде, вторым ничто не поможет. Поэтому я не имею права давать им ни малейшей поблажки. Для вас она – молодая здоровая женщина, призвание которой рожать, а для меня – студентка, которой надо дать профессию.

– Она хочет отказаться от ребенка.

– Вот это новость! – Директор встал из–за стола и забегал по кабинету. Пальцы, державшие сигарету, дрожали, и пепел осыпался на пол. – Ну и ну! И теперь мною, как букой, будут пугать детей! Выбросил на улицу! И вы пришли, чтобы я оставил ее в общежитии?

– Почти угадали.

– Нет, в общежитии моего техникума младенцев не будет! – Директор умолк, будто на миг заколебался, и продолжал: – Ладно, пусть напишет заявление об академическом отпуске. Девушка способная, успеваемость у нее хорошая, потом наверстает упущенное. Пусть несет заявление, я подпишу!

– Ей необходимо жилье! Ваш авторитет не пострадает, если вы разочек отступите от своих принципов.

– Вы законы знаете? Не знаете! Я уже не смогу выдворить ее из общежития! Только если взамен будет комната. Конечно, исполком мне такую комнату даст! Может, не сразу, но даст. А за счет чего, спрашивается? За счет жилплощади, которую должны получить наши педагоги. Хорошо, если нам выделяют хоть что–то один раз в два года. Преподавательница химии работает в техникуме с первого дня и, заметьте, терпеливо ждет своей очереди. Шесть человек на шестнадцати квадратных метрах! Пойдите и скажите ей, что надо подождать еще пару лет, потому что одна сопливая девчонка играла в папу–маму, пока не доигралась! У меня духу не хватит!

Директор нервно закурил новую сигарету.

– Вы ей передайте, что самое разумное – написать заявление об академическом отпуске. По состоянию здоровья, и точка. Я ведь не заинтересован, чтобы это чепе бросило тень на весь техникум. Девчонки и так по углам шепчутся, а толком никто ничего не знает. Ее подружка, которая подменила нашу красотку на медосмотре, пробкой у меня вылетела из техникума. А эту мамашу кто–нибудь в больнице навещает?

– Кажется, нет.

– Хорошо! Это очень хорошо! Заглохнут толки!

– Вы напрасно волнуетесь насчет техникума. Его репутация какой была, такой и останется. Ни замалчивание, ни разглашение ничего не изменят. Давайте лучше поговорим конкретно, чем мы сообща можем ей помочь. Я как врач и вы как педагог.

– Любопытно, как же мы можем ей помочь? Лично я умываю руки! Пусть думают родители!

– У нее нет родителей, одна бабушка.

– Она сама вам это сказала?

– Да. Мы разговаривали.

– Минуточку. – Директор выскользнул за дверь. Вернулся он не сразу. В руках у него была тонкая папка салатного цвета. – Ее личное дело. – Он подал папку врачу. – Мать работает в сельсовете, отец – в колхозной строительной бригаде. Есть, конечно, и бабушка, сестры и есть брат на два года моложе.

– Извините, я вас задержал! – заторопился врач.

– Ничего, ничего… Полезный обмен мнениями. Но заявление пусть подаст, я подмахну. – Он вдруг стал по–отечески заботливым, как и подобает победителю. – Я, конечно, понимаю: была ей охота возвращаться домой с дитем и без мужа, но…

– До свидания!

Врач дал себе зарок никогда не пытаться что–то втолковывать администраторам. Он был зол на себя за свою наивность и доверчивость.

Старший коллега – без пяти минут пенсионер, – выслушав его рассказ об этом визите, посмеялся в свое удовольствие:

– Вот и не суй нос в чужие дела! Ишь, заступник! Работай на совесть, потом выходи на пенсию. Вот и вся премудрость.

Не понравилось Виктору лицо старика. Вроде бы сама любезность, а во взгляде какое–то затаенное коварство.

– Ранне сказала, что родилась двойня. У той женщины. Она только не знает, двое мальчиков или мальчик и девочка.

– А я вот не помню, меня в это дело не впутывайте. – Старик тяжело задышал и уставился в окно, хотя в саду все было по–прежнему. – Мне восемьдесят два. Так сказать, на краю могилы… А вот милой Ранне, коли доведется встретить, низко кланяйтесь от меня…

Вцепившись в подлокотники, он стал подниматься с кресла. У него были тонкие, высохшие ноги, штанины висели мешком. Мелкими шажками он проковылял к дивану и прилег, положив голову на валик.

– Говорите, что ничего не знаете, а сами просите, чтобы не впутывали.

– Ничего не знаю. Честное слово, можете мне поверить! – Это прозвучало почти плаксиво.

Я не хотел. Я бы ни за что и не впутался, но они не могли без меня обойтись, на документах нужна была и моя подпись. И они принялись меня уламывать. Я сопротивлялся. Да, да… Я долго не соглашался! Даже предостерегал: «Как бы это не выплыло наружу!» А они снова за свое. Они боялись той женщины, у которой умер ребенок.

– Придет моряк, потребует расследования, – заведующий отделением не решался взять ответственность на себя.

– Нашей вины тут нет, любая экспертиза подтвердит, – возразил молодой коллега. – Этот чокнутый идеалист бегал к директору техникума. Сам мне потом рассказывал.

– Ну и получите нового завотделением, – в сердцах сказал заведующий.

– Неужели ты думаешь, что мы могли ребенка спасти?

– Не об этом речь. Во время войны немцы мобилизовали моего брата в латышский легион, теперь это наверняка откроется.

– Какое все это имеет значение! – не понял младший коллега. – Я уже говорил, чокнутый идеалист.

– Для тебя никакого, а для отдела кадров имеет значение. Обязательно найдется какой–нибудь очень бдительный товарищ.

– Не верится.

– Зато ты веришь во многое такое, чему действительно не следовало бы верить.

– Что ты предлагаешь?

– Эта соплячка отказывается от своих двойняшек окончательно и бесповоротно. Она не передумает?

– Завтра, предупредила, в последний раз будет кормить, и я не думаю, чтобы ее кто–нибудь переубедил. Она словно забралась в бетонный дот, ее не то что словом – пушкой не прошибешь. Отказывается что–либо слышать, видеть, понимать. Все, что я говорю, как об стену. Вчера я не выдержал. Она будто моченым кнутом стеганула: «Чего вы от меня хотите? Если понадобится совет, я сама у вас спрошу!» – «Все ясно! – ответил я. – Заглядывайте почаще, будем ждать! Закон на вашей стороне!» Наверное, зря я так. А Ранне мне говорит: «Этот парень вовсе ее и не бросил. Вчера опять переговаривались через окно. Долго мурлыкали».

– Дети есть дети.

– К сожалению, у этих детей у самих уже дети.

– Такой век, еще и не то увидим!

– Вот что мне пришло в голову, раз уж мы завели этот разговор. – Заведующий отделением прикусил губу. – С точки зрения закона это, может, и не совсем, но с другой стороны… Женщина, у которой умер ребенок, в таком отчаянии, что готова на все. Кто знает, кому еще она будет предлагать взятку. Потом будет поздно. Если уж решаться на что–либо, то немедленно.

– Разве она хочет обоих?

– Да. Одного выдаст за своего, а второго усыновит.

– Лучшей матери не найдешь. В детдоме с двойняшками труднее, – наморщил лоб молодой коллега.

Я собрался уходить, но они меня не отпускали, им нужна была моя подпись. Я сопротивлялся. Я говорил: это может всплыть. Они уверяли меня, что никогда, если держать язык за зубами. А я по–прежнему боялся подписывать, хотя они уже заставили меня взять ручку. Теперь ты видишь – мои опасения подтвердились. Где больше двух, не говорят вслух. Может, до тебя не доходит, почему я боюсь сказать тебе то немногое, что мне известно? Будешь в моем возрасте, поймешь! Все так думают: в старости – вот когда можно будет рисковать вволю – нечего терять. Чепуха! Твоего остается так мало, что начинаешь все ценить вдвойне. Взвешиваешь до миллиграмма. Что пользы, если ты разыщешь эту особу? Беспокойство тебе и беспокойство ей. И уходи, не тревожь меня. Я старый человек, мне вредно волноваться, разволнуюсь – и амба! Бесстыдник! Нет чтоб пощадить старика, ты собираешься затаскать меня по судам!

Старик закрыл глаза и ровно задышал. Заснул буквально на глазах у Виктора. А ведь такие надежды возлагались на этот визит…

Пришлось уйти.

Только когда стукнула садовая калитка, старик приподнял голову. Ушел! Дай–то бог, чтоб навсегда! Надо сказать невестке, чтобы какое–то время никого не впускала, пусть говорит – очень болен, при смерти.

Старый врач был доволен собой. Даже горд. Сумел–таки отстоять свой принцип: не суй свой нос в чужой вопрос. Дряхлый, больной, а глянь, как выстоял.

…На станции Лиелупе в электричку набилось много народу. Видно, в яхт–клубе закончились соревнования – с моста виднелась стайка треугольных парусов и моторных лодок, а гребные двойки, четверки и восьмерки перебрались на правый берег.

Виктор сидел у прохода, размышляя о старике и Ранне, которая послала его к нему. Нет, продолжать поиски без архивов – пустое дело. А какая польза от архивных материалов? И как к ним подобраться? Вот если усыновление произошло через детский дом, дело другое. Но детей ведь просто подменили. Какого лешего я вообще в это встрял? Что это мне дает? Просто удовлетворяю собственное любопытство, и больше ничего!

Электричка приближалась к следующей станции. Кто–то, проходя мимо него, остановился, обернулся и хлопнул по плечу:

– Здоров!

Коля–Коля. Гроссмейстер карточной игры. Ишь, загорел, округлился.

– Здорово! Сидай!

Пиджачок в обтяжку исчез, уступив место просторной куртке в клеточку. И рубашка не из дешевых. Сандалеты. С виду ну прямо мужик средней тупости, квалифицированный работяга, имеющий в новом районе двухкомнатную квартиру, стены которой он аккуратно оклеил импортными обоями, а в углу поставил купленный в рассрочку цветной телевизор. Толстая жена, непослушный ребенок, сиамский кот и выдрессированная теща: когда хозяин дома, и пикнуть не смеет. Сегодня, изволите видеть, искупался в море, выпил пару пива и теперь ждет не дождется сойти с электрички и закурить.

– Выйдем в тамбур. Дело есть.

Виктор встал и последовал за ним.

– Как житуха? – спросил Виктор. В тамбуре больше никого не было.

– Случается. Позавчера Франька Бригадир банк взял. Таракан землю ел, обещал отмазаться. Мишка Фонфирчик был.

– Какой Таракан?

– Васька Таракан. С золотыми фиксами. Ну… Этот… Рот как Ювелирторг! Тебе шкары не нужны? Хорошие. Новые. Неси в скупку, кварт заработаешь. – Повернувшись спиной к застекленным дверям, чтобы его не было видно из вагона, Коля–Коля вытащил из–за пазухи помятые брюки большого размера.

– Мне коротки, – отказался Виктор.

– Да не себе, продать!

– Ношеные брюки?

– Ну. Я продавал. У меня были эти, с бирками – марка! Много взял.

– На пляже подфартило?

– Только сегодня, так, мимоходом… Старый фрайер с часиками, солидный. Раздевался на песке. Рубашка ничего. Даже бабочка при ей. Лезет в воду, плюх–плюх по животику… Куда гнида часы сунул, я так и не усек. Часики на батарейках. Ночью нажмешь, лампочка горит… Не проглотил ведь, в песок закопал, не иначе! В корочки глянул, там только связка ключей. Ну, думаю, в брюках будет… А рубашка тебе не нужна?

Виктор покрутил головой.

– Как бы эти брюки толкнуть? Найди мне, кто это сделает, – не отвязывался Коля–Коля. – Рубаха тоже первый сорт.

Набалакал с три короба, видно, в восторге от краденой одежонки и связывает с нею свои ближайшие планы. Виктор подумал, что более отдаленных планов у Коли–Коли и быть не может, будущее его не вызывает сомнений, разве что неизвестно, в какую колонию попадет после суда. Статья – как всегда: кража личного имущества граждан или бродяжничество. Вероятно, уже теперь во сне видит, как бегут здороваться с ним дружки, когда он в числе новоприбывших появляется в очереди у вещевого склада за матрацем и одеялами. Как дружки спешат к завскладом торговать матрац потолще и одеяло поновее. И дружки же сделают, чтоб он дрых среди своих и столовался среди своих, и в первые вечера соберется вокруг него кодла, и он будет травить байки о далекой, экзотической стране Свобода, где он провел свой отпуск. У молодых дрогнут ноздри, когда он скажет, что случалось ему видать и голых баб, а которые постарше, похлопают себя по ляжкам и одобрительно крякнут: «Ну, Коля–Коля! Ну, старый хрыч, ты даешь!» И никто не усомнится ни в чем, все поверят, что именно так оно и было, и так будет и с ними, когда они, в свою очередь, выйдут погулять на свободе. Потом посыплются вопросы о предварилке, карантине и прочем. Кого из знакомых встретил? За что сидят? Сколько дали? Куда посадили? А потом сообща будут решать, куда бы спрятать всего ничего дензнаков, бывших у Коли–Коли в момент ареста и припрятанных им при первой же возможности в шов, чтобы не нашли во время обыска вертухаи. В этом деле Коля–Коля был мастак, этому его учить не надо, из рук любого контролера выскользнет как намыленный!

