Латышский детектив

1985

Владимир Кайяк. Чудо Бригиты

«Ну вот, и еще одно дело закончено… Как раз начинается лето и я смогу уйти в отпуск, — бормотал Берт Адамсон. — Но что это я сижу, не иду домой? Гм… говорят, раньше крестьянин как вспашет борозду, обязательно оглянется — ровно ли провел. С расстояния виднее. Может быть, так и в работе следователя… Не знаю. Но со мной всегда так: когда дело закончено, перебираю его еще раз до мельчайших подробностей. Вот как, по–моему, все было, если на происшествие посмотреть со стороны».

Часть первая

1

Бригита подняла голову, почувствовав, что на нее кто–то смотрит. Она не ошиблась: за стеклянной перегородкой стоял высокий, худощавый мужчина и пристально глядел на нее бархатно–карими глазами. Незнакомый — этих глаз, этого лица она не видела раньше. Некоторое время женщина и мужчина молча разглядывали друг друга. Бригите стало неловко, она спросила:

— Что вы желаете?

Незнакомец улыбнулся — щеки у него порозовели, на них появились ямочки — и сказал смущенно, будто открывая Бригите тайну:

— Деньги хочу положить на книжку.

— Вы у нас впервые?

— Да.

— Тогда надо открыть счет, выписать сберегательную книжку. Пожалуйста, заполните! — Бригита протянула бланки.

Мужчина кивнул, сел за столик, достал авторучку. Пока он писал, Бригита украдкой окинула его изучающим взглядом. Темные волосы с сединой на висках… Черты лица тонкие, рот маленький, щеки и губы розовые, как у ребенка, на подбородке ямочка… Приятное лицо, подумала Бригита и отвернулась — он как раз поднял голову, перехватил ее взгляд. Бархатные глаза смотрели на нее с таким откровенным восхищением, что Бригите стало неловко.

Через несколько минут незнакомец подошел к окошечку, подал заполненные бланки. Красивый почерк, буквы как нарисованные… Стабулниек, Витолд Оттович, возраст — двадцать восемь лет, мне ровесник… Местожительство — Калниене, Озерная, 17, квартира 3. Вносит двести рублей.

— Ваш паспорт!

— Пожалуйста. Я правильно написал?

— Проверю…

Бригита заглянула в паспорт. Графа «Особые отметки» пустая, очевидно неженатый. Она вернула паспорт Стабулниеку и, снова встретившись с ним взглядом, подумала: «Ну до чего красивые глаза у человека! Добрые, ласковые, печальные…»

— Я собираюсь частенько вас навещать — буду теперь жить в Калниене, — сообщил он.

— Пожалуйста! Мы же всюду пишем — «Храните деньги в сберкассе».

— Здесь интересно жить?

— Что здесь может быть интересного? Провинция. Скука.

— А я уверен, что не буду скучать, — Витолд Стабулниек произнес это как–то многозначительно, тихо, глядя на Бригиту своими ласковыми, смущающими глазами. — Как вас зовут? Если не секрет…

— Нет, не секрет: Бригита Лея.

— Бри–ги–та, — повторил Стабулниек по слогам и еще раз совсем тихо: — Бригита… Такого красивого имени вы и заслуживаете! Знаете ли вы, Бригита, что, глядя на вас, человек радуется?

Что он себе позволяет? Хорошо, что поблизости нет посетителей, зато сотрудницы уже вытягивают шеи… Бригита отчеканила громко и холодно:

— Гражданин, ваши личные переживания мало интересуют работников сберкассы! Пройдите к соседнему окну, сдайте деньги и получите сберкнижку.

— Но я же сказал это не работнику сберкассы, а Бри–ги–те! — ответил Витолд.

И он ушел, глянув на Бригиту с укором. Она демонстративно пожала плечами и склонилась над столом, сделав вид, что занята и возмущена.

Бригита была хороша собой, и не раз мужчины, посетители сберкассы, говорили ей комплименты, пытались завести знакомство. Бригита всегда умела отделаться от нахалов, ей не нравились назойливые поклонники, и к тому же она была замужем. Но Витолд… Он тоже говорил комплименты, но на любителя легких знакомств был мало похож…

Прошло несколько дней, но Бригита не забывала Стабулниека и нет–нет да поглядывала на дверь, словно ждала, что там снова появится он… Двадцать восемь лет и уже седина, это необычно, даже трогательно; какие, должно быть, у человека были тяжелые переживания… Нилсу, мужу Бригиты, тридцать шесть, а у него ни одного седого волоса. Хм, Нилс! Он не поседел бы, наверно, ни от каких ужасов и мучений, он вообще не способен глубоко чувствовать… а тот…

Интересно, кто он? Поэт? Да, именно так надлежало выглядеть поэту в представлении Бригиты… А может быть, просто романтичный искатель приключений, мечтатель, бродяга? Ой, нет, в наши дни не бывает бродяг, безработных искателей приключений; к тому же бродяги не носят приличных костюмов и уж во всяком случае не хранят деньги в сберкассе… Одно ясно: какая–то тяжкая трагедия еще смолоду ранила его прямо в сердце, раньше времени выбелила виски… Покинув родные места, отчий дом, скитается он по свету, гонимый горечью воспоминаний и неутолимой душевной мукой, не зная ни любви, ни настоящих друзей…

«Навыдумывала разной чепухи! — одернула себя Бригита. — Думает ли Витолд обо мне? А может быть, давно забыл о том, что спрашивал мое имя и что оно ему так понравилось? Ну и ладно, я не собираюсь с ним знакомиться! Пусть только попробует, уж я найду, что ответить…»

На восьмой день после первого появления незнакомца в сберкассе Бригита взглянула на дверь и вздрогнула. Это уже не игра воображения, в дверь наяву входил Стабулниек.

Он приближался к окошечку быстрым шагом, не сводя с Бригиты глаз.

— Здравствуйте, Бригита!

— Здравствуйте… Что скажете? — Это прозвучало убийственно кратко и сухо.

— Хочу положить на книжку еще двадцать рублей.

— Заполните ордер.

— Благодарю вас… По правде сказать, я не за этим пришел…

— А зачем же?

Взгляды их встретились, молодая женщина сразу поняла, что он пришел, чтобы увидеть ее.

Сердце забилось. Не выдавая себя, Бригита сделала запись в сберкнижке, перекинула ее кассирше и, даже не взглянув в окошечко, бросила:

— Следующий!

Когда она подняла голову, Витолда уже не было. Но это не обрадовало ее, скорее огорчило. Помещение сразу стало каким–то сумрачным, нестерпимо обыденным, постылым… И как в нем всегда душно — сколько ни проветривай, все равно не избавиться от застоявшегося запаха пыли и старой бумаги…

Настроение испортилось окончательно. Кое–как дотянув до перерыва, Бригита торопливо оделась и пошла обедать.

Выйдя на улицу, она сразу увидела: в воротах дома напротив стоял Витолд. Заметив Бригиту, он почти бегом перебежал через улицу и, подойдя к ней, заговорил быстро:

— Да, я вас ждал, не сердитесь на меня, я не мог, не мог уйти от вас так… Нет, нет, вы просто не имеете права сердиться, я не виноват, что вам дана волшебная власть, от которой мне уже не освободиться… Бригита! Разрешите мне звать вас по имени!

— Это еще зачем? Мы чужие люди.

— Вы сами не верите тому, что говорите! Разве это так существенно, сколько времени люди знакомы? Притом человек с таким красивым именем, как ваше, не имеет права запрещать кому бы то ни было его произносить!

Они шагали рядом; Бригита направлялась к городской гостинице, куда обычно ходила обедать, и ей не хотелось, чтобы сослуживцы видели ее вместе с неожиданным спутником. Растерянная, не зная, как вести себя дальше, Бригита воскликнула:

— Вы, однако, ужасный болтун и льстец!

Он вдруг обогнал ее и, повернувшись лицом к ошеломленной женщине, остановился как вкопанный, остановив и ее; на прохожих он не обращал ни малейшего внимания.

— Бригита, — сказал он страстно и серьезно, — я вас попрошу раз и навсегда: не говорите мне тех шаблонных и пустых слов, которые сказали бы какому–нибудь донжуану!

— Почему?

— Вы еще спрашиваете?

— Пойдемте, нельзя же стоять посреди тротуара, люди не могут пройти, да и я тороплюсь, надо пообедать, через полчаса я должна быть на месте.

— Я пойду с вами.

Они пошли дальше. Бригита, выбитая из колеи неожиданной ситуацией, шагала, как в полусне.

Говорил Стабулниек.

— Вы не обыкновенная, примитивная женщина; Вы не должны повторять слышанные уже, банальные слова! Наша встреча не пролог пошлого романчика… Наконец я… Нет, этого не расскажешь так, сразу!.. Пока что скажу одно: я не заслужил, чтобы вы стыдили меня… Может быть, я уже выстрадал в жизни слишком много, чтобы мне нанесла удар еще и эта маленькая рука!

Его слова смущали и тревожили, у Бригиты кружилась голова. Она чувствовала себя почти виноватой перед чужим человеком, который шел рядом и говорил ей волнующие слова…

Пообедали они наспех, молча. На обратном пути Витолд рассказал кое–что о себе. Работает он фотографом в ателье у вокзала. По правде говоря, он только пока вынужден держаться за эту работу, однако не собирается посвящать ей всю жизнь. Он хотел стать художником, но обстоятельства сложились так, что, окончив среднюю школу с художественным уклоном, Витолд не смог учиться дальше. Искусство было и остаётся его призванием, он еще надеется стать художником, если только…

Здесь он умолк, но именно это умолчание заинтриговало Бригиту, ей хотелось знать, что означает горькое «если только». Нет, этого он пока не скажет, отвечал Витолд, в его жизни есть тайна, о которой ему трудно говорить… Правда, и в работе фотографа есть своя привлекательность — ведь его, как художника, интересуют люди, меняющееся выражение и характерные черты их лица… У него набралось немало собственных этюдов — пейзажи, портреты… Не хочет ли Бригита когда–нибудь посмотреть их?

— Может быть.

До сберкассы было уже недалеко. Бригита остановилась на перекрестке:

— Я вас тоже должна кое о чем попросить, Витолд. Больше никогда не ждите меня около сберкассы!

— Больше не видеть вас?! Но это невозможно! Вы не имеете права требовать такого от меня, это жестокость, которой я не заслужил…

— Только не у сберкассы! Вообще, не могу я с вами разгуливать по городу. У меня же есть муж!

Пауза. Затем Витолд произнес тихо:

— Этого я и боялся… Такие женщины всегда выходят замуж слишком рано. Бригита… вы его любите?

— Ну уж этого я вам не скажу! У меня тоже может быть своя тайна. Если бы он вас увидел…

— Я и сам не хочу вас компрометировать, Бригита. Никогда я не позволю себе доставить вам неприятности, не говоря о страданиях! Но не видеть вас — я просто не смогу жить, не видя вас, поймите же, не смогу жить… Слушайте, а почему бы вам не придти к нам в ателье сфотографироваться?

— Хорошо, я зайду… Как–нибудь.

— О нет, это слишком неопределенно. Мы работаем с моим коллегой посменно… Один в лаборатории, другой в ателье.

— А в субботу вы будете в ателье?

— Это можно устроить. Бригита, как я вам благодарен!

Бригита торопливо шла по улице. Оглянулась, когда была уже далеко. Витолд стоял на перекрестке и смотрел ей вслед…

2

В субботу Бригита проснулась поздно, и сразу в голове замелькали тревожные, противоречивые мысли. Прежде всего она удивилась своему чувству облегчения, даже радости, которое испытала, увидев, что проснулась одна: Нилс уже успел встать и куда–то исчезнуть. Она раза два позвала: «Нилс! Нилс!», но в доме царила тишина.

Конечно, не очень–то хорошо с ее стороны так откровенно радоваться его уходу… Совсем ли он ушел, или только ненадолго вышел?.. А с другой стороны, это было опять то же, характерное для Нилса, оскорбительное невнимание к жене: исчезнуть, даже не заикнувшись с вечера, что он куда–то собирается…

Да, ушел. Во дворе его тоже не оказалось. Ну ясно! Как же ей раньше не пришло в голову — он, конечно, отправился ловить рыбу на блесну, река ведь еще не вскрылась… Нечего сказать, развлечение — торчать с утра до вечера у проруби! На это способен только такой… да, да, такой тупица, как Нилс… Неразговорчивый, ничем не интересуется… Хотя бы книгу когда–нибудь в руки взял…

Но что ей сердиться на Нилса? Ей повезло, что мужа нет дома и, насколько она его знает, не будет сегодня допоздна. Насколько она его знает… О, Бригита знала мужа хорошо, вся беда в том, что узнала слишком поздно, уже после женитьбы…

Был март, дни стояли длинные, солнечные, но морозы еще держались, и скворцы прилетели слишком рано. Но, рассевшись на голых березах, они ликовали вовсю, радовались наступающему дню, видно, их не смущали ни холод, ни голод…

Бригита вернулась в комнату, выпила чашку чая; есть не хотелось, она волновалась… Неужели она вправду пойдет в ателье к Витолду, неужели у нее хватит… Чего, собственно? Смелости? Чепуха! Чем ей грозит эта встреча? Подумаешь — сфотографироваться! Разве Витолд похож на коварного соблазнителя?.. Нет, соблазнитель не стал бы разговаривать с женщиной так взволнованно, так почтительно, так серьезно…

«Неужели я действительно пойду к нему? Почему? Потому, что на дворе март?»

Март всегда был для Бригиты роковым месяцем, и пусть говорят, что это суеверие… Но в марте она впервые целовалась. Еще школьницей, потешным подростком — только накануне обрезала косу и хотелось быть уже совсем взрослой… Целовалась с мальчишкой, таким же потешным подростком, который впервые побрил свою воображаемую бороду. И в марте же она познакомилась с Нилсом и вышла за него замуж…

«Ах, боже мой, зачем было так спешить замуж, тем более за него? Мы же с ним совсем разные, чужие… Чем он тогда задурил мне голову? Этот медведь… Таким же он был и тогда… а я–то дура, вообразила, что за его молчаливостью скрывается какая–то глубина, темный омут… Заглянешь — голова закружится…»

И все–таки что–то понравилось ей в Нилсе. Сейчас даже представить трудно — что в нем могло нравиться? Его физическая сила? Властная, немного снисходительная манера разговаривать с ней, как с малым ребенком, который не может ослушаться, не поддаться его воле…

Они познакомились в гостях. Хозяйка дома посадила Бригиту рядом со своим двоюродным братом. Тяжелая, приземистая фигура, угловатое лицо, густые, светлые волосы над невысоким лбом… У него была привычка — глядя на кого–нибудь, щурить и без того узкие серые глаза, как бы следя, оценивая, демонстрируя свое превосходство — так казалось Бригите.

«В тот вечер он часто оборачивался ко мне, щурил глаза и смотрел на мои губы. Много раз я ловила этот взгляд и ужасно смущалась. Потом он пригласил меня танцевать… Танцевал плохо, натыкался на другие пары, сбивался с такта. Кружил, правда, легко, словно я пушинка… (Неужели я пойду, действительно пойду сейчас в ателье к незнакомому человеку?)»

Танцуя, Нилс тоже щурился, смотрел сверху вниз — на ее губы, только на губы. И она, наконец, не выдержала, спросила, почему он так смотрит? Он ответил неожиданно и дерзко: — Потому что сегодня я тебя поцелую…

«Так сразу — на ты, и… Мне бы надо было его оттолкнуть, закатить пощечину, но у меня этого и в мыслях не было, только закружилась голова, и я вдруг лишилась сил. Будто у меня нет своей воли, будто я и вправду пушинка, которую ветер несет, куда хочет… Будто он загипнотизировал меня…»

А потом Нилс проводил ее до дому, рванул на себя и, оторвав от земли, стал целовать, как бешеный… Она и тогда не сопротивлялась, не оттолкнула его. С этого началось, а через месяц она уже была женой Нилса.

«Навоображала себе… Каких только романтических качеств я ему ни приписывала! Нет, не любила я его, знаю теперь точно. По крайней мере, не любила так, как… (Я, наверно, все–таки пойду к этому странному человеку… К Витолду. Какое звучное имя!), а Нилс — он–то любил меня по–своему, это было видно даже по глазам… Только любовь эта… Не такая была мне нужна… И вот теперь… (Да, сейчас я пойду, я все–таки пойду к Витолду. Что мне надеть? Я хочу хорошо выглядеть!)

Кто бы поверил, что люди, живущие рядом, иногда не только не сближаются, а, наоборот, все более отдаляются, становятся чужими?!

«То, что Нилс неотесан и груб, что за его молчанием кроется лишь самодовольная ограниченность, я поняла после свадьбы очень скоро. Все его интересы — работа, газета, удочка, иногда рюмка водки в компании с друзьями — такими же примитивными, как он. Сходить в театр его не уговоришь: все актеры, мол, ломаки, шуты, кривляются, вместо того, чтобы изображать жизнь. В кино? Если картина его не захватит, он засыпает, без зазрения совести начинает храпеть, и я должна краснеть и расталкивать его. На концерт? Досидит до половины и удирает, не может выдержать: музыка, говорит, переворачивает у него все нутро… В лес, в поле? Пойдешь с ним гулять — тащится рядом сонный, скучный, слова из него не выжмешь, да еще злится, если спросишь, как ему то или другое нравится: не болтай, говорит, помолчи! И зачем это я столько думаю о Нилсе? Разве все уже давным–давно не передумано, разве обиды не перегорели, не отболели? Что же нас еще связывает? Его грубые ласки по ночам? Схватит и… хоть бы словечко, будто мы — животные… А сейчас пора одеваться и уходить!»

Через полчаса, идя по улице, Бригита опять мысленно разговаривала с собой: «А, бежишь–таки на свидание, ошалелая, как мартовские скворцы, которые беспрерывно поют, свистят и дерутся с воробьями! Совсем легкомысленной стала, а ведь недавно еще была благоразумным человеком: пусть не вышло у тебя счастья с Нилсом, ты все–таки продолжала спокойно жить с ним — как–никак, под боком друг и защитник… Не хватало теперь вдруг… Глупости! Ничего еще не произошло и не произойдет, ты же разумная женщина, у тебя холодный–прехолодный ум, ты только сфотографируешься и сразу домой… Нилс, а ты, ты–то сейчас где? Если ты любишь меня, любишь больше, чем я тебя, почему ты не чувствуешь, что сейчас нужно меня охранять? Охранять… Глупости! Ничего со мной не будет, лишь бы не сбивали меня с толку скворцы, которые беспрерывно поют, свистят и дерутся с воробьями. Ничего со мной не будет, я вообще могу никуда не идти. Я могу где угодно остановиться и повернуть обратно…»

И все–таки Бригита сознавала, что не остановится и обратно не повернет, что говорить сейчас о ее холодном уме просто не совсем честно и что быть совсем честной у нее даже нет желания.

3

Витолд встретил Бригиту и провел в помещение, которое он называл салоном.

— Как я боялся, что вы не придете! — воскликнул он.

Бригита промолчала. Обошла салон, внимательно все рассматривая. По стенам было развешано несколько акварелей и фотоэтюдов.

— Это ваши работы?

— Да, мои. Не решаюсь спросить, как они вам нравятся. Заведующий отозвался положительно, оттого их и повесили здесь.

— Мне нравится, но я слабо разбираюсь в искусстве. Вам уж придется смириться с этим и, может быть, расширить мои познания, если захотите.

— И вы еще спрашиваете! Но не прибедняйтесь. Вы не можете не понимать красоту, просто не можете, будучи сама такой красивой.

— Красивая… — повторила Бригита. — Разве это помогает разбираться в искусстве?

— В красивом теле обитает красивая душа — говорили древние, а красивая душа не может не воспринимать красоту, относиться к ней равнодушно.

— Возможно, и так. Наверно, вы, художники, во всех вопросах разбираетесь глубже, чем простые смертные. А теперь давайте фотографироваться, мне ведь скоро пора уходить.

— Скоро? Не может быть! Из–за мужа? Он знает, что вы пошли сюда? Он вас ждет?

— Нет, просто так… Неловко…

— Почему? Мы здесь одни, мой коллега сегодня выходной. Если муж вас не ждет…

— Не в том дело. Знает муж или не знает, я все равно должна вести себя прилично.

— Бригита, зачем вы так говорите, кто привил вам пошлые мещанские предрассудки, как вы вообще допускаете мысль, что я способен проявить к вам неуважение? И что находиться здесь, наедине со мной — неприлично?

— Простите меня, — сказала Бригита искренне, — я и в самом деле… Наверно, живя среди примитивных людей, поневоле становишься похожей на них…

— Если вы так торопитесь фотографироваться, перейдемте в ателье. Сядьте на кушетку…

Бригита послушно села. Витолд отошел на несколько шагов и сказал с некоторой обидой в голосе:

— Только не сочтите неприличным, если я вас буду рассматривать. Должен же я хорошенько познакомиться с чертами вашего лица, найти ключ… Ключ ко всему, что в вас есть характерного.

Витолд зажег несколько ламп. Сам он оставался в тени, но Бригита почти физически ощущала взгляд бархатно–карих глаз. Он был, как ласка издалека, и Бригита созналась, что ей это приятно… Тем более что взгляд художника не откроет в ее лице и фигуре особых недостатков. А что касается ног, уж их–то он наверняка оценит, Бригита знала, что ни у одной женщины в Калниене нет таких стройных ног…

Витолд стал возиться с аппаратом. Зажег самые сильные лампы, от них стало тепло, как от летнего солнца. Тепло и хорошо. Витолд сел напротив Бригиты и заговорил:

— Чудесно, что вы сидите так спокойно. Смотрите, пожалуйста, сюда, вот так! Чуточку ниже… Чудесно! Так будет совсем хорошо… Разве что…

Он встал, подошел и, едва коснувшись лица нежными холодными кончиками пальцев, приподнял подбородок Бригиты, повернул ее голову.

— Так, это будет первый снимок! Оставайтесь в такой позе! Не шевелитесь, пожалуйста!

Он поспешил к аппарату, долго наводил, примерялся. Посмотрел на Бригиту:

— Простите, пожалуйста, только не наклоняйтесь вперед, расправьте плечи! Нет, нет, не так! Разрешите!

Он опять подошел, ласково взял ее за плечи, выпрямил немного; пригладил выбившуюся на лоб прядь, нечаянно прикоснулся к шее.

Бригита встрепенулась, подумала: «Такие легкие, чуть заметные прикосновения, а я от них вздрагиваю, будто дотронулась до оголенных проводов. Ой, хоть бы он не заметил, что я дрожу, что я…»

— Внимание… Готово!

Витолд снимал еще долго. Вслед за первым было сделано еще много снимков. Затем сказал:

— А теперь я вас попрошу: разрешите сфотографировать вас для меня лично, для фотоэтюда…

Бригита согласилась.

Он опять стал снимать: Бригита сидит, Бригита лежит Бригита читает… Вначале она конфузилась, потом привыкла, понравилось позировать. Еще больше нравилось ей восхищение Витолда ее фотогеничным лицом, гибкой фигурой, изящной линией ног. Казалось, Бригита представляется его глазам и вправду неотразимо очаровательной, он восхищается ее красотой только как художник, а не как мужчина…

И пораженная Бригита созналась себе, что она немного обижена: ей приходится скрывать трепет удовольствия, когда Витолд прикасается к ней, поправляя волосы или складки платья в то время, как сам он остается сдержанным, безупречно деловитым, даже не пытается поцеловать модель, которой так восхищается. Конечно, если бы Витолд сделал такую попытку, Бригита прикинулась бы возмущенной, стала б сопротивляться; да только он и не пытается…

Наконец, Бригита объявила, что устала и ей надоело позировать. Пусть теперь Витолд покажет свои этюды, как обещал. Но только — не получится ли неудобно, если вдруг в ателье зайдет клиент?

— Прошу вас, будьте совершенно спокойны! — Витолд укоризненно покачал головой. — Неужели вы действительно жили среди таких пошляков, что не можете даже представить себе человека, который никогда в жизни не позволит себе вас скомпрометировать?! Никто сюда не зайдет, ателье было открыто сегодня только для вас. Двери заперты — мы тоже имеем иногда Право на выходной день!

Витолд придвинул одну из ламп к кушетке, на которой лежала Бригита, принес пачку фотографий. Они долго просматривали увеличенные пейзажи и портреты. Хотя этюды были действительно хороши, молодая женщина лишь с трудом заставляла себя сосредоточиться на них. Она ломала себе голову: «Он ведет себя безупречно… Но почему? Не потому ли, что как женщина я его совсем не интересую?»

Бригита уже отчетливо понимала, что почтительность Витолда вовсе не льстит ей, что она сознательно старается вскружить ему голову, принимает соблазнительные позы… И все сильнее досадует, что Витолд не поддается на провокации, не позволяет себе ни одного движения, в котором выражалось бы желание. Только ласкающий взгляд его все чаще и чаще скользит по лицу Бригиты…

Вдруг, как раз в ту минуту, когда вконец раздосадованная и оскорбленная Бригита уже собиралась встать и распрощаться — холодно, холодно, будто ей здесь ужасно скучно! — Витолд вдруг вскочил, схватился за голову и сквозь зубы простонал:

— О боже мой! Я больше не могу…

— Витолд! Что с вами? Вы больны?

Не отвечая, он стоял, обхватив ладонями голову, и раскачивался всем телом, словно от нестерпимой боли.

— Витолд!

— Не надо, умоляю, не надо! Я переоценил свое самообладание…

Так же неожиданно, как вскочил с кушетки, он бросился на колени и спрятал лицо в подушки, на которых лежала Бригита. Она услыхала приглушенные, бессвязные слова:

— Бригита, как вы безжалостны… Нет, вы даже не подозреваете… что вы со мной делаете… О, боже мой, разве я каменный? Или деревянный? Бригита… Бригита…

Положив ладонь на черные волосы Витолда, Бригита прошептала:

— Не надо, Витолд, не надо! Я ничего не понимаю… Я — безжалостная? Что вы этим хотели сказать?

— Добрая, светлая моя, я же не говорю, что вы мучаете меня умышленно. Нет, нет, вы ведь не догадываетесь о том, как искушаете меня, Бригита… Даже ангелу это было бы не под силу…

— Витолд, я действительно…

— О боже мой, вы еще оправдываетесь! Если бы вы знали…

Последние слова вырвались у него с такой отчаянной пылкостью, что Бригита даже испугалась.

Он поднял голову и посмотрел на нее. В глазах было столько тоски, что Бригиту охватила жалость. Она наклонилась к Витолду, обняла его за голову и, как платком, отерла ему влажные ресницы своими локонами. Витолд растроганно шептал:

— Родная… Хорошая моя… Это бесконечное счастье, что я вас встретил, узнал наконец, какой может быть женщина… Бригита, знали бы вы, как я мучаюсь! Всю свою душу я хотел бы вложить вам в руки, как раскрытую книгу, но не смею. Я вас боготворю, Бригита! Пусть это не пугает вас, вы же для меня святыня, Бригита! Я вправе только издали молиться на вас… Над моей жизнью тяготеет проклятье… Нет, я не смею об этом говорить, я должен хранить тайну… До тех пор, пока… Могу только просить вас: попытайтесь понять, Бригита, что переживает человек, который любит — первый раз в жизни любит по–настоящему и не смеет любить… Жаждет принести к ногам любимой все, все — и вынужден молчать… Вы должны понять, я знаю, вы единственная можете понять меня до конца…

Бригита не понимала ничего, она только стыдилась, что еще совсем недавно хотела спровоцировать на вольности этого честного, непонятного человека, которого гнетет какая–то роковая тайна. Не просто желание — сама того не подозревая, она, очевидно, разбудила в его душе именно те глубочайшие чувства, о каких читала и мечтала когда–то… Неужели вправду такое чудо возможно в ее жизни, незначительной, серенькой жизни провинциалки?! Какой пустой, мелкой и неудавшейся была ее жизнь, Бригита окончательно поняла только в эту минуту…

4

Через несколько дней, которые Бригита провела как в тумане, Витолд опять появился в сберкассе.

На этот раз он казался настолько спокойным, что молодая женщина удивилась его самообладанию. Только взгляд карих глаз, как черное пламя, обжег на мгновение Бригиту. Потом Витолд отвернулся, улучил момент, когда оказался у окошечка один, и тихо спросил Бригиту, не согласится ли она в воскресенье поехать с ним куда–нибудь за город. Ему хочется поговорить с ней, показать готовые фотографии.

Бригита согласилась; пусть ждет ее в воскресенье в девять часов утра на автостанции.

К счастью, в тот день Нилс спозаранок ушел к приятелю, которого Бригита не выносила. Нилс знал, что жена считает Рониса «грубым мужланом», у которого на уме только водка и сальные анекдоты, а поэтому, отправляясь в гости к Ронису, давно уже не звал с собой Бригиту. За последнее время Нилс и Бригита вообще перестали ходить куда–либо вместе и отчитываться друг перед другом.

Витолд встретил Бригиту на автостанции, они сели в автобус и поехали до конечной остановки, что неподалеку от Пиекунской скалы. От остановки по берегу реки тянется густой ельник.

По дороге к лесу, держась чуть позади Бригиты, Витолд спросил, не вызвала ли сегодняшняя поездка каких–либо осложнений у нее дома.

— Не бойтесь, мой ревнивый муж ничего не знает, — ответила Бригита.

— Я не за себя боюсь, — сказал Витолд, — вы ошибаетесь, полагая, что я способен думать только о себе.

— За меня вам тоже нечего беспокоиться! По правде сказать, я не чувствую вины перед мужем. Мы с вами ведь не делаем ничего плохого, не так ли?

— Конечно!

День был туманный, теплый. Земля уже побурела и почти оттаяла, лишь кое–где виднелся грязновато–белесый, осевший снег. Дорога к лесу была покрыта грязью, местами обледенела. Витолд бережно взял свою спутницу за локоть, поддерживая в опасных местах.

Когда они по мокрому мху углубились в лес и темно–зеленые лапы старых елей сплелись над ними огромным шатром, Витолд остановился и сказал тихо:

— Я приветствую вас, Бригита! Теперь, когда мы одни, я могу, наконец, поздороваться с вами так, как мне хотелось.

Он взял руку Бригиты, снял с нее варежку и несколько раз поцеловал.

Потом они бродили по лесу, вели себя как малые дети, сбежавшие от взрослых, болтали о разных пустяках, то молчали, то смеялись без причины. Витолд говорил много, но на этот раз не о своих чувствах, а только о природе.

Бригита не скучала ни минуты.

Витолд показал Бригите снимки. Бригита даже удивилась — она и сама раньше не знала, как хорошо иногда выглядит. И потом, это новое, необычное выражение лица… Мечтательное, зовущее… Глаза, ожидающие чуда…

— Странно, — сказала она, — никогда не думала, что могу так быстро сблизиться… Просто невероятно…

— Невероятно? Но прекрасно.

— Да. Прекрасно, — призналась Бригита.

Незаметно для себя Бригита рассказала Витолду о своей жизни: о полудетских грезах и будничной действительности, о своем разочаровании в Нилсе…

— Об этом мне, вероятно, не следовало рассказывать, это касается только меня одной, — добавила Бригита задумчиво.

— Нет, нет! Не обижайте меня, — возразил Витолд пылко. — Меня касается все, что касается вас и вашей жизни, любая мелочь. И я понимаю, глубоко понимаю вас. И мои лучшие мечты жизнь всегда загоняла в тупик, и меня всюду встречало разочарование… Трудно говорить об этом, Бригита… Моя ранняя седина без слов свидетельствует о том, что судьба заставила меня дорого заплатить за нежелание удовлетвориться серой, будничной жизнью…

И так же доверчиво, как только что Бригита, Витолд стал рассказывать ей о себе. Ни в чем ему не было удачи — и в любви тоже, хотя именно в любви он нуждался больше всего, ибо ему казалось: если рядом с тобой человек любящий и любимый, все остальное можно стерпеть, всего можно достичь…

Бригите не надоедало слушать. В том, что Витолд много страдал, она не сомневалась. Но что это за тайна, о которой Витолд упоминал несколько раз? Бригита решила не спрашивать — неделикатно, со временем он расскажет ей сам.