А про часики он просто выдумал, решил Виктор. Не было часов, это уж точно. Не хочет Коля–Коля выглядеть в моих глазах мелким крысятником, старается создать впечатление, что задумал крупную кражу. Сам ты гнида, а не тот старик, что голышом бегает теперь по пляжу и, может, пока не понимает, что это не дружеская шутка, а что его действительно обокрали. Ты и твои дружки – все вы гниды! До вас и не доходит, какие вы гниды, но не мне же вам это втолковывать. Другими вы все равно не станете, зато, открой я на вас варежку, со злости можете двинуть мне обухом по башке или всадить нож в спину.

– Ну, а ты? – спросил Коля–Коля, будто прочитав мысли Виктора. – При «Волге» небось.

– Да уж навкалывался.

– И где ж это? Носом землю рыл?

– В лесу работал.

– Ну и балда! В зоне еще навкалываешься!

– Хорошо платили.

– Значит, вот что тебя тревожит, сыграть охота, – сделал вывод Коля–Коля. Его же самого беспокоили краденые вещи под мышкой, он сунул под куртку руку и примял их, чтобы не выпирали. – Отдам Франьке Бригадиру, загонит… Его вся Рига знает. А если сыграть охота, отведу к Вдове. Как спущу эти шмотки, сам тоже подключусь. Местечко что надо, теперь все наши там. Гогораш, Борька Пирамидон. В прихожей сымаешь корочки, тапки подносят. Паркет, понимаешь! Водяра по ночной таксе, зато закусь на тарелках. Там не подадут в бумаге. Стол со скатеркой. Пепельница. Культура.

– Это не возле диетической столовки?

– Во, во! Третий этаж, пятая квартира. Мартыновна. Скажи, от Коли–Коли. Да что я тебе вкручиваю, сам многих знаешь. Гогораш, Франька Бригадир, Борька Пирамидон… Пусть кто выйдет и подтвердит, что ты свой, на арапа не пустят. И на меня можешь сослаться, я Мартыновну предупрежу.

– Вряд ли скоро, у меня дело серьезное.

– Силком не тащим. Но на всякий случай я Мартыновне скажу.

Зачем вообще такой вот Коля–Коля существует на белом свете? Лучше уж пулю в лоб, и аминь. А зачем я существую? Может, тоже лучше пулю? Ведь никто ничего не заметит. Даже те, в чью пользу взыскивают по исполнительным листам, даже они слезинки не прольют.

Глава двенадцатая

Лето на излете. Столы на рынке ломятся от изобилия овощей и фруктов. Погода солнечная, и в море купаются не только «моржи», но и вполне обычные люди.

– Раньше в это время в церквах оглашали имена новобрачных, – сказала мать, глядя в окно на кроны деревьев, в которых уже появились желтые и рыжие вкрапления. Дом, где жили Вецберзы, обступали клены и каштаны, их вершины почти касались крыш. Деревьев было немного, но достаточно, чтобы не создавалось впечатления, будто живешь на пустыре.

– И ваши с отцом имена тоже оглашали?

– Что ты! Мы были неверующие, в церковь не ходили. Я там только до войны бывала, когда бабушка брала меня с собой…

– Вы поженились в деревне или в Риге?

– В Риге. – Мать пристально взглянула на Эрика, он уплетал завтрак, не подымая глаз от тарелки. Как и каждое утро. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, в голову пришло.

– Мы перебрались в Ригу, поженились, родился ты, и отец подался на заработки.

– Спасибо. Бегу. Сегодня буду позже, заседание комиссии.

Пока Эрик надевал куртку, мать рассказывала: соседи по дому узнали, что он избран депутатом, и готовят для него жалобу. На грязные чердаки и сырой погреб, где все плесневеет.

– Ладно, сделаем воскресник! Через две недели.

– Вряд ли они пойдут на воскресник.

– А я не собираюсь один чистить эти чердаки. Так им и передай. Пусть даром не марают бумагу. Привет!

В автобусе, покачиваясь на сиденье, Эрик задумался и едва не проехал свою остановку. В последнюю секунду выпрыгнул через заднюю дверь.

Вот уже два дня, как в нем поселилось беспокойство, в душу закралось подозрение.

Он снова и снова пытался припомнить разговоры с матерью об отце, о его отъезде. Еще когда был мальчишкой, он заметил, что некоторые детали ее рассказа меняются: время отъезда, количество писем, описание условий работы на Севере и даже места пребывания отца. Казалось странным, что мать никогда не заговаривала об отце первой, инициатором всегда был он, Эрик, хотя по логике вещей должен ведь существовать день свадьбы с фотографированием, десятки мелких, достойных особого внимания деталей, дорогих любящим друг друга людям: первое знакомство и первый поцелуй, дареные цветы, эмоции отца, когда он узнает, что у него родился сын. Мог же он, наконец, опоздать на свидание или вымокнуть до нитки, ожидая суженую. Каждый человек словно облеплен крохотными приключениями, подробностями личной жизни, а вот у его отца ничего подобного, наверное, поэтому сын никогда не мог представить его как человека во плоти. В рассказах матери отец являл собой начертанный углем эскиз, романтическую легенду. Эрику, естественно, хотелось в нее верить, но, откровенно говоря, уже в старших классах верилось с трудом, оказалось, что он не один, у кого отец с такой романтической судьбой. Отцы уезжали на новостройки Сибири.

В легендах об отцах фигурировали и моряки, никогда не возвращавшиеся на берег, и разведчики, работавшие на благо Родины где–то за кордоном и не имевшие права писать домой. Среди матерей же не было почему–то ни одной легкомысленной особы, которой кто–то когда–то вскружил голову посулами вечной любви, соблазнил, а потом скрылся. Вполне может быть, что ложь об увитых славой отцах на первоклашек еще и оказывала воздействие, но годы шли, изменить в легенде ничего уже было нельзя, и в конце концов эти байки, словно старые пики, оборачивались против самих же сочинительниц: подростки и чистой правде не верили.

Когда Эрик шел через проходную, вахтер встал по стойке «смирно» и отдал ему честь, приложив два пальца к козырьку. Шутка. Теперь он проделывал это каждое утро, с тех пор, как Вецберза избрали депутатом.

Ближайший путь в раздевалку вел мимо стекловарочных ванн. В их жерлах пылало пламя, багровый отсвет падал на хлопочущих здесь рабочих. Навстречу шли люди из инструментального склада, неся формы, выдувальные трубки и прочий инструмент. Эрику приходилось раз по двадцать здороваться, пока он добирался до раздевалки. Все это: гудение пламени в печах, стук башмаков по цементному полу и деревянному верстаку, опоясывающему ванны, залитый адским светом прокопченный цех, скрип колес вагонетки из пристройки, куда подвозили песок для составщиков шихты, лента конвейера, которая, дернувшись, приходила в движение, хотя нечего еще было пропускать через лер для отжига, и сама напряженная заводская атмосфера перед началом трудового дня – все это помогало обрести душевное равновесие, придавало уверенности в себе. Навязчивые мысли об отношениях матери с отцом отошли куда–то на второй план, на потом.

На алмазном участке заработала трансмиссия, кое–кто уже направлял наждак – занятие трудоемкое и нудное. Эрику достались в наследство от Йоста шведские точильные камни. Он знал, что эти камни были предметом всеобщей зависти: при всем разнообразии форм он не задумываясь мог взяться за любую работу, непосильную для других.

Эрик пододвинул к себе ящик с заготовками, заменил камень деревянной шайбой, проверил, не заносит ли ее при вращении, и стал наносить разметку на вазы – шестнадцатиконечные звездочки должны были находиться на одинаковом расстоянии одна от другой. Достаточно сдвинуть одну, как соответственно сдвигаются и остальные, и ваза пойдет разве что третьим сортом.

Разметка, как и любая другая операция, конечно, была необходима, но высококлассный специалист выполнял ее механически: смоляной камешек на деревянном диске касался своей гранью заготовки по центру и еще раз по центру, только с противоположной стороны, затем по окружности сантиметрах в десяти от основания – орнамент не должен соскользнуть слишком низко – и снова по окружности сантиметрах в десяти от верхнего края – орнамент не должен подниматься и чересчур высоко. И вновь по тем же линиям, уже успевшим побледнеть. Делая эту работу, Эрик мог думать о другом.

– Меня зовут Виктор Вазов–Войский.

– Быстро вас освободили.

– К вашему сведению: через пару дней после ареста.

– С каких это пор жулики стали неприкосновенными?

– Спросите у Дауки. Вы тоже с ним знакомы, правда?

Ощущение необычное: видеть своего двойника и разговаривать с ним. Одинаковой была даже прическа! Это вызывало ни с чем не сравнимое чувство неловкости.

Однажды он испытал такое чувство. Совсем недавно. На телевидении. Его пригласили на «круглый стол», посвященный профессиональной ориентации молодежи. Он тщательно подготовился к передаче, желая дать зрителям возможно более полное представление о заводе. Даже понаделал диапозитивов. Они должны были дополнить сказанное и заинтересовать. Не привлечь, а именно заинтересовать.

Редактор передачи провела в углу фойе маленькую репетицию. Репетиция прошла удачно, и они отправились в студию. Эрика не смущали люди с экспонометрами, микрофонами и блокнотами, сновавшие в закутке между камерами операторов и прожекторами осветителей, не пугали электронные часы на высоких штативах по обе стороны от столика – моргающие цифры показывали, сколько времени в запасе у говорящего, не волновали вопросы редактора, звучавшие теперь совсем по–иному, не так, как на репетиции.

Пугали его четыре телевизора, установленные в нескольких метрах от столика, на их экранах он мог лицезреть самого себя. Это, видимо, было необходимо для корректировки позы и движений, более опытные выступающие, наверное, так и делали, но Эрика это совершенно выбило из колеи. Ему казалось, что он превратился в четыре разных лица и в то же время отвечает за них за всех. Огромное, невыносимое чувство ответственности. Он уже неспособен был думать, о чем говорит, на все вопросы отвечал наспех, дежурными фразами, о диапозитивах и вовсе забыл. Он был занят тем, что думал, куда деть руки, как повернуть голову, какое плечо поднять повыше и какое опустить пониже. Казалось, те четверо ему не подчиняются, он хотел повернуться так, а они поворачиваются иначе, он хотел только чуть–чуть приподнять глаза, а они уже буравили взглядом потолок.

В разговоре с Вазовым–Войским возникло сходное ощущение. Эрик раздвоился.

– Ради бога, не занимайте денег от моего имени, – попытался шутить Эрик.

– Нам надо поговорить.

– Только не здесь, не у проходной, а то мне завтра не отделаться от расспросов, – сказал Вецберз.

– Приглашаю в ресторацию «Пять небоскребов».

– Стоит ли? У меня мало времени.

– О, там обслуживают мигом! Это недалеко отсюда.

Они молча шагали по узким улочкам мимо покосившихся деревянных домишек, дышавших все же семейным теплом и уютом. Все знали, что этот квартал подлежит сносу и на его месте воздвигнут двадцатидвухэтажные здания, все понимали разумность этого, а все–таки в глубине души было жаль и домиков, и улочек – утрата, которую не восполнить. Лишь начисто лишенным воображения людям могло казаться, что здесь одни лишь пыльные переулки, ветхие заборы, неудобные квартиры да старые, уже не дающие урожая яблони.

– По–моему, поблизости никаких ресторанов нет, – хмуро сказал Эрик, когда они отмахали с полкилометра.

– В конце концов, не все ли равно, где говорить, – буркнул он, пройдя еще несколько кварталов. – Если это так важно, как вы утверждаете.

– Не заметили, как на нас смотрят? Мы очень похожи. Это бросается в глаза.

– В школе тоже был один похожий на меня мальчишка, не помню его фамилии, – холодно ответил Эрик. – Я где–то читал, что почти все президенты имеют двойников. И не только президенты. И денежные тузы, и кинозвезды – боятся, что их похитят, подменят.

Пришли… Здесь, за углом…

Через узкие двери магазинчика протискивались наружу мужчины с бутылками и бумажными свертками в руках и тотчас скрывались в соседнем дворе.

И Виктор вынырнул из лавчонки с двумя парами пива.

– Куда массы, туда и мы, – сказал он.

За длиннющим забором, на котором огромными буквами было написано «Осторожно – стройка», «Работы ведет СУ–57», простиралась недавно заложенная строительная площадка. Железобетонные панели, полузасыпанные ямы с дождевой водой, траншеи для коммуникаций. На огромной территории виднелось несколько зеленых островков, посреди которых торчали концы балок, арматура – все, что осталось после сноса деревянных хибар; кирпичные дымоходы потемневшими перстами грозили небу.

В кустах красной и черной смородины шныряли старухи, собирая урожай. Какой–то мужчина в шляпе выкапывал хрен. Рядом с ним на земле стояла высокая корзина. Корзина почти доверху была полна кореньев. Нелегко будет тащить, подумал Эрик.

Примостившись у железобетонных панелей, мужики разливали вино по граненым стаканам, закусывали с ножа рыбными консервами и вели задушевные беседы.

– Ресторан что надо, верно? – усмехнулся Виктор.

– Я не могу здесь оставаться…

– О! Разместимся по соседству. Там меньше посетителей и никто не мешает мыслить большими категориями… Не следует отрываться от масс. У нас, народа, тоже свои проблемы. Как с утра опохмелиться и к вечеру окосеть.

– До свиданья!

– Погоди! – Виктор взял его за руку. – Этот ресторан сущая ерунда по сравнению с тем, что я тебе сейчас скажу! Сдается мне, ты мой брат! Ты мой брат–близнец! У нас не только одинаковая внешность, мы и родились в одном месяце и в одной и той же больнице. Так что сомнений быть не может! Только я по документам на два дня старше.

Смоляной камешек на деревянной шайбе… Круговая линия в десяти сантиметрах от основания заготовки, чтобы орнамент не соскользнул чересчур низко…

Он пытался восстановить свое душевное состояние в ту минуту, когда Виктор заявил об их родстве. Нет, он не был к этому готов, хотя предчувствовал нечто подобное, вышагивая рядом со своим двойником. Но, услышав это от Виктора, он упрямо, едва ли не яростно, отказывался поверить очевидному. Потому что не хотел верить, отмахивался от приводимых фактов, лихорадочно выискивал контраргументы. Ему этот человек был неприятен, но повернуться и уйти Эрик не мог, другой возможности выяснить это недоразумение, говорил он себе, не представится. Я остаюсь, чтобы выяснить истину, установить, что никакого брата у меня не было, нет и не будет, отмести необоснованные подозрения от матери. Уговаривал, убеждал себя и все же был сам не свой. У меня есть брат.

Брат.

Как теперь вести себя дома? Как ни старайся, по–старому не получится. Надо поостеречься, чтобы мать не увидела Виктора. Она больна, для нее это может кончиться плохо. И ничего больше у нее не спрашивать. Утром она и так выглядела встревоженной. Где уж ей в одиночку было управиться с двумя мальчишками? Мать–одиночка… И все равно это не оправдание. Понять можно, оправдать нельзя.

Кто–то легонько стукнул его по плечу. Эрик обернулся, увидел Витольда. Из–за шума не было слышно слов, и Витольд жестами показал, чтобы он выключил агрегат.

Эрик слез с высокого табурета и вышел с Витольдом за дверь.

– Одолжи до получки, – сказал Витольд.

– Сколько?

– А сколько ты можешь?

– Надо прикинуть.

– Зинка из резального продает модные туфли. Купила, а жмут. Хочу взять для Сони, ей в самый раз.

Прошла третья неделя, как Витольд вернулся из наркологической лечебницы. Держался пока молодцом и работал как вол. Соня расцвела, помолодела, но внимательный человек мог прочесть в ее глазах полный страха вопрос: «Надолго ли?»

– Пошли в раздевалку, посмотрю, что у меня там в кошельке.

– Я с получки отдам!

– Ладно… Слышал.

А если Виктор ошибается? Конечно, может быть и ошибка. Пока до конца не проверено, нечего и голову ломать. Дни рождения почему–то не совпадают. Виктор на два дня старше. Стоп! Может, это его очередная мошенническая выходка? На всякий случай надо позвонить в милицию следователю Дауке. Как мне сразу не пришло в голову, что все это может быть обыкновенным жульничеством? Хотя… Что он может у меня выманить? Ничего. Ровным счетом ничего. И все–таки Дауке надо было позвонить.

После работы Эрик должен был встретиться с Виктором. Вазов–Войский надеялся за эти дни раздобыть новые факты.

– Добрый вечер!

– Привет!

– Куда пойдем?

– Какая разница. Особых новостей нет. Сдается мне, я нашел объяснение, почему не совпадают дни рождения. Если меня подменили, то я ведь живу с датой рождения того, другого ребенка.

– В принципе верно.

– И еще. Сдается, и у тебя мать ненастоящая, тебя тоже усыновили.

– Чем дальше в лес, тем больше дров… Что ты еще наплетешь?

– С больницей у меня все, больше сведений не наскрести. Может, ты попробуешь?

– Вот уж чего не умею.

– Сходи, поговори.

– С кем?

– Сестрички, доктора… В городском архиве у тебя нет связей?

– У меня нигде нет связей. Ты думаешь, в архиве еще хранятся больничные документы тех лет?

– Где–то должны же они храниться.

– Двадцать пять лет… Многовато.

– Ну, бывай. Как–нибудь объявлюсь. Вечерком.

– Где ты работаешь?

– Свободный художник. О работе в другой раз, мой трамвай идет.

– Ты женат? Дети у тебя есть?

– Бывай!

Почему мать мне никогда не говорила: «Вот здесь, в этой больнице, ты появился на свет»? Странно, кажется, матери обычно это говорят. Здесь ты родился. За этими окнами.

Здесь ты родился! Звучит замечательно, торжественно, почему же мне никогда этого не говорили?

Вечером, за ужином, он нервничал, боялся, что слово, сказанное невпопад, может выдать его с головой. Но временами исподволь смотрел на мать, как на чужую женщину. В конце концов уговорил Ивету удрать в кино. На последний сеанс.

Прошло еще несколько беспокойных дней. В мозгу у него складывались версии, одна другой причудливей. Эрик старался задержаться на работе подольше, иногда выручало какое–нибудь затянувшееся заседание в исполкоме. И все–таки ничто не помогало, нервы были напряжены до предела, в любую минуту у него могло вырваться: «Все ложь, мать! Я имею право знать правду!»

Наконец Виктор объявился снова, и оказалось, что он, Эрик, ждет его с огромным нетерпением. Он уже испытывал к нему какое–то родственное чувство – они оба были обмануты, но связывало их, пожалуй, не только это.

– Я придумал, – сказал Виктор. – Мы должны начать с другого конца. С тебя. Меня подменили, на меня не может быть никаких документов, зато если тебя усыновили… Дошло?

– Не совсем.

– Если тебя усыновили, записи о тебе должны быть в детдоме. Я узнал, в каком. Айда, авось еще застанем директора и врача.

– Насколько я знаю, таких сведений не выдают.

– Но это не значит, что нельзя попробовать.

Они направились к ближайшей троллейбусной остановке.

– Знал бы я, что ты сегодня придешь…

– И что же?

– Привел бы показать свою дочку. Шустрая девчонка.

– Не надо, – поморщился Виктор.

– Почему? – не понял Эрик.

– Потом она закидает тебя вопросиками, заврешься, как сивый мерин. И подумай, что она наговорит дома. Ни к чему это.

Детдом размещался в бывшем особняке, в тихом переулке, в тени высоких ясеней. Со стороны лужайки, отделенной от улицы декоративным забором из кованого чугуна и рядом серебристых елей, доносился хор детских голосов.

– Опоздали, – сделал вывод Виктор.

Все же тяжелая наружная дверь поддалась, и они очутились в просторном вестибюле. Стены и потолок были обшиты дубовыми панелями с цветными гербами – по всей вероятности, то были гербы знатных ливонских родов. Наверх вела деревянная лестница с резными перилами.

– Похоже, здесь жил маркиз или граф, – озираясь по сторонам, с оттенком почтительности в голосе сказал Эрик.

– И ты. Я надеюсь, и ты здесь жил… Потопали наверх, директора везде и всюду сидят на втором этаже.

В коридоре, тоже обшитом деревом, но менее дорогим и без гербов, они услышали два исполненных ненависти женских голоса.

– Нет, тут определенно есть живые люди, – усмехнулся Виктор.

Разговор доносился из директорского кабинета. Они переглянулись и решили обождать у дверей.

– Вы женщина–а–а… вы должны понимать материнское чувство! У меня сердце разрывается! Верните мне ребенка–а–а… – Она выла так, что мороз по коже подирал. – Отдайте мне ребенка–а–а… Я хочу воспитывать сама–а…

– Воспитывать? Нет, не воспитывать вы хотите! За четыре года ни разу к Стелле не пришли, вас не интересовало, здоров ваш ребенок или болен…

– Я не могла, я работала на дальних рейсах.

– Даже письмеца вы Стелле не прислали. Да, да… Она уже читает, она исключительно одаренный ребенок. Если вам ее отдать, малышка получит травму похуже, чем в прошлый раз. Да не нужна она вам, я знаю, вам она не нужна.

– Я открытки слала. Ко всем праздникам. К Октябрю, к Маю. Несколько раз. Где они, мои открытки?

– Будьте человеком и не калечьте ребенку жизнь. Вы уже достаточно зла ей причинили. Стелла почти уже вас забыла, примирилась, понимаете!

– Отдайте мою доченьку–у… Мое дитя–а–а…

– Перестаньте выть. Не ребенок вам нужен, а справка, что ребенок существует. Я связалась с руководством по месту работы вашего мужа. Через неделю заседание комиссии по распределению жилой площади. Кому из вас пришло на ум, что неплохо бы получить лишнюю комнату за счет Стеллы? Вам или вашему мужу?

– Ах ты!..

– Все! Разговор окончен! У вас на Стеллу никаких законных прав. Идите!

Эрик глянул на Виктора и удивился: зубы стиснуты, на скулах желваки. Их взгляды встретились, и они поняли, что думают об одном и том же: «Прочь отсюда!»

Но в этот момент дверь распахнулась, и прилично одетая женщина с перекошенным от гнева лицом и красными, заплаканными глазами выбежала из кабинета. Они были поражены: думали увидеть тупую, грязную, опустившуюся.

– Вы к директору? – спросила девушка в белом халате медработника. За все время спора она не проронила ни слова.

– Да… Мы хотели…

– Пусть войдет, – сказали из кабинета.

– Вы вдвоем по одному делу? – хотела спросить директор, маленькая, седеющая женщина с открытым умным лицом, но, разглядев посетителей, замялась на полуслове. – Садитесь… Чем могу быть полезной? Минуточку! Эви, у нас есть кофе? Свари, пожалуйста! Вы ведь пьете кофе, не так ли?

– Да, конечно… – машинально пробормотал Эрик.

– Ну–с, пока Эвочка сварит нам кофе, мы можем поговорить. Только, чур, ничего не скрывать, иначе я не смогу вам помочь. У кого из вас язык лучше подвешен? Итак, как вы познакомились?

Виктор бросил на Эрика тревожный взгляд и сказал:

– Разрешите мне. Мы познакомились в кино… В «Гайсме». Сеанс окончился, зажегся свет, и я смотрю… Словом, мы очутились рядом. Смотрим друг на друга и не верим своим глазам. Потом начали встречаться, разговаривать. Раз, другой… Я вспомнил, что как–то отец обронил фразу…

– У вас лично двое родителей?

– Было двое.

– А у вас?

– Только мать. Но я боюсь у нее что–либо спрашивать. Ей нелегко было меня воспитать. Я ей многим обязан.

– Похоже, вы близнецы, – весело сказала директор. Эви принесла дымящийся кофе. Комната наполнилась ароматом. – Только, милые люди, мы близнецов не делим… Кто желает усыновить, должен брать обоих. Я директорствую здесь уже больше десяти лет, но мы никогда не разлучали двойняшек. Может, раньше поступали иначе, но не думаю.

– О, я еще не все рассказал. Источник информации – мой папаша. Между прочим, мы родились в одной больнице и едва ли не в один день. Вот сколько мы уже выяснили.

– Рассказывайте, рассказывайте. Ведь мы уже условились: подробно и без утайки. Я вас внимательно слушаю.

Кофе пили маленькими глотками.

Слушая, директор кончиками пальцев поглаживала щеки.

Она старалась угадать, сколько правды в рассказе Виктора. Хорошо, если половина. За его словами крылась какая–то большая трагедия семьи Вазовых–Войских, если уж старый морской волк бросил в Риге все и отправился в добровольное изгнание, где ведет аскетическую жизнь мученика. Какие бы мотивы он ни придумывал, на самом деле это попытка искупить грехи. Старик, видимо, чувствует себя виноватым. А признание матери… унес бы его с собой в могилу, имей он хоть малейшую надежду, что сын еще может стать человеком. Отец сильно разочаровался в сыне, не исключено даже, считает, что смерть любимой жены – результат поведения сына.

– У вас есть судимость? – внезапно спросила директор.

– М… да…

– Продолжайте, продолжайте…

Нынче все осведомлены о генах и наследственных болезнях. Все же рискуют. И правильно делают, так как счастливый билет в этой лотерее дает выигрыш, крупнее которого нет на свете, дает возможность продолжить себя, реализовать то, чего сам сделать не успел или не смог. Теперь ведь воспитывают ребенка не для того, чтобы был кормилец на старости лет, наоборот, родители отдают себе отчет в том, что придется помогать детям, даже когда родятся внуки.

– Трудно будет выяснить, – сказала директор, когда и Эрик рассказал о себе. – Трудно. Двадцать пять лет прошло. При моем предшественнике архиву не уделяли никакого внимания, выпала документация за несколько периодов. Вы полагаете, что Эрик усыновлен? Но это с одинаковым успехом могло произойти и на первом, и, скажем, на пятом году его жизни.

– Если бы мне было четыре или пять… я бы помнил какие–нибудь детали… Память у меня хорошая. Я помню… Дядюшка Йост, наш сосед, принес мне деревянную лошадку. И я не мог на нее взобраться. «Не новая, но еще послужит», – сказал дядюшка Иост. Как сейчас помню. А раз не мог взобраться, значит, мне было не больше трех.

– Вы не пробовали окольным путем расспросить мать?

– Этого я делать не буду.

– Однако для выяснения истины… – хотел было вставить Виктор, но Эрик перебил его:

– Истина в том, что она меня воспитала. Это ее заслуга, что я сегодня тот, кто я есть.

В глазах Виктора мелькнула насмешка, но он промолчал.

– Мы с Эвочкой покопаемся в документах, однако предупреждаю, надежд мало… Позвоните через недельку. – Директор взяла листок бумаги и написала на нем номер телефона.

– А как вы думаете: мы братья? – спросил Эрик.