«Непостижимо, до чего быстро этот человек занял место в моих мыслях, — думала Бригита. — И в сердце, если сознаться без притворства… Как не похож он на людей, которых я встречала раньше! А природу как любит — о деревьях говорит, как о живых существах… Внимательный — все время беспокоится, не холодно ли мне, снял перчатки, согрел в своих руках мои озябшие пальцы… Меня по тропинкам вел, а сам шел рядом по мокрому снегу… А Нилс? Вспомнить наши редкие прогулки с ним: всегда летит вперед, даже не интересуется, иду ли я за ним, не говоря уж о каком–то внимании… Ему же со мной не о чем разговаривать…»

На остановке автобуса они были одни и Витолд наклонился к Бригите и прошептал:

— Как мне хотелось бы подарить вам хоть немножко счастья, уберечь вас от всего сурового, темного в жизни!

Когда они вышли из автобуса на калниенской станции, Бригита сказала:

— Дальше я все–таки поеду одна.

— Понимаю: кто–нибудь увидит нас вместе, поползут сплетни. Слишком часто люди забрасывают грязью все хорошее… Когда же мы увидимся, Бригита?

— Ой, не знаю… Я боюсь.

— Его?

— Нилса? Да, но… еще больше… Самой себя.

С этими словами Бригита быстро вошла в автобус, направлявшийся к дому. Посмотрела в окно на Витолда — он пытался улыбнуться, но выглядел пришибленным. Наверно, с ее стороны было бессердечно уйти, не договорившись о следующей встрече… Автобус тронулся, Витолд стоял, провожая ее взглядом; он снял шляпу и держал ее в руке.

Мысль о возвращении домой, к Нилсу, внушала Бригите ужас. А дальше? Надолго ли хватит сил продолжать двойную жизнь? А как будет реагировать Нилс, если она сознается в том, что… Сознается… но в чем? Все так смутно, неясно. В ее отношениях с Витолдом? — если вообще можно назвать отношениями редкие встречи с человеком, с которым приятно поговорить, с которым хорошо, не скучно, для которого Бригита значит так много.

Может быть, ей посчастливится и все уладится проще и легче, чем представляется ей? А вдруг и Нилс больше не любит ее? Нет, пожалуй, все–таки любит — насколько вообще способен любить такой человек…

5

Бригита лежала рядом с мужем. Тяжелая, шершавая ладонь скользила по ее плечам и груди. Бригита пыталась уклониться от назойливых ласк, но Нилс не отставал. Как же он не понимает, не догадывается, не чувствует, что означает такое поведение жены?

Бригита повернула голову, чтобы Нилс не поцеловал ее, закрыла глаза и вдруг представила себе, что ее ласкает Витолд… Представила, вздрогнула, и ей стало стыдно: ну разве она не потаскуха — лежит рядом с мужчиной, которого не любит, никогда не любила по–настоящему и вдобавок еще пытается представить себе другого на его месте?!

— Нет! Не надо! Я не хочу! — вскричала Бригита и с силой оттолкнула Нилса.

Он рассмеялся, притворился, будто не понимает. Безобразно, гадко…

— Отстань! Мне противно! — и Бригита заплакала.

Ну, теперь до него, наверно, дошло — отскочил, как ошпаренный. Из–за ее возгласа или из–за того, что она плачет? Ах, да, Нилс не выносит ее слез. Отлично, она будет плакать нарочно!

Нилс протянул руку, на ночном столике зажглась лампа. Бригита прикрыла мокрые глаза ладонью, продолжая всхлипывать.

Нилс опустил ноги на пол, взял папиросу, закурил. Курил молча.

Бригита украдкой поглядывала на широкую спину мужа в пижаме с зелеными полосками и всхлипывала тише. Что он теперь будет делать? Обиделся, сразу видно, обиделся… И все равно думает только о себе, даже в такую минуту не спросит, почему плачет жена…

Нилс курил долго. Обернулся, взглянул на Бригиту, будто хотел что–то сказать, но промолчал; взял свою подушку, зачем–то положил на колени, помял, сердито бухнул по ней кулаком, сунул подушку под мышку, встал и ушел в другую комнату.

Бригита была счастлива, что он ушел… Из соседней комнаты доносились тяжелые шаги Нилса, скрипнула дверь шкафа, наверно, он постелит себе на диване… Это замечательно, и все же Бригите стало чуточку жаль его. Ушел, бедный! Она, бессовестная, прогнала–таки мужа с кровати, на которой он проспал с ней три года…

Да, плохо ему сейчас… А ей какое дело? Разве Нилсу хоть раз пришло в голову спросить, хорошо ли Бригите, доставляют ли ей удовольствие его ласки? Сегодня он ушел… А завтра? Послезавтра? Ой, ну что бы Нилсу влюбиться в другую женщину! В женщину с более скромными запросами, которой — лишь бы был муж под боком…

Нет, уж он–то не влюбится! Бригита вспомнила: ни в гостях, ни на улице Нилс никогда не смотрел на других женщин, а если и взглянет ненароком, то равнодушно… Бригиту это однажды заинтересовало, она даже спросила, неужели Нилс действительно не замечает, сколько красивых женщин на свете, кроме его жены? Как же, ответил Нилс, конечно, замечаю. Почему же он ни на одну не посмотрит повнимательнее? А за каким ему чертом, заявил Нилс, пялить глаза на чужих женщин? И добавил, что с него вполне достаточно одной жены… И вообще, что это за дурацкий разговор?..

— Ты уверен, что именно твоя жена — лучшая женщина на свете? — не отставала Бригита.

— На свете? Не знаю. А для меня — лучшая. Иначе я бы на ней не женился, — ответил Нилс.

— А если когда–нибудь другая все–таки понравится тебе больше? И она станет тебе нужна, как хлеб насущный?

— Э, ну что ты городишь, что это за чушь! Я–то сам знаю, кто мне нужен. Брак — это тебе не вальс: потанцевал с одной, с другой, с пятой, с десятой…

Вот и все, чего она добилась от Нилса, Ужас, но если он никогда не откажется от нее по–хорошему? Бригита опять тихо заплакала, сдерживая рыдания, прислушиваясь: Нилс в другой комнате ворочался на диване, чиркал спичками, наверно, закуривал, порой будто вздыхал…

Бригите не спалось, уверенности в том, что муж не вернется, не было. Надо было встать и запереть дверь, но она боялась: вдруг Нилс разозлится еще хуже? Тогда уж он наверняка высадит дверь… От такого всего ожидать можно…

С этого дня ее жизнь стала походить на дурной сон. Нилс ходил — как в воду опущенный, вечерами возвращался пьяный — тогда, правда, он становился разговорчивым, но выносить это было невозможно: он лез к Бригите с ласками, не обращая внимания на ее сопротивление, возмущение и даже слезы. Однажды перепуганная Бригита с отчаяния пыталась его ударить, но пьяный муж только расхохотался, одной рукой стиснул обе ее руки и продолжал целовать и ласкать. И так каждый вечер. Какие бы злые слова ни выкрикивала она ему в лицо, как бы ни оскорбляла, — в пьяном виде он был глух ко всему.

Бригита стала бояться мужа, вечерами убегала из дома, ночевала у сестры, жившей поблизости, или у приятельниц, свое нежелание спать дома она объясняла по–разному. Сказать правду было стыдно, Бригита жаловалась лишь на то, что Нилс пьет, а пьяницы ей противны. Долго так не могло продолжаться.

Витолд за это время зашел в сберкассу один–единственный раз, но Бригите и этого было достаточно. Контраст между тем, что почувствовала она, увидев Витолда, и мучениями, которые испытывала дома, был настолько разительным, что Бригита едва совладала с собой — ей хотелось разрыдаться, кричать о своем отчаянии. Она, конечно, сдержалась, из последних сил сохраняла спокойствие, но от Витолда ей не удалось утаить свое состояние. Он для виду снял с книжки пятьдесят рублей, пристально посмотрел на Бригиту и, ничего не говоря, ушел, но после работы ждал ее на улице.

— Вы запретили мне здесь ждать вас, — сказал Витолд твердо, — но сегодня я вынужден нарушить ваш запрет. Что с вами? У вас такой несчастный или больной вид, что, глядя на вас, и камень заплакал бы.

— Не спрашивайте меня! Пожалуйста, не надо! Я и так еле сдерживаюсь.

— Не требуйте от меня невозможного! Я не могу, не могу видеть вас несчастной. Что с вами?

— А то, что я живу в аду, и пусть меня все оставят в покое! И вы в том числе!

Бригита повернулась и побежала по улице. Как бы ни было это несправедливо, в эту минуту ей казалось, что и Витолд виновен в ее несчастье.

6

Однажды Нилс вернулся домой не один, а привел с собой нескольких товарищей по работе. Пришел и Крузе, его прямой начальник. Мужчины сели за стол, на котором появились две бутылки водки.

— Похлопочи–ка, жена, о закуске, — сказал Нилс Бригите довольно любезно, — нам тут кое–что обсудить нужно.

Бригита вышла в кухню, а дверь оставила приотворенной. Готовя бутерброды с сыром и холодным мясом, она внимательно прислушивалась к разговору.

Оказалось, что в одном из районов строятся новые ремонтные мастерские, там до зарезу нужны люди, и учреждение, где работает Нилс, должно послать квалифицированных рабочих. Когда Бригита услышала это, у нее забилось сердце… Нилс ведь электрик. Господи, хоть бы его послали, хоть бы он уехал! Это было бы для нее истинным избавлением.

Но Нилс молчал.

Почему Нилс молчит, почему?

Бригита отнесла в комнату закуску, расставила тарелки, рюмки. Нилс пристально глядел на жену, сощурив серые глаза. Бригита под его взглядом смутилась и поспешила обратно в кухню. Тотчас же к ней туда вышел Крузе с другим незнакомым человеком.

— Слушай, Бригита, — без обиняков начал Крузе, — что ты скажешь, если мы твоего благоверного пошлем в командировку? Ненадолго, на месячишко–другой. Не возражаешь? В материальном отношении это вам будет выгодно.

— Что же вы не спросите самого Нилса?

Крузе засмеялся:

— Спрашивали, да он ни мычит ни телится — не понять, согласен или нет. По–моему, он ждет, что скажешь ты. Под башмаком у жены видали мы и не таких богатырей, как твой муж. Вот и пришли к тебе — давай говори, что думаешь насчет этого!

— А что мне думать? Если это всем выгодно, я не против, пускай едет. Наверно, и Нилс не откажется.

— Ну, порядок! А мы–то думали, из–за тебя он так мямлит…

Ухмыляясь, мужчины вернулись в комнату. Бригита осталась одна и опять не утерпела, стала слушать. Она услышала, как Крузе сказал: «Ну, Нилс, порядок!» Нилс промолчал, значит согласен. Лишь бы не передумал в последнюю минуту! Он так изменился, теперь от него всего ожидать можно…

Бригита отнесла в комнату вторую тарелку бутербродов. Крузе стал уговаривать:

— Присядь, хозяюшка, выпей с мужиками!

— Спасибо! У вас же всего две бутылки, начинать не стоит.

Бригита все–таки села к столу. Крузе усмехнулся:

— Не беспокойся, Бригита, мы еще к Шноре съездим.

Лысый Шноре кивнул.

— Точно! Поехали с нами, Бригита! У меня бочка пива с дня рождения осталась!

Бригита не ответила, мельком взглянула на Нилса. Нилс, прищурясь, смотрел на нее.

— Спасибо, я уж не поеду, — сказала Бригита. — Устала. День отработала.

Посыпались замечания:

— Устала, такая бойкая бабенка!

— Нилс, а ты не боишься молодую красавицу жену дома оставить?

И вдруг Нилс, ни на кого не глядя, проронил одно–единственное слово, после которого за столом воцарилось неловкое молчание.

— Убью!

Бригита вздрогнула, огляделась вокруг. Гости притворились, будто ничего не слышали. Один шарил по карманам в поисках спичек, другой с преувеличенной жадностью принялся за еду, Крузе крякнул, вытащил платок и стал без всякой нужды тереть нос…

Разговор не клеился, гости опорожнили рюмки и начали собираться.

Оставшись одна дома, Бригита долго сидела у неубранного стола, думая о Нилсе. Что означает это «убью»? Просто грубая, пьяная шутка? Или он что–то прослышал о ее тайных встречах с Витолдом? Не верилось — из–за нескольких встреч не могли еще пойти слухи по городу… Наверняка Нилс пригрозил так просто, на всякий случай. Может быть, что–то почуял в ту ночь, когда ушел спать в другую комнату…

Слепая ревность? Нельзя сказать, чтобы мысль о ревности Нилса была неприятна Бригите. Пусть помучается! Довольно он унижал ее, годами живя рядом не как с равноправным человеком, а как с какой–нибудь кошкой или собачонкой… Как с домашним животным, которое должно быть довольным, если его иногда приласкают… Да еще это пьянство и грубость в последнее время!

Дело шло к ночи, а Нилса все не было. И как это Бригита упустила из вида — он же опять вернется пьяный, начнет приставать… Бежать куда–нибудь ночевать было поздно, автобус уже не ходит…

Впервые Бригита заперлась на ключ, со страхом ожидая возвращения мужа. Наконец она заснула и проспала до утра — Нилс так и не пришел.

Он вернулся около восьми, когда Бригита уже собиралась выходить. Особенно пьяным не выглядел и в разговоры не пускался.

— Когда уезжаешь? — спросила Бригита с напускным равнодушием.

Нилс обернулся к жене и ответил вопросом на вопрос:

— Только этого ты и ждешь? Рада? Не радуйся!

— Как тебе не стыдно, Нилс! Просто смешно.

— Посмотри–ка мне в глаза!

Бригита пожала плечами, повернулась к мужу. Он молча смотрел на нее прищуренными, набрякшими после бессонной ночи глазами. Покачал головой, проговорил:

— А ты умеешь… Э!.. И где научилась?

— Что за глупости! — Бригита резко отвернулась. Вдруг подумалось: «А не признаться ли ему сейчас во всем, не будет ли это лучше? Во всем? Разве сама–то я знаю, в чем? Вдобавок Нилс все же под мухой. Нет, ничего не скажу! Еще выкинет что–нибудь…»

Но где–то в глубине мелькала мысль, которую она пыталась заглушить: «А что, если все это — с Витолдом — только прекрасный сон, который исчезнет, как исчезают сновидения… Тогда что? Тогда я останусь совсем одна… Ужас!»

Она пошла на работу, продолжая думать о Нилсе. Уедет он или нет? Как быть, если не уедет? Неужели Нилс и впрямь так сильно любит ее, что готов даже убить, если жена… Может быть, лучше не думать, пусть решает судьба… Если Нилс уедет, значит, ей суждено быть с Витолдом, если же нет…

Бригите пришло в голову позвонить Неллии, жене Рониса; вчера говорили, что Ронис тоже уезжает.

— Неллия? Как поживаешь? — щебетала Бригита. — Собираешь муженька в дорогу? Конечно, конечно… Да, и Нилс едет. Сегодня явился домой под утро, был хорош, всю ночь пил где–то… Ах, и твой набрался? Представляю… Сколько им еще до отъезда осталось? Сегодня вечером?! Спасибо, что сказала, Нилс почему–то… Ну, тогда у меня хлопот по горло. Всего!

Значит, Нилс уезжает сегодня… если поедет вообще. Теперь лишь бы не остаться с ним наедине… в последние минуты…

Бригита боялась его. После работы она побежала к своей сестре Лигии — позвать ее к себе, чтобы помогла отправить Нилса в командировку. Лигия согласилась.

Сестры застали Нилса крепко спящим. Когда Нилс, проснувшись, увидел рядом с женой свояченицу, он не удивился, был хмур и молчалив. «Туча–тучей», — подумала Бригита.

В дорогу его собрали в два счета. Лигия не понимала, почему Бригита не отпускает ее домой, но сдалась на уговоры, когда та пообещала довезти сестру до дому на такси. Лигия, правда, спросила, не пробежала ли между Бригитой и Нилсом черная кошка? Бригита только приложила палец ко рту, давая понять, что сейчас об этом говорить не следует.

Время до вечера тянулось невыносимо медленно. Бригита, Лигия и Нилс сели ужинать. Разговаривали только женщины. Нилс молчал, точно воды в рот набрал; поел, положил руки на стол перед собой и уставился на них, словно впервые увидел собственные тяжелые, неуклюжие руки; смотрел, смотрел и вдруг спросил свояченицу:

— Лигия, как по–твоему, я чурбан?

Ошеломленная Лигия всплеснула руками:

— Что, что? Ничего не понимаю!

— Нет, ты мне вот что скажи: чурбан я?

— Это еще что такое?

— Э… Чего уж…

Воцарилось напряженное молчание. Нилс все еще рассматривал свои руки, Бригита загремела посудой, убирая со стола, Лигия кинулась помогать ей.

В десять часов Нилс встал, надел пальто, взял чемодан и рюкзак и вышел, не попрощавшись с женщинами, даже не поглядев в их сторону.

У Бригиты заныло в груди, она выбежала во двор вслед за мужем.

— Нилс!

— Ну? — он не остановился.

— Нилс, когда ты приедешь?

Он обернулся, поставил чемодан и сказал:

— Поди–ка сюда! Ну!

У Бригиты онемели колени — так странно звучал голос мужа, выражение лица в густых сумерках нельзя было различить.

Она все же преодолела страх и подошла. Тогда Нилс с силой обхватил ее за плечи — у нее даже прервалось дыхание.

— Не вздумай со мной шутки шутить! — сказал Нилс тихо, немного ослабив свою мертвую хватку, но все еще не выпуская жену. Помолчал и добавил чуть слышно, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово: — Не то я такое сделаю, что еще на том свете вспоминать будешь.

— Нилс, что за дикая сцена! Что ты выдумал? Я же только спросила, когда вернешься…

— Не знаю… Так ты слышала, что я сказал? До свидания, жена.

— До свидания…

Бригита стояла, прислушиваясь к его ровным, тяжелым шагам. Какое–то непонятное настроение — она так ждала этой минуты, а сейчас не испытывала ни радости, ни облегчения, только усталость и щемящую боль в груди, хотя для этого не было никаких оснований.

7

В первые дни после отъезда Нилса Бригита не думала о Витолде, ее почти радовало, что он не приходит в сберкассу. Наверно, обиделся: в последний раз она совсем не владела собой — наговорила резкостей, убежала от него…

Да, Витолд не показывался, и это было хорошо. Нилс уехал, но Бригита еще не верила этому, все казалось — он где–то близко, притаился, следит за каждым ее шагом. Ее преследовала почти болезненная фантазия — будто Нилс превратился в черную грозовую тучу, нависшую над городом, не дающую дышать, грозящую неведомыми бедами…

Через несколько дней Бригите стало легче. Слишком быстро наступала весна, слишком знойно сияло солнце, чтобы в этом всеобщем ликовании не истлела ее неизъяснимая тоска.

Бригита начала вспоминать Витолда — чаще и чаще. Зачем она сделала ему больно? От него Бригита слышала только добрые слова и пожелания, он не виноват, что она пробудила в нем такое глубокое чувство. Как капризная девчонка, она выплеснула на Витолда свое дурное настроение, очевидно огорчив и оскорбив его больше, чем ей показалось тогда. А что если именно Витолд был ее суженым, желанным, долгожданным? Что если он всерьез воспринял Бригитин каприз и навеки уйдет из ее жизни? Каким безнадежно бесцветным вдруг показалось ей будущее в провинциальном городке без Витолда, рядом с мрачным Нилсом…

Бригита не выдержала и как–то в обеденный перерыв отправилась к Витолду в ателье. Чем ближе к цели, тем быстрее она шла… Ее вдруг охватил страх, Витолд исчез, пропал без вести, а может быть, его никогда и не было, и его образ только приснился ей, навеянный несбыточными мечтаниями…

Ни у кого еще при виде Бригиты так радостно не вспыхивали глаза, как у Витолда. Обрадовалась и она: Витолд не исчез, Витолд существовал в действительности, и она, Бригита, осчастливила его одним своим появлением.

— Витолд, я ужасно спешу! Вы один?

— Да. Коллега работает в лаборатории.

— Я сейчас же бегу опять на работу… а завтра выходная. Придете ко мне в гости?

— И вы спрашиваете! Когда мне придти?

— Когда хотите. Я весь день дома.

— Вам не будет из–за этого… Соседи… и…

— Пустяки! Муж уехал в командировку. Наш дом в саду, соседи далеко. Приходите!

— Дорогая…

Бригитины пальцы зажали ему рот.

— Молчите, молчите!

Бригита выбежала на улицу. Сияло солнце, сердце колотилось в груди. Ясный, светлый день. С какими нелепыми, недобрыми призраками, придуманными ею же самой, еще недавно сражалась Бригита, позволяя им затмить радость весны, молодости, всей своей жизни…

8

«Сегодня придет он — он!»

Бригита проснулась с этой мыслью. Посмотрела на часы: восемь. Ужас, как она заспалась! Может быть, Витолд уже приходил…

Бригита соскочила с кровати, посмотрела в окно: прозрачный, светлый апрельский туман. Деревья в ласковой зелени распускающихся почек.

Но любоваться было некогда, надо было убрать постель и, главное, принарядиться. Она с вечера обдумала, как одеться; платье ждало, наброшенное на спинку стула, белые лодочки — под стулом на полу.

Бригита умылась, наскоро позавтракала, оделась и стала вертеться перед зеркалом. Сегодня она наверняка понравится Витолду так, что он потеряет голову; сегодня она нравилась сама себе: глаза блестят, лицо свежее, вымытые вчера волосы шелковистыми тугими локонами падают на шею…

На мгновение подумалось: «А вдруг вот сейчас, сегодня, нежданно–негаданно явится Нилс? Нарочно ведь не сказал, когда приедет…»

Но нет, и Бригита сама и все вокруг Бригиты искрилось светом, в такой хороший день не может случиться ничего дурного. Страх исчез так же быстро, как появился.

Бригита услышала шаги Витолда издали, когда он отворял садовую калитку… Как встретить его? Сидя на стуле с журналом? Лежа на диване? Хлопоча на кухне, как подобает хорошей хозяйке? Еще вчера Бригита перебрала все варианты и выбрала кухню; а сейчас, когда он действительно шел, она вдруг смешалась и стояла столбом посреди комнаты, не зная, за что схватиться.

Он уже входил в прихожую… Постучался… Ничего не соображая, Бригита распахнула дверь. Он молча положил на руки Бригите охапку темно–красных роз.

…С этого дня они были вместе. Были вместе, ничего уже не остерегаясь, не думая ни о чем, кроме того, что они нашли друг друга, твердо решив не отказываться от своего счастья. Нилс? Бригита обещала Витолду, что все расскажет мужу, потребует развода сразу же, как тот вернется в Калниене. Витолд соглашался с ней. Он тоже не представлял себе жизнь без Бригиты. Им оставалось только подвести черту под прошлым, под всем, что не относится к их любви, к их новой жизни… Нилс должен это понять, каким бы ни был он «тупым и неотесанным», как сказала Витолду Бригита. И далее если он не поймет, не захочет понять — сейчас не средневековье какое–нибудь.

Как–то ночью, лежа рядом с Витолдом, Бригита сказала:

— Вит, я не верю, что все это наяву. Это неправдоподобно, все слишком хорошо. В жизни так не бывает! По–моему, нам грозит что–то страшное. Уж слишком много счастья выпало на нашу долю.

— Что ты, глупышка! Никакое счастье не может быть слишком большим для тебя!

— Я боюсь. Не знаю чего, но боюсь.

— Я же тебя люблю! Пока я тут, с тобой ничего не может случиться. А я буду с тобой всегда. Ты же не сомневаешься в этом?

— Не сомневаюсь… И все–таки… Это слишком… Знаешь, Вит, лучше бы мне умереть, чем потерять тебя… или разочароваться в тебе… Прости, наверно я говорю глупости, но я вправду боюсь… а иногда мне хочется, чтобы Нилс вернулся скорей, чтобы все выяснилось, и мы останемся вместе и не будем больше об этом думать…

9

Весть о том, что ожидает Нилса дома, привез другу Ронис, который первым ездил повидаться со своими. Дома, мол, Неллия с места в карьер принялась рассказывать мужу: ни для кого в Калниене не секрет, что Бригита совсем стыд потеряла, живет с фотографом Витолдом Стабулниеком. Соседи не раз видели, как утром, отправляясь на работу, Бригита выходит из дома вместе с любовником. Когда Неллия спросила у Бригиты, что происходит, та с вызовом ответила, что это никого не касается, она будет разговаривать об этом только с Нилсом, когда тот вернется из командировки…

Озабоченный и опечаленный, Ронис без утайки рассказал другу все, что узнал от жены. Нилс сперва не поверил: насупился, прикрикнул на Рониса — как, мол, тому не стыдно разносить невесть кем сочиненные сплетни.

Ронис ответил, что он и сам рад был бы, если бы все, услышанное в Калниене, оказалось сплетней. Бригита, однако, сама подтвердила Неллии, что она готовится сообщить что–то Нилсу… и не отрицала ничего… а Неллия… кем–кем, а сплетницей она сроду не была.

Тогда Нилс почернел, задумался. Вспомнил поведение Бригиты в последнее время и понял, что рассказанное Ронисом, пожалуй, действительно не просто сплетни.

О том, что Бригите кто–то понравился, у Нилса появились неясные догадки еще в ту ночь, когда жена его оттолкнула, крикнув, что он ей противен, и Нилс пошел спать в другую комнату. Догадки были смутные, и Нилс отбросил их. Конечно, не потому, что воображал, будто он — такой уж замечательный человек, что женщине, живущей с ним, больше ни один мужчина не вскружит голову. Нет, просто Нилс никогда не лгал жене, никогда прежде не уличал и ее во лжи. А вот последнее время ему чудилось иногда, что Бригита скрывает от него кое–какие факты… Вряд ли она скрывала что–нибудь серьезное, Нилс все–таки верил жене больше, чем своим предчувствиям. Будь это что–то серьезное, жена все–таки сказала бы ему напрямик. Предать, обманывать за спиной? Нет, его жена не из таких.

Был ли Нилс так уж уверен в честности жены, или только пытался уверить себя — ему самому не было ясно, да он и не старался разобраться. Копание в себе, колебания между противоречивыми мыслями, догадками и настроениями — все это было ему совершенно чуждо. Оттого в первую ночь после разговора с Ронисом, без сна ворочаясь на постели и пытаясь как–то разобраться в себе, в ситуации, перед которой поставила его Бригита, Нилс только измучился попусту. Нет, придумать что–то в отрыве от фактов он был не в состоянии, он должен сперва узнать все, увидеть, а там уже действовать.

Наутро Нилс разбудил Рониса чуть свет и заявил, что едет в Калниене. Ронис поглядел на него, отвернулся и буркнул:

— Не пори горячку! Не стоит того.

— Что не стоит? Кто?

— Бабы. Не ты первый, не ты последний, который в рогоносцах ходит. Плюнь! Только и всего.

— Что ты мелешь?! Ну, что ты мелешь?

— Я тебе говорю: не пори горячку! Только и всего.

— Я должен сам видеть! Я поеду.

— Дурака валять не будешь? Пусть катится, если она из таких. Плюнь, тебе говорят.

— Дурака валять я не буду. Э, да ты что…

— Правильно! Будь мужчиной! Разводись, только и всего.

— Факт, разведусь. Но я поеду. Надо же мне знать! По–твоему не надо? А?

— А мне, мне ты не веришь?

— Верю. Но если бы про твою Неллию такое мололи, ты бы тоже поехал. Скажешь, не поехал бы?

— Про Неллию!.. Неллия так не станет…

— Э… А если станет? Ты бы кому–нибудь поверил на слово? Ты бы поверил только собственным глазам.

— Возможно, ты прав. Ну, давай поезжай! Только не валяй дурака.

— Нет… Подам в суд.

— На твоем месте я не помчался бы посреди недели. Среда сегодня, подождал бы до субботы, правда от тебя никуда не денется.

— Я не хочу! Зачем это мне ждать? Я знать должен!

— Что ж. Тогда поезжай.

— Я сразу обратно. Только посмотрю.

Трясясь в автобусе, ехавшем на Калниене, Нилс не мог ни о чем думать; голова была дурная, под ложечкой жгло, будто он ошпарил внутренности крутым кипятком.

Выйдя на калниенской автостанции, Нилс прямиком направился в сберкассу. Он должен был видеть Бригиту. Что будет, когда он ее увидит, Нилс еще не представлял себе.

Он шагал по улицам, высоко держа голову, равнодушно прищурив глаза, не глядя по сторонам; его мучила непривычная мысль, что прохожие знают о его позоре, глазеют на обманутого мужа с насмешкой или с сожалением. Мерзость какая! Человек не вправе так поступать с другим человеком! Так вот — исподтишка… Это же все равно, что ударить ножом в спину из–за угла, не осмелившись заглянуть в лицо тому, кого решил зарезать. Бригита ударила его ножом в спину? Нет! Он этому не хотел верить.

Нилс воровато заглянул в сберкассу и сразу же захлопнул дверь: Бригиты не было, а он не хотел, чтобы его увидели сослуживцы жены. Со многими он был знаком. Почему это Бригиты нет на работе? Правильно, обеденный перерыв! Неужели пошла к своему… к этому…

Нилс сел в автобус и доехал до вокзала. Там, на вокзальной площади, помещалось фотоателье. Нилс медлил. Пойти прямо в ателье? А если Бригиты и там нет? Если они встретились где–нибудь в другом месте, если вообще встретились? Подождать? Подождать. Там видно будет.

Нилс сел на скамейку и стал не сводя глаз глядеть на дверь ателье.

Ждать долго не пришлось. Входили и выходили разные люди, потом вышли двое: какой–то долговязый тип и женщина в желтом платье цвета подсолнуха. Нилс сразу узнал Бригиту в ее ярком платье. Оказалось, что к этому он все же не вполне готов, иначе как же объяснить, что при виде жены с любовником у Нилса вдруг резко потемнело в глазах, будто кто–то, дурачась, напялил ему мешок на голову?

Нилс потряс головой и увидел опять, слишком даже ясно увидел женщину в желтом платье и долговязого мужчину с ней рядом. Они уходили, взявшись за руки, ничуть не стесняясь, — средь бела дня, на глазах у людей взявшись за руки и прижавшись друг к другу.

Нилс сидел и смотрел вслед жене и ее любовнику. У него не было сил шевельнуться и следовать за ними; наверно, нужно было это сделать, но он не мог, он только сидел и смотрел. Желтое платье… Материю для этого платья Нилс купил прошлой зимой. Он ничего не понимал в тканях, зашел в магазин, там ему просто бросился в глаза и сразу понравился солнечно–желтый шелк. Спросил продавщицу, сколько такого материала нужно на женское платье, и ужасно сконфузился, когда продавщица кокетливо осыпала его всевозможными вопросами; на какое платье, с коротким или длинным рукавом, какого роста женщина? Курам на смех! Что же, он должен был измерить ее по сантиметрам! В конце концов Нилс купил три метра яркого шелка, принес домой маленький сверток и вместо того, чтобы отдать его в руки жене, положил перед зеркалом; Бригита любила охорашиваться перед зеркалом, накручивая волосы на какие–то пластмассовые трубочки, пудрясь или крася губы. А теперь Бригита…

Черт, ну зачем ему думать о проклятом желтом платье! Точно это так уж важно, что жена бежит к своему хахалю именно в том платье, которое подарил ей Нилс? Не только платье, а и тело Бригиты теперь на глазах у всего города лапает тот, тощий, длинный, скользкий угорь с малюсенькой головкой…

Так–так! Значит, Нилсу все–таки суждено узнать обо всем последним, когда город давно уже знает, что да как, — об этом позаботилась Бригита, его жена…

Что–то ткнулось в колени Нилса, он вздрогнул. Маленькая, слишком тепло укутанная девочка стояла перед Нилсом с одуванчиком в руке, толкала его колено.

— Ну? Тебе чего, малявка?

— Ничего. Я не малявка. Я большая. А почему ты такой грустный?

— Ничего я не грустный! Ну, топай себе, топай дальше!

Глядя исподлобья, девочка топталась перед Нилсом. Насилу вытащила из сжатого кулачка смятый одуванчик, положила его Нилсу на колени, потом ускакала на одной ножке.

Нилс вертел одуванчик в пальцах, совсем обалдев, и ему казалось, что он покраснел, как рак. Он спрятал в карман одуванчик, встал и пошел большими шагами, толком еще не зная, куда. Посмотрел на дверь ателье, и ему пришло в голову: «Нет, не пойду отсюда, хочу еще поглядеть на этого петрушку».

Нилс остановился неподалеку от ателье у киоска, где продавали воды. «Тут я могу стоять, — решил он. — Долговязый не знает меня, а я–то его сразу узнаю».

Он глядел на витрину киоска, на бутылки с фруктовой водой. Под ложечкой жгло все так же, надо бы выпить холодного. Нилс взял фруктовой воды, влил в горло прямо из бутылки, но это не освежило его, внутри горело по–прежнему. «Э, была бы сейчас зима, я бы наверно жрал лед и снег горстями», — подумал Нилс. Обтер рот ладонью и как раз увидел возвращавшегося фотографа.

Нилс смотрел и смотрел, немного подавшись вперед, будто изготовясь к прыжку: «Так вот ты какой! А? Из–за таких, стало быть, женщины теряют стыд и честь и ведут себя, как суки? А? Пижон, ничего не скажешь… Тощий, головка маленькая, как у миноги или угря, в точности… А морда! Черт, и что бабы находят в таких вот кукольных мордочках? Щечки–то, щечки… как намалеванные… Губки пухлые… Тьфу ты! Наверно, конфетки сосет тайком… И Бригита с таким…»

Невидимый тупоумный шутник, кажется, опять напялил мешок Нилсу на голову — любовник Бригиты исчез, вообще все исчезло с глаз, осталось лишь чисто физическое побуждение: броситься вперед и вцепиться долговязому в горло.

Нилс сам не понял, как устоял перед этим побуждением. Когда он пришел в себя, оказалось, что ничего не произошло и он не тронулся с места, только чуть подался вперед и сжал кулаки.

Нилс пошел с площади. Внутри все горело и пересохло, губы тоже были сухие, он их облизывал и удивлялся горькому вкусу во рту. Ах, вот оно что: ребенок почему–то пожалел чужого дядю, подарил одуванчик, и Нилс мял, мял его, а потом вытирал рот ладонью…

— Куда же он теперь так спешит? Домой? Разве есть еще у него где–то дом? Именно его дом Бригита со своим розовощеким пижоном превратила в…

Нет, все–таки Нилс пойдет туда, в их логово! И с почетом встретит там обоих.

Он зашел в магазин, взял две бутылки водки. Подумал. Купил еще колбасы, хлеба, усмехнулся и попросил отвесить полкило леденцов. Потом медленно отправился к своему бывшему дому. Времени до вечера достаточно, торопиться было некуда.

Во двор дома Нилс прокрался, как вор, стараясь не глядеть в окна соседнего дома, чтобы не увидеть там чье–нибудь знакомое, любопытное лицо. Ему было гадко, будто не Бригита с любовником, а он сам сделал какую–то подлость.

Дверь Нилс отпер своим ключом, вошел. Невольно покосился на кровать Бригиты, почему–то удивился, что она аккуратно застлана. Неужели он подсознательно ожидал, что кровать, на которой развратная жена спит с любовником, будет в прямом смысле нечистой — разрытой, неприбранной? Потешная мысль!

В кухне на столе он увидел две кружки и две тарелки. В таком виде оставался обычно стол после того, как они с женой завтракали и потом уходили на работу. Две тарелки, две кружки…

Именно эти две тарелки и кружки разозлили Нилса всего больше, просто убили его; он долго стоял у стола как в беспамятстве, тупо уставясь на неубранную посуду. Казалось бы, что особенного, этого надо было ожидать, если уж жена… Тем не менее, чувство обиды только теперь разгорелось в полную силу. Ведь надо же — ту же тарелку и ту же кружку, и на то же место, куда ставила Нилсу! И он сидел тут же… против Бригиты… Ну, нет, этого Нилс им не простит!

Нилс не оставил водку и другие свои покупки на кухне, он вообще не мог больше находиться там, у стола, накрытого на двоих. Он взял ключ от гаража, висевший на гвозде в прихожей, и вышел.

Когда Нилс строил гараж, он надеялся обзавестись машиной, но годы шли, машины не было, и гаражом пользовались как мастерской и кладовкой для хозяйственной утвари. Предусмотренная для ремонта машины яма в цементном полу оказалась лишней, мешала; Нилс собирался замуровать ее, запасся нужными материалами, но сделать пока ничего не ус тел. Яма была прикрыта лишь длинными досками.

«Черт возьми, — думал Нилс, — да неужели я так и оставлю им все это, а сам уберусь, поджав хвост, как побитая собака? Может быть, даже наверняка, этот лопоухий красавчик и не подумает замуровывать яму в полу, он–то уж точно купит машину…»

Ничего не было ясно, и ни о чем не хотелось думать; мысли его напоминали ему самому ошметки тумана, разодранного ветром, такими бессвязными они были.

Нилс спохватился, что все еще держит под мышкой свои покупки: огляделся, освободил от хлама верстак, поставил бутылки, положил остальное. На полке стояло несколько перевернутых стаканов, их сюда убрала Бригита, она признавала только фарфоровые чашки. Нилс обтер стаканы, поставил и их на верстак. Сел на чурбачок, откупорил бутылку, налил полный стакан, выпил, закусил хлебом с колбасой. «Гляди–ка, — подумал он, — водка–то получше фруктовой воды гасит жжение под ложечкой, хоть сама обжигает… Недаром говорится — клин клином вышибают…»

Выпив, Нилс положил руки на верстак, оперся на них подбородком и прикрыл глаза. На душе внезапно полегчало, все страшное и непостижимое отошло, на него даже дремота напала. Оно и неудивительно, Нилс не уснул в эту ночь даже на полчасика…

…Во сне Бригита не изменила мужу. Во сне она была точь–в–точь такая же, как в те времена, когда Нилс сделал ей предложение: строптивая, легкомысленная и восторженная, но порядочная девушка, с ясными глазами, глубокими и прозрачными, как чистая вода.

Сон перенес Нилса вместе с Бригитой на окраину Калниене, к реке. Только что зашло солнце, Нилс и Бригита сидели в густой траве на берегу и смотрели, как от реки поднимается туман, медленно растекается по заливным лугам, где стояли стога сена. Подножия стогов тонули в тумане, и круглые их верхушки, казалось, плыли по воздуху, как гнезда аистов, как маленькие острова. Вечер был прекрасный и был бы еще лучше, если бы Бригита все время не дурачилась, не скакала бы вокруг и не трещала бы без умолку. Бригита вообще была болтушкой и непоседой; Нилса это иногда смешило, а иногда и раздражало, утомляло. Вот и сейчас: набрала комков земли и знай швыряет их в реку, только брызги летят, будто ей во что бы то ни стало нужно распугать рыбу, спугнуть вечернюю тишину…

— Бригита, — наконец не выдерживает Нилс, — ну хватит тебе! Посидела бы со мной рядом, помолчала!

— Молчать! Все молчать да молчать! Мы еще не покойники, Нилс, почему же нам молчать? А я как раз решила тебя попросить — подари мне «Спидолу»!

— Транзистор? Еще чего не хватало! Ты же его будешь повсюду таскать с собой.

— Ну и что? Нельзя? Ах, да, ты же музыку не любишь.

— Люблю. Только не всегда. И в меру.

— А я — без всякой меры!

— Тогда ты зря вышла за меня замуж. Вышла бы лучше за одного из тех музыколюбов, которые крутят свою шарманку и когда спят, и когда едят, и когда бродят по улицам…

— Крутят шарманку? Что за выражение! А у Марты тоже «Спидола» есть. Только ей не муж купил, а любовник, представляешь? Ужас! Вот уж форменная…

— Как так — форменная?

— Ну что ты, точно не понимаешь? Обманывает мужа у всех на глазах. Такого хорошего мужа! Хотя и он — балда!

— Как так — балда?

— Заладил — как так, как так! А что ж он позволяет водить себя за нос?

…Нилс встрепенулся, одурело посмотрел вокруг. Понял — сон. Марта? Что еще за Марта? Он не знал никакой Марты, а вот Бригита… Действительность возвращалась к нему во всей своей беспощадности. Хотелось крикнуть, нет — зарычать, как рычит медведь. Бить все вокруг, крушить, ломать. Все крушить!

Тени–то уже какие длинные… Неужто скоро вечер? А он тут дрыхнет себе… Те двое, может, уже приходили, увидали его и скрылись… Он взглянул на часы: нет, Бригита кончает работу только через двадцать минут…

Нилс хлебнул еще водки, затворил дверь гаража. Сидел и ждал, стараясь ни о чем не думать. Меньше всего о Бригите, только что увиденной во сне. Сейчас они явятся, голубчики! И тогда…

Нилс не знал, что он тогда сделает и что будет. Сидел, не думал, ждал.

Шаги во дворе послышались нескоро. Это не были шаги Бригиты, шел мужчина.

Нилс поглядел в окошечко. Длинная, тощая фигура стояла перед дверью дома. Он, мерзавец! Не стал звонить, подергал дверь, — не открывается: Нилс перед тем запер ее, а Бригита, видно, еще не приходила. Длинный еще раз подергал дверь: заперта… Тогда он пошел к другому входу, через веранду.

Нилс схватил его в то мгновенье, когда любовник Бригиты вставлял ключ в дверь.

— Ворюга! Стой! Попробуй пикни!

Нилс держал Витолда Стабулниека за шиворот и слегка встряхивал. Тот не кричал, наверно, понял, в чем дело, пытался вырваться, но не особенно энергично.

— Так, — сказал Нилс, — так, так, розовенький ты мой бутончик. Ждал я тебя и дождался. Вроде пора нам и познакомиться.

— Вы муж Бригиты?

— Он самый. А ты полюбовничек.

— Зачем вы употребляете такие вульгарные выражения?

— Э? Вульгарные выражения?.. Что же мы, однако, на дворе торчим? Может, пригласишь меня зайти, раз уж ты под этой крышей угнездился?

— Это, смотря как… Вы же хозяин этого дома!

— Хозяин, говоришь? Коли так, пошли в гараж… Так… давай заходи! Давай!

— Да… То есть… Отпустите, пожалуйста, мой воротник! Поговорим, как люди, если…

— Люди? Тут людей нет. Ты не человек. И я тоже. Для тебя я не человек! Давай, давай, не рыпайся!

Нилс втолкнул в гараж багрового от унижения и недоброго предчувствия Витолда. Пошел к верстаку. Молча налил два полных стакана водки, посмотрел на Витолда — и чуть не присвистнул: «Да он же трус! Трус, каких свет не видел! От страха глаза на лоб повылезли…»

— Эй! — загремел Нилс. — Чего это у тебя щеки разгорелись, я ж тебя еще по ним не отхлестал?

Витолд пожал плечами, глянул на дверь.

— На дверь не косись! — приказал Нилс. — Держи стакан! Пей! За знакомство.

Нилс залпом выпил и смотрел, как Витолд поднял стакан, захлебываясь глотнул несколько раз, сморщился и хотел поставить стакан обратно.

— Не кривляйся! — заорал Нилс. — Пей до дна! Закусить тоже дам. Ты, по–моему, сладенькое любишь… — Нилс придвинул к нему кулек с монпансье. — Ешь! Чего давишься?

Витолд закашлялся, насилу допив водку. Взял конфетку из кулька, пробормотал:

— Сп–пасибо.

— Давай закусывай, не стесняйся.

Нилс стоял перед дверью и уплетал хлеб с колбасой. Витолд у верстака хрустел леденцами.

«Слушается… Раскис — стоило только тронуть! Ну, не представлял я, что он уж такая сопля, — удивлялся Нилс. — А ну–ка я его…»

Подступив на шаг, Нилс спросил:

— А тебе нечего мне сказать?

— Я, конечно… когда придет Бригита… хотел бы… поговорить…

— Нет! Двум мужчинам с одной бабой говорить не о чем. И откуда ты знаешь, что она еще не пришла?

— Почему же она… Почему же вы…

— Ты мне не выкай! Если спишь с моей женой, должен мне тоже говорить ты! Ты же у меня теперь… вроде, вторая смена либо напарник…

— Что вы… ты… сделали?

— С женой–то? А что с потаскухами делать, как по–твоему? («Ну, теперь–то он, наконец, кинется на меня, не даст же он мне обзывать Бригиту такими–то словами!»)

Витолд молчал, без того багровые щеки стали почти фиолетовыми, глаза бегали, красные пятна выступили даже на подбородке и шее.

Нилс прищурился. Злость и отвращение росли, начинали душить его: «Не тут–то было! Этот не кинется, защищать Бригиту не будет. Неужели бывают такие на свете?!» И он продолжал:

— Если не знаешь, могу тебя просветить: потаскух бьют. Смертным боем. Пока не выбьют дурь.

— Как вы можете! Это варварство… Дикость…

— Как я могу? Дикость? Да ну? А ты как мог? Ты?

— Я понимаю, вы нас наказываете, но…

— Зубы не заговаривай! Говори прямо!

— Разве мы виноваты, что любим друг друга?

— Да ну? Первый раз слышу. Она мне об этом и не заикалась.

— Может быть, она вас боится… Но мы же с ней договорились, что она возьмет развод… Потому что мы не можем…

— Гляди–ка! Получается, что я в собственном доме — лишний? Вы договорились? А ты не считаешь ли, что об этом надо было договариваться и со мной? В первую очередь?

— Мы…

— Я не знаю, что — вы. Зато весь город знает, что в мой дом, к моей жене забрался вор. Я это узнал последним. Случайно.

— Мы не виноваты, что не можем жить друг без друга.

— Снова–здорово! Значит, ты любишь Бригиту?

— Да.

— Так! А она — моя жена. Ты, значит, задумал ее у меня отнять. Так я тебя понял?

— Я… Да разве… Она сама… не хочет оставаться… с вами…

— Этого она мне не говорила. Ну, так вот: добром я тебе Бригиту не отдам. Будешь ты драться за нее?

— То есть как… что вы имеете в виду?

— Будешь ты биться со мной за нее? Как — биться? Очень просто: не на жизнь, а на смерть. Дошло?

— Я все–таки вас не понимаю… У нас двадцатый век.

Нилс не сводил глаз с Витолда. Он попал в точку: красавчик весь съежился, когда Нилс упомянул о смерти. Красавчик в отчаянии поглядывал на дверь. Красавчика знобит. Тем хуже для него!

— Двадцатый век! Да ну! У меня в доме такой век, какой мне нравится.

— Но такие вопросы… в наши дни разрешает суд.

— Суд? А на фига? Скажешь, Бригита подавала на развод?

— Еще нет, потому что мы…

— Ну так чего же трепаться про суд! Я здесь — суд. Один из нас тут лишний. Будешь биться?

— Это как?

— Я же сказал. Не доходит? Придется тебя просветить. Отойди! — Нилс отпихнул ногой одну из досок, прикрывавших яму. — Гляди–ка сюда! Видел? Яма.

Витолд весь одеревенел, глядя то на щель между досок, то на Нилса.

— Вы сошли с ума! — пробормотал он.

Нилс прищурился.

— Ты думаешь? Сейчас увидишь, до чего разумно я рассуждаю. Мы будем биться. Тот, кто останется жив, спихнет того, кто будет ухлопан, в эту яму. И замурует ее. Я уже давно собирался это сделать. Замуровать, то есть. Вон, в углу, лежат кирпичи, щебень, мешки с цементом, Кувырк! Кто дал дуба, того — в яму. Сначала засыпать песочком, утоптать. А после замуровать могилку и сравнять с полом. Цементом залить. Тихо–мирно. И все. Через день–два никто не догадается, что тут была яма. Дошло?

— Вы с ума сошли!

— На дверь глаза зря таращишь. От сумасшедшего тем более не улизнешь! — Нилс запер дверь, сунул ключ в карман.

Сумерки сгущались, окошко в гараже было маленькое. Стало совсем темно. Нилс слышал дыхание Витолда, напоминавшее всхлипы. Когда глаза свыклись с темнотой, Нилс увидел Витолда, прижавшегося к стене за верстаком.

— Чего ты к стене липнешь! — вскинулся Нилс. — Тоже мне пластырь! Сейчас будем драться.

— Вы… с ума… сошли…

— Да ну? Если драться за женщину, которую любишь, значит — сойти с ума, тогда — пожалуй. — Нилс нащупал выключатель. Под потолком загорелась лампочка. — Не вздумай вякать! Соседи далеко, все равно не услышат. А я тебя, коли что, безо всяких придушу. Как кролика. Ну, ну, не дергайся. Лучше приготовься к бою. Съешь еще конфетку, сладкое от нервов помогает… А каким оружием будем биться? Э, вот история — ни шпаг, ни пистолетов у меня нет. Ничего, оружия хватит! Предоставляю тебе выбор. Вот два топора. Два молотка. Целая куча клещей и стамесок… Ну?

— Вы–ы…

— А? Может остановимся на лопатах? Постой! А вот два длинных болта, как раз по руке. Держи!

Он протянул Витолду длинный болт. Витолд взял его, но болт тут же выскользнул и грохнулся на пол. Нилс глянул Витолду в лицо и равнодушно подивился вслух:

— Белый, как штукатурка. А у тебя были такие румяные щечки. — Он продолжал рыться в инструментах, бормоча: — Пилы?.. Э, пилы не годятся. Больше нет ничего. Ну, обойдемся тем, что под рукой. Выбирай!

— Вы–ы…

— Я? Ладно, это можно. Я — за лопаты.

Нилс взял лопату, другую подал Витолду. Витолд не протянул руку, он, все так же прижимаясь к стене, отступал в сторону двери.

— Вы не смеете! Вы не имеете права заставлять меня драться!

— Нет, ты будешь драться, гад! Не станешь драться, я тебя все равно прикончу. Один из нас тут лишний. — Нилс уже не кричал, а шипел, медленно, медленно приближаясь к Витолду. — Бери лопату! На!

Витолд взял лопату одной рукой. Лопата качнулась, тогда он подхватил ее и другой рукой и кое–как удержал, вернее, оперся на нее.

Нилсу стало противно смотреть на отвисшую челюсть и выпученные глаза соперника, он отвернулся.

— Считаю до трех. Услышишь три — бей! Если не ударишь — себя вини, следующий удар за мной, и тут уж… Ра–аз, два–а…

Витолд рухнул на пол, стукнувшись головой о ножку верстака.

— Нет! — прохрипел он. — Я отказываюсь. Отказываюсь от всего. Честное слово! Вы не смеете!

Нилс не верил своим ушам. Он пнул ногой лежащую на полу живую груду:

— Что ты сказал? Что? Повтори!

— Я отказываюсь. От всего.

— От Бригиты ты отказываешься, что ли?

— От всего! От всего! Честное слово!

На миг злоба, смертельная ненависть пересилили отвращение. Нилс вздернул кверху бессильное, мягкое, будто бескостное тело, и двинул кулаком. Раз. Еще и еще раз. Больше он не мог. Омерзение опять подступило к горлу, душило, сковывало. Нилс отпустил Витолда, снова рухнувшего на пол. Брезгливо отступил к стене. И Бригита — с таким вот!.. Сейчас эта мысль даже не внушала злобы, Нилсу захотелось распахнуть дверь и выбежать вон. Он шагнул к выходу.

Казалось, отступление Нилса придало какую–то надежду человеку, трясшемуся от ужаса. Витолд сел и всхлипнул:

— Отказываюсь… Если бы я знал… Я бы не пришел сюда, не связывался бы с ней, честное слово, ни за что не связывался бы, но она ведь…

Нилс прислушался, Остановился, бездумно повторил:

— Она? Значит это она тебя завлекла и соблазнила, — а? Она… Ха–ха–ха…

Это было не только отвратительно, но и до ужаса нелепо. Нилс затрясся в припадке смеха:

— Она… Ха–ха–ха–ха…

Смех оборвался так же неожиданно, как напал на него.

— Тьфу ты, — выдохнул Нилс. Сплюнул, подумал и продолжал: — Ладно. Я тебя не убью, мразь, если ты повторишь это при Бригите.

— Честное слово!

— Обойдемся без этого! Какая там у тебя честь!

Дольше невозможно было выдержать. Нилс отпер дверь, присел на пороге. В гараже, за его спиной, не было слышно ни малейшего шороха.

Нилс встрепенулся, услыхав, наконец, шаги Бригиты. Он узнал их: быстрые, упругие. Каждый шаг казался сейчас Нилсу ударом молота, отдавался в мозгу, разжигая заглохшую было ярость.

Бригита остановилась в нескольких шагах — фигура Нилса отчетливо выделялась в освещенном четырехугольнике открытой двери.

— Нилс! Это ты…

— Я. Подходи, не бойся!

Бригита подошла. Нилс кивнул через плечо.

— Полюбуйся!

— Витолд!.. — Тихо вскрикнув, Бригита метнулась в гараж мимо Нилса. Там, прислонившись спиной к верстаку, прижав колени к животу, сидел на полу Витолд. Он взглянул на Бригиту безумными, чужими глазами, опустил их и больше не подымал.

Нилс встал, равнодушно заглянул в гараж. Он вдруг потерял всякий интерес к Витолду.

— Зверь! Что ты сделал?!. — вскричала Бригита.

— Молчи! — отчеканил с расстановкой Нилс. — И не подходи к нему! Убью!

Бригита повернулась к Нилсу, ее глаза горели зеленым огнем.

— Бей! Убивай! Убить ты нас можешь, но разлучить не можешь! И прежде, чем убить его, убей меня! Ну, чего же ты!

Нилс опять захлебнулся смехом, почти не дававшим ему говорить.

— Ха–ха–ха–ха… Вот оно что! Значит, из вас двоих ты… Ха–ха–ха… драться будешь! Смотри, пальцем в небо не попади! Может это дерьмо не стоит того? Эй, ты! Говори! Ну? Давай, говори!

Витолд не взглянул на Бригиту. И на Нилса тоже. Он только произнес:

— Я… вынужден от тебя, Бригита… отказаться. Я отказываюсь.

— Витолд! Вит, что ты говоришь?

— Могу тебя просветить, — ответил за него Нилс. — Этот твой только что заявил мне, что в ваших делишках любовных виновата только ты. Что ты его сюда завлекла. Соблазнила. Ну–ка, мразь? Сказал это или нет?

— Сказал, — деревянно повторил Витолд.

— Я–то предложил ему биться за тебя. Он — ни в какую! Отказался. И от боя и от тебя. Эй, ты, так я говорю или не так?

— Так, — подтвердил Витолд.

— Так, — повторил Нилс, — теперь, значит… ну–ка, Бригита, соблазняй–ка его опять на здоровье, если еще… охота не прошла!..

Бригита во все глаза глядела на Нилса, прижав к груди сжатые кулаки.

— А ты? Что ты теперь будешь делать, Нилс?

Муж не ответил, подошел к колодцу. В траве стояло ведро с водой. Нилс сунул в него руки и стал с ожесточением тереть одну о другую, не глядя на Бригиту, которая вышла из гаража и остановилась неподалеку.

Нилс вытер руки о штаны, направился к калитке. Бригита шагнула за ним.

— Нилс, — окликнула она, — Нилс! Ты не можешь уйти так. Хоть попрощайся, Нилс!

— Попрощаться я еще успею, мой поезд отправляется после двенадцати. Пошла к своему…

Нилс закрыл за собой калитку, Бригита повернула к дому, не глядя на светлое пятно двери гаража. Дорогу ей заступил Витолд.

— Бригита!

— Убирайся!

— Бригита, дорогая, ты не имеешь права! Ты не знаешь…

— …что ты от меня отказался? Что я тебя завлекла? Что ты меня предал? Знаю. Трусы всегда предают.

Голос у нее был беззвучный, но отчетливый. Лица ее Витолд разглядеть не мог в темноте.

— Бригита, будь человеком! Я тебя умоляю! Пойми, это же зверь, варвар, чудовище…

Бригита проговорила все так же тихо и отчетливо:

— Не смей говорить о Нилсе!

— Так же нельзя, Бригита, это невозможно! Даже приговоренных к смерти не лишают права оправдаться.

Тот же неторопливый голос:

— Но не предателей. Ты меня предал и продал… Трясясь за свою шкуру… Да?

— Легко осуждать! От сумасшедших можно избавиться только по–хорошему, будто не знаешь? А он…

Бригита протянула еще медленнее:

— Хватит! Если ты еще когда–нибудь сделаешь шаг… полшага в мою сторону…

— Бригита, умоляю тебя! Бред какой–то, сплошное безумие! Умоляю тебя на коленях — выслушай меня. Выслушай, а потом суди!

— В последний раз: убирайся вон!

— Бригита…

Она плюнула Витолду прямо в лицо.

10

Нилс вернулся нескоро. В гараже все горел свет, дверь была открыта. Нилс знал, что там уже никого нет. Зашел в гараж, взял с верстака непочатую бутылку водки, погасил свет и пошел в дом. И здесь дверь была оставлена открытой. Он вошел. В прихожей горел свет, в остальных комнатах было темно.

Бригита сидела в темноте на кровати. Услышала шаги Нилса, подумала: «Теперь он меня убьет. А мне все равно. Весь мир рухнул. И мне все равно. Я даже хочу умереть. Мне все равно…»

Нилс прошел в кухню, зажег свет. На столе по–прежнему стояли две тарелки и две кружки.

Он подошел и смахнул их на пол. Загнал сапогом осколки покрупнее под стол, поставил на стол бутылку.

В дверях показалась Бригита. Нилс бросил на нее короткий взгляд. Отвернулся.

— Нилс, — сказала Бригита, подходя, — ты даже взглянуть на меня не можешь? Ты так ненавидишь меня?

— Молчи!

— Нет! Буду говорить. Я должна все сказать! Ты, наверно, считаешь меня шлюхой, да?

— Молчи!

— Не буду я молчать! Ты меня никогда не простишь?

— Нет!

— Значит, я тебе не совсем безразлична. Ой, Нилс, Нилс! Это что, водка? Налей мне стакан, скорее налей, иначе мне невмоготу… Ну, наливай!

Нилс откупорил водку, наполнил оба стакана, поданных женой. Они выпили.

— Сразу… полегчало. Дай мне сказать! Я не могу. Всему конец… Тебе надо было… Ты хотел его убить?

— Если б хотел, он бы давно уже…

— Тебе надо было его убить! Тебе на–до бы–ло!

Нилс, прищурившись, смотрел на ее губы. Он переспросил:

— Надо было? Что ты такое говоришь?

Нилс все еще пристально смотрел ей в лицо. Он даже немного налег грудью на край стола. Бригите трудно было заговорить под этим тяжелым взглядом.

— Почему ты так нехорошо смотришь, даже мурашки по спине… Нилс…

Он потянулся за бутылкой, налил себе второй стакан.

— Не пей натощак, погоди, Нилс! Я приготовлю поесть. Я сейчас.

Она вскочила, принялась хозяйничать. Нарезала копченую грудинку, поставила жарить. Осколки разбитой посуды хрустели под ее туфлями, пока она хлопотала у стола и у газовой плиты. Бригита посмотрела на Нилса, заметила, что он морщится, будто не она, а он ходит по хрустящим осколкам. Босиком ходит. И ногам больно. Бригита схватила щетку, замела осколки в угол. Потом они поели и допили оставшуюся водку.

Нилс посмотрел на ручные часы.

— Ты вправду сейчас уедешь, Нилс?

— Да, я уеду.

— Посмотри на меня. Зачем ты так уставился на плиту, на пламя? Что ты там увидел, Нилс?

Он молчал, она заговорила опять:

— Ты же… вернешься, Нилс?

— Не знаю.

— И ты сможешь вообще никогда больше не вернуться?

— Смогу.

— И забыть меня? Совсем забыть?

— Замолчи ты наконец!

Он встал, оттолкнул стул, на котором сидел. Закурил, вышел в комнату. Бригита пошла за ним, прижимая ладонь ко лбу. У нее разболелась голова.

Нилс что–то искал в ящике стола. В зубах у него дымилась папироса.

Бригита села на кровать. Потерла лоб. Нилс вышел в другую комнату. И там он искал что–то на книжной полке. Нилс… он уезжает… И это сейчас было Бригите безразлично. Мир рухнул уже давно. Целую вечность тому назад.

Бригита быстро разделась, залезла под одеяло, свернулась калачиком. Ее била дрожь, хотя в комнате было тепло. И болела, все сильнее болела голова.

Нилс, не глядя на нее, вышел из другой комнаты. Бригита тихо заговорила:

— Нилс, я не смогу уснуть. Дай мне, пожалуйста, снотворное! Барбамил. В аптечке на кухне, ну, помнишь, ты принимал, когда болел и не мог спать… И воды…

Нилс принес барбамил и воду. Поставил на ночной столик. Пошел к дверям.

— Нилс, ты уходишь? Нилс… Ты не ответил… Почему ты смотришь на меня так странно, Нилс? Ну, иди… Я больше не встану, меня лихорадит… Запрешь дверь, у тебя же есть ключ… А мой повесь в прихожей на гвоздик, как всегда… Нилс…

Стоя в дверях, Нилс закурил вторую папиросу, повернулся и вышел, сжав кулаки и сунув их в карман.

Часть вторая

11

Оттомар Трушелис встал спозаранок, оделся, вышел во двор, поглядел: в доме Нилса Леи было темно, окна затворены. «Ну, конечно, спят, и неудивительно, вчера у них свет горел до полночи, там, наверно, такой тарарам был, что ой–ой–ой… Помирились, наверно, отдыхают теперь. Хорошо, если б помирились», — подумал Трушелис и решил подождать. Обычно соседи вставали около шести, а было уже половина седьмого. Что ж… Ночью дождь сильный был, в такую погоду крепче спится…

Трушелис задумал провести электричество в свой сарай и хлевушку, а Нилс обещал ему раздобыть кабель, как только приедет на денек в Калниене. Вчера Трушелис видел, что Нилс приехал, а еще приходил тот фотограф, с которым спуталась его жена. «Ясно, эта балаболка Бригита заслужила трепку. Чуть мухе из дома, у нее уж, готово дело, заместитель!.. Да так нахально, ничуть не скрываясь, живет с ним! Кто бы подумал? Раньше–то они с Нилсом вроде ладили, а тут вдруг…»

С тех пор, как ближние и дальние соседи по Длинной улице стали чесать языки об амурных делишках беспутной жены Нилса Леи, да и Трушелис сам не раз видел Бригиту на улице рядом с любовником, он иногда крепко задумывался насчет женского легкомыслия и непостоянства. Раз уж они такие… Трушелис стал даже подозрительно посматривать на свою жену, толстушку Зайгу. Поди знай, что у бабы на уме! Раз уж Бригита Лея обманывает своего мужа, такого молодца, то может ли быть уверенным в себе Трушелис, мужчина далеко не такой статный и видный, как Нилс? А ведь работая шофером на дальних рейсах, Трушелис частенько оставлял Зайгу одну дома…

Он опять поглядел на соседский дом. Что во дворе, что внутри все еще пусто и тихо, хотя часы показывали четверть восьмого. Делать нечего, придется сходить туда, спросить Нилса, достал ли он кабель. Трушелису пора ехать в центр. Уж не такая рань, чтоб неудобно было тревожить, тем более, что Бригите тоже пора на работу.

Трушелис пошел к соседям, поднялся на крыльцо, потоптался. В доме ни гу–гу. Он постучался. Тишина. И — нет, это ему не померещилось — около двери ударил в нос запах газа…

Трушелис оторопел, постучал громче. Стало жутко. Он заглянул в замочную скважину, ключа в двери не было, зато газом шибануло еще сильнее. Тут что–то было неладно! Трушелис уже изо всех сил колотил в дверь кулаком. Ушли, забыли выключить газ? Или… Нет, надо сейчас же выяснить, не случилось ли что–нибудь страшное!

Трушелис перестал стучать, быстренько обежал вокруг дома, остановился перед окном комнаты, служившей спальней. Нижнюю часть окна прикрывала занавеска, а до верхней Трушелис не мог дотянуться. Беспомощно огляделся, вернулся во двор, увидал у колодца бочку, налитую водой до половины. Трушелис опрокинул бочку, подтащил ее к окну, поставил кверху дном и вскарабкался на нее. Заглянул в окно…

И тогда ему стало ясно, что впрямь случилась беда: на кровати кто–то лежал. Больше не мешкая ни секунды, Трушелис спрыгнул с бочки, выбил палкой стекло. Оттуда сейчас же поползла густая, едкая вонь. Трушелис просунул руку, рванул щеколду, распахнул окно. Отвернулся, глотнул побольше воздуха и прыгнул туда, в наполненную удушьем комнату.

На кровати лежала Бригита. Трушелис взял женщину на руки вместе с одеялом, понес к окну, кое–как выбрался наружу со своей тяжелой ношей. Жадно глотая свежий воздух, посмотрел на Бригиту: голова и руки у нее свесились, тело было бессильно тяжелым — у Трушелиса почти не оставалось сомнений в том, что женщина мертва.

Он озирался в отчаянии — трава была мокрая после дождя, и он отнес Бригиту на крыльцо, положил на скамью. Прижался ухом к груди — ни звука, тело было закоченелым, холодным. Трушелис вспотел от ужаса. А где же Нилс? В доме его не было — Трушелис заглянул и в другие комнаты. Раздумывать было некогда, Трушелис побежал к соседу, у которого дома был телефон, и вызвал «скорую помощь».