– Возможно. Но не обязательно. Правда, это не должно мешать вам жить, как братьям. – Она рассмеялась.

– Я читал, что у близнецов схожи папиллярные линии, – сказал Виктор, кладя в карман листок с телефонным номером. – И о совпадении групп крови тоже кое–что читал…

– Это уже из области судебной медицины, в ней я не разбираюсь. – Директор встала из–за стола. – До свидания!

– Спасибо за кофе!

– Будьте здоровы!

В коридоре ждал приема какой–то мужчина с унылым лицом.

Когда они спускались вниз, старинная лестница поскрипывала.

Было время ужина, поэтому с лужайки уже не доносились детские голоса.

– Как с работой? Устроился?

– В принципе. Но впрягаться неохота. Пока мы с тобой не распутаем эту детективную историю…

– Это ведь может затянуться.

– Деньга меня пока не поджимает. Кто знает, вдруг в десятой серии детектива я обрету родителей, которые повернут мою жизнь на сто восемьдесят градусов.

– Как же, начнут выплачивать тебе пенсию за незаслуженные страдания. Жениться тебе надо, детей завести! Какую работу обещают?

– До трех сотен в месяц. Гуляешь из магазина в магазин и чинишь тару. Заведи со мной блат, будешь иметь кусок колбасы и пачку масла.

– Рассуждаешь, как мальчишка.

– Не понял.

– Стоять с молотком – это не ремесло! Сегодня тара деревянная, а завтра – металлическая или пластмассовая, и опять ищи работу.

– Но платят лихо.

– Да, может, платят и прилично, но ты при этом – никто. Вроде рассыльного, кому настоящей работы не доверишь. Только и всего. И по утрам ты идешь не на работу, а будто на каторгу. И всегда тебе будет казаться, что мало заплатили! Слушай, я поговорю с начальником цеха…

– Да оставь ты меня в покое, я же тебя не трогаю!

– Не хочешь? Не надо. Кума с возу…

– Хватит спорить, может, мы вовсе и не братья.

– Я совершенно серьезно. Могу поговорить. Мне не откажут.

– Отложим до следующего раза.

Они еще не успели расстаться, когда Эви на одной из архивных полок нашла нужные папки с документами. Чтобы не бегать вверх–вниз с каждой папкой в отдельности – речь шла о периоде времени в несколько лет, – она сложила их на левую руку, как поленья.

– Ох и тяжелые, – сказала Эви, вывалив весь этот ворох на директорский стол, и принялась массировать себе руку. Пыль взвилась столбом.

– Что ты принесла, деточка? – директор взглянула на нее исподлобья.

– Из архива… Тут все в кучу… Накладные на продукты, банковские документы, инвентаризационные акты…

– Разве я просила тебя об этом?

– Я решила… Завтра не выйдет, вы весь день будете заняты. Я думала, помогу.

– Эви, ведь ты разумная девушка.

– Я действительно…

– Ты думаешь, мы найдем? Впрочем, может, и найдем. И как, по–твоему, что мы найдем?

– Я вас не понимаю. Фамилию той женщины.

– Правильно, Эви. Фамилию той женщины. Фамилию женщины, которая родила двойню. А эти ребята ищут мать. Мать. Не поняла?

Девушка в замешательстве помотала головой.

– А это не мать. Не мать. Теперь не военное время, теперь дети у матерей не пропадают, теперь их теряют с умыслом. Мне этих ребят жаль. Ну скажем им фамилию, ну дадим адрес. Они пойдут по адресу и встретят грязную алкоголичку. Ты знаешь, чьи дети к нам поступают.

– Но не все же такие.

– Не все. Правильно. Но ведь это поступок, которому нет оправдания. Самое подлое предательство. Она будет перед ними плакать, лгать, клясться. И они простят. Верь мне, они ее простят, так как они ищут мать, и это слово для них святое. И потом эта, с позволения сказать, мать повиснет у них камнем на шее.

– Но… Может быть…

– Никаких «может быть». Разве люди, воспитавшие этих ребят, не заслуживают, чтобы их по меньшей мере пожалели? Ты понимаешь, каким это будет ударом для них?

– Что делать? Нести обратно?

– Нет у нас документов за этот период времени! Не сохранились! То, что они братья, они установят и без нашей помощи.

– Я не знала, что вы можете быть жестокой.

– Нет, я не жестокая. Я просто хочу быть справедливой.

Может ли ложь быть справедливой? Иногда, вероятно, может.

Но Виктора слова директора не остановили, он искал другие источники информации – в родильном отделении больницы и за ее стенами. Сведения были довольно расплывчатыми, но после просеивания кое–что могло и сгодиться.

Глава тринадцатая

– Как в той песне поется: и опять, и опять?.. – спросил Виктор.

Эрик ничего не ответил, он неотрывно смотрел на официантку. Казалось, она навечно застряла в дверях, через которые полагалось выносить чудеса кулинарного искусства. Он ждал, чтобы она сдвинулась с места, а она ждала, когда стихнет очередной порыв резкого осеннего ветра, который в этом кафе на открытой веранде просто свирепствовал, трепал полосатые полотняные зонты, явно намереваясь разорвать их в клочья, гулял по столикам. Она уже заработала насморк, и руки у нее были красные, озябшие. Хотя она и старалась подольше побыть на кухне. Несколько посетителей, торчавших за столиками, вызывали у нее ненависть. Не будь их, администрация закрыла бы это заведение – и она бы давно уже работала в тепле, как все порядочные люди.

– Два кофе и… и два по сто водки, – заказал Эрик, но карандаш официантки не запрыгал по блокноту.

– Насколько мне известно, водки в нашем кафе никогда не было, – высокомерно сказала она.

– Коньяк? – Эрик повернулся к Виктору. Тот одной рукой оберегал от ветра помятые листки бумаги, а другой ставил на них какие–то таинственные знаки.

– Бери ликер, такая же дрянь, но дешевле.

– Двести ликера.

– Какого? У нас их несколько.

– Покрепче.

– Бенедиктин, – уточнил Виктор. – Депутат, дай–ка мне ту книженцию!

– Прошу тебя…

– Извини, старик, забыл. Больше не буду! Посмотри–ка, где улица Спаргелю.

– Знаешь, кажется, дома мне больше не верят… – начал Эрик, листая «Краткий справочник». – Ивета еле сдерживается, вот–вот пойдут расспросы. Пока ей гордость не позволяет. Я говорю, занят на подготовке пожарной команды, сейчас до меня дошло, она ведь может позвонить в депо.

– У тебя красивая жена.

– А ты откуда знаешь?

– Не знаю, мне так кажется.

– Почти угадал. Может, и не писаная красавица, зато хорошая. Улица Спаргелю… Ориентир один – улица Красотаю…

– Далеко… Отсюда далеко. Нам надо бы… – В этот момент официантка принесла заказ и, не сказав ни «пожалуйста», ни «приятного аппетита», удалилась. Виктор отпил глоток тепловатого кофе и вылил в чашку ликер из стакана.

– Разве так вкуснее?

– Скорее проймет сверху донизу. Адреса в центре пометим, скажем, буквой «А», те, что подальше, в сторону Юглы, буквой «Б»… Каждый район Обозначим индексом, иначе потеряем время без толку.

– Мудрец!

– Мудрец и красавец!

– Вдвойне мудрец, кофе с ликером и в самом деле можно пить.

– Улица Пиена… Найди…

– Нечего искать, я и так знаю, где она. Первым троллейбусом до конца.

По дороге к троллейбусной остановке Виктор думал о жене и дочери Эрика. Неправда, он знал их не только по его рассказам. Девчушка совсем еще крохотная, что о ней скажешь; а вот в Ивете была какая–то степенная, величавая красота, и он завидовал брату. Всякий раз Ивета вспоминалась с ребенком, будто без ребенка вовсе и не существовала. И он поехал посмотреть на нее еще разок. Теперь было проще, Виктор знал, когда она выходит с ребенком гулять. Он почувствовал, что зависть начинает перерастать в ревность. Виктор осмелился пройти совсем близко от нее. Пряча лицо. Да, это была она. О такой он всегда мечтал. Белла? Недоразумение, яркая погремушка, не больше. Белла – погремушка, Нина – страсть. Как он обманывал себя с этими женщинами! Эрик с Иветой конечно же счастлив, такое вот благородство и умиротворенное спокойствие женщины не может не делать мужчину счастливым.

Виктору стало необходимо раз или два в неделю видеть ее, но когда Эрик решил познакомить его с Иветой, он категорически отказался. Наш положительный герой думал, что Ивету можно даже посвятить в их заговор, но Виктору было ясно, что таким образом брат хочет оправдаться перед женой за свое вечное отсутствие по вечерам.

– Берегись, у близнецов одинаковые вкусы, – с деланной веселостью сказал Виктор.

– Ты тоже об этом читал?

– Нет, я об этом догадываюсь.

Эрик рассказал, что библиотекарша дала ему статью о близнецах в медицинском журнале. Близнецы, живущие вместе, тратят максимум усилий, чтобы отличаться друг от друга и таким образом подчеркнуть свою индивидуальность. А близнецы, живущие раздельно, обладают одинаковыми вкусами, их прельщают одни и те же блюда, им нравится одна и та же музыка и у них одинаковые увлечения. Англичанок Фреду и Грету Чаплин, до тридцати лет живших раздельно, по очереди пригласили в один и тот же магазин. Всем на удивление, они вышли оттуда, купив одинаковые платья. А Джанетта и Айрин Гамильтон при своей первой встрече были буквально шокированы: обе носили одинаковую прическу и одежду, и даже их подружки на школьных фотографиях оказались похожими.

Виктор слушал краем уха, он думал об Ивете, вспоминая, как впервые увидел ее. Было часов девять или десять утра, он возвращался с совершенно дикого полуторадневного карточного марафона у Мартыновны. Утомленного, одуревшего от длительного бодрствования, его не брал даже алкоголь. И вдруг ему пришло в голову, что надо бы увидеть жену Эрика. Он понимал, что это глупо, и все–таки сошел с трамвая, нашел такси и велел водителю ехать в этакую даль. Долго сидел на скамейке под деревьями, ждал, когда она выйдет с ребенком погулять. И едва Ивета показалась в дверях, сразу узнал ее, хотя раньше никогда не видел, разве что на маленькой фотокарточке, которую Эрик носил с собой в бумажнике.

У Мартыновны игра шла по–крупному, дух захватывало, Виктор за несколько часов просадил почти все, что оставалось от заработанного в лесу. Он вышел из игры, имея рублей десять в кармане для решительной ставки, решил подождать, когда внутренний голос опытного игрока скажет ему: «Давай!» Коля–Коля был пустой уже к десяти утра, они оба с Тараканом куда–то смотались и вернулись со столовым серебром, и вдова Мартыновна купила его у них по сорок копеек за грамм. У нее были черные пластмассовые весы, как в фотолабораториях, а Коля–Коля за сорок отдавать не хотел, в скупочном магазине дают девяносто.

– Поищите другого покупателя, может, дадут больше, – вежливо сказала Мартыновна. Обиделась.

Таракан стал Колю–Колю уламывать, опасаясь, что вдова откажется от покупки, наверное, больше некому было загнать серебро. Виктор подумал про старика скупщика, но промолчал, ибо Мартыновна могла осерчать, а ему, мелкой сошке, расположение хозяйки дома было больше чем кстати. Пока торговали серебро, Франька Бригадир проиграл кожаную куртку, оцененную в двести рублей. Выигравший взял ее и небрежно, через плечо, бросил в угол. Хлопнувшись о стенку, куртка упала на пол да и осталась там лежать. Прослышав о большой игре, явился Борька Пирамидон. У него были с собой деньги и еще провонявшая нафталином шапка из выдры.

– Чур, моими гадалками, – сказал Пирамидон и положил на стол нераспечатанную колоду карт.

Невысокий мужчина, почти непрерывно выигрывавший, безразлично пожал плечами:

– Если окажутся разного размера и с проколами в углах, смотри. Уловил? На, проверь, чтоб потом не каркал! – и он оттолкнул от себя нераспечатанную колоду.

– Пирамидона тут все знают! – зашелся Борька.

– Лады… – победитель не упорствовал в своих правилах, зная, что упрямство может обернуться плохо, даже кровопролитием. Сам он выглядел не ахти каким силачом, назвался немцем, а походил на цыгана и карты тасовал по–простецки, сбоку.

– Чего тасуешь, как барышня–крестьянка? – распетушился Пирамидон.

– Боюсь, спугну тебя прежде времени.

Заржали в голос и тотчас налили по новой. Кое у кого глаза посоловели, после каждого банка покрупнее чернявый победитель отсылал к Мартыновне за водкой, но сам пил мало. Желая хоть как–то окупить проигрыш, неудачники не расходились, курили сигареты и папиросы, попивали на дармовщинку и изображали из себя болельщиков триумфатора, ставившего выпивку, хотя с превеликим удовольствием увидели бы его обобранным до нитки, в одних подштанниках.

Долгое время игра шла с переменным успехом, чего только не выделывал с полученными картами похожий на цыгана игрок, дышал на них и мял, но девятки от этого десятками не становились. Несколько раз куртка Франьки Бригадира переходила от одного хозяина к другому, наконец ее выиграл Гогораш и, к большому неудовольствию Франьки, напялил на себя.