Услыхав, о чем Трушелис сообщает по телефону, сосед благоразумно заметил:

— Тогда и в милицию звони. Тут явно что–то неладно.

— Конечно же, неладно, — согласился Трушелис, позвонил в милицию. Рассказал обо всем, дал адрес.

— А сам–то Лея где? — поинтересовался сосед, но Трушелис только отмахнулся.

— После, после расскажу все, что знаю, сейчас бегу. — Трушелис кинулся обратно. Не успел он добраться до дома Леи, как услышал пронзительный вой сирены «скорой помощи». «Скорая» явилась на редкость быстро. Машина остановилась у садовой калитки, выскочил врач и санитары с носилками. Трушелис проводил их до крыльца и уже не смотрел, что делают там люди в белых халатах, ему стало дурно. Из открытого окна все шел запах газа. Влезть, закрыть газ? Нет уж, теперь пусть распоряжается милиция, он свой долг выполнил и больше ни во что вмешиваться не станет, пойдет домой…

Уйти Трушелис все же не успел — подоспела и милицейская машина. Работники милиции велели Трушелису подождать и запретили ходить вокруг дома. Зато сами носились взад–вперед по мокрым дорожкам, излазили весь участок, некоторые влезли в окно. Один был с фотоаппаратом, другой — с какими–то инструментами, о назначении которых Трушелис не имел понятия. Его подробно расспросили — в котором часу и зачем он пришел к Леям, как догадался, что у них не все в порядке, каким образом заглянул в окно и увидал, что в комнате кто–то есть. При этом у Трушелиса создалось впечатление, что милицейские слушают его с недоверием, поскольку они записали не только его слова, но также фамилию и адрес. Он уже сердился на себя — зачем впутался в эту историю. Если Бригиту Лею вернут к жизни, тогда еще ничего, а если, не дай бог, она умерла, то он зря потерял это утро: одни неприятности, а вдобавок еще расспросы милиционеров, похоже, они заподозрили, что и Трушелис сыграл какую–то роль в несчастье, случившемся в доме Леи…

Тем временем медики кончили суетиться вокруг Бригиты и о чем–то заговорили с милиционерами. Насколько мог уловить Трушелис издали, речь шла о том, что спасти жену Нилса не удалось…

Вскоре машина «Скорой помощи» уехала, не взяв Бригиту Лею. На улице у калитки уже собрались зеваки, милиционеры уговаривали их разойтись. Наконец, разрешили уйти Трушелису тоже, и он повиновался с величайшей охотой.

Вскоре к дому Леи подъехала еще машина, и вышедшие из нее люди собрались во дворе.

12

Среди приехавших был следователь прокуратуры Берт Адамсон, щеголевато одетый молодой человек. У него были темные, мягкие и гладкие волосы, узкое лицо, острый подбородок. Глаза вроде бы слишком серьезные для молодого лица, чуть ли не мрачные глаза.

Адамсон говорил мало, вел себя сдержанно, казалось, ничем особенно не интересовался, ходил по участку не спеша, держась очень прямо, осматривал хорошо ухоженный фруктовый сад.

Наконец, Берт Адамсон подошел к крыльцу, где на деревянной скамье лежала мертвая хозяйка дома. Милиционер, стоявший рядом, молча приподнял одеяло, открывая голову женщины. Следователь приготовился увидеть черты, искаженные предсмертной судорогой, поэтому удивился — у Бригиты Леи было такое лицо, словно она крепко спит и видит хороший сон: уголки рта чуть–чуть поднялись, будто она улыбалась.

«Где–то я видел это лицо, — подумал Берт Адамсон. — Где? Собственно, нечего гадать… Калниене городок небольшой, за два прожитых здесь года я наверняка хоть по разу встретился с каждым из его жителей. Красивое лицо… Молодая… Погибнуть такой молодой, красивой… Она должна была быть счастливой… Самоубийство? Какую же ношу взвалила жизнь на эту молодую женщину — настолько тяжелую ношу, что она отказалась нести ее дальше?»

Берт Адамсон кивнул, милиционер опустил одеяло.

Берт еще раз обошел вокруг дома. Постоял в дверях, на пороге веранды — оттуда еще пахло немного газом, несмотря на сквозняк. Следователь вошел, стал осматривать помещение. Три комнаты — две из них проходные, третья с входом из прихожей. Кухня, ванная. Всюду чистота, порядок. Стандартная мебель, купленная в магазине. Несколько книжек на полке. На стенах плохие картины — копии слащавых альпийских пейзажей. Радиола, прикрытая вышитой салфеткой. Стеклянные вазочки; плюшевая собачка с лентой на шее…

Подъехала машина, из нее вышел врач Шварц. Он тут же распорядился отнести тело в машину, подошел к Адамсону:

— Заключение судебно–медицинской экспертизы получите еще сегодня.

— Доктор, — обратился к нему Берт, — вы имели дело с трупами самоубийц. Много ли вы видели улыбающихся лиц среди них?

— Лично я ни одного. А вы не слышали о неизвестной французской девушке, утонувшей в Сене? Ее лицо поразило своим выражением и блаженной улыбкой всех, кто его видел; с него изготовили маску, которая принесла утопленнице посмертную славу… О неизвестной сочиняли стихи и романы, ее рисовали, лепили… Очевидно, к той девушке смерть явилась как подлинная избавительница — так ведь иногда называют ее…

— Избавительница — от жизни? От жизни, которая, значит, показалась человеку хуже смерти… Спасибо, Шварц, извините, что задержал вас!

После Шварца к следователю подошел работник милиции Юрьян.

— Сюжет трагедии этого дома изрядно запутан, — сказал он. — Соседи в один голос уверяют, что Бригита Лея в отсутствие мужа стала открыто жить с другим. С любовником.

— Гм… А что вы еще узнали?

— На ночном столике у кровати найдена пачка барбамила. В пачке должно быть десять таблеток, а там только три. Допускаю, что женщина не была уверена в смертельном действии снотворного.

— Да? Так почему же она не приняла остальные три таблетки?

— Кто ее знает, — буркнул Юрьян, — от женщины вообще нечего ожидать логичных действий, тем более, если она решила покончить с собой… А еще вот какая штука: нет ключа от главного входа! Веранда оказалась запертой изнутри, ключ оставался в двери, а ключа от главного входа нет.

Адамсон зашел с Юрьяном на кухню, осмотрел посуду на столе, осколки в углу.

— Двое ели и пили водку, — Юрьян указал на стол, — выпита целая бутылка.

— И посуду они тоже били, — отметил Адамсон, — столько посуды едва ли можно уронить на пол нечаянно. В каком положении находилась кухонная дверь?

— Отворена. Распахнута настежь.

Берт Адамсон проверил, как она затворяется и отворяется. Дверь доходила легко только до половины, а чтобы отворить совсем, надо было толкать ее с силой — дверь немного осела и терлась об пол.

— Совсем распахнута была и дверь в комнату, — заметил Юрьян.

— Так… Редко, но все же бывают перерывы в подаче газа… Могло ли быть, чтобы женщина заснула, не погасив газ, затем подача газа прекратилась… и через некоторое время возобновилась? — думал вслух Адамсон. Покачал головой: — Вряд ли, в этом случае не были бы распахнуты все двери, люди редко ложатся спать, не затворив дверей.

— Ну, а если она, ложась спать, была пьяна?

— Не стоит ломать голову до экспертизы. После того, как снимем отпечатки пальцев и составим протокол осмотра дома, вы можете быть свободны, товарищ Юрьян.

Когда все было проделано, Юрьян спросил:

— А вы остаетесь?

— Да. На некоторое время. Где муж умершей?

— Предположительно, вернулся на стройку, где он временно работает… Мы его немедленно вытащим оттуда.

— Пусть ему не говорят о смерти жены. Вообще о том, что здесь произошло. Ни слова.

— Хорошо.

— Как зовут любовника?

— Витолд Стабулниек, фотограф. Работает в ателье напротив вокзала. Ах, да, я хотел отдать вам фотоснимки умершей. Их сделал, вероятно, тот же Стабулниек.

— Благодарю. Можете идти.

Юрьян ушел. Следователь сел за стол в комнате, задумался. Итак, муж, жена и любовник — вульгарнейший треугольник… Самоубийство? Месть ревнивого мужа? Или молодую женщину убил любовник? Последняя версия наименее вероятна — чего ради ему это делать! Убийство, совершенное другим, еще неизвестным лицом? Очень удобный случай… в ночь, когда здесь встретились муж, жена и ее любовник и, надо полагать, между ними произошло объяснение… Мужа видели — приехал днем, за ночь опять исчез… Жену утром находят мертвой…

Совершенно ясно одно: если это убийство, то убийца едва ли может быть уверен в том, что его жертва действительно мертва. Эта мысль мелькнула у Берта Адамсона, еще когда он разговаривал с Юрьяном…

Он просмотрел фотографии. Бригита Лея в различных позах — смеющаяся, меланхоличная, задумчивая, улыбающаяся… Позировать она умела, как актриса, ничего не скажешь. Были ли это глаза потенциальной самоубийцы? Мечтательные, с поволокой… Умным выражение ее лица не назовешь, нет, нет…

Адамсон собрал фотографии, сунул в карман. Подошел к полке. Романы, путешествия, несколько сборников стихов… Следователь полистал их, заметил крестики и полоски карандашом у отдельных стихотворений и строф… У тех, которые о любви, о печали, тоске по ком–нибудь. Кому из супругов нравились эти строфы? Вряд ли мужу, скорее покойнице.

Нельзя было терять время. Следователь еще раз окинул взглядом комнату. Письменного стола не было, Берт подошел к ночному столику, вытащил верхний ящик: крем для лица, маникюрный прибор, несколько писем, адресованных Бригите Лее. Он просмотрел их стоя. К сожалению, всего лишь маловажные письма от родственников. Ничего такого, что позволило бы заглянуть глубже в жизнь и отношения покойной с мужем.

Впрочем, чего еще искать? В общих чертах все ясно: замужняя женщина влюбилась в другого… Влюбилась, а не развратничала за спиной у мужа. Искательница приключений сумела бы замести следы, а не жила бы в одном доме с любовником чуть не демонстративно, на глазах у всего города, не обращая внимания на пересуды…

Следователь запер дверь веранды и покинул место происшествия.

Житейская драма с тяжелым концом, любовь и смерть… Направляясь к автобусной остановке, молодой следователь пытался настроиться на объективный лад, но не мог. Увиденное затронуло, взволновало его. Не так давно жизнь безжалостно развеяла его собственные романтические иллюзии… Иллюзиями он, конечно, назвал их потом, чтобы не так жгла горечь потери.

Сейчас Берт уже был способен вспоминать о ней спокойно, но тут… Любовь, из–за которой погиб молодой, красивый человек… Что–то в этом событии занимало мысли Берта Адамсона больше, чем ему хотелось бы.

13

Следователь сошел с автобуса на привокзальной площади. В фотоателье его встретил полный мужчина лет пятидесяти.

— Пожалуйста, что вам угодно? Сфотографироваться?

— Нет! Мне необходимо встретить фотографа Стабулниека.

— Он в лаборатории. Позвать?

— Будьте любезны. Он мне нужен.

— Пожалуйста. Сейчас, лаборатория рядом.

Следователь с интересом ждал, каким–то окажется второй участник трагедии, и невольно уставился на входившего Витолда Стабулниека так пристально, что тот смутился, замялся на пороге, покраснел.

Полный мужчина, бросив на Адамсона безразличный взгляд, оставил их вдвоем.

— Я вам нужен? — спросил Стабулниек. — Чем могу служить?

Берт достал из кармана фотографии Бригиты и показал ему.

— Ваши снимки?

— Да… Откуда они у вас?!

— Об этом я и хочу с вами поговорить. Я из прокуратуры. Вы, конечно, хорошо знакомы с этой женщиной.

— Да. Это Бригита Лея. Все же… почему…

— Потом. Вам придется пройти со мной. Сейчас. Считайтесь с тем, что разговор может затянуться. Где ваше пальто?

— В лаборатории.

— Зайдемте, вы его возьмете… Почему у вас на подбородке и под ухом пластырь?

— У меня… словом разногласия, и… я лучше потом расскажу… Здесь не хотелось бы… Глупая история…

— Хорошо. Вам не нужно перед уходом предупредить начальство?

— Я скажу заведующему. — Стабулниек приоткрыл дверь в соседнюю комнату и сказал: — Извините, я должен уйти… Важное дело, очень важное. Возможно, что не скоро вернусь.

— Идите, идите, что с вами делать, — буркнул полный мужчина.

Следователь со Стабулниеком медленно шли по направлению к центру.

— Расскажите, как дошло дело до пластыря на лице?

— Видите ли, муж Бригиты Леи… Это же человек, абсолютно не дающий себе отчета в своих поступках, абсолютно… Одним словом, он напал на меня.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Где?

— В доме, принадлежащем Леям, на Длинной улице.

— Почему?

— Ах, даже не знаю, с чего начать, это длинная, сложная история…

— Рассказывайте, у нас времени достаточно.

— Сейчас, пожалуйста, только почему… прокуратура… Что случилось?

Берт ответил холодно:

— Пока что вопросы задаю я. Что произошло вчера?

— Вчера, когда я зашел в дом Лея…

— С какой целью?

— Видите ли, Бригита Лея и я… Словом, это для вас, наверно, не тайна… За любовь пока еще не предусмотрено наказания…

— Итак, вы направились к Бригите Лее с любовными намерениями.

— Можно выразиться и так… Совсем неожиданно приехал ее муж… и… он…

— И?

— И… Словом, взбесился… Начал устраивать сцены, крайне безобразные сцены, совершенно невозможные, невообразимые… Он вел себя по–хамски или же как психопат, прошу прощения, я просто не могу назвать это иначе.

— Яснее!

— Он заявил мне, что… придушил Бригиту, по крайней мере, так он выразился. Он вообще выражался весьма грубо, грубо и непристойно. Говорил о Бригите и вообще о женщинах такие слова… что я не рискну их повторить… Если только вы этого прямо не потребуете.

— Я требую.

— Очевидно, виной тому низкий культурный уровень… Он называл свою жену потаскухой… Сказал, что таких надо бить смертным боем. Мне крайне трудно передать эту варварскую сцену… Я никогда не представлял себе подобной дикости…

— Бригита Лея видела сцену?

— Нет, она вернулась домой позже, уже после того, как он напал на меня и избил… Он вел себя, как шизофреник, выражался нагло, грубо, бессвязно… Избил меня… Из ревности. Бесчеловечно…

— Иными словами, вы подрались с ревнивым мужем.

— Нет! Он напал на меня. Я не драчун. Я был вынужден только… защищаться, хотя и безуспешно… Я не обладаю особой физической силой, и вообще… Я считаю, что это жестоко, безобразно и примитивно… А когда Бригита, наконец, пришла, то она… Послушайте, я так не могу, что же все–таки случилось? Неужели этот сумасшедший причинил какое–нибудь зло своей жене.

— Продолжайте! Что произошло, когда вернулась домой Бригита Лея и вы оказались все трое вместе?

— Когда она вернулась, я вскоре ушел… А жена его осталась, потому что она смертельно боялась мужа… Она и раньше говорила, что муж угрожал ей… Наверно, потому и осталась с этим чудовищем, когда я вынужден был уйти… Это было ужасно!

— В котором часу вы ушли из дома Леев?

— Около девяти часов вечера. Да, вскоре после девяти.

— А супруги Леи остались дома? Вдвоем?

— Да. Больше я там никого не видел, хотя… в их дом я вчера не заходил, поэтому не ручаюсь… Отвратительная сцена разыгралась в гараже…

За разговором Берт со Стабулниеком дошли до центра города. Трава и деревья обсохли после ночного дождя, светило солнце, воздух был теплым и чистым.

В прокуратуре следователь ввел Стабулниека в свой кабинет.

— Снимайте пальто! Так. У вас есть авторучка?

— Есть.

— Садитесь к столу! Я оставлю вас в одиночестве, а вы пишите. Опишите с начала и до конца, по порядку, все, что произошло вчера в доме Леев!

Берт вышел из кабинета. Он поймал себя на непонятном, неопределенном ощущении: что–то вроде обиды, возмущения, чуть ли не разочарования… С чего бы это? Неужели разочарование было вызвано неприязнью к Стабулниеку, которую Берт испытал с первого взгляда? «Вот уж не знал, что и сам я чистейшей воды романтик, — невесело усмехнулся следователь, — разочаровался, видите ли… как зритель на спектакле, в котором одну из главных ролей играет дилетант… Смешно! Что же, Бригита Лея должна была сделать свой выбор, руководствуясь именно моими представлениями об образе «героя любовника»? Сама–то она кто? Приятное, но заурядное лицо с выражением наивной восторженности… Разве что смерть придала ее образу нечто возвышенное, трогательное. Смерть — и эта неизъяснимая, потрясающая улыбка, с которой она умерла…»

14

Берт зашел к прокурору Друве. Свое прозвище «Старый Сом» Друва оправдывал все больше, толстея и становясь с каждым годом неподвижнее.

— Ну–у? — буркнул Старый Сом, скользнув взглядом по лицу следователя.

Равнодушие и холодность этого взгляда давно уже не смущали и не сбивали с толку Берта Адамсона. Он знал: за отрывистыми репликами и неприветливой миной прокурора скрывалось больше чуткости и живости, чем у иного в патетических позах и длиннейших фразах о гуманизме.

Берт уселся против Сома и стал отчитываться:

— Фотограф Стабулниек сидит у меня в кабинете. Пишет. А я собираюсь посмотреть на Нилса Лею — на мужа. Он внушает мне наибольшие подозрения.

— Лея уже здесь. Скучает в шестой комнате.

— Прекрасно.

Берт направился в шестую комнату. В этом небольшом помещении обычно оставляли людей, с которыми в прокуратуре собирались побеседовать подольше.

Нилс Лея сидел у стола, накрытого зеленой бумагой в чернильных пятнах, уставив недвижный взгляд в зарешеченное окно. Решетка за окном, конечно, зрелище не из приятных, и Нилс выглядел изрядно подавленным. Когда вошел следователь, Нилс встал и с нескрываемой злостью поглядел на него.

— Вы Нилс Лея?

— Да.

— Берт Адамсон, следователь. Садитесь!

Берт тоже сел, облокотился о колени, наклонился вперед и смотрел на допрашиваемого чуть исподлобья; так он привык смотреть — часто машинально и рассеянно.

— Значит, этот хлюпик подал–таки на меня жалобу?

Берт сдержал усмешку, вспомнив «психопата» и «слабоумного» — эпитеты, которыми тот, второй, в свою очередь, награждал Нилса.

— Какой хлюпик? — спросил Берт, как ни в чем не бывало.

— Не прикидывайтесь, товарищ следователь! Фотограф.

— А–а… Успокойтесь, Лея, я вам, может быть, не задам много вопросов. Зачем вы вчера приехали в Калниене?

— Э… Зачем? Прослышал, что он… ну, этот самый…

— Начистоту, Лея, выкладывайте все начистоту, как бы вам ни было неприятно!

— Ну, один друг рассказал, что, пока меня тут не было, фотограф начал таскаться в мой дом. Я и приехал. Посмотреть.

— Кто вам рассказал, где и когда?

— Ронис, товарищ по работе. Рассказал недавно. Привез мне такую весть. Ну, я и приехал, не утерпел. Вчера.

— С намерением побить Стабулниека?

— Э, заранее я еще ничего не знал… Была, конечно, и такая мысль: если увижу этого паразита, по морде он наверно схлопочет.

— Когда вы вчера явились в Калниене?

— Приехал автобусом, который приходит без десяти два.

— Сразу направились к себе домой?

— Нет! Хотел сначала жену повидать. Пошел в сберкассу. А ее там не было… Ну, я…

— Дальше, дальше!

— Может, думаю, она пошла к нему… Прошелся до ателье. Вижу — выходят оба вместе. Жена и этот хлюпик.

— Вы с ними разговаривали?

— Нет! Не стал подходить. Потом домой пошел. И стал ждать.

— Продолжайте!

— Вспоминать–то неохота.

— Делать нечего, вам придется рассказать мне все. Чтобы не получилось у нас с вами еще более неприятного разговора. Учтите, что мы все уже знаем. Чистосердечное признание, без умолчания и без искажения фактов — в ваших же интересах.

— Да чего там искажать, чего там умалчивать! Взял да и съездил раза два, от души, эту скользкую мразь по харе. Э, да знай я, что он сразу поскачет жаловаться, так навалял бы ему покрепче! Закурить я могу?

— Да. Расскажите теперь все, что происходило вчера в вашем доме, с начала и до конца!

Нилс отвернулся от Берта, некоторое время курил молча и смотрел в угол с таким выражением, словно увидел там гадюку. Помотал головой, затянулся глубоко. Провел ладонью по подбородку, поросшему не менее чем двухдневной щетиной, и стал говорить, не глядя на Берта:

— Вчера… Ну, пришел я, значит, домой, расположился у себя в гараже. Хотел поглядеть — приведет ли жена к себе фотографа вечером? А он один явился… Ну, я его — цоп! Куда, говорю, вор, лезешь?

— Он вошел в дом?

— Не успел. Хотел через веранду войти, у двери с ключом возился. Тут я его сгреб за шиворот. Гляжу — перепугался, дрожит что твой овечий хвост. Меня это еще хуже обозлило. Ах, вот, думаю, ты какой! Лезешь к чужой жене, как кот блудливый за сметанкой, а зацапали, так сразу и душа в пятки? Ладно, думаю, я тебя еще маленько припугну! И говорю ему: если задумал у меня жену из–под носа умыкнуть, что же, только сначала давай за нее поборемся! Бейся со мной — если не убьешь меня, я сам тебя прикончу.

— Так прямо и угрожали убить его?

— А что! Разве можно такое стерпеть?! Его еще пальцем не тронули, а он уже трясется, что твой студень на тарелке, наземь валится, червяком этаким ползает, извивается… Станет такой за женщину драться! Как бы не так!

Следователь молчал, слушал. Слушать — этим искусством Берт Адамсон, наконец, овладел. Не прерывать допрашиваемого лишними вопросами, не глядеть со скукой на часы, когда он увлечется и его рассказ уклонится от прямой дороги. Не сбивать окриками «Это не относится к делу!».

Казалось, заторможенность Нилса полностью преодолена. Если вначале он отвечал лишь коротко, скупо, с раздражением, то теперь рассказывал уже подробно:

— Стой–ка, думаю, а что ты, трус подлый, будешь делать, если я при тебе скажу о Бригите… Обзову ее… Неужто стерпишь, не бросишься на меня? И точно! Краснеет, бледнеет, а ударить боится… Он дрожит, а я его, знай, как хочу пугаю… Тьфу ты, мразь! Уж он так трясся, так ползал, что мне… и руки–то пачкать не хотелось, тошно стало, можете вы такое понять… Мало того! Вдруг как закричит: отказываюсь я от Бригиты! Скажите пожалуйста! Мусолил, мусолил бабу, а чуть прижали его, он, видите ли, отказывается!.. Ну, тут уж у меня черти в глазах запрыгали. Поставил я его на ноги и — по харе… Да не раз… А потом — ну, а потом пришла жена. А я отлучился на часок. Пусть разберутся, кто там от кого отказывается… так–то. Думал — вернусь, они к тому времени помирятся, скроются с глаз долой. Она–то своего хлюпика пожалеет, ссадины ему смажет йодом… А на деле вышло не так, прихожу, гляжу — смылся–то он один… Она — нет. Она меня ждет, осталась… Ну, и все.

— Нет, еще не все, Лея, я должен знать, что было потом! Когда вы остались вдвоем с женой.

И тут Лея стал нервничать, Берт сразу заметил это: закурил, опять уперся взглядом в угол.

— Э, чего там… Ничего особенного и не было. Поговорили малость… Она, по–моему, под конец раскусила–таки, что он за тип…

— Вы ее тоже били?

— Кого это? Жену–то? Да вы что! Пальцем не тронул.

— Но угрожали? Ругали?

— Э, да это я только фотографу так сказал. Я же вам объяснил.

— А раньше? Раньше вы разве не грозили жене?

— Было однажды. Перед отъездом, когда одну ее дома оставлял. А зачем это вам знать так подробно? Что же, Бригита тоже на меня жаловалась? С ним заодно?

— Нет, нет… Мне нужно знать это, чтобы понять всю ситуацию… Итак, вы перед отъездом ей пригрозили. Вы тогда уже знали, что вашей жене понравился другой?

— Нет… У меня… То есть подозрения были, только и всего.

— И несмотря на ваши угрозы, она вчера не побоялась остаться с вами наедине?

— Не побоялась, как видите. Она–то, видно, не из пугливых.

— Что вы делали, о чем говорили?

— Поужинали. Выпили на двоих бутылку водки. Она, конечно, меньше меня…

— Вы с ней ничего не выясняли, не ссорились?

— Нет, говорю же вам… Мне было уже не до споров, слишком тошно… Вот посуду — да, посуду я побил, просто смахнул со стола на пол. Те тарелки и чашки, из которых они… Муторно стало на сердце, как увидел, я и смахнул их со стола. А говорить ничего такого не говорил. Она — да… По–моему, она вроде раскаивалась… Не хотела, чтоб я уезжал. Да, потом попросила барбамил принести… и воды… когда легла уже. Ну, я принес кружку воды, принес барбамил, зашел еще в кухню, выключил газ и пошел.

— А дверь? Она заперла дверь за вами?

— Дверь… Чего это вы, товарищ следователь, меня водите… вокруг да около? Что случилось у меня в доме?!

— Пока что вопросы задаю я, а вы отвечаете, — сказал Берт резко. — Она заперла дверь за вами?

Нилс обеими руками схватился за края стула; казалось, он изо всех сил сдерживается, чтобы не вскочить на ноги. Взгляд прищуренных глаз с ненавистью остановился на лице следователя и сразу соскользнул обратно в угол; Нилс все же стал отвечать, но опять так же отрывисто, деревянно, как вначале.

— Дверь запер я сам.

— У вас было несколько ключей от двери во двор?

— Два. Бригитин ключ я повесил на гвоздь в прихожей.

— А ваш ключ?

— Вот он.

Нилс вынул ключ из кармана, положил на стол.

— А дверь в кухню? Вы сказали, что были в кухне перед уходом. Вы, уходя, оставили ее открытой?

— Нет, закрыл.

— А дверь в комнату?

— Тоже закрыл.

— Сколько горелок на газовой плите горело, когда вы их выключили?

— Две.

Враждебный взгляд допрашиваемого опять обжег лицо Берта. Следователю казалось — вот–вот Лея не выдержит, в любую минуту может последовать взрыв.

— Терпение, — сказал следователь. — Еще несколько вопросов: что вы вчера делали, после того как вышли и заперли дверь?

— Посидел еще немного… на воздухе, на крыльце.

— Долго?

— Нет. Выкурил две папиросы.

— А затем?

— Сел в автобус, поехал на вокзал. Потом в поезд.

— Какой это автобус? На вокзал? В котором часу?

— Последний. Отходит от конечной остановки на нашей улице в двенадцать пятнадцать.

— Благодарю, пока все. Вам придется здесь подождать меня.

Взрыва не было. Нилс молчал, оцепенело уставясь в угол.

Берт вышел, остановился у отворенного окна в конце коридора и задумался, облокотившись о подоконник: «Лжет или нет? Оставил второй ключ на гвоздике… Но мы не нашли его там! А дверь? Неужели действительно Бригита после ухода мужа пустила газ и распахнула все двери? Если это самоубийство… Ну, а как же ключ? Предположим, что Нилс Лея лжет. Но если лжет, если это он убил жену, то какой ему смысл выдумывать о втором ключе, оставленном дома, если его не было вообще или если он его взял? Взял? Для чего? Бессмысленно… По крайней мере, сейчас это выглядит бессмысленно… А может быть, это он нарочно, чтобы запутать следствие?»

15

Следователь несколько раз перечитал только что полученное заключение судебно–медицинской экспертизы. Причина смерти Бригиты Леи — отравление газом. Принятая перед тем ничтожная доза барбамила не являлась угрожающей для жизни. Алкоголя в организме было небольшое количество. На теле никаких следов насилия.

На кружке с водой, стоявшей на ночном столике, зафиксированы отпечатки пальцев Бригиты Леи. Из четырех газовых кранов, оставленных открытыми, на двух имеются отпечатки, но неясные.

Ничто не указывало на то, что в дом Лея ночью входило и находилось там еще какое–либо третье лицо. Абсолютно ничто…

«Кажется, последним у газовой плиты побывал Нилс Лея, — думал Берт, — отпечатки его пальцев все же заметны на одном кране. На одном… А открытыми оказались нее четыре! Газ шел из всех четырех горелок! Если это сделала Бригита, то почему отпечатки ее пальцев такие неясные? И почему она не приняла весь барбамил?»

Берт с минуту колебался вернуться ли к Нилсу Лею или посмотреть, что написал Стабулниек? Он выбрал второе и пошел в свой кабинет.

16

Витолд Стабулниек сидел за столом следователя и писал. Перед ним лежало уже несколько исписанных листов бумаги. Когда хлопнула дверь и появился Берт, Витолд вздрогнул, бросил авторучку и встал.

— Сидите, сидите, — сказал Берт, — Написали? Все?

— Вот, пожалуйста, — Стабулниек придвинул исписанные листы к следователю, — может быть, не предельно ясно… Трудно об этом писать, но вы не взыщите, ситуация такая сложная и неприятная…

Берт сел на свое место и стал читать. Он делал это очень медленно, стараясь углубляться в каждую фразу, но, читая, раздражался все больше.

Кажется, недовольство следователя заметил и Стабулниек, время от времени бросавший на него быстрый взгляд; он беспокойно ерзал на стуле, несколько раз приоткрывал рот, словно желая спросить что–то и не решаясь, пока следователь не кончит читать.

Берт дочитал последнюю фразу, встал, подошел к окну.

— Послушайте, — не оглядываясь, Сказал он Витолду, — так мы с вами далеко не уйдем. Вы должны были описать вчерашние события, а вместо этого сочинили мне душераздирающую поэму о своих переживаниях. Из этой поэмы, если верить вам, можно уразуметь лишь одно — какой негодяй муж Бригиты Леи, как жестоко он обращался с женой и с вами и какие душевные муки это доставило вам. А факты? Извели столько бумаги, и все–таки невозможно понять, что и в какой последовательности там вчера происходило.

— Прошу извинить меня и хоть немного, по–человечески, войти в мое положение! Кроме того, я считаю, что должен был написать обо всем, что касается моих отношений с Бригитой Лея.

— Даже в этом смысле я ничего не могу понять. Зачем именно вы ходили в дом этой женщины и проводили там дни и ночи? Вы же знали, что Бригита Лея замужем?

— Да, но мы… она же меня приглашала…

Берт обернулся лицом к допрашиваемому.

— Погодите! — перебил он. — Значит, вы ходили туда только потому, что она вас приглашала?

— О, нет, вы меня не так поняли! Я же ее любил и…

— Погодите! Любили? В прошедшем времени? Когда же прошла ваша любовь? Неужели вас в самом деле излечили от нее пара пощечин ревнивого мужа?

— Нет, она же меня сама потом прогнала, она же осталась с мужем… Наверно, только из страха перед этим чудовищем, но тем не менее… Что же я мог поделать…

— Ничего не могли поделать и поэтому перестали любить Бригиту Лею?

— Я же не говорил вам ничего подобного! Вы меня совсем не так поняли. Я любил ее и люблю. Даже сейчас… Извините, но я не понимаю, почему вы меня нарочно сбиваете, каковы причины вашего возмущения?

— Когда вы приехали на жительство в Калниене?

— В конце февраля этого года.

— Откуда?

— Из Риги.

— Почему?

— Мне здесь предложили более выгодную работу.

— Где вы проживали в Риге? Адрес! А также адрес прежнего места работы.

— Пожалуйста! Мне же абсолютно нечего скрывать.

Витолд продиктовал адреса, следователь их записал.

— Женаты, или были женаты?

— Нет.

— Родители? Родственники? Их адреса?

— Родители живут в Лиепае. Я с ними вижусь редко. С родственниками еще реже. Их адреса? Пожалуйста!

Берт записал еще несколько адресов, спросил:

— Значит, в Риге у вас и работа, и условия жизни были хуже?

— Совершенно верно. Особенно квартирные. Вы, конечно, знаете, что коммунальная квартира далеко не рай. А мне вдобавок пришлось жить вместе с чрезвычайно вульгарными особами… Сплошные сплетни, интриги, клевета… Пошлятина… Я и не выдержал.

— Прекрасно. Но отсюда я все–таки вас не выпущу, пока вы совершенно объективно и деловито, обратите внимание — деловито и подробно, не напишете мне все о вчерашних событиях. С начала и до конца: кто из вас что сказал и что сделал. Итак, беритесь опять за перо. Это пока все.

Берт взял исписанные Витолдом листы и вышел, хлопнув дверью сильнее обычного.

«Что за чертовщина! — подумал он. — Это что еще такое? Почему я так плохо отношусь к этому человеку? Недопустимо плохо… Как только увижу его — отвращение… К тому же, рассказ ревнивого мужа… В основном он правдив, да и Стабулниек не отрицает, что получил трепку… С каких это пор мои симпатии принадлежат драчунам? До этой истории было как раз наоборот… Ну, ничего. Труслив сей Ромео Стабулниек сверх всякой меры, а в таких случаях даже полезно разговаривать построже. От таких именно строгостью скорее всего добьешься правды…»

Задумавшись, Берт дошел до конца коридора. Тут его осенила какая–то новая мысль, он вдруг повернул и опять зашел в свой кабинет. Рванул дверь — Стабулниек, который сидел за столом и писал, не вздрогнул, на этот раз, только поднял на него робкий, чуть укоризненный взгляд.

Следователь быстро подошел к Стабулниеку и, пристально глядя в обращенные к нему карие глаза, спросил медленно и значительно:

— Где ключ?

Ожидаемого эффекта не последовало. Витолд казался лишь немного удивленным, слегка пожал плечами и ответил сразу:

— Вы, вероятно, имеете в виду ключ от веранды, который дала мне Бригита? Когда я этим ключом хотел отпереть дверь и войти в дом, появился Нилс Лея и заставил меня пойти с ним в гараж. Ключ остался в дверях веранды. Снаружи.

— Хорошо, продолжайте писать!

Берт вышел разочарованный. Не вышло, а может быть, и не могло выйти… Знает ли Стабулниек, что Бригита Лея умерла? Знает или не знает?

17

Допросив повторно Нилса Лею, которого Берт нашел таким же враждебным и замкнувшимся в себе, каким оставил, Берт отправился к прокурору. После второго разговора с Нилсом следователю не стало ясно, знает ли Нилс, чем завершились вчерашние события в его доме. Тревога Нилса в конце первого допроса, когда Берт не ответил ему, что же случилось, кажется, превратилась в какую–то мрачную уверенность. Больше никаких вопросов, скупые, сухие ответы; отвечая, Нилс Лея не глядел следователю в глаза и, кажется, ненавидел его все больше…

Старый Сом окинул Берта коротким взглядом:

— Ну–у, стоит ли так откровенно носить на лице печать недовольства, Адамсон?

— Необходима ваша помощь.

— В чем дело?

— Один из задержанных — убийца. Один лжет. Лжет убийца. Подозрений больше против Леи, он уже несколько раз грозил, что рассчитается с женой… Не могу, однако, отделаться от ощущения, что лжет именно Стабулниек. Убийца, кто бы он ни был, по–моему, не может быть полностью уверен, что Бригита Лея действительно умерла… Ни от меня, ни от кого–либо другого задержанные пока не узнали об этом. Так и должно быть. Сейчас мне нужно еще несколько часов на выяснение кое–каких вопросов, и задержанные за это время не должны узнать о смерти женщины. Их нельзя выпускать из прокуратуры, пока я не вернусь. Помогите устроить это!

С прошлого лета, когда Берту Адамсону удалось разобраться в запутанных обстоятельствах, при которых погиб директор местной консервной фабрики Зар, прокурор относился к молодому следователю дружески и с доверием.

Старый Сом посмотрел на часы и сказал:

— Двенадцать тридцать пять, гм… До которого же часа надо их здесь продержать?

— По меньшей мере до семнадцати, если у меня все пойдет гладко, и даже дольше, если встретятся непредвиденные препятствия.

— Сделаю. Возьму их на свое попечение. Потолкую с ними сам, затем поручу Озолу. Затянем допрос. Поесть им принесут.

— Спасибо.

— Не за что. Действуйте!

Берт поспешно вышел, разыскал шофера прокуратуры Стрелиса:

— На вокзал, быстро!

По дороге он написал записку, отдал ее Стрелису:

— Поезжайте в Ригу и ждите меня у дома вот по этому адресу! Я поеду скорым поездом, который отходит через двадцать минут, буду в Риге раньше вас.

В поезде Берт зашел в вагон–ресторан, он проголодался. Успел съесть котлету, выпить бутылку пива. Поезд уже приближался к окраине Риги.

Первым выскочив из вагона, Берт сбежал по лестнице и захватил такси раньше, чем у вокзальной стоянки выстроилась очередь.

Еще через десять минут следователь вышел из машины у фотоателье за Даугавой. Вошел, попросил заведующего. Разговор был короткий:

— Работал у вас фотограф Стабулниек?

— Да.

— Почему он от вас ушел? Неприятности по работе?

— Нет, мы были довольны его работой. Наша лаборантка после ухода Стабулниека как–то говорила, что у парня были неприятности дома, но я не припоминаю, в чем там дело, я не люблю копаться в чужом белье.

— Как он сам объяснял свой уход?

— Заявил, что нашел место, где больше платят.

— Благодарю.

Следователь сел в такси и поехал на последнюю квартиру Стабулниека.

18

Стабулниек жил раньше в центре Риги в коммунальной квартире. Следователю отворил пожилой человек.

— Извините за беспокойство. Здесь проживал раньше некий Витолд Стабулниек, фотограф…

— Стабулниек? Как же, как же, проживал. Вам лучше поговорить с Хилдой. Она, кажется, дома, обождите, я посмотрю.

Берт остался стоять в длинном, темноватом коридоре. Старик шаркающими шагами дошел до одной из многочисленных дверей, выходивших в коридор, постучал.

— Хилда, эй, Хилда!

Дверь отворилась, и старик сказал:

— Хорошо, что ты дома, тут гражданин ищет твоего Стабулниека, выйди, поговори с ним.

В дверях показалась молодая блондинка в пестром халатике, с любопытством посмотрела через плечо старика на Берта и воскликнула:

— Заходите!

Блондинка, разбитная, хорошенькая женщина, ввела Адамсона в светлую, уютно обставленную комнату.

— Садитесь, гостем будете! Ищете Стабулниека? А вы…

— Я следователь калниенской прокуратуры.

— Ой–ой–ой! Что же Витолд успел там натворить?!

— Пока не могу ничего сказать. Я должен задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста, задавайте себе на здоровье!

Блондинка села напротив следователя и смотрела на него веселыми, круглыми, любопытными глазами.

— Стабулниек был в этой квартире поднанимателем. Где он жил?

— Где? Да в этой самой комнате. Поднанимателем! Хорош поднаниматель! Это вам Витолд заливает, он моим мужем был… «Гражданским». Вон его сын спит, тоже Витолд. Сыну–то третий год пошел.

Блондинка беспрестанно улыбалась, блистая белыми зубами и ярко–синими глазами. В углу комнаты, за цветастой занавеской, Адамсон разглядел детскую кроватку.

— Почему же вы с ним расстались?

Веселая блондинка махнула рукой.

— Да ну его, надоел хуже горькой редьки. Выгнала, и дело с концом.

— Надоел — отец вашего ребенка? Так просто?

— Просто — не просто, а раз уж у моего ребенка нет порядочного отца, и не надо! Как–нибудь уж сама. А этот… Пока жизнь сплошной праздник, с ним гуляешь, болтаешь да лижешься, все хорошо. А чуть только будни, какие–то заботы… Тут Витолд в кусты. Все–то ему трудно, все не под силу, все–то он недоволен. Воображает о себе невесть что, а у самого пороху не хватает, чтобы чего–то достигнуть.

— Чего же он хотел достигнуть?

— То–то и несчастье, что никому невдомек, чего он хотел. Вряд ли он сам–то знал. Трепался только. То он художником будет, то бутафором, то декоратором… День одно, день другое… Считал, что талант в нем заложен! Ладно, но учиться все равно надо! Как бы не так, станет он учиться! Языком. Языком — да! Языком трепать, это он мастер.

— И потому вы от него отказались?

— Все вам выложить нужно?

— Попрошу вас!

— Ну, коли так… Понимаете, пока я его слушала, уши развесив, пока верила каждому слову, все было хорошо. Я же поначалу верила, жалела его, думала — он и вправду непонятый, нераскрытый талант. А как увидела разницу между Витолдом в жизни и Витолдом в его собственном представлении, поняла, что все это — штучки, пустая болтовня… Тут все вверх тормашками и полетело! Когда я его раскусила, перестала верить на слово, принялась его поддразнивать да подзадоривать, чтобы не болтал зря, делал бы хоть что–нибудь, развивал бы свой этот самый непонятый талант, — тут всему и конец! Да он просто не может жить, если какая–нибудь женщина им не восхищается! А задурить голову он не дурак: как примется жаловаться, что его преследует жестокая судьба, что над ним тяготеет какое–то проклятье, что его душу гнетет непостижимая тайна… А мы, женщины, легко попадаемся на эту удочку, нас–то хлебом не корми, а дай пожалеть какого–нибудь там страдальца, понять непонятого, спасти гонимого, стать кому–то ангелом–хранителем… А если этот, непонятый, страдающий и гонимый — к тому же интересный мужчина… Да что теперь умницу из себя строить! Раньше–то я не то что умом не блистала, круглой дурой была… А когда тебя жизнь вот так проучит разок, поневоле начнешь задумываться… о том, о сем…

— Значит, вы Стабулниеку перестали верить.

— Перестала. И сразу ему разонравилась. Да он же не выносит, когда им не восхищаются. Сразу хвост трубой — и на поиски новой дурехи, которая будет и верить, и восхищаться!

Блондинка опять развеселилась и продолжала, посмеиваясь:

— Ну, и конечно, в скором времени нашел. И вся эта опера началась сначала.

— Как — сначала?

— Так ведь для той, для новой крали, он завел ту же шарманку — мол, ты не знаешь, какой я непонятый, разнесчастный, злой судьбой гонимый, какие тайны меня гнетут… Да это же у него, как на магнитофонной ленте, заранее все записано. Запустит, а сам смотрит — подействовало или нет? И действует! Безотказно! Уверяю вас!

— Простите, но как вы можете это утверждать?

— Ха–ха–ха, в том–то и штука, что могу! Послушайте: когда я «перестала понимать» бедняжку Витолда, он бросился искать сочувствия и понимания к некой Илге, а та, как на грех, оказалась женщиной не только красивой, но и умной, да еще и с высшим образованием. Вначале я просто дивилась, что это мой непонятый все чаще убегает из дома, все чаще и надольше… Потом решила — дай–ка я за ним послежу! Увидела его вместе с Илгой, все поняла, когда они распрощались, пошла за ней. Догнала — так и так, мол, хочу с вами поговорить. Сперва было ох как неудобно — она со мной этак холодно, надменно… А мне–то уже вроде нечего было терять, ха–ха–ха… Собралась с духом да и выложила ей все. Так и так, говорю, я живу с Витолдом, у нас есть ребенок, сообщил ли он вам об этом? Нет, говорит, только намекал, что его душу гнетет роковая тайна. Я дальше рассказываю — как наш роман начался, что он мне говорил, как клялся, на что жаловался… Илга сперва не хотела слушать, чуть не сбежала от меня, но мало–помалу заинтересовалась. Стала сама спрашивать — что Витолд рассказывал мне о себе?.. И что вы думаете — ведь он своему новому предмету, этой самой Илге, рассказывал точь в точь те же байки да теми же словами, что и мне! Точь в точь! Обеих нас называл святыми, единственными, перед обеими становился на колени, обеим говорил о своей тайне, обеих уверял, что его рано поседевшие виски свидетельствуют о каких–то ужасных муках да переживаниях… Беседовали, беседовали мы с ней — и всплакнули, и посмеялись… Под конец больше смеялись, хоть и стыдно было, что мы, две дуры, попались так глупо… Уж не знаю, что Илга потом наговорила Витолду, только однажды вечером он возвращается домой убитый и — бух опять передо мной на колени!.. Давай в грехах каяться! Он, говорит, преступник передо мной, дал себя завлечь некой ужасной женщине, обманщице, презренной, коварной соблазнительнице… О, как он разочарован, как глубоко раскаивается! Теперь, мол, осознал, что все–таки я одна его понимаю, умоляет, чтобы я разрешила ему остаться со мной и с ребенком, он искупит свою вину… Ха–ха–ха… Теперь–то я смеюсь, а тогда все–таки дала еще раз себя околпачить, поверила… Правда, зашла к Илге — узнать, говорила ли она Витолду о нашей с ней встрече и что именно говорила. Илга оказалась женщиной честной и умницей, не выдала меня ни словечком — на тот случай, если я помирюсь с ним, хотя бы ради ребенка. Но разбитого стакана уже не склеишь, это точно. Я–то уже не могла ни любить его, ни уважать, тем более восхищаться. Не прошло и полгода, как мой непонятый снова стал исчезать из дома — третью, значит, овечку нашел… Только на этот раз комедия кончилась еще быстрее и похуже для него. У третьей симпатии был то ли другой поклонник, то ли жених, и он, видно, разок погладил Витолда против шерсти… В очередной раз каясь передо мной и прося прощенья, Витолд ругал свою последнюю избранницу еще почище, чем Илгу…

— И, наконец, его прогнали и вы?

— По–вашему, не стоило прогонять? А по–моему, стоило! Не досталось на мою долю приличного человека, ну что же, а такое барахло кому нужно? Уж лучше одной жить! Выгнала, и дело с концом. Работаю в парикмахерской, получаю не ахти сколько, но ребенок не голодает. А от него… Нет, лишь бы его не видеть и не слышать!

Следователь уже давно заметил, что веселость синеглазой Хилды была немного наигранной. Но он понимал ее. «Человек устраивается как умеет, — думал Берт, — пусть немножко играет, если это помогает жить! Хуже, когда беда зажала тебя, как зажимает капкан волчью лапу: только и остается выть, зная, что уже не высвободишься никогда».

19

На улице у дома, где жила Хилда, следователя ждала машина калниенской прокуратуры.

— Домой на высшей дозволенной скорости! — сказал шоферу Берт, опускаясь на заднее сиденье.

Пока машина выбиралась из Риги, они ехали сравнительно медленно, но на шоссе стрелка спидометра дрожала между цифрами 100 и 120.

В Калниене Берт вернулся в семнадцать часов тридцать шесть минут. По пути он детально продумал план дальнейших действий.

Прежде всего следователь зашел к Нилсу Лее.

Похоже, что Нилс Лея, несмотря на внешнюю медлительность, был вспыльчивым человеком. С той минуты, как следователь не ответил ему на вопрос, Лея, очевидно, раз и навсегда настроился к нему враждебно — на вошедшего Берта он глядел с презрительным прищуром глаз, не выражая уже ни малейшего любопытства или тревоги. Так смотрят только на человека, от которого заведомо не ждут ничего хорошего.

— Важный вопрос, Лея, — быстро заговорил Берт, — попробуйте хорошенько вспомнить, что делал вчера Стабулниек у двери веранды, когда вы его там увидели?

— Ну, отпереть хотел.

— Вы видели ключ у него в руках?

— Видел.

— Куда делся потом ключ? Остался у него? В дверях?

— Откуда я знаю.

— Вы у него не отобрали? Не потребовали отдать?

— Нет.

— Почему?

— Не до таких пустяков мне было.

— Может быть, он потом отдал ключ вашей жене?

— Откуда я знаю.

— Подождите, сейчас я вернусь!

— Дело ваше.

Берт ушел в свой кабинет, где его ждал Стабулниек. Там же сидел Друва и мирно беседовал с фотографом. При виде Адамсона, влетевшего в кабинет с разъяренным видом, в глазах Старого Сома мелькнуло насмешливое удивление.

— Написали? — прикрикнул Берт на Стабулниека.

— Да, пожалуйста, — слегка обиженно отозвался тот и пододвинул следователю исписанные листы.

— Не уходите! — сказал Берт прокурору, который хотел было освободить ему его место за письменным столом.

Берт сел на стул у окна и заговорил с горячностью и злостью:

— Сейчас я вам расскажу, товарищ прокурор, какое жуткое происшествие задержало меня сегодня, так что я не смог даже вернуться вовремя. Вот послушайте: какой–то мерзавец вскружил голову женщине. Чего он ей только ни наплел — изображал несчастного страдальца, непонятого гения, пасынка судьбы под гнетом роковой тайны… Льстил ей почем зря, называл эту женщину святой, уверял, что она единственная понимает его… И вдруг — представьте себе! — после какой–то ссоры он пытался убить ее, удушить газом! Но негодяй просчитался: женщину удалось спасти. Она жива… и говорит!

Следователь и прокурор посмотрели на Стабулниека. Лицо его посерело.

Царила тишина, прошла минута, никто не шевельнулся и не произнес ни слова. Потом Стабулниек, раза два качнувшись вперед и назад, откинулся на спинку стула.

Берт отвернулся и спросил, перекладывая исписанные листы на столе:

— Значит, вы написали здесь правду о том, что вчера происходило в доме Бригиты и Нилса Леи?

Хриплый вздох. Потом — на том же вздохе:

— Я не хотел… не хотел ее убивать! Я не хотел!

— Говорите!

— Я не хотел… Я не знал… Честное слово! Я был, как в горячке… я обезумел… От тоски, от ревности…

Нет. То есть… я хотел, но… Я позвал, но… она спала так крепко… Я не знал, что открою газ, я не знал, я еще не хотел… В голове все кружилось, как в бреду…

— Лжете! В голове все кружилось, а по дому ходили вы в носках, чтобы не было следов, нигде не оставили отпечатков пальцев! Не хотели убивать? Лжете! Хотели убить, хотели взвалить подозрения на Нилса Лею! Заперли дверь веранды изнутри. Продолжайте!

— О, боже мой! Но я не мог без нее, я не мог оставить ее… другому…

— Довольно! Как вы отвернули краны? Не оставив отпечатков?

— У меня был платок… Я взял его в руку…

— Потом вышли из кухни, распахнув дверь пошире? Взяли ключ от двери во двор, висевший на гвоздике, вышли и заперли дверь, да?

— Я… Да. Какое счастье, что она жива!

— Куда вы дели этот ключ?

— Бросил в канаву.

— Покажете где! Я сейчас вернусь…

Берт зашел к Нилсу. Теперь все ясно — надо было сказать и ему, сказать напрямик, кратко. Надо было. Надо было, да. Но…

— Товарищ Лея… — начал Берт и умолк.

— Я знаю, — сказал Нилс, — она что–то сделала над собой. Я знаю… Умерла?

— Да… Но… Не так…

Нилс сидел, как окаменелый. Адамсон не мог выдавить из себя ни одного слова ободрения или сочувствия, все слова казались пустыми, надуманными, непригодными. Он молча положил руку Нилсу на плечо… И пошел к выходу. За спиной Нилс спросил:

— Где она сейчас?

— В покойницкой больницы.

20

Автомобиль медленно ехал по немощеной улице окраины. Солнце опускалось, разжигая сгрудившиеся у горизонта влажные облака. В канавах, по обе стороны улицы, медленно утекала вниз вода после ночного ливня.

— Где вы бросили ключ? — спросил Берт Адамсон.

— Там… Против того угла забора, — угодливо показал вперед Стабулниек.

Машина остановилась в указанном месте.

— Выходите! — приказал следователь Стабулниеку.

Стабулниек вышел, за ним милиционер. Фотограф выглядел сломленным, жалким, плечи его опустились, прежней осанки не было в помине. Он остановился у канавы, поглядел в воду.

— Мне достать его? — услужливо спросил он милиционера.

— Обождите! — ответил милиционер и оглянулся на следователя.

Берт подошел. Так он и представлял себе: канава неглубокая, до половины занесенная мусором, вода мутная…

Вскоре подъехал самосвал, затребованный следователем, в кузове был щебень. Метров на десять выше места, указанного Стабулниеком, Берт приказал ссыпать щебень в канаву. Когда это было сделано, вода постепенно сошла, обнажив осклизлые камни и мотки водорослей в русле канавы.

Милиционеры проверили указанное место. Ключ нашли быстро.

Берт показал ключ Стабулниеку.

— Тот?

— Да.

Берт медленным шагом вернулся к машине. Стабулниек и милиционеры подошли за ним. Следователь обернулся и сказал:

— Гражданин Стабулниек, я обвиняю вас не в покушении на убийство, а в умышленном убийстве: Бригита Лея умерла.

Стабулниек мгновение смотрел на Берта. На его лице отразилось непонимание, сомнение… И только потом — ужас, отчаянный, одуряющий ужас. Он закричал, стал биться головой о капот машины. Милиционер подхватил обмякшее в его руках тело.

— Отвезите арестованного! — проговорил следователь. — Я пойду пешком.

Ему было необходимо пройтись, совершенно необходимо; надо было как–то преодолеть свое отвратительное настроение…

Берт шел по мягкой траве немощеной улицы. Поднял голову, лишь когда совсем затих шум уехавшего автомобиля, увидел в закатном небе зеленовато–белесую, почти прозрачную вечернюю звезду, похожую на тающую льдинку.

«…Стабулниек отпирался до последней минуты: он, видите ли, не мог, не мог оставить ее другому!.. Ложь! Обернул пальцы платком, открывая газовые краны… Ложь! Подлая месть, месть разоблаченного ничтожества, и труса…»

Усилием воли Берт заставил, себя подумать о другом. «Куда бы пойти сегодня вечером? Вернее, не куда, а к кому? К Старому Сому? Пойти и сказать, открыто и честно: примите меня! Не хочу, не могу я сейчас сидеть один. Не хочу, чтобы в голову лезли мысли о застывшей улыбке Бригиты Леи. О Нилсе Лее, который пошел к ней в покойницкую. Об извечной любви и извечной ненависти, о подлости и предательстве. О фатальной неспособности, даже нежелании людей вглядываться друг в друга… Примите меня, сегодня я не в своей тарелке, я не хочу оставаться наедине с гнетущими и бесплодными мыслями!..

Гм, представляю себе лицо Старого Сома, если бы я действительно пошел к нему сегодня и сказал бы ему подобное…»

Раскаленный западный край неба над головой одинокого прохожего стал темнеть; вечерняя звезда уже не напоминала зеленоватую тающую льдинку, она белела и блестела все ярче.

Гунар Цирулис. Милый, не спеши!

I

Чужие лавры не давали мне покоя. Чем я хуже других журналистов? Но почему–то их очерки о неправедно осужденных или, наоборот, об оставшихся безнаказанными преступниках, а также о самом опасном из недугов общества — о равнодушии — вызывают обычно такую волну откликов, что из одних только писем можно было бы сверстать целые газетные номера. А вот мои репортажи из зала суда в лучшем случае оставляют в редакционной почте след в виде одного–двух протестов по поводу неточного отображения фактов или же поверхностного анализа приведших к преступлению причин. После этого даже полученный гонорар не в силах утолить боль уязвленного самолюбия; напротив, соль честолюбия разъедает воспаленные раны. Ну да, я знаком со многими руководящими работниками правосудия, немало инспекторов милиции приветствуют меня уже на расстоянии, а однажды даже выручили: меня остановили за нарушение правил движения, и вдруг из мегафона патрульной машины на всю улицу раздалось: «Отпусти его, Эдгар, это свой…» Однако это и было, кажется, вершиной моей карьеры: никакой популярности своими творениями я так и не завоевал. Что, как уже сказано, сильно задевало мою честь.

Над этой проблемой я размышлял долго и мучительно. Примириться с отсутствием таланта и искать другое применение честно выстраданному в университете диплому филолога — не в природе пишущего человека. Но может быть, вся беда заключалась в том, что до сих пор все, о чем я писал, я знал только со слов других, «пост фактум», как любят говорить мои приятели–юристы? Может быть, секрет в том, что ход событий я восстанавливал по Документам, не переживая сам каждый их поворот? Если разобраться, я находился как бы в роли судьи. Однако судья должен быть беспристрастным: таково необходимое условие справедливого приговора. А вот репортерское отношение к делу не может оставаться на уровне холодной объективности. Только эмоциональность, ощущение собственного присутствия может убедить читателя, заставить его увидеть самого себя или своих близких в роли потерпевшего и прийти к тем выводам, ради которых мы и публикуем такие вот судебные очерки.

Так что на этот раз я решил не дожидаться звонка из министерства, обойтись без особых сигналов и подсказок. Ладно, ухлопаю на это сутки–другие, посижу в дежурной части городского отдела милиции — жалко, что ли? Даже если и не нападу на такой материал, который спасет меня от угрозы ссылки в редакционный отдел писем, все же смогу пообщаться с оперативниками, а то и съездить на место происшествия: пусть то будет лишь драка на кухне коммунальной квартиры, попытка взлома магазина или хулиганское нападение в парке. Все равно — куда лучше, чем просиживать свой стул в Доме печати, притворяясь, что работаешь над произведением государственного значения. По телефону я выяснил, что дежурит мой старый знакомый Александр Козлов. Тот самый Саша, который еще в уголовном розыске прославился умением спать в любых условиях. Вот и сейчас, услышав, что ответственный дежурный по городу занят, я готов был поспорить, что майор просто удобно пристроился где–нибудь и крепко спит, запасая таким путем энергию для самого напряженного времени дежурства — ночи. Разумеется, прежде всего он принял меры против неприятных сюрпризов вроде неожиданного визита начальства: воздвиг перед собой бастион из папок с делами, спрятал глаза за стеклами темных очков, протянул тоненькую, почти невидимую прозрачную леску прямо к старшей операторше, сделав ее, путем регулярно повторяющихся намеков на предложение руки и сердца, своей союзницей и оберегательницей покоя. К сожалению, действенность его демаршей в немалой мере умалялась неизменными вступительными словами: «Если бы я не был давно и счастливо женат»; и тем не менее старший сержант чувствовала себя польщенной и свято верила в свою неотразимость. Менее успешным оказалось поданное по начальству письменное предложение реформировать порядок дежурств и впредь начинать суточную вахту под вечер, чтобы таким образом добиться наибольшей концентрации духовных сил к ночи, когда, как показывает практика, совершается больше всего преступлений. Нельзя отрицать, что в предложении этом была известная логика, и все–таки оно было воспринято, как очередная попытка Козлова подвести теоретическую базу под свою постоянную потребность во сне; так что рацпредложение даже не стали обсуждать. Таким образом, то, что прежде было его козырем, на новой должности, соответствующей только что полученной им майорской звездочке, обратилось против него же самого. Раньше это служило упрочению его славы. В ходе каждого допроса настает момент, когда воцаряется тяжелое молчание и все решается одним: у кого крепче нервы. Нередко напряжения не выдерживает работник милиции и очередным вопросом дает преступнику возможность вывернуться. Но Саша в этой области был непобедим. Он в упор смотрел на задержанного — а сам тем временем спал, как заяц, с открытыми глазами. Ходили даже слухи, что он засыпает, едва успев закрыть рот, однако это было уже преувеличением. Нашлись свидетели, готовые поклясться, что на церемонии получения новых погон виновник торжества задремал лишь в самом конце торжественной речи начальника управления и полез целоваться вовсе не оттого, что спросонья принял полковника за свою жену, но оттого, что был растроган до глубины души.

Так или иначе, сейчас самым разумным казалось — последовать примеру Саши Козлова, хорошенько выспаться до вечера и со свежей головой явиться в милицию.

Однако я, видимо, все же не выспался, потому что уже в первый миг моего появления в милиции меня изумило, до чего же оперативное помещение дежурной части было похоже на многократно виденное мною на экране кино и телевизора. Тот же пульт со множеством телефонов, тумблеров, кнопок и гнезд, с которыми управлялись причесанные как на бал обладательницы приятных голосов; на стене — такой же электрифицированный план города, на котором по вспышкам лампочек можно было следить за движением патрульных машин. Лишь немного оправившись, я понял, что фильмы, вероятнее всего, и снимались в этом самом помещении и что признаки социалистического реализма надо искать не в форме, а в содержании. Если я хочу осуществить свой план, мне надо забыть, что я тут — посторонний, поменьше пялить глаза на обстановку и побыстрее вникнуть в суть дела. Будить спящего поцелуем, изображая сказочного принца, я не собирался, и потому постарался как можно громче стучать каблуками.

Но ответственный дежурный не спал; надо полагать, его система сигнализации действовала безупречно.

— Хочешь? — предложил он, отвинтив колпачок термоса и наливая в него дымящийся кофе.

— Что нового? — после вежливой паузы, заполненной отхлебыванием переслащенного на восточный манер кофе, я задал вопрос, ради которого был готов даже к бессонной ночи.

— Буфет вот ремонтируют.

— А в городе?

Козлов пожал плечами, потом сделал вид, что листает дежурный журнал, чтобы сделать вдвойне убедительным свой ответ:

— Ничего интересного для твоих читателей. — И тут же стал развивать эту мысль. — Ведь что волнует их чувствительные сердца? Прежде всего — попавшие в беду дети. Похищенные или пропавшие без вести, забытые в пылающих домах, провалившиеся в прорубь или в омут — и героически спасенные. Затем щекочут нервы истории об изнасилованных женщинах. Далее — всякие неприятности, приключившиеся с известными людьми. Если, скажем, у Ивана или Петра угонят машину, это никого особенно не заинтересует. А вот если на улице разденут тебя, это будет уже поводом для некоторого оживления: вот, мол, он все писал про них, пока и сам не попал в беду; посмотрим, что он теперь запоет, не накрутит ли, наконец, хвост милиции, которая не может обеспечить порядок на улицах… Так что от души тебе рекомендую: что бы ты там ни написал о нашем совместном дежурстве, постарайся на всякий случай ругать нас побольше. Это всегда производит приятное впечатление, потому что показывает, что автор — человек принципиальный, которому сам черт не брат…

Речь его становилась все замедленнее, словно вместо кофе он пил валерьянку. Собрав остатки исчезающей бодрости, майор смог еще добавить:

— А теперь ступай, мне надо сосредоточиться. Поговори с ребятами — они, надо думать, уже вернулись с вызова.

— Что–нибудь серьезное?

— Иди, иди, — слабо отмахнулся Козлов.

— Кто сегодня дежурит?

Он не ответил. Наверное, видел уже второй сон, а сны у людей, изо дня в день сталкивающихся с теневыми сторонами жизни, может быть, для соблюдения справедливого равновесия, бывают на диво розовыми.

И в оперативной группе нашелся человек, с которым я был немного знаком. Правда, о нем я больше слыхал от других, чем узнал прямым путем; но то были вполне достоверные источники, и поэтому личность инспектора Оскара Силиня не являлась для меня совершенно чужой.

Он обладал привлекательным, но одновременно и вызывавшим антипатию характером. О таких в начале фильма трудно бывает сказать, какими они окажутся к его концу. Может быть, исправятся, пройдя через придуманные автором испытания. Или окажутся любителями легкой жизни, не справятся с трудностями, проявят малодушие. Но с таким же успехом внешний цинизм может оказаться лишь маской, под которой скрывается чувствительный, легко ранимый человек.

Что я знал об Осе, которого работники старшего поколения, помнившие прозвище некогда знаменитого баскетболиста Гунара Силиня, ласкательно называли «Силой»? Рос он в семье начальника стройки республиканского масштаба. До призыва в армию пользовался всеми преимуществами, какие давало общественное положение отца. Со службы вернулся женатым, и в качестве запоздалого свадебного подарка получил от родителей «жигули». Старшие Силини недолго терпели задиристый характер невестки, и в результате трехступенчатого обмена раздобыли для молодых отдельную квартиру. Но через несколько месяцев капитулировал и Оса, укрывшийся от семейной жизни в Минскую школу милиции. Когда он вернулся оттуда, гнездышко оказалось пустым, и даже прощальное письмо валялось на полу: всю обстановку жена увезла с собой. С первой получки инспектор Силинь обзавелся широкой тахтой, письменным столом и несколькими стульями; этим он и ограничился, полагая, что приобрел совершенно достаточно для тех нескольких часов, какие придется проводить дома. Болтали, что за столом он иногда, чтобы расслабиться после работы (лейтенант работал в отделе по расследованию особо опасных преступлений или, проще говоря, убийств), пишет лирические стихи и мелодраматические рассказики, однако проверить эту информацию не удалось. Куда более правдоподобными казались разговоры о том, что свободные вечера он никогда не проводил в одиночестве, но приглашал старых, а иногда и новых подруг, обещая прокрутить для них уникальные записи самодеятельных бардов. Это более подходило к его характеру неутомимого искателя, не однажды приводившему на работе к острым противоречиям. Смелый, далее безрассудный в оперативных действиях, Оса не боялся и начальства, с необоснованным презрением проводя знак равенства между опытом и рутиной. Еще большее неудовольствие вызывали у коллег свойственная ему самоуверенность и присущее молодости стремление изображать как акт самоотверженности и бескорыстия все то, за что он боролся по доброй воле. Так что когда руководство отделом сменилось, новый начальник, которого Силинь до того не раз катал на своей машине, вызвал его для дружеской беседы и предложил перейти на другую работу.