Немца–цыгана здесь никто толком не знал, он не хвастал годами, проведенными на Севере дальнем, но татуировка на руках свидетельствовала о том, что сидеть ему приходилось. Он вообще был немногословен, сказал – зовут Фредом, и баста. Вот уже месяц, как он то и дело объявлялся у вдовы, то выигрывал, то проигрывал, но никто не ожидал, что привалит ему такое везение сегодня. Следовало, правда, признать – он одинаково хорошо играл в любую из карточных игр.

Наконец Виктору показалось, что момент настал, и он попросил карту. Вроде все в ажуре, вроде к месту и картинки, и цифирь, по восьмерку включительно. Играя в такой компании, оставаться на тринадцати было бы не только легкомысленно, но и несолидно. Он сыграл, конечно, на все, получил туза и мигом остался без копейки в кармане – давненько такое с ним не случалось. И вдруг особенно ясно почувствовал, что спешить ему некуда, можно торчать здесь безвылазно, – куда пойдешь? Уже не хотелось ни ходить с Эриком по адресам, ни искать теплого местечка у старых приятелей, сумевших после отбытия срока опять устроиться по соседству со складами, шерстопрядильнями или торговыми предприятиями. Правда, перебрал он в уме с десяток вариантов, как мигом обзавестись деньгами, чтобы еще сегодня продолжить игру, но все они были хуже некуда, рисковать без нужды не было смысла. Тогда он предложил в соседней комнате Мартыновне свою нейлоновую куртку.

Вдова отказалась – товарец не первой свежести.

Тем временем в зале – комната и вправду была построена в виде зала, с звездообразно выложенным паркетом и изразцовой печью с камином, уже по самую решетку заваленным окурками, – проигравшие потребовали поменять игру, условились в рамс.

– Валяй заместо меня, пока я малость дерябну, – сказал Виктору Таракан, кошелек которого тоже вконец отощал.

Старый трюк, как заманить удачу. Никто в этот фокус не верил, но, дойдя до ручки, все раз за разом его испытывали. Какая–то логика в этом была – ведь на чужие деньги человек играет точнее и хладнокровнее. Как бы там ни было, но Виктор начал для Таракана исправно выигрывать. Почти на каждый кон что–то перепадало – трешка, пятерка, даже пятнадцать рублей. Таракан сидел в углу как на иголках, жевал мундштук «Беломора» и опрокидывал рюмку за рюмкой. Видно было, как лихорадит и немца–цыгана. Кончилось тем, что он веером разложил по столу карты и сказал:

– Гляньте! Нужны новые!

Все сунулись к картам, будто не они мяли их в ладонях, загибали в определенных местах, прочерчивали ногтями риски. Каждый старался пометить новые, чтобы при следующем коне знать, кому пошел этот туз или та десятка. Метить карты таким образом не считалось преступлением, это было в порядке вещей.

– Кому топать?

Игроки отводили взгляды, идти, ясно, должен один из тех, кто уже давно хлещет дармовую водку.

Пошли отговорки – да торгуют ли поблизости картами и, мол, надо узнать, когда в магазинах обеденный перерыв.

– В киоске напротив и в галантерейном на углу, – авторитетно заметил Гогораш.

– Я схожу, – поднялся Виктор.

– Нет, почему же ты? – занервничал Таракан. – Ты шпиляешь, так и сиди!

– Прошвырнуться надо, башка дурная… Оприходуй!

Таракан принялся отсчитывать Виктору пятую часть выигрыша.

– Слышь, Шило, сам сегодня не играй, тебе не светит, – наставительно произнес Коля–Коля.

На столе появилась кучка мятых рублевок, Виктор сунул деньги в карман.

– Сколько брать? – спросил он.

– На все… Но бери дешевые, все равно скоро менять.

В киоске сидела старушка в очках с толстыми стеклами. Карты были, но только однотипные. Надеясь найти с другой рубашкой, Виктор дошел до галантерейного магазинчика. Здесь были другие, но выбора тоже никакого. Виктор купил три колоды и пошел обратно. Тяжесть из головы постепенно улетучивалась.

Пятая часть от добычи для Таракана – не так уж много, разве что для начала. Он вступил в игру. Через полчаса у него опять осталась одна мелочь, в боковом кармашке.

Самому играть не следовало, Коля–Коля был прав, мрачно подумал Виктор. Просто некуда деваться, о завтрашнем дне не хочется думать, снова лучшее из всего, что его ожидает, это посиделки на интерес. Единственное утешение – почти все проигрывали, фортуна снова улыбалась Фреду. Меняли карты, брали новые колоды, но все оставалось по–прежнему – счастье как репей прилипло к цыганистому.

Понемногу стали расходиться те, кто остался вовсе без денег, – две ночи кряду им все равно не выдержать. По просьбе Мартыновны кто еще стоял на ногах – уводил за собой пьяненьких. Зал потихоньку пустел, после полуночи осталось всего несколько человек.

Виктор решил вздремнуть ненадолго. Проснулся он вдруг, словно его потревожили, хотя игроки, как и прежде, беседовали вполголоса. Удивился – за окном светало. Фред сидел к нему в профиль. И внезапно Виктор его узнал. Узнал резко очерченный рот, нос. Все это время им владело ощущение, что он уже где–то видел Фреда, но не мог вспомнить где. Теперь вспомнил. Мужчина у газетного киоска на улице Лицавас вытаскивает из портфеля и подает киоскерше запечатанные колоды карт. Своим странным поведением он тогда привлек к себе внимание Виктора. Киоскерша спрятала комплекты под прилавок, и они еще о чем–то долго разговаривали. Теперь до Виктора дошло – те колоды были меченые. Видимо, и там неподалеку была квартира, где собирались картежники. В таких случаях всегда нужны новые, нераспечатанные колоды. И, естественно, покупают их в ближнем киоске, где он побывал сегодня, и в галантерейном магазинчике наверняка можно купить только меченые, поэтому и не было никакого выбора. Киоскерше за это презентуется шампанское или бальзам, продавщице в галантерейном – флакончик духов или губная помада. Им–то что! А здесь гребут лопатой! Пока играли картами Пирамидона, выигрывал то один, то другой, то третий, а как только пошли в ход карты из киоска, загребать стал он один.

Виктор встал и, будто разминая ноги, обошел вокруг игорного стола. Он никак не мог решиться, сказать Коле–Коле с Тараканом или не говорить. Нет, нужны доказательства, иначе нечего и затевать. Виктор поднял с пола выброшенные карты. Перед тем как распечатать новую колоду, проигравший, бранясь, швырял оземь старую – обычная шутка, на которую никто не обижался.

Следы щипков, сгибов, царапин… Нет, определенно не то. Эти метки возникли потом, в процессе игры. И в углах не было никаких шероховатостей, сделанных для ощупывания кончиками пальцев. Значит, разгадка в орнаментированных рубашках. Как Виктор ни старался, никаких дорисованных знаков он обнаружить не смог. Но, занятый изучением карт, перехватил тревожный взгляд Фреда и понял, что он на правильном пути.

– Еще два круга, дольше не могу, – посмотрев на часы, вдруг заявил Фред. Партнеры пытались протестовать, но напрасно.

Виктор вышел в туалет и разложил на полу всю колоду рубашками кверху. Наконец–то! Сомнений быть не могло! Орнаменты одинаковы, но оттиски на разном удалении от бока или конца карты. Это не ошибка типографская, а несовершенство типографской техники. Купив несколько комплектов, можно их переформировать в определенной последовательности: пики – рисунок сдвинут влево, у бубен – вправо, трефы – в один конец, у червей – в другой… Вероятно, можно найти и более конкретные комбинации, но хорошему игроку и этого достаточно, чтобы объегорить остальных.

Увидев в прихожей телефон, Виктор подумал, что Фред пожелает вызвать такси, и выдернул из трубки провод.

Идти или не идти в зал? Лучше не идти.

Взяв с вешалки куртку, Виктор вышел на лестницу, дверь с автоматическим замком захлопнулась. Поднялся этажом выше и стал ждать.

Затем решил, что нужна засада получше. Спустился вниз и встал за газетным киоском.

Минут через двадцать на улицу вышли четверо и, не подавая друг другу рук, наскоро распрощались. Коли–Коли и Таракана среди них не было. Немец–цыган пошел в сторону центра. Значит, ищет такси или частника. Он один, это облегчает дело, только надо выждать, пока скроются из виду остальные. Да и в квартире кто–то остался, может появиться в любую минуту.

Виктор поднял воротник и быстрым легким шагом, по самой кромке тротуара, пошел вслед за Фредом. Если покажется такси, он его перехватит. А там видно будет, главное, чтобы Фред не уехал один.

Внезапно Фред побежал, на пустынной ночной улице гулким эхом отдавались его шаги.

Если успеет добежать до бульвара, там люди, уйдет!

Но разница в возрасте сказывалась, вскоре Фред, тяжело дыша, прислонился к стене.

– Не подходи! – прохрипел он. – Нарвешься на бритву!

Виктор остановился в двух метрах от него. У Фреда в руке действительно была бритва. С коротким широким лезвием.

– Чего тебе? – выдохнул Фред.

– Свои гроши.

– Всего–то? – он перевел дыхание. – Обычно пытаются захапать все!

– Дыхни я о твоих художествах, был бы ты как решето.

– Почему?

– Потому. Обставил всех подчистую, не простили бы.

– И самим вышка! Повстречались бы в белых тапочках!

– Косые все… Кто в таком разе о вышке помнит. Стоит одному начать, остальные прикончат. Мартыновне пришлось бы жить на голую вдовью пенсию. Убери бритву, бриться будешь дома.

– Сколько твоих было?

– Сто семьдесят.

– Дам тебе три. А ты, между прочим, фартово шпиляешь.

– Трех мало. Двинули, пока легавых не видно.

– Лады, дам четыре, больше не могу… Не жлоб я, но больше никак. Сколько, по–твоему, я рванул?

– Куска два.

– Как бы не так! Тыща сто с мелочью. А у меня должок на шее. Я в это кодло, где хлещут как сапожники, и не сунулся бы, деваться некуда.

– Двигай на юга, на курорты.

– Так я ж только оттуда. Пустой номер. Много таких умников, и все в Сочи или в Пицунду. А там, оказывается, с денежными мешками на перекрестках не стоят. Кто сумел деньгу заиметь, тот ей расход знает. Не подберешься! Они с тобой играть не станут, в своем круге шпиляют. А у меня еще татуировка и цыганистая вывеска. Тут, в Риге, та же история! Парк Зиедоньдарзс за километр обхожу, чтоб не примелькаться, все никак на лафу не выйду. Сведи меня с торгашами, в долю возьму!

– Можно потолковать.

– Серьезно?

– Только вряд ли они шлепают в ближайший киоск за гадалками.

– Будь спок. За один круг все, что на столе, на свои поменяю. На, забирай, – Фред потянул ему пачку денег.

– Ровно?

– Пересчитывай, твоя воля. Мне считать не надо. Я беру на ощупь.

Виктор взял пачку, не пересчитывая, потом оказалось, что в ней ровно четыре сотни.

Надежды, которые он связывал со старыми знакомыми, орудовавшими когда–то по хозяйственной части, на поверку оказались чересчур радужными. Все, кого он сумел разыскать, или действительно замкнулись в своей скорлупе, или притворялись паиньками. Он надеялся, что им нужен человек, умеющий смотреть в оба и держать язык за зубами, а при случае рискнуть за приличную плату. Он лелеял надежду, что годы, проведенные им в заключении, окажутся хорошей гарантией и даже рекламой, но вышло наоборот. От имевших судимости в денежных местах отделывались любой ценой – чтобы не привлекать лишнего внимания. Кроме того, многие из бывших уже успели так съехать вниз по служебной лестнице, что от их воли не многое зависело. Чинить тару в магазинах – максимум, что ему предлагали. Но ведь и это могло стать зацепкой к знакомствам в кругах торгашей! Может, мостик выведет туда, где играют тузы? И, может, помощь Фреда вовсе не понадобится, хватит придуманного им шулерского способа? Однако место человека с молотком еще не освободилось – через месяц, не раньше.

– Ты все еще не работаешь? – спросил Эрик, когда они вышли из троллейбуса на кольце.

– Опять за свое! Хочешь выдать мне пособие по безработице?

– Я просто спрашиваю.

– У нас разные взгляды. Тебе нужна работа, мне нужны деньги.

– Не понимаю, откуда взять деньги, не работая.

– Не совсем так. Грех летом вкалывать на государственной службе. Мы шабашили – проводили центральное отопление в частный дом. И пожалуйте вам, четыре сотни за пару недель. Так что деньжата у меня есть, не беспокойся.

– Такая работа ни в стаж, ни…

– Зато трояк в час на брата.

– Жирно, конечно, и все–таки… Ты что, в сантехнике разбираешься?

– Ни бельмеса. Я копал и таскал.

– Жаль, нам на фабрике нужен сантехник. Я бы поговорил с начальником цеха.

Все–таки он ужасно ограниченный, с раздражением подумал Виктор. Замкнулся в четырех стенах на своем заводе и думает, что у кого выше зарплата, у того и денег больше. Наверное, двухкомнатная квартира кажется ему дворцом, а мотоцикл – «роллс–ройсом» с шофером в ливрее. Но больше всего Виктора раздражало, что он не говорит Эрику правду, а только и делает, что врет. Вконец изоврался. Боится, что тот развернется – и был таков. Эх, дорваться бы до денег, подарил бы ему что–нибудь такое–разэдакое, чтобы Ивете понравилось. Такое, чего на зарплату не купишь.