И вот теперь он стоял передо мной — в хорошо сшитом кителе, подчеркивавшем его спортивную фигуру, — и испытующе глядел темными, подернутыми дымкой безразличия глазами, умевшими, без сомнения, и ласкать, и жалить. На губах его застыла ироническая усмешка.

— Так где вы теперь? — спросил я, когда мы преувеличенно сердечно пожали друг другу руки.

На лице темноволосого лейтенанта, которое, несмотря на несколько мелковатые черты, могло бы принадлежать и киногерою, промелькнула легкая гримаса.

— В транспортном отделе. Ловлю автомобильных воров. Да только…

— Да, да?

— Поймать удается разве что угонщиков, да и тех мы почти всегда отпускаем, потому что практически несовершеннолетним за такие штуки полагается лишь условное наказание. Раньше таких тонкостей не понимали. Если цыган сводил чужую лошадь, это была кража, и его совали в кутузку. А мы стали уж такими гуманными, что прямо тошнит. И еще удивляемся, откуда берутся новые преступники. Словно бы не сами воспитываем их в инкубаторе, подогреваемом мнимой добротой…

Остановить это словоизвержение удалось не сразу. Но не затем же я пришел, чтобы выслушивать давно известные истины. Мне нужны факты, выводы я сделаю и сам, и к тому же — вне сомнения — лучше, чем этот зеленый теоретик криминологии.

Надо полагать, и он думал обо мне не намного лучше, и на мой вопрос ответил агрессивным вопросом:

— Опять ищете материал для эффектной статейки? Ну да, сейчас ведь модно таким путем доказывать свободу критики и дать читателю почувствовать, что все его грешки — мелочь по сравнению с тем, что происходит по соседству. Однако то, что вы сейчас услышите, никто, я вас уверяю, печатать не станет, так что не изводите зря бумагу.

— Ну, а если все же попробовать? — Я начал понимать людей, которых самоуверенный тон Силиня выводил из себя.

— Пока что такие вещи фигурируют только в отчетах министерств внутренних дел и здравоохранения, — усмехнулся лейтенант. — Пожалуйста, мне не жалко, может быть, при случае и подбросите в печать какую–нибудь пригодную информацию.

Он провел меня в дальний угол помещения, где наш разговор никому не мешал, усадил в кресло, обтянутое неприятно–холодным дерматином, и закурил, пряча, словно школьник, сигарету в ладони.

— Когда уйду на пенсию, непременно брошу. А пока это единственное средство, чтобы сохранять нервы в порядке.

— Не поздно ли будет? — снова попытался я уколоть его, обиженный тем, что он не предложил закурить и мне.

Силинь отмахнулся:

— Там увидим. Короче говоря: тривиальный случай — заметьте, я не говорю, что типичный. Нам позвонили со «Скорой»… Нет, лучше с самого начала. Позвонили в «Скорую». Срочный вызов — приступ нестерпимой боли, температура, все, что говорят обычно, чтобы медики не очень копались. Шофер с санитаром покурили в ожидании, потом спохватились, что адрес вроде бы знакомый, и на всякий случай поднялись в квартиру — может быть, придется выручать докторшу. На счастье, дверь оказалась незапертой, а внутри — так и есть! — два типа приставили ей нож к горлу, требуя, чтобы она впрыснула им морфий, омнапон, пантопон. Два мужика и баба. Ну, ребята дали им как следует и сообщили по радиотелефону нам. Когда мы через полчаса прибыли, те еще даже с места не сдвинулись. Так обессилели без своей отравы, что и смыться не могли, лежали на грязных матрацах, пялились в потолок и ждали неизвестно каких чудес, прекращения своих мучений, блаженства, какое дается привычным наркотиком — а может быть, смерти ждали, иди знай… И тут снова сработала наша прославленная человечность, хотя у таких, я полагаю, нет даже права зваться людьми. Надо бы засадить за вооруженное нападение на женщину, а их, вернее всего, отправят лечить за казенный счет. Наш доктор и сейчас еще возится с ними в поте лица — искусственное дыхание, сердечные капли, да кто не знает старика Розенберга? Не успокоится, пока не поднимет их на ноги, а потом сам примется сосать валидол и рассказывать о своей больной жене… Даже думать противно. Лучше уж собак любить, как наш Карлуша, — тут хоть знаешь, с кем имеешь дело… Старик Дарвин, я думаю, ошибся: история человечества началась вовсе не тогда, когда обезьяна поднялась на задние ноги или взяла в руку орудие труда, а в тот день, когда наш достойный предок научился притворяться и изображать Человека с большой буквы.

Сигарета догорела, монолог Силиня закончился, да к тому же эффектным, поднятым до обобщающего уровня выводом. Он швырнул окурок в окно и повернулся ко мне:

— Пришли бы в пятницу вечером или в субботу, вот тогда здесь — ни минуты свободной.

— Тогда бы вас тут не было.

Не решив, как реагировать на эти слова, Силинь предпочел воспринять их как комплимент и скромно оставил без ответа.

— Ну, я, конечно, перегнул, — словно спохватился он. — У вас могло сложиться неверное представление, что в Риге непрерывно происходит что–то неладное. Вызовы через каждые пять минут, как писали бы статистики. Но ведь люди звонят по ноль–два не только, чтобы сообщить о преступлениях. Вот идите послушайте — узнаете, с какими только вопросами не обращаются в милицию: как найти пропавшую собаку, куда сдать в чистку забрызганное грязью пальто и кому послать счет — дворнику или автоинспекции, какие дежурные магазины открыты после десяти, почему по радио не сообщили, как сыграли наши динамовцы — в конце концов, это же милицейская команда!.. Катя, переключи–ка свой аппарат на внешнюю точку!

Как назло, телефон молчал. И лишь когда уже стало казаться, что этим вечером вообще никто не позвонит, загорелась сигнальная лампочка.

— Милиция слушает, — бархатным голосом произнесла до невероятия светловолосая операторша, придвигая блокнот поближе. И через несколько секунд уже резче: — Говорите же! Если звоните из автомата, нажмите кнопку!

— У меня украли машину! — выкрикнули на другом конце провода, и отчаянный призыв, усиленный до двойной громкости, разнесся по всему помещению. — Час назад еще была…

— Кто говорит? — спросила Катя, приглушив динамик до терпимой громкости и включив диктофон.

— Владелец, понятно, и с вашей помощью, надеюсь, не только бывший. — Волнуясь, человек все же попытался выжать из себя весьма сомнительную остроту.

— Имя, фамилия, адрес? — Катя улыбнулась, но голос ее по–прежнему звучал бесстрастно и официально.

— Ах да, простите. Эгил Попик, с вашего разрешения. Работаю в Театре оперы и балета. — Последовала пауза, казалось, потерпевший пытался вспомнить свой адрес.

— Самое глубокое контральто нашего хора, — с уважением прошептал Силинь, не выказавший, однако, никакого волнения по поводу кражи.

— Вы знаете его? — я не мог сдержать удивления. Рига, конечно, не Москва, но и у нас подобные совпадения могут показаться читателю плодом неуемного воображения автора.

— Не он, а Катя. Жаль только, что она по уши влюблена в сегодняшнего ответственного дежурного. Однако бессмертный Саша наверняка проспит и эту возможность.

— Адрес? Где вы живете? — терпеливо допытывалась Катя.

— В Задвинье. Но какое это имеет значение? Машину–то угнали от Театра драмы. Во втором антракте вышел покурить — а ее нет.

— Тогда совсем хорошо, ведь это по соседству! — обрадовалась Катя, словно услышав приятную новость. — Сейчас подъедем. А вы пока прогуляйтесь там, посмотрите — не брошена ли машина за ближайшим углом. Или бывает, что мальчишки покатаются и к концу спектакля поставят назад.

— Да что вы меня утешаете, как маленького! — рассердился потерпевший. — Запишите лучше номер машины и ее приметы! — Тут голос его снова сделался жалобным. — Бога ради, сделайте что–нибудь, объявите тревогу, составьте протокол!

— Акт вы составите вместе с нашим работником, — холодно прервала его оператор. — Диктуйте! — И, тяжело вздохнув, стала записывать:

«Темно–синий ВАЗ–2106, номерной знак 35–40 ЛТУ, на заднем стекле нанесена светящаяся надпись «Милый, не спеши» и установлен дополнительный стоп–сигнал в виде глаз филина, на крыше — металлический решетчатый багажник. В баке — литра четыре–пять, не более, собирался заправиться после театра».

— Спасибо. Ждите наших работников. Сообщение приняла старший сержант Голубович. — Катя дала отбой и нерешительно обратилась к Силиню:

— Слушай, Сила, ты мог бы потихоньку начать, это ведь по твоей линии. А ответственному я доложу сама.

— Будет исполнено! — картинно щелкнул каблуками инспектор и начал действовать.

Было ясно, что это стандартные ходы. Прежде всего он связался по радио с патрульными машинами, затем позвонил в дежурную часть автоинспекции, попросил оповестить и контрольные пункты «Латавтотэка», а в заключение переговорил со штабом добровольной дружины. И в этом разговоре он тоже в первую очередь попросил обратить внимание на дурацкую надпись на заднем стекле.

— Номер можно заменить, — объяснил мне Силинь. — Минутное дело. А такую надпись надо счищать ножом, букву за буквой, если только под рукой нет горячей воды. Но для этого нужно время и условия. Так что придется нам поторопиться, пока милый еще не спешит.

— Вы полагаете?..

— Пока я еще ничего не предполагаю. Едем!

В комнате отдыха, сидя на кушетке и перегородив своими длинными ногами выход, дремала следователь Байба Ратынь. Без очков лицо ее казалось беззащитным, совсем детским, невзирая на капитанские погоны на ее милицейском кителе: как и Силинь, на дежурство она явилась одетой по форме. Привычным движением она одернула юбку, чтобы прикрыть круглые коленки, и даже не открыла глаз.

— Что, поехали?

— Спи спокойно, — неожиданно мягко проговорил Силинь, — обойдемся без тебя. А где Андж окопался?

— Говорил, подремлет в машине. Боялся, наверное, скомпрометировать меня. Или себя. — Она открыла близорукие глаза и, увидев туманные очертания постороннего, спохватилась: — Что же ты не предупредил, что не один? Извините, я сейчас…

Но мы уже затворили за собой дверь.

На улице стояли белесые сумерки. Ни свет, ни тьма. Странно: далеко не сразу привыкаешь к тому, что стрелки передвинуты на час вперед. Через несколько месяцев покажется естественным в девять часов зажигать свет, но сейчас, три недели спустя после Янова дня, все еще тянет по традиции включить электричество, даже не дожидаясь полуночи.

— Как они не боятся засветло лезть в чужие машины?

— Самое удобное время, — не согласился Силинь. — Час назад лило как из ведра, а в такую погоду люди бегут, не глядя по сторонам. Забраться в машину — плевое дело, я сам знаю с дюжину таких приемов, когда это делается в пять секунд. Только не стану раскрывать их, не то бы еще используете мои советы при угоне.

— А если включится противоугонная сигнализация? — не отступал я.

— Не страшно, — усмехнулся он. — Пока кто–нибудь соберется выскочить на улицу, они в трех кварталах отсюда уже успеют вскрыть другую тачку. Я вот к своей машине приладил такой железный крюк, что соединяет руль с педалью сцепления. С тюремную решетку толщиной. Пусть–ка попробуют перепилить!

После такой лекции я был немало удивлен, увидев около театра довольно много машин. Силинь двинулся на розыски незадачливого владельца, а мы с водителем милицейского микроавтобуса приблизились к единственному пустому месту на тесно уставленной машинами всяких марок стоянке.

Воздух по–прежнему пахнул дождем, небо закрывал толстый слой облаков, мешая вечерним звездам отражаться во множестве лужиц. Сухой асфальтовый прямоугольник недвусмысленно свидетельствовал, что еще недавно здесь стояла машина. Но это позволяло судить разве что о размерах похищенного автомобиля — никаких других выводов сделать было нельзя. И даже предельно напрягая воображение, я не мог представить, с чего начал бы, окажись я сейчас на месте Силиня.

Андж, парень лет двадцати пяти, но уже с брюшком от постоянного сидения за рулем, пожал плечами:

— Все, что могли, мы уже сделали, не тащить же сюда собаку, эксперт тоже не скажет ничего нового. Глухое дело. На этот раз, может, и повезет, потому что мужик вовремя спохватился. Не успеют отогнать в лес или в какой–нибудь гараж. Иначе через два дня она уже сменила бы цвет и номер, а тогда — ищи иголку в стоге сена.

— Выходит, такая кража — без малейшего риска?

— В наши дни без риска и к жене в постель не залезешь… Раньше или позже они все же попадаются — кто за спекуляцию крадеными колесами или приемниками, кто за нарушение правил движения, когда приходится предъявлять автоинспектору технический паспорт…

Когда мы вернулись к автобусу, в нем уже сидел Эгил Попик и под руководством Силиня писал так называемое объяснение.

— Да что мне тут объяснять? — протестовал он. — Словно бы мне надо оправдываться в том, что вы не уследили за моей машиной. Я не объясняю — я жалуюсь!

— Вы не суетитесь, гражданин, а пишите! — подбадривал его лейтенант. — Время дорого.

— Да, время! — словно опомнился потерпевший. — Сейчас жена уже беспокоится, куда я провалился, думает, наверное, что застрял в буфете. А когда узнает, закатит такой концерт — куда там всяким увертюрам и торжественным маршам. Может быть, товарищ лейтенант, вы вместе со мной…

— Ну уж нет, — энергично отверг предложение Силинь и, видя, что Попик вовсе не торопится писать, напомнил: — Кто же тогда станет разыскивать вашу машину?

Хитрый ход увенчался успехом. Подавленный несчастьем, а может быть еще и страхом, потерпевший схватил шариковую ручку и в графу «занимаемая должность» вписал «реквизитор». Затем снова отложил ручку в сторону.

— Дело не в машине. Инара вовсе не такая жадная — может быть, даже обрадуется, что меньше станет хлопот, а за страховку можно будет отремонтировать квартиру и купить импортную обстановку. Но она наверняка припомнит, что с самого начала хотела идти в театр пешком, и запустит свою любимую пластинку: «Ты со мной никогда не считаешься, думаешь только о своих удобствах, а не о моем здоровье…» И так далее. Слез будет больше, чем в сцене смерти в «Травиате».

— Время! — снова напомнил Силинь.

Эгил Попик некоторое время послушно писал. Но вдруг рука его замерла у графы, где надо было проставить дату.

— Гениально! — воскликнул он. — Скажу ей, что во время третьего действия отвел машину в гараж, чтобы после спектакля прогуляться до дома пешком и проветрить легкие. Только бы снова не начался дождь… Вы же найдете машину до утра, товарищ начальник?

В этом вопросе было столько боли и надежды, что Силинь ощутил потребность ответить столь же серьезно:

— Постараемся. Но ручаться не могу.

Загорелась красная лампочка радиотелефона, захрипел зуммер.

— Шеф появился, — сообщил голос Кати; перемежавшийся атмосферными помехами, он теперь скорее напоминал хриплый баритон, чем мелодичное контральто.

— И что он?

— Звонит домой по телефону, что же еще. Сообщает, что живым и здоровым добрался до цели своей прогулки. Так что не спеши, раньше чем через сорок минут он никогда не вешает трубку, — успокоила Катя.

Силинь все же заторопился.

— Так вот, гражданин, ваши семейные проблемы решайте без участия милиции. Если через полчаса ваше объяснение не будет на моем столе, пеняйте на себя! Андж, включи мигалку и газуй!

Андж, однако, спешить не стал. Он терпеливо выждал возможность спокойно выехать на улицу, потом постоял перед красным светофором. Он вообще славился тем, что соблюдал все правила движения, в том числе и те, нарушение которых едва ли не обязательно для всякой милицейской машины. «Тише едешь, дальше будешь», — возражал он на все упреки, а особо торопливых работников своей медлительностью доводил чуть ли не до бешенства.

То была очень хитрая политика. Андж мог бы посоперничать с любым гонщиком, однако зная, сколь высоко ценит быструю езду начальство, он опасался, как бы его не забрали в министерство, определив в шоферы к одному из заместителей министра. Тогда пришлось бы распрощаться с выходными, а заодно и с автошколой, в которой Андж неплохо прирабатывал, где его обожали курсантки и где регулярно бывали вечеринки, на которых обмывались водительские права. На вечеринках во время «дамских» танцев Анджа так и осаждали поклонницы. Его небывалая популярность основывалась на многих причинах. Прежде всего он был холост, во–вторых, в отличие от прочих инструкторов, никогда не прибегал к грубости — даже когда мотор по вине курсантки глох посреди трамвайных рельсов. Он и тогда не произносил ничего обидного, ограничиваясь словами: «Спокойно, девушка, спокойно». В–третьих, никогда не брал взяток, разве что сувениры на память после успешной сдачи экзаменов. А экзамены с первого раза сдавали даже самые нервные дамочки — потому что (в–четвертых) автоинспекция также относилась с уважением к его незапятнанной репутации и не придиралась к таким мелочам, как не выключенный вовремя указатель поворота или слишком резкое торможение. Я в свое время тоже учился у Анджа и едва не подставил под удар его доброе имя, когда во время экзамена бросил руль и стал колотить по спине сидевшего рядом инструктора, который непрерывно кашлял, чтобы тем отвлечь мое внимание от обстановки на проезжей части.

В оперативном помещении былая сонливость сменилась приятным моему журналистскому сердцу оживлением. Не желая подслушивать частные разговоры начальника уголовного розыска, сюда перебрался и ответственный дежурный по городу. Сейчас он пояснял Байбе Ратынь:

— Вот только освободится место начальника отделения, я сразу вернусь на настоящую работу, где у каждого дела есть начало и конец и где видишь результаты своих трудов. Полковник Дрейманис не возражает.

Я подумал, что наконец познакомлюсь с начальником уголовного розыска города, о котором мне доводилось слышать очень много противоречивого. Например, что он заносчив и заботится только о своем самочувствии. Что он глубоко переживает чужие беды и на этой почве нажил себе инфаркт. Что после возвращения на работу стал еще упрямей прежнего и без конца повторяет одни и те же байки о своих успехах в молодости. Что он способен вновь и вновь анализировать обстоятельства дела, ища аналогии в прошлом, лишь бы докопаться до истины. Что он так подолгу засиживается на работе только потому, что дома уже надоел всем своими бесконечными жалобами на подорванное здоровье, здесь же подчиненные встречают его нытье весьма сочувственно. И что он никогда не жалеет себя и для общего блага готов позабыть о своих хворобах. Что о больном сердце он вспоминает, лишь когда это ему выгодно, и глотает таблетки, чтобы вызвать смущение у собеседников. И что он сознает свою ответственность, знает меру своим силам и прежде времени весел не бросит. Одним словом, он, как все талантливые люди, был сложной и многогранной личностью.

— Вот и я так же думаю! — тем временем откликнулась на слова Козлова Байба Ратынь. — Помнишь, в свое время и я хотела сменить работу, только, как говорится, в диаметрально противоположном направлении. С утра до вечера возись с одними подонками, а тут еще ваши грубые шуточки, вечные кровавые рассказы, жаргон, который и отталкивает и в то же время прилипает. Никогда не забуду выражение лица моего мужа, когда впервые крепко выругалась дома — не со злости, а просто так. Ну, так, как вы это делаете — чтобы выразиться посочнее, с перчиком. Он тогда уже сидел над кандидатской диссертацией и вращался в утонченном обществе саласпилсских физиков.

Она тихо засмеялась, но в смехе не ощущалось веселья. От возбуждения щеки ее раскраснелись, карие глаза за толстыми очками блестели, обрамлявшие лицо пряди темных, без блеска, волос придавали лицу выражение лукавства, и тем не менее назвать эту тридцатилетнюю женщину привлекательной было трудно. В ней чувствовалось что–то, граничащее с фанатичностью, какая–то односторонность, и ни в словах, ни в движениях ее не было той непринужденной легкости, какую мы так ценим в женщинах и на работе, и дома.

— Ладно, в то время это было бы не бог весть как разумно: мы фактически жили на мою зарплату. Но теперь муж зарабатывает прилично, девочкам нужна мать, а не вечно занятая тетя, которая поминутно вслушивается, не звонит ли телефон. Муж мог устроить меня юрисконсультом, потом мне предлагали перейти в отдел виз, там тоже нужны люди с юридическим образованием. Хорошо обставленный кабинет, свежие цветы в вазе, проспекты с цветными фотографиями, солидные, вежливые иностранцы, никаких сверхурочных — можешь и отвести дочек в садик, и забрать вовремя домой, чего же еще? Но стоило мне представить эту скукотищу — даже мурашки забегали. Нет, это не по мне…

— Знаешь, что я тебе скажу? — откликнулся на ее исповедь Силинь. — Будь я твоим мужем…

Ему не удалось закончить. Резко зазвонил телефон, соединявший городскую дежурную часть с автоинспекцией.

— Докладывает капитан Яузе. Пятьдесят третья машина только что засекла разыскиваемые «жигули» номер 35–40 ЛТУ и следует за ней по пятам. Ждет распоряжений.

Я при всем желании не смог бы изобразить, как майор Козлов в мгновение ока возник у телефона. Наверное, сработала накопленная за время продолжительного отдыха стартовая скорость.

— Кто за рулем?

— В угнанной машине — двое мужчин, в нашей — сержант Аспа Вайвар. Одна, потому что Буркова со вчерашнего дня в декрете.

— Обойдемся без интимных деталей, — недовольно поморщился Козлов и, прикрыв микрофон ладонью, неожиданно резко бросил Байбе Ратынь: — Вот видишь! А если бы обе они, как и полагается женщинам, занимались бумажками, то в машине сейчас сидели бы два мужика, и воры были бы, считай, у нас в руках. — Он взял телефон со стола и, таща за собой длинный шнур, подошел к плану города. — Продолжаем прерванный разговор. Где находится наш бдительный сержант, в каком направлении движется?

Ощутив в вопросе оттенок пренебрежения, капитан сухо ответил:

— В районе Пурвциемса. По третьему каналу можете связаться непосредственно.

Катя уже переговаривалась по радиотелефону:

— Пятьдесят третья! Вызываю пятьдесят третью!

— Пятьдесят третья слушает! — донесся сквозь треск помех взволнованный, прерывистый женский голос.

— Докладывайте! — приказал майор.

— Переехали через Деглавский виадук. Скорость — около шестидесяти. Они пока не заметили, что их преследуют, на моей машине нет отличительных знаков.

— Очень хорошо. Постарайтесь не вспугнуть. Следуйте за ними на достаточном расстоянии, связывайтесь с центром через каждые пять минут. Постараюсь прислать подкрепление. Все.

Он положил трубку, нагнулся к другому микрофону, но передумал и кивком подозвал Оскара.

— Будем считать, что тебя сегодня нам сам бог послал. Давай, покажи, чему ты научился на новом месте. Куда обычно загоняют краденые машины, где их раздевают?

— Сейчас поглядим. — Силинь всмотрелся в план. — Пока еще у них много возможностей. Смотри сам. — Его палец скользил по лабиринту улиц. — Московское шоссе, Лубанское направление, Видземские леса, не говоря уже о кольцевой дороге. Но их ограничивает бензин: они же не знают, что лампочка только что зажглась. Значит, будут ехать напрямик.

— Куда? — нетерпеливо повторил майор.

— Туда, куда договорились и где компаньон поджидает их с машиной, чтобы увезти добычу. Дай сообразить. — Он растопырил пальцы правой руки и стал водить ими по рижской окраине. — Похоже, что ближе всего — Улброкские заросли. Но порой у них такая логика, что не рассчитаешь.

Майор не стал спорить. Трудно было сказать, согласился ли он с выводом Силиня или скорее принял его в качестве рабочего варианта, чтобы не гадать на кофейной гуще.

— Внимание! Вызываю все патрульные машины, находящиеся на северо–востоке города, в треугольнике Пурвциемс — Межциемс — Кенгарагс! — От сонливости майора не осталось и следа, сейчас Козлов походил на полководца, отдающего войскам приказания перед битвой. — Следует перекрыть путь автомашине «жигули–супер–люкс» чернильной окраски. Номер машины 35–40 ЛТУ, она пытается вырваться из города. В машине двое мужчин, не исключено, что они вооружены. Чтобы избежать аварии, по возможности воздержитесь от преследования. Немедленно свяжитесь с…

Словно только и дожидаясь этих слов, сержант Вайвар прервала инструктаж майора. На этот раз в ее голосе слышался неподдельный азарт:

— Говорит пятьдесят третья. Объект внезапно резко увеличил скорость. Чтобы не отстать, приходится держать около ста. Движемся по улице Дзелзавас.

— Спросите, а с чего это они так заторопились? — проговорил кто–то у меня за спиной.

Я оглянулся. В открытых дверях стоял тучный седой полковник. Никем не замеченный, он, видимо, вошел уже достаточно давно, но только сейчас счел нужным вмешаться. Говорил он негромко, но с такой дикцией, которая позволяла словам преодолеть расстояние от стены до микрофона, а оттуда — до одинокой девушки–сержанта в машине автоинспекции.

— Дважды оглядывались, потом сделали левый поворот под красный свет. Я не отставала от них, и это, видимо, их напугало. Разрешите обогнать и преградить дорогу.

— Категорически запрещаю! — даже не посмотрев на полковника, отрубил ответственный дежурный. — Включите дальний свет, может быть, опознаете кого–нибудь из них.

Некоторое время стояла тишина. Но когда уже казалось, что сержант Вайвар отключилась, ее голос зазвучал снова. На этот раз в нем слышалась безнадежность.

— Мне за ними не угнаться. Они жмут, как сумасшедшие, крутят по новым кварталам, ныряют в проходные дворы… — дальнейшие слова растворились в чем–то, напоминающем всхлипывания.

— Странно, — разочарованно сказал Силинь. — А я–то собрался пригласить Аспу в нашу команду по ралли.

— Чего вы хотите от женщины, — поджал губы Козлов. Но тут же вспомнил, что микрофон не выключен, и строго приказал:

— Внимание! Остается в силе распоряжение заблокировать выезды из Риги. Экипажам ближайших патрульных машин немедленно направиться к сержанту Вайвар!

Я ощутил неудовлетворенность. Мысленно я уже сочинил нечто вроде радиорепортажа о гонке между стражами закона и его нарушителями, победить в которой должен был, разумеется, закон. А такой вот ничейный счет вряд ли удовлетворил бы читателей.

— Птички были почти что в клетке, надо же — такая незадача, — сокрушенно вздохнул Силинь. — Был бы за рулем я — эти субчики узнали бы, что такое настоящий кросс… Ну ничего, главное — удалось напасть на след.

Удивленный неожиданной вспышкой оптимизма, я повернул голову и увидел Эгила Попика. Его тащила за руку энергичная пожилая дама, длинное нарядное платье и оголенные плечи которой, уместные на премьере, здесь выглядели несколько странно. За другую руку потерпевшего пытался удержать молоденький милиционер, усилия которого, однако, оказались тщетными.

— У моей супруги — важные сведения, которые могут помочь розыску! — прохрипел Попик.

Странно, но выглядел он сейчас бодрее прежнего, словно бы все невзгоды, связанные с угоном машины, его уже миновали. Сутулая спина, казалось, распрямилась, он стал даже выше ростом и мог теперь поглядывать на жену сверху вниз. Оказалось, что и у него был свой козырь, и это сразу уравняло отношения супругов.

— Говори, Инара, — потребовал он. — Расскажи, что же ты столь легкомысленно засунула в «бардачок»?

Супруга сделала кислую гримасу.

— В отделении для перчаток лежали квитанции химчистки. Кто же мог подумать, что мой муж позволит украсть нашу машину? Все мое белье… — Она говорила все более возбужденно. — А кто уговаривал меня не стирать самой, поберечь руки? Он! И теперь на моих льняных простынях будут валяться грязные воры! Даже если я получу их обратно, никогда больше не смогу спать на них спокойно, будет мерещиться всякая нечисть…

— Выйдите в коридор и напишите заявление с указанием химчистки, — сказал полковник Дрейманис. — Этим вы нам очень поможете, спасибо!

Как ни странно, она тотчас же подчинилась.

— Вы устроите там засаду? — с надеждой спросил Попик.

— Таких дураков среди современных воров не осталось, — махнул рукой Силинь. — Они не меньше вашего читают детективы, смотрят фильмы… Мы на всякий случай предупредим химчистку — хотя грабителям сейчас их собственная безопасность куда дороже, чем самые белые простыни. Скажите, сколько у вас на самом деле оставалось бензина?

— Когда выезжали, лампочка мигала, — прикинул Попик. — Километров на тридцать–сорок, не больше, и то если ехать экономно.

— Об этом сейчас говорить не приходится: они жмут на всю катушку. Оставьте ваш телефон и отведите жену домой. Очень возможно, ночью я позвоню.

— Товарищи начальники! Мы ведь потерпевшие, так сказать, жертвы вашей недостаточной бдительности, — угодливой улыбкой Попик попытался смягчить остроту упрека. — Не отвезете ли вы нас домой?

— Это значило бы оторвать машину от общего розыска. Вы этого хотите? — Усмешка Силиня тоже не соответствовала его словам. — К тому же ночные прогулки, если не ошибаюсь, способствуют хорошему самочувствию вашей супруги.

Ну ладно; а что же я до сих пор собрал? Материал для небольшой зарисовки о заурядной милицейской ночи, какой можно будет опубликовать под успевшей уже надоесть рубрикой «Наблюдения и раздумья». Несколько шпилек в адрес мещанства, несколько выводов на уровне «В–их–ра–боте–мелочей–нет». Блестка–другая юмора, одна–две щекочущих нервы детали, какие, надо надеяться, удастся почерпнуть из повествования сержанта Вайвар. Одним словом, типичная статейка для воскресного номера. Ничего не поделаешь, придется, не поддаваясь усталости, проторчать здесь до утра. Интересно: Козлов уже весь кофе выдул?

— Добрый вечер, — откликнулась тем временем Катя на приветствие какого–то нового невидимого собеседника и тут же сморщилась, словно от глотка переслащенного чая. — Вы нас не беспокоите, гражданин, это наша служба… Жена пропала? Минутку, сейчас запишу. Фамилия, имя, отчество, когда видели ее в последний раз? Ах вот как, сегодня не возвратилась с работы. А когда она, по–вашему, должна была прийти? Полчаса назад? Ну, знаете ли, гражданин, вы действительно беспокоите. — Она хотела уже положить трубку, но заметила предупреждающий жест полковника и уже другим тоном закончила: — С вами будет говорить начальник уголовного розыска.

— Полковник Дрейманис у аппарата, — произнес тот, когда телефон переключили на внешний динамик. — Рассказывайте, гражданин, все, что у вас на душе, только, пожалуйста, по порядку.

— Биографию с рождения? — осмелился пошутить звонивший.

— Достаточно будет, если начнете со дня свадьбы.

Честно говоря, я не мог отделаться от подозрения, что полковник хочет таким способом немного скрасить скуку или же найти оправдание своему позднему пребыванию здесь. И все же, как и все прочие, вслушивался в голос незнакомого мужчины. В нем не ощущалось ни малейшего признака хмеля, разве что преувеличенная забота о безопасности жены и словно бы какое–то чувство вины.

— Поженились мы четыре года назад, и в результате гармоничного брака два года назад у нас родился сын.

Что он паясничает, почему не может простыми словами сказать, что любит жену и счастлив с нею? Но таково уж наше время: боясь впасть в сентиментальность, люди скрывают свою сердечность за напускной иронией, а самые прекрасные слова загнали в подполье.

— Своей квартиры у нас еще нет, так что зимой живем на даче родителей жены, словно лебеди с подрезанными крыльями. Кстати, и фамилия моя соответствует: Гулбис — лебедь. Марис Гулбис, жену зовут Лигитой, она на год старше меня, ей, значит, неполных двадцать семь, работает звукооператором в радиокомитете, — продолжал он. — Раньше, когда она возвращалась с вечерней смены последней электричкой, я встречал ее на станции, а на этот раз не смог: сынишка захворал, и я побоялся оставить его одного. У меня и сейчас земля горит под ногами, потому что звоню по единственному автомату в поселке.

— Вы не допускаете, что она задержалась на работе? — спросил полковник.

— Я звонил в радиокомитет. Вахтер видел, как она уходила вместе с двумя сослуживцами.

— А им вы позвонили?

— У меня больше нет двушек. Будить соседей неудобно, все уже спят.

— Ясно, а в милицию позвонили потому, что ее вызвать можно и без монетки, — заключил Дрейманис; недаром он был опытным криминалистом, — Договоримся так, товарищ Гулбис: сейчас бегите домой, и если жена вернулась, сообщите нам минут через десять. Успеете? С ее коллегами, если понадобится, я свяжусь сам. Да, на всякий случай — ваш адрес.

— Поселок науки и техники, восьмая линия, дом три. И еще раз — простите за беспокойство.

— Вы случайно не в сфере обслуживания работаете?

— Нет. Заместителем начальника цеха.

— Вот почему вы такой вежливый, — протянул полковник. — Ну, доброй ночи.

Первый радиокомитетчик, которого разбудил звонком Силинь, был сердит и неразговорчив. С женой Гулбиса они дошли вместе только до ближайшего угла. Может быть, больше сможет рассказать Рич Стипран, он обычно ездит тем же поездом, у него там на даче вроде бы даже телефон есть. Нет, номера он не знает — позвоните в милицию, там скажут… Последние слова показывали, что человек действительно еще не проснулся по–настоящему.

Милиция приняла добрый совет к сведению, и уже через несколько минут Силинь расспрашивал диктора Стипрана, чей всем знакомый голос придавал каждому его слову характер официального сообщения.

Да, конечно, ради бога, пожалуйста. О Лигите Гулбис — только самое лучшее. То же и об ее муже, урожденном Алкас, он принял фамилию жены, чтобы избавиться от нежелательного созвучия «алкаш»; да, он как бы друг их дома; последний раз — этак с час назад, когда она сошла на своей станции, а сам он поехал дальше; нет, проводить ее не пришло в голову — как бы он тогда попал домой, поезд–то последний! Думал, что ее встретит Марис; правильно, ее беспокоило здоровье сына, с собой она везла купленные в буфете лимоны, первая клубника еще дороговата даже в день получки; да, пожалуйста, он еще самое малое час не будет ложиться, охотно раскочегарит свой «запорожец» и выедет навстречу; нет, никаких вещичек Лигиты, по каким собака могла бы взять след, у него, к сожалению, нет; ясно, что мужа без надобности лучше не беспокоить; ладно, договорились!

Прошло десять минут, пятнадцать — Марис Гулбис не звонил. Согласно договоренности, это должно было означать, что жена его не вернулась.

Но кто же не знает, что лишь плохие вести летят быстро — в мудростях, истертых до того, что они превратились в поговорки, обычно кроется истина. Я тоже никогда не торопился делиться хорошими новостями, зато всегда спешил позвать на помощь, едва только начинал жать башмак. Хотелось верить, что Гулбис благополучно встретился со своей Лигитой и в эту минуту устраивает семейный скандальчик местного значения — испытанное средство для гашения стресса.

Когда, наконец, раздался звонок внешнего телефона, полковник великодушно позволил Кате взять трубку; он был уверен, что тревоге объявят отбой.

На сей раз Марис Гулбис не просил извинения.

— Полковник еще там? Скажите ему, что о Лигите до сих пор никаких известий. Я больше не знаю, что делать.

— Ждите, — сказал Дрейманис. — Через полчаса будем у вас.

— Врача и проводника с собакой! — распорядился Козлов. — Оса, захвати корреспондента, что ему здесь болтаться без толку…

— И капитана Ратынь, — прибавил полковник.

— Вы действительно думаете?..

— Что оперативная группа без женщины — все равно что машина без запасного колеса. Никогда нельзя поручиться, что не понадобится. — Широко зевнув, он поднялся. — По дороге подбросите меня домой.

Доктор Розенберг словно сошел с иллюстраций к собранию сочинений Диккенса. Именно таким представлял я мистера Пиквика: кругленьким коротышкой с прозрачно–голубыми детскими глазами навыкате, говорливым и деятельным. Держа на руках и укачивая, словно любимого внука, свою медицинскую сумку, он сидел на заднем сиденье машины и что–то увлеченно рассказывал Байбе Ратынь. Старшина Карлис со своей черной овчаркой устроился впереди. По его облику никто не сказал бы, что предки его были безземельными крестьянами из Видземе, много поколений тому назад пустившимися искать счастья на просторах Российской империи. Во внешности Карлиса преобладали черты, унаследованные от матери–башкирки. И все же в нем вдруг заговорил так называемый голос крови: отслужив в пограничном отряде где–то между Павилостой и Мазирбе, Карл Карлович Лапин решил вернуть свою фамилию к изначальному «Лапинь» и обосноваться в Латвии, где для него открылась возможность сохранить верность единственной своей привязанности — собакам. С ними он разговаривал на своем родном башкирском языке, а не на той ужасной смеси латышского с русским, которая, хотя и вызывала у девушек здоровый смех, все же не приводила к желаемым результатам.

На этот раз Андж не тормозил у каждого перекрестка. Включив сирену, пролетал их с восьмидесятикилометровой скоростью, не уделяя внимания светофорам. И это, как знал любой работник милиции, служило плохим признаком: если уж Андж спешит, значит, дело серьезное. Наверное, по той же причине и Оса молчал и даже не отвечал на мои вопросы.

На третьем участке восьмой линии светились два окна: на кухне и в гостиной. В похожем на беседку домике умещалась еще тесная спаленка. Ясно, что для двух семей здесь места не было. Зато сад был большим и выглядел хорошо ухоженным.

— Добрый вечер, — произнес знакомый голос. — Я Ричард Стипран.

Когда он появился в светлом прямоугольнике, я понял, почему этот известный диктор не работает на телевидении. Он был до ужаса тощим, лысая голова его с выпяченной нижней челюстью походила на безвкусную гипсовую пепельницу–череп, какими предприимчивые кустари в последнее время наводнили рижские рынки; к тому же известно, что лысина от века считалась недостатком, отнюдь не украшающим настоящего мужчину.

— Я еще не заходил. Одному неохота.

У меня тоже возникло неизъяснимое предчувствие беды, еще более подкреплявшееся трогательной картиной, какую можно было наблюдать через окно: в кроватке, подняв над головой кулачки, спал раскрасневшийся ребенок, у изголовья сидел тоже красный от волнения отец, раскрытой книгой отгонявший мух.

— По возможности обойдемся без преждевременного сочувствия, наигранной душевности. Если стряслась беда, то чем позже он о ней узнает, тем лучше, — предупредил Силинь.

— Может быть, лучше пока вообще не тревожить? — предположил Стипран, с сомнением оглядев нашу многочисленную группу.

— А как вы ее в темноте отыщете? По флюидам, что ли? — резким шепотом ответил Силинь. — Сделаем так: все остаются здесь, я войду к нему, а вы, товарищ диктор, захватите в прихожей какую–нибудь вещичку Лигиты, лучше всего домашнюю туфлю. Ясно?

Они вернулись почти сразу, и я мог бы поручиться, что Силинь и на этот раз прервал бесплодные разговоры своим неопровержимым аргументом: нельзя терять время.

— На станцию! — приказал он, усевшись в автобус.

— Я покажу дорогу. По шоссе тут километра четыре, и обычно все идут лесом, там вдвое ближе, — предложил Стипран, — но там в темноте сам черт ногу сломит.

— Это бы еще не самое худшее, — грустно откликнулся Розенберг. — Кости мы чиним быстро. Хуже со внутренними повреждениями. Думайте что хотите, Байба, но я не верю, что человека можно вылечить. Подлечить — да; помочь ему безболезненно, даже, может быть, с некоторым удовольствием прожить срок, запрограммированный еще в утробе матери, — на это наша медицина способна. В былые времена не говорили «медсестра». Сестра милосердия — вот что лучше всего выражает сущность нашего ремесла, а кстати, и определяет предел его возможностей: облегчить страдания.

Мы подъехали к станции. Теперь следовало глядеть в оба, подмечая как можно больше деталей, которые пригодятся потом в работе над репортажем. Надо стать зорким и наблюдательным не хуже Силиня, которому для восстановления общей картины происшествия тоже понадобятся все детали сложной мозаики.

Итак: на часах — четверть третьего, последний поезд из Риги прибыл и проследовал дальше пятьдесят восемь минут назад. Минутная стрелка электрических часов прыгала по делениям циферблата, а мы стояли на пустой площади и ждали Силиня, отправившегося на поиски дежурного.

— Зимой я вам назвал бы по имени любого пассажира, — оправдывался заспанный ветеран транспорта, в своей измятой клетчатой рубашке совершенно не соответствовавший моим представлениям об ответственном должностном лице. — А всех дачников кто же упомнит? И так уже порой думаешь: а остается ли в Риге хоть кто–нибудь на ночь? Все едут и едут. А с утра — обратно. Вот скажите: какой смысл вкладывать в землю деньги, строить дом, если приезжаешь только переночевать в нем? Жену молодого Гулбиса знаю, как же. Помню, она еще девчонкой с косичками выкинула в окно билеты родителей. Я тогда работал ревизором.

— Ну, и что вы? Заставили заплатить штраф? — поинтересовался Силинь, вдруг начисто забывший, казалось, о факторе времени.

— У нас не милиция, где и родную мать оштрафуют… когда начальство стоит над душой. Мать Лигиты скорей пешком шла бы в Ригу, чем поехала без билета.

— А этим вечером?

Дежурный не понял.

— Нынче вечером видели Лигиту Гулбис?

— А, понятно. Так точно, видел, далее поздоровался: все же у нее сезонный билет. — Видимо, дежурный осознал свою ответственность и отвечал теперь без обобщений и экскурсов в далекое прошлое.

— Сошло много народу?

— Все те же ночные птицы. Кошкины с ВЭФа, мадам Зирнис — она работает в рижской билетной кассе, ездит по служебному удостоверению. Еще оба официанта из пивного бара. Но вся эта публика свернула налево, лесом пошла только Лигита. Я еще спросил, не страшно ли. А она: что поделаешь, дядя Янис, перешла в вечернюю смену, пока ребенок болеет мы с мужем можем хоть подменять друг друга. Старую Гулбиху сюда ведь и колом не загонишь, она своего благоверного стережет, чтобы не шатался по ночам.

— Все? А поезда на Ригу никто не ждал? — спросил Силинь.

— Да дайте же досказать, не то голова кругом идет… Да, чуть не позабыл тех пэтэушников, что вылезли из предпоследнего вагона.

— Много их было? В какую сторону пошли? Около Гулбис не терлись?

— Кто их знает… Пока мы с Лигитой болтали, они уже пропали со всеми своими палатками и надувными плотами.

— На реке у них своя база отдыха, — вставил Стипран, — когда тут еще хоть мелюзга ловилась, я там иногда брал лодку. Это по ту сторону полотна.

— Спасибо, дядя Янис. — Силинь с его профессиональной хваткой успел, конечно, запомнить имя старика. — Если потребуется, растолкаем вас.

— Я на работе не сплю! — величественно заявил дежурный.

— Твой черед, Карлуша–Давай–давай! — и Силинь сунул Лапиню взятую с дачи синюю ночную тапочку. — Дай понюхать своему зверю, и пусть ищет.

— Ко мне, Мухтар! — скомандовал Лапинь.

— Ну конечно: больше чем на Мухтара у нас фантазии не хватает. Хорошо еще, что пока не стали обозначать лучших друзей человека просто номерами, — проворчал Розенберг.

Пес, казалось, вовсе не стремился выполнять свой служебный долг. Он повел мохнатой головой туда–сюда, оскалил клыки, словно давая понять, что подобная закуска не по нему.

— Молод еще, — заступился Лапинь за своего единственного подчиненного. — Но работает, что надо.

Пес, наконец, понял, что отвертеться не удастся. Глубоко втянул ноздрями запах туфли, потом, опустив нос к самой земле, двинулся по станционной площади, делая все более широкие круги. Вместе с ним, как волчок вокруг оси, вертелся Карлуша, с каждым витком все больше выпуская поводок.

— Идеальная тренировка для космонавтов, — даже сейчас Силинь не мог не съязвить. — Меня уже давно стошнило бы.

— Ищи, Мухтар, ищи! — погонял Лапинь собаку непрерывными окриками.

Когда и мне от одного вида этой карусели сделалось не по себе, она вдруг перестала вертеться. Поводок натянулся, и хозяин Мухтара едва устоял на ногах.

— Есть! Теперь, приятель, давай–давай! — Вот, оказывается, откуда происходило прозвище Лапиня.

Собака бежала уверенно, даже не принюхиваясь к земле. Наверное, видела только ей одной понятные следы. Позади характерным для пограничников стайерским аллюром бежал Карлис, за ним — Силинь, на бегу расстегивая кобуру.

— А вы не спешите! — крикнул он. — Не забудьте, сколько лет доктору!

Впрочем, Розенберг и не собирался включаться в погоню. Негромко вздохнув, он поднял сумку и исполненным достоинства шагом двинулся вслед за фонариками бежавших.

Мы втроем следовали за ним. Некоторое время включенные Анджем фары еще освещали утоптанную сотнями ног лесную тропу, потом вокруг нас сомкнулась темнота.

Вряд ли здесь было светлее и час назад, когда Лигита Гулбис шла домой. Но я заставил себя не думать о ней.

Особенно нелегко приходилось близорукой Ратынь, но и мне тоже: с детства страдаю куриной слепотой, Уверенно шагал один лишь Стипран, и у меня возникло подозрение, что этим путем он идет не впервые.

— Они слишком отклонились влево, — сказал диктор. — Так мы скоро выйдем на шоссе.

— Не критикуйте, пожалуйста, образованную собаку, — съязвил Розенберг, только что споткнувшийся об узловатый корень и едва не упавший при этом. — Где сказано, что она шла прямо домой? Может быть, завернула к подруге и заболталась. А мы теперь плутаем в этой проклятой мгле.

— Ну конечно, виновата всегда женщина! — тут же откликнулась Ратынь.

Они перебрасывались словами лишь для того, чтобы не молчать. Но легче от этого никому не делалось. Я, например, ощущал, что лоб мой покрылся потом и от усилий начинает ломить глаза. Отлично понимая, что никакая опасность мне не грозит, я все же вздрогнул, словно попав в ловушку, когда вокруг моей шеи обвилась липкая паутина. Малейший треск грохотом обрушивался на перепонки, в памяти сразу вставало все, что мне доводилось читать в детстве об умении следопытов и разведчиков передвигаться по лесу без малейшего шума. Мы же ломились, как стадо разъяренных кабанов, и, наверное, вспугнули бы любого возможного злоумышленника; предположению доктора, что Лигита могла задержаться у подруги, не верил ни я, ни он сам. Я давно отказался от первоначальной мысли фиксировать в памяти каждое свое наблюдение и ощущение — только циник мог бы в такой момент думать о своем ненаписанном произведении. Так низко я еще не пал.

— Они ждут нас, — сказала Ратынь.

Действительно, огоньки нашего авангарда больше не отдалялись, но обращенными назад пучками лучей подзывали нас.

— Всю последнюю часть пути она петляла, дважды меняла направление, — пояснил Силинь. — Такое впечатление, что она пыталась оторваться от преследователя. А здесь, — он посветил вниз, где мох был разрыт, словно тут поработали искатели ранних лисичек, — он ее настиг. Дальше вести Мухтар отказался. Надо рассыпаться в цепь и потихоньку двигаться вперед. Карлуша, привяжи своего безрогого, пусть не путается под ногами. Может, и вы останетесь здесь? — последний вопрос относился ко мне.

— Это не следы ног, — сказал Розенберг. — Поверьте старому охотнику. Это разворошили, самое малое, неделю назад. Скорее всего рылись кабаны.

Силинь не стал спорить.

— Вперед! Или хотите остаться с собакой? Товарищ диктор, в каком направлении ее дом? В опасности человек обычно бежит кратчайшим путем…

Уже через несколько шагов в ноздри мне ударил острый запах — нос мой, как бы возмещая слабое зрение, отличался особой чувствительностью.

Вслед за тем лучи фонариков справа и слева скрестились, и я увидел на земле тело женщины.

Она была совершенно нагой, лишь лицо накрывала скомканная тряпка, испускавшая явный запах эфира.

— Доктор! — позвал Силинь.

Розенберг уже склонился над Лигитой, отбросил «наркозную маску» и припал ртом к ее губам.

— Дышит — значит, выживет, — выпрямившись, проговорил он и тут же развил бурную деятельность. — Карлуша, бегом в машину за одеялами или пальто! Скажи Анджу, пусть попробует подъехать… Силинь, дайте фонарь и займитесь своим делом, мне поможет Байба.

— Сколько она тут пролежала? — спросил Силинь.

— Примерно час. Предостаточно, чтобы схватить воспаление легких: земля сырая. — Сейчас Розенберга интересовало только здоровье Гулбис.

Я неохотно оторвал взгляд от лица женщины, чьи черты показались мне странно знакомыми. Не сразу я сообразил, что выражением лица она напоминала мне мадонн старых мастеров — то же примирение с уготованным судьбой испытанием и одновременно та самая непобедимость, что превращает минутную слабость в необоримую силу. Последним, что я заметил, были ее разметанные льняные волосы.

— Есть признаки борьбы? — повернулся я к Силиню, который закурил, снова забыв предложить сигарету мне.

— Проклятое телевидение! Два месяца назад показали фильм, в котором жертву усыпляют эфиром, и вот пожалуйста! — Его слова утонули в приступе кашля.

— Зато есть строгое указание, чтобы на голубом экране никто больше не смел курить, — сказал Стипран, извлекая из кармана пачку «Элиты». — Скоро, наверное, начнем вырезать и из заграничных лент.

В своих попытках бросить курить я находился сейчас в той традиционной фазе, когда человек уже не покупает курево, но постоянно «стреляет» его у других.

— Почему мы бездействуем? — нервно спросил я.

— А что вы предложили бы? — с иронией поинтересовался Силинь и тут же сам себе ответил: — Свою задачу мы выполнили: Лигита Гулбис найдена.

— Ну, а если серьезно?

Кончик сигареты Силиня дважды ярко вспыхнул. Это могло означать, что он интенсивно размышляет.

— Прошел час. Пока свяжемся с центром и оцепим район, пройдет самое малое еще столько же. За это время до Риги можно и пешком дойти. Собака, на беду, молодая, неопытная. Будет чихать и сторониться запаха эфира, но след не возьмет. Сами мы с нашими фонариками в этой тьме Ничего не отыщем. Так что лучше всего обождать, пока она не придет в сознание, и только тогда действовать.

Подошел врач. Без пиджака, подстеленного им под Гулбис, доктор походил на ремесленника, закончившего дневную норму. Это впечатление подкреплялось и его довольным тоном:

— Ее не били, не душили и не насиловали. Только раздели и бросили. Через полчасика очнется. На всякий случай я впрыснул ей сердечный коктейль и лобелин для стимуляции дыхания. Как только окажемся в тепле, посмотрим пообстоятельнее.

— Может быть преступника вспугнули? — предположил Силинь.

— Разобраться в этом — ваше дело, — пожал плечами Розенберг.

Приближались торопливые шаги. Правой рукой Лапинь прижимал к боку свернутые брезентовые носилки, в левой держал небольшой предмет.

— Смотри, начальник! — сказал он, переводя дыхание. — Это Мухтар унюхал в кустах. Молодец! Скажешь, нет?

То был женский кошелек, какие в Тбилиси продают в киосках по шесть рублей за штуку. Из искусственной кожи, с фотографией кинозвезды под целлофаном. На сей раз на нас взирало цветное изображение Гунара Цилинского. В отделении для бумажных денег находилось шестьдесят семь рублей, железнодорожный сезонный билет и служебное удостоверение звукооператора Гулбис.

— Молодчина! — похвалил Силинь, имея в виду скорее всего не собаку, а Лигиту. — Заметила преследователя и постаралась сберечь хотя бы деньги.

— Не лучше ли все же добровольно отдать бандитам кошелек? — усомнился Стипран.

— Попробуйте сделать это, когда вас усыпляют без предупреждения… Ну, за дело, товарищи. Гулбис надо отвезти домой и еще до рассвета вернуться, иначе люди пойдут на поезд и затопчут все следы. Куда девался Андж?

— Едет!

Действительно, в промежутках между деревьями, стоявшими, словно живая изгородь, засветились желтые галогенные глаза микроавтобуса. Скрылись, снова возникли, затем фары высветили четкую дорожку просеки, ведшей к шоссе. И внезапно сноп света наткнулся на что–то большое, черневшее в паре десятков шагов от нас.

Это был брошенный среди леса автомобиль. «Жигули–супер–люкс» чернильного цвета. С багажником на крыше. И на заднем стекле его виднелась зеленовато поблескивавшая надпись: «Милый, не спеши!»

II

Ночное дежурство закончилось. Пока в кабинете начальника оформляли документы по приемке–сдаче, я сидел в залитой утренним светом операторской и пил кофе, принесенный из дому новой сменой. Позже они пополнят свои запасы в вокзальном буфете, недобрыми словами поминая сантехников, которые до сих пор не могут найти трещины в столетнем лабиринте водопроводных и канализационных труб. Здание Управления милиции одновременно ремонтировали и снаружи, и сквозь заляпанные окна местами пробивались острые солнечные лучи, безжалостно показывая разницу между обликом «моих» и «чужих» девушек. Только что пришедшие на смену источали жизнерадостность и энергию, сменявшиеся пытались с помощью губной помады и прочей косметики замаскировать следы бессонной ночи: бледные, пересохшие губы, круги усталости под глазами, морщины от бессонницы, разрушавшие уже наложенный слой пудры. Козлов прав: есть области, в которых женщины не должны работать, как бы ни влекло их туда сознание ответственности или магнит романтики. Даже я, проведя здесь лишь двенадцать часов, чувствовал себя разбитым и только и мечтал поскорее попасть в постель; им же еще предстояло выстоять очередь в магазинах, завернуть на рынок, накормить мужей завтраком, проводить детей в школу и прибрать в квартире.

Сон одолевал меня, и все же домой я не пошел. Хотелось дождаться Козлова и Силиня и узнать, что они собираются предпринять теперь. Вторая половина ночи почти не продвинула расследование. Придя в себя, Лигита Гулбис долго не могла сообразить, как она очутилась в своей постели. Розенберг даже посоветовал оставить ее в уверенности, что все происшедшее было лишь дурным сном. Лишь понемногу в ее сознании обрисовались очертания страшного приключения, но и они были крайне туманными. Среди леса ей показалось, что она слышит за спиной шаги. Она оглянулась, даже окликнула, но безрезультатно. Тогда она попыталась убедить себя в том, что слышит отзвук собственных шагов, но все же пустилась бежать и сбилась с дороги. Когда она остановилась, чтобы сориентироваться, то ясно услыхала звук шагов и сопение. Она хотела спрятаться, но преследователь был уже совсем рядом. Она успела лишь забросить в кусты кошелек: жаль было двухнедельной зарплаты. Затем выбежала на открытое место, где казалось все же надежнее, чем среди деревьев. И там он внезапно вырос перед нею. Лигита не успела ни закричать, ни даже испугаться по–настоящему, почувствовала только, что чужая рука закрыла ей рот и нос чем–то мягким и удушливым. Потом ее словно бы поднимали, несли, она ощущала то озноб, то жар, словно от топящейся печи… Ничего больше в своей памяти Лигита Гулбис воскресить не могла.

— Как он выглядел? Узнали бы вы нападавшего? — спрашивал Силинь. — Может быть, хоть по голосу?

— Он все время молчал. И потом, эта темнота вокруг… Было очень страшно.

— На вас напал один или их было несколько?

— Не знаю, ничего не знаю, — шептала Лигита. — У меня нет больше сил.

Голова ее упала на подушку, глаза закрылись — она уснула.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее мужа Розенберг. — Я впрыснул ей еще и снотворное. А мальчик ваш завтра будет здоров, как огурчик. Легкие чистые, разве что небольшая краснота в горле. Продуло, наверное, много ли такому надо. А вообще парнишка бойкий, в отца. — Доктор попытался похлопать Гулбиса по плечу, но выше лопатки дотянуться не смог. — Будет баскетболистом.

Осмотр места происшествия задал еще несколько загадок. В ожидании трассологической экспертизы Ратынь и Силинь осмотрели место невооруженным глазом. В окрестностях удалось заметить следы лишь двух машин: милицейского микроавтобуса и угнанных «жигулей». Рисунок шин глубоко впечатался во влажный песок и, покрытый утренней росой, блестел, как только что обожженная керамика. Следовательно, отпадала самая достоверная из выдвинутых Силинем гипотез — что Лигита Гулбис нечаянно наткнулась на третьего соучастника угона, ожидавшего в условленном месте со своей машиной, и тот, так сказать, для препровождения времени решил ограбить, а может быть и изнасиловать женщину. При дневном свете версия эта растаяла, как иней на заре. Возникла целая вереница неопровержимых возражений. Почему он пришел пешком и так же удрал? Почему испугался членов своей же шайки?

Частичный ответ возник после осмотра машины. Обе ее фары оказались разбитыми. Было бы слишком опрометчивым пытаться выехать из леса без света.

— Что–то у меня не контачит, — Ратынь первой заметила странное несовпадение. — Как можно разбить фары, не повредив крылья или хромированные ободки?

— Могло отскочившим камнем, — осторожно предположил Силинь, но тут же спохватился: — Обе? Нет, это скорей с умыслом.

— Кто же?

— Человек, не желавший, чтобы его узнали, погнались…

— Иными словами, чужой?

— По–моему, логично.

— И все же — нет! — категорически заявила Ратынь. — Меня всегда настораживают такие удобные варианты с неизвестным злоумышленником, который появляется и исчезает, когда мы не в состоянии доказать виновность задержанных. По–моему, угонщики приехали первыми, поджидали согласно уговору другую машину, затем, услышав чье–то приближение, спрятались в кустах. А когда увидели, что это одинокая женщина — напали на нее…

— Иными словами — вытащили из кармана флакон с эфиром, который на всякий случай постоянно возят с собой, затем один раздел ее, другой тем временем расколотил фары, потом они подхватили ее вещички, оставив взамен машину, и пустились наутек. Так, по–твоему? Нет, душа моя, так можно импровизировать без конца. Без Валдиса Ребане нам в этом не разобраться.

— Эксперты тоже не ясновидцы.

— Они хотя бы не берут свои теории с потолка. Дадут отпечатки пальцев, увидим, работала ли наша старая клиентура или какие–то новички. В разгар лета никто не станет взламывать машину в перчатках.

Правое окошко «жигулей» было опущено, через него можно было дотянуться до перчаточного ящика. В нем, свидетельствуя о педантизме и осторожности Попика, лежали щетки стеклоочистителя, оставленные его женой бельевые квитанции и полиэтиленовый мешочек с мятными леденцами, о котором владелец машины не обмолвился ни словом.

…Из кабинета начальника, наконец, показался Силинь. Он ничуть не удивился, увидев, что я околачиваюсь здесь уже битый час. Словно бы это было моей обязанностью, за которую мне деньги платят! Я поднялся ему навстречу, но лейтенант остановился у телефона и набрал номер Попика, даже не взглянув в блокнот.

— Вы слушаете?.. Через двадцать минут за вами заедет наша «волга», чтобы вы опознали вашу машину… Да, все приметы совпадают, но эта формальность необходима… Хорошо, дадим вам повестку, предъявите на работе… Нет, бензин пока не нужен, к Управлению доставим ее сами… К вечеру, когда эксперты закончат осмотр… Если до сих пор пострадали только фары, то и у нас ее не разденут… Это вы требуйте с госстраха. Скажите лучше, не держите ли обычно в машине, ментоловые леденцы — ну, зеленые, какие сосут, чтобы отбить запах алкоголя?.. А ваша жена?.. Откуда мне знать — может быть, чтобы отвыкнуть от курения… Ясно, не за что, и вам тоже спасибо.

— В конце концов догадался все же поблагодарить. Хотелось бы видеть лицо почтенной Инары в миг, когда она узнает, в каком деле фигурирует их движимое имущество, — Силинь присел рядом со мной.

— Что говорит эксперт?

— Работает. Машину открыли через форточку, крючком, мотор завели, соединив провода напрямую. Очень распространенный прием. Отпечатков такое множество, что Саше придется повозиться до вечера, пока сможет отобрать нужные.

— Саше — это майору Козлову?

— Да, вы же не знаете новостей! Полковник Дрейманис сдержал слово и берет Сашу своим заместителем. Ему это айн–цвай, и готово. И заодно подсунет ему это путаное дело.

— И вы будете работать под его руководством? — интервью по своей сути мало чем отличается от допроса.

— Пока будем работать параллельно, но независимо, — подчеркнул Силинь. — Помогу, конечно, насколько смогу, без моих воров он долго еще протопчется на месте.

— Как вы рассчитываете схватить их теперь, когда машина найдена?

— С другого конца, как обычно. Повращаемся в соответствующих кругах, поглядим, кто из известных нам автоспецов на воле, изучим конъюнктуру — каков спрос, каково предложение. Может быть, кто–нибудь недавно разбил темно–синюю машину, и частные мастера ищут новую дверь или весь кузов… Бывает, клиент восхищается тем, как великолепно выправлены вмятины, а на самом деле ему поставили другой, краденый капот или заднюю панель. Это куда проще и быстрее, чем вытягивать, рихтовать, подбирать шпаклевку и краску… Одним словом, такой мир, в котором вас в два счета обведут вокруг пальца.

— Под вашим крылышком…

— Мне туда и показаться нельзя, придется рассчитывать на дружков. Позвоню им, когда поговорю с Аспой.

— Я охотно пошел бы с вами. Очень интересно познакомиться с сержантом Вайвар, до сих пор слышу ее голос.

— А вот увидите ее, и вовсе голову потеряете. Знаете, почему Аспу сняли с перекрестка? Чтобы уменьшить число аварий. Водители смотрели только на нее, а не вперед, назад или по сторонам. Некоторые вообще глушили моторы и не желали трогаться с места, расточали комплименты, назначали свидания, а она только плыла от машины к машине, улыбалась и составляла акты об остановке в запрещенном месте. Можете представить, какие возникали заторы?

— Обычные милицейские байки…

— Не верите — поехали в дивизион! — и Силинь встал.

— Сейчас? — усомнился я. — Не лучше ли сперва вздремнуть?

— После такого количества кофе усталость приходит только в середине дня.

…Силинь не стал пристегиваться ремнем — наверное, был уверен, что любой автоинспектор узнает его на расстоянии. Поэтому он позволял себе и еще кое–какие вольности: трогался при желтом свете, чтобы первым успеть сделать левый поворот, обгонял на перекрестках. И все же ощущение надежности не исчезало ни на мгновение. Казалось, водитель сросся с машиной и она, если только он пожелает, сможет даже подняться в воздух.

Двор дивизиона дорожного надзора автоинспекции напоминал кладбище машин, уставленное памятниками человеческому легкомыслию и тяге к выпивке. Я никогда не думал, что машина может выглядеть привидением на колесах. У одних мотор от столкновения был притиснут к самому заднему сиденью, у других руль торчал из продавленной крыши. Трудно было представить, что еще за полчаса, да что — за миг до аварии машины эти, чистые и блестящие, катили по улицам и в них сидели жизнерадостные, хотя, может быть, чересчур несдержанные люди, которые сейчас — кто в больнице, а кто, может быть, и в двух метрах под землей.

— Сюда надо бы приводить на экскурсию всех, поступающих в автошколу.

— Без толку, — покачал головой Силинь. — Никто ведь не допускает, что подобное может случиться и с ним. Иначе люди и в машины не садились бы, и на улицы не выходили — вообще боялись бы жить, да еще и детей рожать. Каждый верит в свою звезду. А от того, что в тебя врежется какой–нибудь лихач, не застрахован даже самый осторожный ездок.

— Да вы никак фаталист? — Меня раздражало, что Силинь легко отвергал мои предложения, в то время как мне не удавалось опровергнуть его легкомысленные теории.

— Аспа уже на линии? — спросил Силинь у полной брюнетки, с хозяйской обстоятельностью протиравшей ветровое стекло служебного мотоцикла.