Улицу Пиена они нашли без труда, она начиналась сразу за перекрестком и шла почти параллельно главной магистрали. Тротуар у дома был выложен серыми цементными плитами, по–видимому очень старыми, так как выбоины были заделаны кирпичом.

Они объездили уже двадцать с лишним адресов, но не дошли еще и до половины списка. Информация была весьма жидкой, хорошо еще хоть такая. Виктору удалось раздобыть – он отказался объяснять Эрику, каким путем – выписку из регистрационного журнала больницы за тот месяц 1956 года, когда они родились. Фамилия, имя, адрес – направлена в родильное отделение. И вот теперь они ходили по этим адресам. Иногда было достаточно поговорить с соседями, так как женщины, вернувшиеся из больницы с ребенком, их не интересовали. Другое дело бездетные – среди них скрывалась отгадка.

У дверей Эрик приосанился и нацепил на нос большие солнечные очки.

– Вылитый мафиози после ограбления банка, – ухмыльнулся Виктор.

– Тебе легко говорить…

– Вот здорово, напорешься на своих избирателей. Мол, интересуюсь бытовыми условиями. Станешь популярным.

– Ничего смешного. То, что мы делаем, настоящая афера. Я возражал с самого начала.

– Надоело, смени пластинку.

Эрик не ответил, и они стали подниматься по лестнице. Это был многоквартирный дом с шестью дверями на каждой площадке.

Виктор прокашлялся и нажал кнопку звонка. Тотчас женский голос спросил:

– Кто там?

– Из Латвийского радио, – отозвался Виктор.

– Минуточку…

Дверь приоткрылась, и на них уставилась женщина лет тридцати пяти.

Слишком молодая, подумал Виктор, но решил рискнуть.

– Если не ошибаюсь, мы имеем честь разговаривать с… – в руке он держал список адресов и водил по нему карандашиком.

– Заходите, прошу!

Вычищенный до блеска, длинный, похожий на поваленный колодец коридор.

– Проходите в комнату! – сказала женщина, хотя поначалу не собиралась пускать их дальше прихожей.

В комнате был педантичный порядок, на столе стояла глубокая стеклянная ваза с яблоками. Внимание Эрика привлекла необычная орнаментальная шлифовка, но женщина истолковала его взгляд по–своему:

– Угощайтесь!

Эрик отказался, а Виктор надкусил сочное яблоко.

– Вкусно, – сказал он с благодарностью. – Но не за этим мы сюда явились… Итак, я имею честь разговаривать… – и он очень четко произнес имя и фамилию.

Текст Виктор варьировал в зависимости от того, кто открывал им дверь. Чаще всего это отнюдь не был возможный объект их поисков, в таком случае он говорил: «Могу я видеть такую–то?» или же: «Где я могу встретить такую–то?» Молодые люди отвечали: «Мать на работе». Иногда говорили: «Скоро должна быть». Или сообщали: «Я ее муж». Тут Виктор заводил басню о том, что редакция общественно–бытовых передач готовит ряд интервью по случаю трудового юбилея врача Вийпура и медсестры Ранне. К сожалению, в больничных документах названа только мать, поэтому… Как назвали ребенка, где работает? Благодарю, если материал используем, сообщим об этом особо. До свидания!

Диапазон деятельности ставших взрослыми уроженцев того роддома оказался весьма широким: от воспитания детей на дому до работы за рубежом. К удивлению Виктора, пока еще не попадались среди них личности, отбывавшие срок в исправительно–трудовой колонии, но он был уверен, что найдутся и такие.

После каждой встречи Эрика буквально передергивало от чувства неловкости и досады, но у него и в мыслях не было оставить Виктора одного или дожидаться его на улице.

– Теперь я не сомневаюсь, что это ты выманил у южанина восемьсот рублей, – как–то раз хмуро обронил он. – Ты опасный субъект!

Виктор усмехнулся, нисколько не обидевшись…

– Вы ошибаетесь, – удивленно сказала женщина. – У меня совершенно другое имя и другая фамилия.

– Извините, пожалуйста. – Виктор еще раз провел карандашом по строчке.

– Нет, такая здесь никогда не жила, все время только мы с мамой. Стойте! Вы говорите… Я тогда была маленькой девочкой. Мама сдавала какой–то молодой паре комнату, правда, на короткий срок. На пару месяцев. Фактически девушка жила одна, парень лишь приходил в гости и платил за комнату. Он принес магнитофон – тогда это была диковинка. Лента часто рвалась, и он все просил у мамы уксусную эссенцию. Девушка мне не нравилась, а парень – помню только, что он был очень красивый. Она болела. То ли вообще была болезненная, то ли из больницы, не знаю. Но здесь она никогда не была прописана.

– Может, стоит поговорить с вашей мамой?

– К сожалению, это уже невозможно. – Женщина опустила голову.

– Простите… понимаем… – Эрик неловко поклонился.

На троллейбусной остановке некуда было спрятаться от колючего ветра, взявшего разгон на просторном перекрестке. Виктор переписал этот адрес на отдельный листок. Один адресок там уже был – женщина уехала работать куда–то далеко, родственники обещали сообщить, если получат от нее весточку. Она вернулась из больницы без ребенка.

– Напрасно стараешься, – заметил Эрик. – Если она жила тут без прописки, то в регистрационном журнале не могло остаться ее адреса.

– Может, не хотела говорить настоящий и назвала этот. Или надеялась, что ее здесь пропишут.

– В больнице предъявляют паспорт.

– А кто паспорт потерял, разве не рожают?

– Серьезно, требуют паспорт.

– Верю, верю.

– Все равно этим адресом мы не сможем воспользоваться!

– Справочному бюро достаточно знать фамилию, имя, отчество и год рождения.

– Ты просто упрямишься. Не хочешь отступиться от своего.

– Ну и ладно.

– Не болтай, где там следующий адрес, ночь на носу. Тебе ничего, будешь дома спать, а мне рано утром на работу!

– Тебе, конечно, труднее, но ты же у нас закаленный и ко всему привычный!

Эрик не расслышал горечи в голосе Виктора, он не знал, что тот весь день размышляет, где бы переночевать, сравнивая себя с бездомным псом.

Позже, проводив Эрика на автобус, Виктор доехал до вокзала, где в одной из автоматических камер хранился его скарб. Надел свитер – что–то знобило, а болеть ему сейчас было совсем некстати. Два предыдущих дня прошли в напрасных поисках комнаты. Правда, он договорился на завтра о встрече с каким–то типом, предлагавшим хибару на взморье. Видимо, тот искал кого–нибудь, кто жил бы на даче зимой.

– Вы только купите калорифер, – сказал он. – И вовсе не обязательно жечь его весь день, комната небольшая, за ночь прогреется. Деньги я согласен получить в два приема. До Нового года – сейчас, остальные после.

Свитер согревал, но дрожь не проходила. Недалеко от вокзала была дыра, где обычно ночевал Коля–Коля.

Там хотя бы теплее, подумал Виктор.

На темной кухне, больше похожей на помойку, Коля–Коля с хозяйкой, грязной старухой, рыдая, пил водку. Виктору он обрадовался как родному.

– На! – он налил, всхлипывая, чайный стакан до краев. – Выпей, друг! За Васю Таракана!

– Не бойсь, доктора спасут! – перебила старуха. – Нынче медицина чудеса вытворяет!

– Взяли Таракана, взяли человека, – продолжал Коля–Коля завывать, как хорошо оплаченная плакальщица. – Замели, проклятущие!

Оказалось, что слезы эти меньше всего относятся к самому аресту. Коля–Коля оплакивал вообще акт неуважения к человеческой личности. По словам очевидцев, пострадавший гражданин, у которого Таракан вытащил кошелек из кармана, зверски его избил. Лежа на земле, Таракан кричал: «Не бейте! В милиции разберутся!» А этот гад поставил его на ноги и опять двинул по морде.

– Вся вывеска в крови! – скулил Коля–Коля. – Совести у людей нету! Вор в законе, весь Север прошел… Там его и пальцем никто не тронул, а тут какой–то фрайер избивает до крови! А ведь Вася инвалид. Туберкулезный он. Выпей, выпей, браток, подрезали вольной птице крылья!

Виктор выпил, но мрачные мысли не отставали. Кто следующий? И что ждет впереди?

Глава четырнадцатая

Близились Октябрьские праздники, по главной улице разъезжала машина с гидравлическим подъемником, предназначенным для замены перегоревших ламп, – высоко над проезжей частью вывешивались флажки союзных республик. Автомашина службы «Ригасвет» улиткой ползла вдоль осевой разметочной линии. Виктор и Эрик залюбовались рабочим, стоявшим в выдвижной металлической корзине: он брал из стопки флажок и точным движением цеплял его за проплывающий мимо провод или оттяжку.

Братья сидели в «самозваном» скверике, фактически во дворе, заросшем старыми кустами сирени, жасмина, вишневыми деревцами. Детская песочница, качели и скамейки тоже, видимо, появились еще в то время, когда этот двор был скрыт от постороннего взгляда за дощатым забором; но вдруг почему–то возникла необходимость снести забор, и окрестным жителям достался еще один зеленый уголок, сюда стали наведываться в основном дети. Вечерами со всего района в скверик стекались собачники – очень уж нравилось колли, пуделям и прочим псам справлять свои надобности под сенью сиреневых кустов.

Четырехэтажный дом смотрел из глубины двора на эти перемены.

– Что поделываешь на праздники? – спросил Виктор.

– Поведу жену на бал.

– Для тех, кому за тридцать? Слышал, теперь только два вида вечеров. Для тех, кому за тридцать и кому нет еще пятнадцати.

– Мы сняли столовую. В складчину. С оркестром.

– Лучше бы в ресторане.

– Не все могут сколачивать тару в подсобках и зарабатывать три сотни в месяц.

Виктор невольно взглянул на свои ладони. Фаланги пальцев в ссадинах, кожа растрескалась, полно заноз. Неприятно ныли мелкие незаживающие ранки, которые он по неопытности наживал, работая с металлической лентой.

– Идет! – Виктор локтем подтолкнул Эрика.

Женщина свернула в скверик. Усыпанная гравием дорожка вела к дому. Над дверью горела лампочка без плафона – несколько ступенек парадной лестницы она освещала ярко, как сцену. Женщина была хорошо видна. Независимый вид, лицо ухоженное, элегантная сумочка. Удерживая в памяти облик проходящей женщины, они затем впивались взглядом в окно на третьем этаже, второе от угла. Из этой она комнаты или нет? Если из этой, то сейчас в ней вспыхнет свет, если нет… Если не из той, то им все равно. Они тут для того, чтобы дождаться женщину, которая зажжет огонь во втором окне от угла. В окне с белыми накрахмаленными занавесками, расшитыми светло–зеленым орнаментом, идущим плотными горизонтальными рядами, – при дневном свете удалось различить и эти мелочи…

– Не она, – вздохнул Виктор, едва осветилось другое окно.

– Что ты ей скажешь? – спросил Эрик.

– Почему я?

– Потому что ты старше, тебе и карты в руки.

– Я старше только по документам!

– Ну, потому что из–за тебя мы начали.

– Еще не сказано, она ли это будет.

– Почти наверняка. Время совпадает, место совпадает… Семейное положение совпадает… Слишком много совпадений для одного человека.

– Кроме одного: родила ли она двойню? Пока нам это неизвестно.

– Раз уж тебя взяли Вазовы–Войские, нигде в документах двойня фигурировать не может. В документах значусь один я. – Эрик приумолк, затем продолжал: – Много адресов осталось?

– Восемнадцать и дама с улицы Пиена.

Они уселись спиной к дому, глядеть на улицу было веселее, и принялись болтать о всякой всячине, чтобы разрядиться. Слишком долго ждут они своей минуты, которая тем не менее неотвратимо близится, – так истощается струйка в песочных часах. Хотя эта женщина может вообще не прийти, соседи предупреждали: с работы она возвращается затемно.

– Черная икра не нужна? Мне утром предлагали, а я не взял. Куда девать? Чай иногда дома завариваю, и все. Ветчина и рулет сегодня были. Если что–нибудь надо, я возьму.

Эрик покачал головой.

– Не беспокойся, мне вовсе не трудно.

– Ты не понял.

– Дурак!

– Какой уж есть, не взыщи.

– Это потому, что ты… Ты даже не представляешь себе, как люди живут. Но я, к сожалению, так жил, и, может быть, моя беда именно в том, что копыта и ребра меня уже не удовлетворяют, я тоже хочу кусок вырезки!

И Виктор принялся выкладывать свои наблюдения за несколько недель работы. Он рассказывал посмеиваясь, а Эрик отчего–то краснел, будто это он, а не кто–то другой пользовался всяческими лазейками, чтобы подкармливаться. Он с радостью возразил бы, если бы мог. Виктор быстро освоился с торговой атмосферой, продавщицы ему симпатизировали, так как он никогда не отказывался перетащить мешок или ящик во время отлучки подсобника. В головном магазине работали почти исключительно женщины в возрасте. Сами они на Виктора не заглядывались, но женить обещали – в каждой женщине, затаившись, живет сваха. Если выпадал юбилей и в честь него устраивалось кофепитие, обязательно приглашали и «того парня с молоточком». Ничто не предвещало, что над его головой сгущаются тучи, однако два дня назад директор имел неприятный телефонный разговор, после которого стал смотреть на Виктора другими глазами.

– Кто тебя интересует? – Директор не сразу понял собеседника, так как слышимость была неважной. – Какой парень?

– Тот, что возится с тарой.

– Что тебе от него нужно?

– Мне ничего не нужно, я просто сижу и размышляю.

– Это Всеволод просил его устроить.

– Всеволод! Ты что, Всеволода не знаешь! Он всегда был сердобольным человеком!

– Они вместе были… Ну там… Ты меня понял? Мальчишкой наломал дров, что же теперь, всю жизнь попрекать?

– Но та–ам он был не раз!

– Ну и что! Главное, он хорошо работает и я им доволен. Но если что замечу, сразу – вон, тут не может быть двух мнений! Я ему так и сказал, когда принимал на работу.

– На него исполнительный лист пришел.

– Все верно: заварил кашу, расхлебывай.

– Да, конечно, и однако… Я, правда, не считал, но тысяч на двадцать по меньшей мере.

– Фью–ить! – присвистнул от неожиданности директор. – А у него губа не дура!

– Ты меня не понял. Это не государственное имущество. Это все квартирные кражи.

– Иди ты! Не может быть… Всеволод…

– Всеволод тюфяк и рохля! У него та–акой характер: кто ни попросит, никому не откажет!

– А почему ты думаешь, что не государственное?

– Думаю?! Я вижу! Эти бумаги у меня на столе! В пользу гражданина та–акого–то столько… В пользу гражданки та–акой–то столько… Этот фрукт из тех, кто по квартирам шастает! Иначе откуда такая сумма?

– А что же Всеволод? Не знал?

– Как ты не понимаешь, Всеволод размазня! Хуже всего то, что у тебя та–акой магазин, куда заглядывают, сам знаешь…

– Нет, об этом нечего беспокоиться. Они не контактируют. Кто подъезжает, идет прямо ко мне, а уж я зову продавщицу…

– Ах ты, господи, я же не думаю, что он кого–нибудь схва–а–тит за горло! А вдруг совпадение? У Сомерсет, например, вчера днем взломали дверь. Взято, правда, только из прихожей, наверно, кто–то па–амешал.

– У Лианы Сомерсет? Я ж ее прекрасно знаю, мы когда–то вместе работали.

– Между двенадцатью и двумя. В двенадцать она ушла на ра–аботу, а в два сын пришел из школы и видит – двери настежь. Счастье, что так. Два пальто, туфли. Но ведь ма–агли подчистую!

– Да, теперь только и слышишь: днем и днем!.. Вообще я скажу, парень ничего, работящий, неприятно только, среди наших затесался.

– Им ведь нужен ка–акой–то наводчик, чтобы знать, где плохо лежит. На авось теперь квартиры не берут, теперь все ученые… И не дай бог, если из на–ачальников, кто к тебе заезжает, кого–нибудь обва–аруют!

– Свинья этот Всеволод! Пусть лучше не попадается мне на глаза!

– Я тебе еще раз повторяю: он славный малый, только характер та–акой.

…Тихо шуршат по асфальту машины, потрескивая штангой, проносятся троллейбусы, редеет толпа пешеходов, никто уже не торопится. Прогулочным шагом, весело переговариваясь, мимо скверика идет патруль ДНД, молодые симпатичные девушки. Во время инструктажа молодой лейтенант милиции посоветовал им брать пример с тех дружинников, что задержали вчера на вокзале вора–рецидивиста. Рецидивист в его устах стал особо опасным злодеем – лейтенант назвал четыре его фамилии, прибавив на всякий случай и пятую, поскольку сам принимал участие в задержании. Но лавры за поимку вора целиком и полностью принадлежат общественным блюстителям порядка. Кто–то из них заметил слонявшегося по залу ожидания мужчину, а через полчаса увидал его на перроне с двумя большущими чемоданами. «Каждый нормальный человек с такой поклажей останавливался бы через пять–шесть шагов, чтобы передохнуть, а не летел сломя голову, как на пожар», – подумал дружинник и пошел со своими товарищами за мужчиной. На лестнице, служащей выходом с перрона, они его остановили и, предъявив удостоверения, предложили описать содержимое чемоданов. Измученный ношей – чемоданы были собственностью какого–то задремавшего пассажира, – вор пытался бежать, но был схвачен и доставлен в отделение железнодорожной милиции. По дороге он ругался и угрожал дружинникам расправой, а потом категорически отказался назвать себя, заявив, что будет разговаривать только с офицером.

– Когда я пришел, он первым делом спросил, как меня по имени–отчеству. Сам–то Николай Николаевич. По кличке Коля–Коля. Поговорили, так сказать, за жизнь, с уважением, – инструктаж приближался к концу. – При расставании он мне сказал слова, достойные вашего внимания: «Плохо, начальник, работаете! Посчитайте, сколько месяцев я продержался без паспорта, прописки и определенного места жительства! И еще сто лет продержался бы, коли на перроне не подвернулись бы эти…» Гм… Я не хотел бы в присутствии прекрасного пола употреблять его терминологию, но он имел в виду именно общественных блюстителей порядка. И в самом деле, вы – наши ближайшие и вернейшие помощники, без вас нам было бы гораздо труднее. Желаю успеха, товарищи!

– До скольких будем ждать? – спросил у Эрика Виктор.

– Боишься опоздать на поезд?

– За тебя боюсь. Ивета, наверное, волнуется. Тебе все же придется выложить ей все как есть. А то она черт знает что может подумать.

– Я же ночую дома. И потом, она меня знает, она знает, что я никогда…

– Ты ее тоже знаешь, а как бы ты рассуждал, если б она каждый вечер проводила неизвестно где и неизвестно с кем. Еще твоя дурацкая выдумка о тренировках в пожарном депо! Надо же…

– Но что–то я должен был сказать. Обычно она туда не звонила.

– Потому что обычно ты по вечерам бывал дома. Или же она знала, куда ты пойдешь.

– В ее поведении ничего особенного нет.

– Вам хочется сцен?

– Нет, но… Теперь говорить ей не имеет смысла, это надо было делать с самого начала. Если вообще надо было.

– Придумай что–нибудь, солги, только не мучай ее!

– Ни разу не видел ее, а переживаешь.

– Ты ж не показываешь!

– Я полагаю, что так лучше. А?

Ветер прошелся ко кустам сирени, довершая листопад, и Эрик смахнул ладонью со столика несколько мокрых листьев. Встал, потянулся. И, невзначай повернув голову, увидел окно. На третьем этаже. Второе от угла. Они сегодня вволю на него насмотрелись…

В окне горел свет!

– Смотри!

За белыми занавесками видны были очертания люстры. Лампочек довольно много, но не особенно яркие. Цвет орнаментовки на занавесках нельзя было различить, даже зная, что она зеленая. Что–то вроде плотно нанизанных на стержень кругов.

– Черного хода нет, – сказал Виктор. – Она, наверное, заходила к соседям.

Это могла быть только одна из тех женщин, кто проходил мимо них по усыпанной гравием дорожке. Но которая?

Они все смотрели на освещенный квадрат. За занавесками скользила тень – женщина пересекала комнату между окном и люстрой. Оба молчали, вспоминая фигуры, лица, одежду виденных возле дома женщин и стараясь отгадать, которая из них та, что составляет предмет их долгих поисков.

– Пошли? – спросил Виктор шепотом. – Ты придумал, что говорить?

Эрик помотал головой. Он оторвал взгляд от окна и уставился на голый куст сирени.

– Так придумай!

Эрик опять помотал головой.

– Я не пойду, – с трудом произнес Эрик. – Мне ей сказать нечего.

– Я не ослышался?

– Мне не хочется с ней говорить. Я даже видеть ее не хочу. Не пойму, почему я вообще… Любопытство, что ли? Двух матерей у человека быть не может. У меня есть мать. Вот. Хорошая. И что я потом скажу своим детям – которая настоящая? Сказать правду? Солгать? Как лезвие – оба края режутся. Извини… Я пойду, Ивета заждалась.

– Послушай!

– Ну что? Не моя вина, что я люблю свою мать. И не ее вина, правда? Если мы еще встретимся, прошу тебя, не говори мне ничего об этой женщине. Ладно? Я ничего не хочу про нее слышать. Она меня не интересует. Чужой человек. Вот.

– Эрик, мы…

– Если я тебе понадоблюсь, приходи к проходной. Домой не ходи, слышишь, это все осложнит.

– Ничего, я уж как–нибудь сам…

– Не обижайся, к проходной в самом деле лучше. Вот. Ну, я пошел. Поздно. Ивета заждалась. И мать, наверно, волнуется, не спит. Она никогда не ложится, пока я не приду.

Захрустел гравий – Эрик уходил.

Звуки его шагов удалялись. Дальше, еще дальше.

На миг, на фоне освещенной улицы, Виктор увидел силуэт брата, затем тот исчез за углом.

Не оглянулся.

А в окне по–прежнему горел свет. Теплый, мягкий свет. На глаза наворачивались слезы, но он сдержался. Он неотрывно смотрел на окно, а думал об Эрике, Ивете и об их малышке.

«Я никогда не любил! – внезапно с ужасом подумал он. – Ведь я никогда никого не любил! За что мне такое проклятие, почему я не способен по–настоящему полюбить? Кто меня проклял?»

Он в отчаянии сел на скамейку, лицом к дому, стоящему в глубине скверика.

В окне, втором от угла, все еще горел свет.

Глава пятнадцатая

Во вторник утром мастер Чапст привез на грузовике обработанные детали книжной стенки и выгрузил их в прихожей. Прислуга в отчаянии позвонила Зайге – что делать, он на нее не обращает внимания, смазывает концы досок какой–то дрянью из всяких там банок и склянок, запах по всему дому такой, что дышать нечем. И потребовал запереть Шерифа, подумать только, боится собак, его сильно искусали в детстве. Иначе работать отказывается. Отвела Шерифа в пристройку, так он теперь воет так, будто с него шкуру спускают, соседи вообразят невесть что.

Делать нечего, пришлось отлучиться на часок с работы, ведь от Вилибалда в хозяйстве никакого толку: не умеет он ни гвоздь заколотить, ни туфли себе почистить. Когда надо привинтить розетку, починить пробки или заменить предохранитель в телевизоре, он заводит длинные бесплодные речи о том, что ему необязательно все это уметь, что при комбинате бытового обслуживания должны быть соответствующие службы, как он видел за границей. И упрямо отворачивается, если пришедший по вызову мастер хочет ему показать, как заменить предохранитель, чтобы в следующий раз не оформлять наряд в мастерской, на что времени уходит столько же.

Чапст, шестидесятилетний убежденный холостяк, – одежду он, наверное, покупал с запасом в два размера, на случай если сядет после стирки, и костюм на его аскетической фигуре висел, как на вешалке, – показал хозяйке груду досок, не скрывая удовлетворения собственной работой:

– Красота, мадам!

Какая в досках красота, Зайга не поняла, но что работа, видимо, сделана честь по чести, до нее дошло. Хотя бы потому, что слава отличного мастера следовала за Чапстом по пятам. И потом, он втайне восхищался некоторыми женщинами, и Зайга чувствовала, что является подходящим объектом его поклонения. Рядом с нею Чапст готов был находиться бесконечно долго и по нескольку раз замерять высоту потолка в углах комнаты, где решено было ставить книжную стенку. Он нудно объяснял, на сколько сантиметров и почему с годами может осесть пол.

– Я подымусь посмотреть, не надо ли оттуда чего–нибудь вынести, – сказала Зайга.

– Верно, верно, мадам! Больше свободного места – быстрее сложим. К послезавтра я хотел бы закончить, послезавтра меня ждут у доцента Энциня.

– Я могу прислать в помощь своего шофера, – предложила Зайга.

– Нет, нет. Я без помощников, я сам!

На втором этаже были две комнаты, и Зайга решила, что большую отдаст Вилибалду под кабинет, а меньшую оставит под спальню. Кабинет прежнего хозяина, строившего этот дом, находился на нижнем этаже, позади зала, но если все так оставить, то студентам, которые непременно будут являться сюда со своими зачетками, проходить придется через зал, мешая гостям.

Из окон этой комнаты были видны сосны, а внизу, примерно в метре от карниза, – черепица зимней веранды, увитая в теплое время года виноградными лозами, на которых в иное лето висели гроздья мелких фиолетовых ягод. Может, комната была темновата, но Вилибалд имел обыкновение работать по ночам при свете настольной лампы.

– Послушай, Камбернаус! Придется тебе потесниться! – Зайга рассмеялась.

Мебель сдвинули к окнам, повсюду лежали связки Вилибалдовых книг, но на стенах еще висели фотографии Райво Камбернауса. Как на выставке. Сильно увеличенные, отретушированные, застекленные, в рамках. Негативов у фотографа было много, он позволил ей покопаться в них и сам оформил снимки, заказанные для этого обозрения. Райво Камбернаус среди товарищей по команде, Райво Камбернаус в высоком прыжке над сеткой, Райво Камбернаус принимает «мертвый» мяч… И, конечно, фото с большим кубком, и на заднем плане нечаянно попавшая в кадр Зайга в Динкиных туфлях из змеиной кожи. Тут фотограф пробовал отговорить ее: мол, кадр смазан, возьмите лучше другой, с лицом Райво крупным планом на фоне кубка.

Что думает Вилибалд об этих снимках? Он никогда ничего не спрашивал. Рассеянность? Тактичность? Или просто страх осложнить спокойное течение жизни?

Пусть думает, что хочет, ей все равно!

Три фотографии все же придется убрать, иначе не хватит места для стенки.

Было слышно, как Чапст поднимается по лестнице. А вот и он, держа боковые полки, тягуче рассказывает ей, как все это будет выглядеть в натуре. Зайга сняла со стены фотографии и положила их на связку книг.

– А остальные? Останутся?

– Да, останутся.

– Я вот что подумал… Если вам не нужно, я возьму рамки… Очень аккуратная работа, и лаком покрыты. Сразу видно, из настоящего сухого дерева.

Шериф в пристройке почувствовал хозяйку и завыл от тоски, мастер на втором этаже ритмично стучал молотком. Прислуга поинтересовалась, на какое число назначена свадьба, ей надо знать точно, чтобы подготовиться, и вообще она… «Ваше присутствие, тетушка, обязательно, ведь должен кто–то из своих приглядывать за кухарками и вообще распоряжаться по хозяйству. Больше мне не на кого положиться», – стала уговаривать ее. Зайга. Стол будут обслуживать официанты, которым уплачено вперед, хотя до свадьбы еще почти четыре недели: регистрация назначена на тринадцатое февраля. А Шериф продолжал выть и царапаться в дверь, и в Зайге росла злость к этому трусливому холостяку Чапсту, из–за которого приходится мучить собаку.

На работе на письменном столе лежали только что доставленные приглашения на свадьбу – белые с голубым, буквы золотые. Сегодня она еще раз просмотрела список гостей и распорядилась, чтобы секретарша разослала приглашения. Избранное общество, всего шестнадцать человек. Почти половина севрского фарфора так и останется в буфете. Будут только самые близкие люди, которых нельзя не пригласить: из родни – родители Вилибалда и ее отец. Она не знала, с кем посадить отца, но позвать его надо было, и она послала брату денег, чтобы отцу купили или пошили приличный костюм. Она собиралась пригласить трио из бара, но передумала и отказалась – присутствие лишних людей избранному обществу будет обременительно, вполне достаточно, если профессор консерватории Таубе сядет на минутку за рояль. Кофе подадут на зимней веранде, и, пока Вилибалд будет показывать гостям комнаты, она успеет переодеться.

Все будет, вдруг подумала она, не будет только брачной ночи. Брачная ночь уже была, и повториться она не может. Как давно это было!.. Ах, не все ли равно? Вилибалд мне подходит, не так ли, подонок Камбернаус? Сознайся, ведь тебе завидно! Я начинаю жизнь сначала, а ты забыт, ты умер, ты в могиле.

Чем больше успевала она сделать, тем больше обнаруживалось прорех. Вдруг оказывалось, что портниха не может найти те пуговицы, которые они с ней выбрали, и приходилось срочно решать, какими их заменить, затем целый вечер ушел на то, чтобы расставить по местам книги в кабинете Вилибалда, в одиночку он с этим не справился бы: взяв в руки какой–нибудь том, он тут же раскрывал его и погружался в чтение, и проходило по меньшей мере полчаса.

А в среду кроме министерской коллегии грянул гром с ясного неба: остановились конвейеры в восьмом филиале, и никто не знал, что делать. Причина, как обычно, – лень и еще благие намерения. В основном благие намерения. Получив сразу два груза нестандартной ткани, на фабрике не составили актов, думали, закройщики как–нибудь уложатся в нормы расхода материала. Оправдываются теперь, что не было времени пригласить представителей, так как на складе достаточных запасов ткани все равно не имелось и ряд цехов находился под угрозой простоя. Теперь же стояла вся фабрика. И еще эта весть, что по всему объединению гуляют списки пожертвований на свадебный подарок. Зайга вызвала секретаршу, та поклялась, что ничего не знает, тем не менее Зайга приказала, чтобы всем жертвователям немедленно вернули их рубли.

– И не рассказывайте мне, что вы впервые об этом слышите, без ведома секретаря такое не происходит.

– Но люди от чистого сердца…

– Я приму только цветы. И не перебарщивать – учтите, букет моего мужа должен быть самым лучшим. В течение часа доложите мне, что все сделано так, как я сказала!

Селектор заработал уже через несколько минут, и голос у секретарши был встревоженный:

– Звонят из милиции…

– Соедините!

– Здравствуйте! Моя фамилия Даука… Следователь Харий Даука из районного ОВД…

У дома стояло несколько милицейских машин, и шоферу «Волги» пришлось их объехать. Кто–то разгуливал по крыше зимней веранды, еще двое торчали во дворе.

«Только этого мне не хватало!» – распахивая калитку, со злостью подумала Зайга. Следователь сказал по телефону, что вещи унести не успели.

У входных дверей, головой на земле, хвостом на бетонной плите неподвижно лежал Шериф. Остекленевшие глаза, морда в зеленой пене.

Изверги! Какие изверги!

Зайга стиснула зубы и вошла в дом.

У входа в зал она увидела соседа, долговязого, сонного на вид мужчину с усами, его дом был напротив. Они не общались, только здоровались на улице. Зайга даже не имела представления, где сосед работает. Рядом с соседом – офицер милиции: видимо, беседовали до ее прихода. Больше никого. Только наверху, на втором этаже, слышны шаги.

– Это перст божий, соседушка, что я позвонил в милицию. Я не хотел звонить, думал, это мастер… В последнее время вы ремонтом занялись, материал, вижу, к вам возят, в доме, слышу, работают. Думал, заодно решили крышу починить. Но странно, что зимой… И холодно, а он легко одет. В той же куртке, что осенью. Я его тут в третий раз вижу. Сразу после Октябрьских, затем на прошлой неделе и вот сегодня. Видимо, разнюхивал, что за вещи, стоит ли брать… перед Октябрьскими он долго вертелся у вас под окнами, все заглядывал… А сегодня… Забрался на крышу веранды, подходит к окну, встает на корточки. С крыши не слезает, забирается через окно в комнату. Был бы это стекольщик, высунулся бы изнутри, так? Тут собака залаяла. Страшно лает, верно, шерсть дыбом, и вдруг замолкла. Совсем, ни звука… Вот я и позвонил, и товарищи из милиции сразу приехали.

– Моя фамилия Даука. Мы с вами говорили по телефону. Меня интересует, не пропало ли что–нибудь из вещей.

– Вряд ли я так сразу смогу сказать.

Зайга окинула взглядом зал. Все было вверх дном, дверцы буфета раскрыты настежь, ящики вытянуты, и содержимое вывалено на пол, в шкафу полный кавардак, на полу у камина осколки разбитой вазы. А посреди комнаты два желтых чешских чемодана, которые они с Вилибалдом купили для предстоящего путешествия. Видно, битком набитые. И большущий саквояж старой Кугуры из крокодиловой кожи, купленный старухой в Швейцарии на рубеже столетий, и спортивная сумка, и еще клетчатый полотняный чемоданчик на молнии, о существовании которого она уже успела забыть, – с ним она пришла в этот дом ухаживать за старой женщиной; значит, вор перерыл антресоли в прихожей.

– Если вы хранили дома деньги и ценности, посмотрите, все ли на месте.

– Денег было немного. Рублей сто. Взяты!.. Они были здесь, в этом ящичке. Но почему Шерифа, почему собаку, изверг!

– Не специально. Просто собака ему помешала.

– Все равно изверг!

Следователь Даука пожал плечами и сказал:

– Надо бы достать из чемоданов вещи и сложить, как лежали, так вы быстрее определите, чего не хватает и что разбито.

– Его уже увезли?

– Нет, он наверху. Показывает, как проник в дом и тому подобное. Обычные формальности. Мы сейчас с вами поднимемся. Похоже, парень пропал окончательно. На самое дно опустился. Я с ним не впервые встречаюсь.

Сосед, моргая близорукими глазами, изучал набор воровских инструментов.

– Взгляните, что за отмычки, – показал он на связку ключей.

– Вначале он пытался проникнуть в дом через двери, но не сумел их открыть.

– Здесь ничего нашего нет, – сказала Зайга, взглянув на связку отмычек, трехрублевую купюру, монеты различного достоинства и несколько нераспечатанных карточных колод. Все это лежало на большом круглом столе.

– Это нашли у него в карманах, – пояснил Даука. – Что они там так долго возятся!

– Товарищ следователь, а я вас знаю, – сказал сосед. – Айгин папаша, да? Она лежала с моей внучкой в одной палате. Теперь ей лучше?

– Да. Вроде все в порядке. И все–таки, знаете, живем в страхе, как бы не повторилось.

– Да–да, понимаю… Извините, я не хотел вас отвлекать.

Давно не бритый, грязный, в затасканной одежде. Возбужденный блеск глубоко запавших глаз. Смотрит дерзко и с ненавистью. Когда вошла Зайга, он откинулся в кресле (оно должно было стоять за письменным столом Вилибалда, но было придвинуто к стене), демонстративно закинул ногу на ногу, скрестил на груди руки и застыл, как изваяние. Он проделал это так быстро, что милиционеры не успели ему помешать.

И вдруг всем бросилось в глаза необычное сходство вора с юношей на фотографиях, развешанных по стенам, фотограф запечатлел его в прыжке у волейбольной сетки, с завоеванным кубком в высоко поднятой руке, в кругу восхищенных болельщиков. Только вор был, пожалуй, несколько старше и имел не столь благополучный вид. И все же в первый момент казалось, что это он изображен на фотографиях, сделанных несколько лет назад, хотя по одежде болельщиков можно было определить – это конец пятидесятых, начало шестидесятых годов: галстучные узлы с булавочную головку, брюки узкие, как дудочки.

«Они определенно состоят в каком–то родстве, и Вазов–Войский это знает, – подумал Харий Даука. – Он же открыто демонстрирует это, чтобы мы, во всяком случае хоть кто–то из нас заметил». А мысли тем временем не спеша и основательно перемалывали недавно всплывшие факты. Как обычно. Будто без его участия. И оказывалось, что вопросов больше, чем ответов.

Если этот бедолага впервые был здесь перед Октябрьскими праздниками и все разузнал, то почему не вломился сразу же? Что его остановило? Может быть, именно з а м е ч е н н о е сходство? Не заметить фотографий он не мог, если, стоя на крыше зимней веранды, смотрел в окно, как свидетельствует сосед. Почему тогда не ломился, а сейчас вломился? Да еще собаку прикончил! Состояние крайнего отчаяния? Да нет, какие только глупости не придут в голову! И все же…

– Простите! – извинилась хозяйка дома и торопливо выскользнула за дверь.

Даука с удивлением отметил, что не слышно ее шагов вниз по лестнице. Ведь в коридорчике одни лишь голые стены, оклеенные симпатичными обоями. Что там могло ее задержать?

Так прошло секунды три–четыре, вдруг дверь с треском распахнулась – и на пороге вновь появилась хозяйка. Глаза ее теперь сверкали гневом, губы сжаты в струнку и на скулах выступили красные пятна. Следователь Даука, не раз бывавший в подобных ситуациях, насторожился. Если женщина поведет себя в отношении задержанного чересчур агрессивно, ему придется вмешаться. Однако она вдруг накинулась на самого следователя, тон ее был угрожающим.

– Это только шутка… Не было никакого преступления! Вы поняли? – И все это повелевающим тоном, каким разговаривают начальники, когда заставляют подчиненных поверить в то, что черное это белое, и в тому подобную чепуху. Неумно. При отсутствии элементарной логики разве могут помочь угрозы в голосе, барская поза! Наивная надежда одержать верх в борьбе, где победить вообще невозможно. – Ничего ровным счетом не произошло! Вам ясно, я спрашиваю? Отправляйтесь по своим делам, здесь вам делать нечего!

Следователь Даука оторопел.

По лицу Вазова–Войского пробежала усмешечка.

Высоко подняв голову, женщина вышла в коридор походкой победительницы. Каблучки застучали по лестнице, шаги ее отдавались гулким эхом, словно в замкнутом пустом пространстве.

Она вошла в кухню, и тут силы ее оставили. Что–то в ней надломилось, мысли сделались вялыми, движения – механическими. Машинально открыла она холодильник и стала выгружать на стол его содержимое: масло, салаты, сыр, консервы. Еды было много, ведь в этом доме только завтракали и ужинали, обедали же в столовой или кафе. Она вскрывала одну за другой консервные банки – сардины, шпроты, икру, паштет, тушенку. Все подряд.

В кухню едва ли не бегом влетел Вилибалд, надувшийся как индюк. Гладко отутюженные сорочки и элегантные галстуки вернули ему сознание собственного достоинства. То ли он случайно тут оказался, то ли позвонил кто.

– Я требую объяснений, дорогая!

– Уходи… Я тебя не задерживаю… – бесконечно усталым голосом сказала Зайга.

– Я, кажется, имею право знать…

– Ну иди же… Оставь меня в покое… Я тебя очень прошу…

Если он не закроет рот и не уберется отсюда, я швырну в него чем–нибудь. Я швырну в него чем попало или ударю его сейчас.

И она сосредоточенно продолжала вскрывать консервные банки. Одну за другой. Впечатление было такое, что она собирается накормить целую роту солдат, а вовсе не одного–единственного человека.

Хлопали двери, слышалась какая–то возня, люди входили и уходили. Зайга хотела собраться с духом и выглянуть в окно, но видеть, как его уводят, несмотря ни на что, – как это страшно. И в этот момент молнией пронеслась в голове ужасная мысль: «А как же второй?»

Жить не хотелось.

Примечания

1

Межазис – сохатый (латышск.)

2

Аплаус – здесь: право хлопком в ладоши разъединить танцующую пару и самому танцевать с «дамой».

Content

Латышский детектив
1987

Виктор Лагздиньш. Ночь на хуторе Межажи

Анатоль Имерманис. Смерть под зонтом

Андрис Колбергс. Тень

Примечания