— Нет твоей красотки и не будет, надо было встать пораньше. А другие девушки разве хуже — я, например? — кокетливо улыбнулась она.

— Не надо было выходить за чемпиона по боксу, тогда у тебя поклонников было бы куда больше, — отшутился Силинь.

— Ну, тебе–то это не страшно, легковесов Язеп никогда не обижает…

В таком духе можно болтать бесконечно — особенно, если надо ждать, пока прогреется мотор. Наверное, долгая ночь меня все же утомила, судя по тому, что меня влекли даже сомнительные удобства мотоциклетной коляски. Наверное, я поборол бы стеснение и устроился в ней, если бы не оказалось, что Силинь тоже не расположен к длинным разговорам.

— Ладно, Илга, обойдемся на сей раз без ревности… Аспа сегодня снова в вечернюю смену?

— Я же сказала: зря ждешь. Она убыла в учебный отпуск, хочет попытать счастья на юридическом факультете. Вот как действуют наши передовики! — Она уселась в седло, выжала сцепление и включила скорость. — Донесение о вчерашнем приключении еще у начальника. Ты ведь ради него к нам пожаловал, верно?

Уже в мои школьные годы предмет чистописания был исключен из учебной программы. Сейчас, глядя на донесение сержанта Вайвар, я не мог не восхищаться ее прекрасным почерком. Трудно было только понять, как может человек, тратящий столько сил на всякие петельки и хвостики, еще находить в себе достаточно энергии, чтобы выжать из головы связные мысли. Но, в противоположность богато украшенным буквам, в отчете по дежурству не было ничего лишнего и, к сожалению, нового ничего тоже. Заметила, сообщила, в соответствии с распоряжением преследовала, догоняла, однако не обгоняла, выполняя указание ответственного дежурного по городу, пыталась ослепить дальним светом, петляла по новым кварталам и там потеряла след темно–синей машины. Она писала кратко и деловито, не оправдываясь, не ссылаясь на боязнь сбить какого–нибудь запоздалого пешехода. Изложение случившегося, число, подпись, точка.

— Кое–что мне тут непонятно, — разочарованно сказал Силинь. — Почему нет описания угонщиков? Они же оглядывались, самое малое, один раз. И у Аспы галогенные фары…

— Вайвар — инспектор дорожного надзора, а не угрозыска, — почему–то принялся я защищать незнакомую девушку.

— Верно. И все же могла добавить хотя бы несколько слов: широкоплечие или тощие, молодые или в годах, светлые или темноволосые. Но может быть, вы и правы: написать трудней, чем рассказать. Едем?

— Куда теперь? — спросил я, зная ответ заранее.

— К Аспе в общежитие.

Я не стал спрашивать, откуда он знает ее адрес, потому что не сомневался: настойчивость лейтенанта продиктована не только служебным рвением.

Но и в общежитии нам не повезло. Оказалось, что Аспа ранним автобусом уехала к родителям, проживавшим где–то между Дундагой и Валдемарпилсом. А так далеко не простирались даже личные интересы Силиня.

Получилось так, что рассказ сержанта я услышал намного позже, когда дело уже близилось к завершению. Читатель же, напротив, имеет право узнавать все в строгой хронологической последовательности.

* * *

Почти три года минуло с того дня, который Аспа Вайвар долго считала самым несчастливым во всей своей жизни, но который, как оказалось впоследствии, явился исходной точкой всех ее дальнейших удач. Приехав в Ригу поступать в университет, она провалилась уже на первом экзамене — на сочинении.

Аспа долго стояла у черной доски и, не веря своим глазам, разглядывала красовавшуюся против ее фамилии двойку. Суета и гомон уже улеглись, а она все еще не могла понять, что случилось непоправимое. Ведь до сих пор все ее школьные сочинения оценивались, самое малое, на четверку и то лишь потому, что литературу в школе преподавала ее мать, которой, видимо, казалось неудобным баловать дочь отличными оценками… Аспа вынула из сумочки продолговатую записную книжку, в которой в алфавитном порядке были записаны цитаты на все случаи жизни — из советских и иностранных писателей, классиков и современных; изречения эти могли бы украсить любое сочинение. Именно поэтому Аспа выбрала тему по Райнису: «Пусть трудно, пусть ночь — сильным быть и превозмочь» и до отказа заполнила его чужими мыслями и сентенциями, как набивают крупой кровяную колбасу. Перестаралась, наверное, и продукт получился неудобоваримым. Повинуясь внезапному порыву, девушка хотела было порвать в клочки источник подобранных матерью премудростей, но вместо того просто выкинула его в ближайшую же мусорную урну.

В первые минуты отчаяния Аспе хотелось найти в парке местечко поукромнее, сесть на берегу канала и, глядя неподвижным взглядом в его застоявшуюся воду, заново оценить всю свою жизнь — точно так, как делали это в тяжелые мгновения герои когда–то прочитанных ею романов. Однако раскисать подобным образом было не в ее характере. Она любила действовать, двигаться, находить какие–то новые занятия. Поэтому домой она возвращаться не станет. Что ей там делать? Готовить корм для мальков в рыбоводческом хозяйстве, которым заведовал ее отец; раз в неделю ездить на вечера отдыха к рыбакам; дважды в месяц трястись в колхозном автобусе, чтобы попасть в кино или на спектакль. А еще через год присоединиться к матери в ее сетованиях на то, что из–за ихтиологических экспериментов Петера Вайвара она заживо похоронена в этой забытой богом глуши. Правда, Лаймдота Вайвар нашла выход для своего честолюбия в школьных и семейных делах. Даже местный загс не устоял перед ее желанием назвать дочь Аспой, а сына — Ярайсом, когда она доказала чиновнику, что имена эти являются законными сокращениями от Аспазии и Яна Райниса и вскоре станут не менее распространенными, чем Кристина и Мартынь.

Ну, а чем займется она в Риге?

Погруженная в безрадостные мысли, Аспа пересекла улицу и угодила прямо в объятия свистевшего милиционера–женщины. Она уже собралась было уплатить штраф, но тут в милиционере узнала Илгу.

— А я уже подумала, что ты загордилась, — смеялась Илга. — Хочешь тридцатью копейками откупиться от подруги детства?

Слово за слово, и когда вечером они сидели за мороженым и кофе, Аспа уже не видела никакой иронии судьбы в том, чтобы вместо университета поступить в милицию. Приличный оклад, общежитие, сама себе хозяйка, а порой и не только себе, но и тем, кто нарушает установленные нормы поведения.

— У твоего отца ведь машина, — вспомнила Илга. — Водить умеешь?

— У меня и права есть. Третьего класса, не любительские, — гордо сообщила Аспа. — Ты уже уехала, когда колхоз подарил нашей школе старый грузовик. С него и началась моторизация учеников.

— Тем лучше! Зимой все–таки приятнее, чем на мотоцикле.

Пока подвергалась проверке родословная Аспы (не судима ли, нет ли нежелательных склонностей), она жила у дяди, писала матери длинные письма и заучивала наизусть правила дорожного движения. А в день, когда получила право надеть форму, переселилась в общежитие. Она была готова к самостоятельному труду и существованию.

В первое время самостоятельность эта, впрочем, была лишь кажущейся. Оказалось, что в милиции опекунов даже больше, чем дома. Инструкторы и старшие инструкторы, политработники курсов и дивизиона дорожного надзора. Все распоряжались, поучали, советовали. Даже чихнуть без последствий больше нельзя было: немедленно следовал совет обратиться к врачу, чтобы не пришлось потом загрипповать.

Но больше всего неприятностей доставляли пешеходы. Водители, которых она останавливала за пренебрежение красным сигналом, обычно не оспаривали своей вины, просили прощения, божились, что никогда больше себе такого не позволят, пытались флиртовать, а направление на занятия воскресной школы воспринимали как заслуженное наказание. Пешеходы, напротив, даже не замедляли шага, ссылаясь на отсутствие времени, спорили и потрясали кулаками, словно бы закон был писан не про них, повелителей улицы.

«Штраф является воспитательным средством», гласит инструкция. Но что ты станешь делать, если люди не желают, чтобы их воспитывали? Что сделаешь хмельному молодцу, который, швырнув к ногам скомканный рубль, ныряет в поток прохожих и уже с почтительного расстояния орет:

— На, подавись, а мораль побереги для своих хахалей!

И при этом обычно не оказывалось никого, кто утихомирил бы крикуна, призвал к порядку…

Вскоре Аспа поняла, что ее слезы вызывают лишь злорадство.

— Мам, почему тетя милиционер плачет?

— Была непослушной, вот ее и поставили на угол…

Не менее раздражали и приезжие, прочесывавшие столичные магазины. Обвешанные кульками и коробками матери семейств, конечно, не теряли времени, чтобы дойти до обозначенного полосами или металлическими бляхами перехода, а пересекали улицу в недозволенных местах, на несколько метров сокращая путь до ближайшего промтоварного магазина.

— Куда вы так торопитесь?

— В лавку, дочка. Не видишь — сейчас закроют.

— Ничем не могу помочь. Сперва придется уплатить штраф за нарушение правил движения, — и Аспа протягивала квитанцию.

— О господи! — стонала старуха. — У меня с собой — ни гроша!

— Зачем же спешили в магазин?

— Поглядеть, дочка, только поглядеть. Обещала соседке рассказать про последнюю рижскую моду.

Пешеходами пришлось заниматься и тогда, когда Аспу назначили сопровождающей на патрульную машину: не случайно статистические данные утверждали, что более половины всех зарегистрированных дорожно–транспортных происшествий происходит именно по их вине. Но теперь у нее была куда большая свобода действий: можно было вовремя оказаться в нужном месте, чтобы одним своим присутствием дисциплинировать посетителей театров и спортивных зрелищ, которые обычно и создавали заторы на перекрестках.

Новый начальник Аспы, старшина милиции Эдгар Клапатниек был большим поклонником профилактики нарушений и свято верил в так называемый эффект присутствия. В дни Олимпийских игр он был командирован в Москву, где познакомился с новейшими теориями поддержания порядка, и теперь часами излагал своей сопровождающей, что достаточно было бы на самых опасных поворотах шоссе установить одетые в милицейскую форму манекены, чтобы все ездоки инстинктивно стали притормаживать.

Другие усвоенные в Москве привычки обратились, к сожалению, против него самого и на неопределенное время задержали давно уже ожидаемое повышение. Забыв, что посреди рижских улиц нет зон безопасности, Клапатниек любил, заложив руки за спину, шагать по этой воображаемой дорожке или стоять между встречными потоками движения, причем работающий вхолостую мотор мотоцикла как бы подчеркивал полную боевую готовность своего водителя. Трудно сказать, к каким воспитательным результатам привела бы эта наглядная агитация, если бы в один прекрасный день у мотоцикла не, лопнул тросик сцепления. Мотоцикл рванулся с места, проскочил между расставленными ногами старшины и угодил как раз в промежуток между вагонами трамвая. Прицеп наклонился и задел старшину, в изумлении не успевшего даже отскочить. К счастью, он оказался единственным пострадавшим в этой им же самим вызванной аварии, и сбереженной за время пребывания в больнице зарплаты как раз хватило, чтобы возместить расходы по ремонту трамвая.

Аспе не надоедали его швейковские рассказы, потому что лучшего учителя, чем Клапатниек, пожелать было трудно. Добродушный и наделенный чувством юмора старшина никогда не ссорился с шоферами из–за пустяков, знал, когда следует строго наказать, а когда можно и посмотреть сквозь пальцы, каким–то неизъяснимым чутьем уже издали определял ездоков «под градусом» и с ними всегда бывал беспощаден. Он не лишал ученицу возможности действовать самостоятельно и нередко доверял ей руль, даже после глупой аварии на обледеневшей улице.

Нечто более нелепое, чем эта авария, трудно было придумать. Аспа, осаживая машину задним ходом, чтобы легче сманеврировать на улице, почувствовала, что задние колеса заскользили, и что есть силы нажала на тормоз. Но было уже поздно. Раздался лязг, машина содрогнулась и лишь тогда остановилась.

— Поезжай и не оглядывайся! — приказал Клапатниек, выглянув в дверцу. — Этот бетонный столбик еще сто лет простоит.

В тихом переулке они вылезли и осмотрели повреждения. Больше всего пострадал бампер, что соответствовало его назначению. Но были вмятины и на задней панели, и на крышке багажника.

— Вреда на пятак, а шуму будет на весь дивизион, — покачал рыжей головой старшина. — Опять Клапатниеку лишние хлопоты.

— Почему — тебе? — Аспа еще как следует не пришла в себя. — Я помяла, я и отвечу.

— Отвечает всегда старший, — наставительно произнес Клапатниек и, приняв решение, сел за руль. — Одним выговором больше, одним меньше, разница невелика. А тебе это может испортить начало карьеры. Поехали в сервис, у меня там есть знакомый.

— Думаешь, он сделает так, что незаметно будет? — в Аспе проснулась надежда.

— Сильно сомневаюсь. Но хотя бы выбьем из рук начальства главное оружие: что машина выбыла из строя.

Вначале все шло гладко. Отстояв в двух очередях, они получили наряд на осмотр машины и через мойку въехали в обширный цех. Но здесь началось непонятное. Никто не подходил к ним, не проявлял ни малейшего интереса. Все выглядели бесконечно занятыми, сновали туда–сюда. Между машинами и стендами, гоняясь друг за другом, суетились владельцы машин и мастера в синих халатах с эмблемой ВАЗ. «Шеф, на пару слов…» — «Ждите, сейчас вернусь» — тем и ограничивалось большинство разговоров. Автомобилисты поопытней ковали свое счастье сами и, стараясь не выпачкаться, подтаскивали или подталкивали свои машины поближе к стенду диагностики. Другие, засучив рукава, готовили фронт работ для занятых мастеров — откручивали гайки, вывинчивали свечи, обнажали головку блока, поминутно, словно в ожидании похвалы, поглядывая на проносившихся мимо них слесарей, которые, как ртуть, всегда ухитрялись просочиться сквозь пальцы.

Милицейская форма здесь ни на кого не действовала, тут они были третьеразрядными клиентами, от которых не ждали ни чаевых, ни протекции, а еще меньше — ответных услуг, какие предлагают продавцы, администраторы, даже врачи. В первую очередь здесь обслуживали тех, кто — за наличный расчет, конечно, — привозил импортную обувь и колготки, билеты в Театр драмы или на авторский концерт Раймонда Паулса, бутылку финского клюквенного ликера или ящик чешского пива. Всеобщее веселье вызвал плакат, изготовленный впавшим в отчаяние хирургом: «Никто не застрахован от аппендицита. Но тогда поздно будет вспоминать, что я не могу ездить без тормозных колодок».

Готовность помочь проявляли только товарищи по несчастью, делившиеся и богатым опытом, и запчастями, — правда, только в порядке обмена: я тебе — ты мне. Я тебе крестовину, ты мне — глушитель, авось пригодится. Но солидарность угнетенного класса давала трещины, едва лишь на горизонте возникал свободный мастер, еще издали оценивавший, какой ремонт окажется для него самым выгодным. Мгновенно в силу вступали законы капитализма, и сосед из брата превращался в волка, готового перегрызть горло и шагать по трупам.

Доморощенный специалист обратил внимание и на милицейскую машину. Дважды обойдя вокруг нее, он установил не подлежащий уточнению диагноз:

— Не стоит время терять. Сварные швы всегда ржавеют первыми, а вмятины эти вы сами выправите даже без покраски. Заплатите за смену бампера, заберите его с собой, а дома привинтите.

— Кто умеет, тот ничего не делает, кто не умеет — дает советы, — пренебрежительно проворчал Клапатниек. Однако чувствовалось, что идея пришлась ему по вкусу. — Аспа, побудь у телефона.

Время тянулось так медленно, словно старшина уехал за бампером в Юрмалский автомагазин. Наконец он вернулся со своим знакомым — толстячком приятной наружности, который уже на расстоянии производил впечатление всеведущего товароведа.

— Бамперами от третьей модели я бы тебя засыпал. А для твоей нет, — развел он руками. — Хоть отбери права до скончания века, если найдется один–единственный.

— Ты же обещал все достать! — нажимал Клапатниек.

— Все, что у меня есть. Пришел бы ты две недели назад…

— Мне и нынче утром еще не требовалось.

— Умные планируют заранее. Покупают все, что есть в продаже: вдруг понадобится, — назидательно произнес властелин склада.

— Кому понадобится? — наивно спросила Аспа.

— Ну, хотя бы частнику, к которому вам придется обратиться, если не захотите, чтобы вас останавливала автоинспекция… Ах да, простите, к вам это, наверное, не относится…

Было потеряно два часа. Еще через пять надо было передавать машину вечерней смене.

— Слушай, Эдгар, — сказала Аспа, когда они не солоно хлебавши снова катили в центр. — А что, если мы заедем к моему дяде? Его машину всегда ремонтирует сосед. Быстро и не очень дорого.

— Может, это и выход, — проговорил Клапатниек после долгой паузы. — Но нам обоим вряд ли удобно там показываться. Если начальство пронюхает, попадет еще больше, чем за вмятины… Где он живет?

— В Берги. Но если ты считаешь, что нельзя…

— Хотя — кто может нам запретить навестить твоего родича? Поставить машину у него во дворе и проверить, как соблюдают правила движения в том районе? — оживился старшина. — Мы даже сообщим об этом в дежурную часть. Помнишь, на прошлом собрании говорили, что надо увеличить радиус действий…

Старший брат отца Аспы Висвалд Вайвар ушел на пенсию в день, когда ему исполнилось шестьдесят, и уже месяц спустя понял, что совершил промах. Приятно, конечно, когда почтальон ежемесячно приносит тебе перевод, и все же это ни в какой мере не компенсирует потерянных часов отдыха. Раньше он в автобусе спокойно просматривал газеты — утром «Циню», вечером «Ригас Балсс», теперь же еще до завтрака жена выгоняла его поливать сад, пока еще не палит солнце. На работе тоже всегда находилась свободная минутка, чтобы выпить кофе, а с тех пор, как в кабинетах запретили курить, перекуры на лестничной площадке превратились в неторопливые мужские беседы о хоккее и других важных событиях общественной жизни. Теперь, напротив, приходилось вкалывать с утра до вечера, совсем как в юности у кулака. Когда он строил теплицу, ему и в голову не приходило, что в ней придется работать не только жене, но и ему самому. Поэтому Вайвар радовался каждой возможности разогнуть спину.

— Будет сделано! — браво заявил он, выслушав просьбу гостей, словно бы собирался приняться за ремонт сам. — Нил Берзаускис так сделает, что при всем желании не найдешь, к чему придраться.

— Вовсе не обязательно все менять, — почти слово в слово повторила Аспа недавно услышанный совет. — Если осторожно выправить, можно будет даже не красить…

— Единственное, чего Нил терпеть не может, — сказал дядя, — это когда его начинают учить. И не беспокойтесь насчет цены. Он все оценивает по государственному прейскуранту, не зря два года работал в сервисе.

— А новый бампер у него есть? — заикнулся было Клапатниек.

— Если и нет, то через час будет. Нил Берзаускис — это фирма! — превозносил соседа Вайвар. — Раньше плавал боцманом, и там только и знал, что от зари до зари красить. Никто не умеет так подобрать цвет, как он, какой угодно колер… Давайте, милые, ключи от машины и забудьте о своих печалях. Аспа, дочка, свари–ка кофе, ты же у нас, как дома…

— Пойду с вами, отключу телефон в машине, — решил старшина.

После сытного второго завтрака Аспа помогла тетке перемыть посуду, запечатать банки с томатным желе и вареньем и терпеливо, в который уже раз, выслушала слезливые упреки в том, что своих ближайших родственников бросила, будто в доме места мало или хлеба нет.

Клапатниек тоже не выбрался в планировавшийся рейд.

— Да что вы там увидите такого, чего я вам не расскажу? — уговаривал его Вайвар. — Поговорите лучше со старым автомобилистом, и сразу поймете, где надо убрать знаки, а где повесить «кирпич». А заодно подержите мне стремянку, давно пора снять последнюю антоновку.

— Нет уж, дядя Вайвар, на яблоню я сам полезу, это моя голубая мечта детства!

Через три часа машина была в порядке и, не зная, действительно нельзя было сказать, что она побывала в ремонте. Никаких претензий не возникло и у начальника гаража милиции, когда он год спустя принял ее у Аспы, чтобы взамен вручить ей только что полученную с завода машину морковного цвета, на которой, с номером индивидуального владельца, девушке предстояло разъезжать по рижским улицам.

От этого эксперимента начальство ожидало всяческих благ, прежде всего — объективных наблюдений за дисциплиной движения по нерегулируемым улицам и перекресткам. Поэтому осуществить его доверили лучшим или, как болтали недоброжелатели Аспы, нетипичным инспекторам. И действительно, кто мог подумать, что прелестная девушка с каштановыми волосами, скрывавшая свою форму под зеленоватым плащом, на деле сержант милиции, а не избалованная красотка, несущаяся с недозволенной скоростью со свидания домой, чтобы поспеть туда прежде своего ревнивого мужа.

Да, Аспа обычно ездила быстро, напоминая стилем маневрирования старшего лейтенанта Силиня, с которым ей случилось познакомиться во время рейда. Девушка уже привыкла к тому, что о ней вспоминают всякий раз, когда устраивают ловушку и требуется вкусная наживка для привлечения преступников. Только по этой причине она не участвовала в телевизионном конкурсе, хотя на вопросы смогла бы ответить лучше победителей; потому же не фигурировала и в тех документальных кадрах, где были показаны лучшие автоинспекторы города.

В этот вечер такие мысли больше не занимали Аспу. Она избрала для себя другое будущее и подчинила этому выбору все свои мысли. Как долго можно изо дня в день шлифовать асфальт? В одном отношении мать была права: без высшего образования трудно найти работу, приносящую удовлетворение. И может быть, диплом юриста, знания в области права и криминалистики станут трамплином для прыжка в куда более глубокие воды — такие, где охотятся на акул Оса и другие борцы с преступностью.

С завтрашнего дня у нее отпуск. Аспа не сомневалась, что милицейский стаж позволит ей выдержать конкуренцию с выпускниками средних школ. Но вряд ли можно было полагаться только на это. Разумнее всего — поехать домой, снять с чердака свои старые учебники (вряд ли нужные найдутся у брата) и с помощью матери обновить накопленные когда–то знания.

Улицы казались пустынными. После часа «пик» — когда закончился рабочий день в учреждениях; — поток машин усилился только однажды — перед началом спектаклей в театрах, затем наступило затишье. Даже ливень не смог погасить зеленые огоньки свободных такси: рижане сидели у телевизоров или на верандах дач и поругивали скверную погоду, какой не было с пятьдесят пятого года, совершенно забыв, что то же самое говорили они и прошлым, и позапрошлым летом. Новый прилив машин возникает, когда опустится театральный занавес. Однако опыт подсказывал, что сегодня особых осложнений ждать не придется: это не день получки, не конец недели, и даже около ресторанов не выстраиваются очереди жаждущих.

Аспа ехала так медленно, что пришлось переключиться на третью передачу, чтобы не мучить мотор. Обычно в такие минуты передышки она останавливалась в удобных для наблюдения местах и начинала обсуждать с Ларисой новости дня. Но стоять у тротуара одной не хотелось, надоело объяснять назойливым мужчинам, что она не ждет ни щедрого пассажира, ни предприимчивого кавалера.

Завидовала ли она напарнице Ларисе, на свадьбе которой полтора года назад была подружкой невесты? В какой–то степени — конечно, хотя сама объясняла это радостью за счастье подруги. И в то же время она не могла представить себя на месте Ларисы. Не только потому, что жених был не в ее вкусе — почти двухметрового роста, но балованный, какими бывают единственные сыновья. Да и Лариса продолжала баловать его бесконечными заботами, даже билеты в кино покупала сама. Аспа не желала подчинять свои интересы воле другого человека, она мечтала о гармонии в семье — такой, к какой привыкла в родительском доме. Но разве это возможно с кем–либо из ее поклонников — с тем же Осой хотя бы, вот уже вторую неделю не отстававшим от Аспы? Он только говорил и говорил сам, не давая сказать ни слова другим. И все о себе, о своих подвигах и приключениях. Говорил, правда, интересно, с юмором. Может быть, когда–нибудь он даже соберется с духом и напишет книгу, вчерашнее его происшествие само так и просилось в рассказ.

— Позвонил начальник среднего уровня, — высшие ездят на служебных машинах, — и заявил, что со стоянки у министерства исчезли его «жигули» и нужно немедля принять энергичные меры. Не он первый пострадал и не он последний, так что особо тревожиться никто не стал. Но меры приняли. Объявили умеренную тревогу, а дело передали мне — ничего лучшего им, как правило, в голову не приходит. А у меня таких сообщений целая куча. Я подложил новое к ним: придет время, дойдет и до него очередь. И хорошо сделал, что не помчался, как на пожар. Под вечер владелец звонит — спасибо, мол, все в порядке, машина снова стоит на месте, без царапинки, без вмятинки. Ну что же, бывает и так: кто–нибудь возьмет машину, прокатит свою дамочку, потом бросит. На этот раз даже пригнали обратно — тем лучше, наверное, попался совестливый угонщик. «В самую точку, — подтверждает обрадованный владелец, — даже оставили благодарственное письмо и два билета на завтрашний концерт польской эстрады, как будто мы с женой интересуемся такими вещами». Я попросил его прочитать записку. И правда, написано в лучших правилах хорошего тона: пусть, дескать, не обижается, лишь исключительные обстоятельства заставили одолжить машину, но чтобы возместить нервное напряжение и израсходованный бензин, к сему прилагаются два дефицитных билета вместе с пожеланиями весело провести время… Только я не из тех, кто верит в благородство воров, тут следовало искать другую зацепку. Я уговорил недоумевающих супругов поехать на концерт, а сам спрятался в их особнячке. Как же: не прошло и двух часов, как двойную раму высадили и через окно полезли в жилье. Соседские парни, ученики одиннадцатого класса, охотники до японского магнитофона и еще кое–какого импорта…

Когда зажужжал телефон, Аспа почему–то решила, что это Оса: во время последнего ночного дежурства лейтенант дважды вызывал ее и даже ненадолго приехал, чтобы развеять скуку… Записав номер и приметы темно–синей машины, Аспа решила, что ехать к мостам через Даугаву уже поздно. Но если угонщики пустились в другом направлении, их можно будет перехватить в районе Пернавского кольца. Пока они доберутся туда, петляя по кривым переулкам, она рванет по прямой.

Аспа прибавила газу и, пользуясь «зеленой волной» на улице Ленина, вскоре увидела световую рекламу над корпусом ВЭФа, неизменно призывающую застраховать свое имущество на случай всяческих стихийных бедствий. Она, конечно, не надеялась заметить где–нибудь краденую машину, но все же глядела в оба: кому–то ведь удается задерживать автомобильных воров, иначе вряд ли стали бы объявлять общий розыск. Эх, если бы на этот раз повезло ей, если бы удалось утереть нос Осе!

Представив себе выражение лица Силиня, Аспа громко фыркнула и непроизвольно нажала на газ. Машина послушно рванулась вперед, но уже в следующий миг остановилась, как вкопанная. Иначе пришлось бы столкнуться с темно–синими «жигулями», так неосторожно пересекавшими главную улицу. Нечего мечтать с открытыми глазами!

Аспа даже не потрудилась вторично посмотреть на номер машины: он тоже казался составной частью фантазии, желанием, а не реальностью. И лишь постепенно гаснущая надпись «Милый, не спеши» дошла до ее сознания.

Ощущая в ноге легкую дрожь, Аспа выжала сцепление и притормозила снова. Она понимала: действовать интуитивно — значит действовать неправильно. Прежде всего — успокоиться, вспомнить, что в таких случаях полагается делать по инструкции… Правильно, снестись с дежурной частью, воры никуда не денутся, они едут не быстро, опасаясь привлечь к себе излишнее внимание.

Получив одобрение начальства и укрываясь, насколько это удавалось, за грузовиком, ехавшим, к счастью, в том же направлении, Аспа следовала за темно–синим автомобилем. Постепенно она поняла, что волноваться нет причин. Ничего общего с головокружительной погоней, без которой не обходится ни один приключенческий фильм, словно все преступники давно уже обзавелись автомобилями. Скорее это напоминало автомобильную экскурсию, надо лишь соблюдать установленную дистанцию между машинами — и только.

За виадуком на улице Деглава грузовик поехал прямо, а синие «жигули», а за ними и оранжевая машина Аспы свернули налево. Теперь в свете уличных фонарей девушка увидела, что воров было двое: за рулем плотный мужчина, рядом — фигура потоньше.

Снова замигал сигнал поворота. На этот раз направо. Доехав до угла, Аспа с удивлением заметила, что расстояние между машинами увеличилось и продолжало возрастать. Она отреагировала мгновенно. Педаль акселератора была еще далеко от пола, а стрелка спидометра оказалась уже за черточкой ста километров. На миг расстояние между машинами сократилось, затем снова выросло.

— Ничего! — вспыхнуло в Аспе упрямство. — Посмотрим, кто кого!

Она ни на миг не усомнилась, что сможет настичь беглецов. Школа Клапатниека в конце концов! Все преимущества ведущей машины следует уравновесить хладнокровием. Первый всегда устает быстрее, ему приходится выдерживать большее нервное напряжение. Аспа ехала уже со скоростью сто двадцать и не думала о том, что станет делать, настигнув воров: в эти мгновения азарт погони вытеснил все остальные мысли.

— Категорически запрещаю! — крикнул в телефон ответственный дежурный по городу. Но сейчас остановить Аспу могло бы разве что противотанковое заграждение.

Вцепившись в руль, она уверенно удерживала машину на прямой, временами включая дальний свет, чтобы ослепить убегавших. Это помогало. И казалось, темно–синяя машина вот–вот будет в руках, когда она вдруг резко вильнула вбок и скрылась в тесном промежутке между двумя домами.

«Наверное, он здесь не впервые», поняла Аспа, тщетно пытаясь сократить расстояние. На прямых участках ей удавалось приблизиться, но резкие и неожиданные повороты снова и снова выручали беглецов. Теперь один из них неотрывно смотрел назад, и у Аспы возникло ощущение, что сейчас он вынет оружие и, как в виденных ею фильмах, начнет стрелять по шинам.

— Ничего подобного! — пробормотала она. — Вот тебе! — и снова включила дальний свет.

Исказившееся от яркого света лицо с закрытыми глазами. И все же, без всяких сомнений — лицо ее брата.

Ярайс — автомобильный вор!

Только на миг Аспа выпустила руль, но этого оказалось достаточно, чтобы машина перемахнула через обочину и передними колесами застряла в детской песочнице.

«Догнать, спасти, пока он еще не наделал других глупостей! Скорей, скорей, пока не поздно!»

Но было уже поздно. Когда Аспа задним ходом снова выбралась на асфальт, от темно–синей машины не осталось и следа. Еще некоторое время она кружила по проездам, постояла у конечной остановки троллейбуса, но хорошо понимала, что воры сейчас находятся уже за тридевять земель. Не оставалось ничего другого, как ехать в дивизион.

Написав донесение, в котором она ни полсловом не упоминала о брате, Аспа выпросила у дежурившего капитана разрешение отвезти свой багаж на служебной машине на автобусную станцию и прямым путем направилась к дядиному дому. Именно в том направлении бежали угонщики — так она, избегая нестираемого клейма «воры», называла теперь Ярайса и его компаньона.

Дом Висвалда Вайвара был погружен в темноту. Аспа хотела было позвонить, но вовремя вспомнила железное теткино правило: после полуночи набрасывать на дверь предохранительную цепочку и не отворять никому. Ей поэтому не раз приходилось ночевать в сарайчике. Она поднялась на цыпочки и в знакомом тайничке нащупала ключ от висячего замка. Значит, Ярайс не появлялся.

С той стороны забора к сарайчику примыкал двухместный гараж Берзаускиса. Именно там, судя по дядиным жалобам, Ярайс пропадал целыми днями, помогая не дядюшке в его саду, а Берзаускису, осваивая при этом тайны авторемонтного дела. Отец был уверен, что это пригодится сыну в армии, но сейчас в сердце Аспы закралось подозрение: не принимал ли Ярайс участия в заготовке запасных частей? Если так, то случившееся явилось кражей, а не просто мальчишеской забавой.

Имела ли она право написать столь безответственное донесение? Сейчас Аспе больше не казалось, что она сама сможет заставить брата сказать, где спрятана машина, и возвратить ее владельцу. Скорее все это было похоже на серьезное преступление. И чем раньше поймет Ярайс, на какой путь он встал, тем будет лучше.

Но в дивизионе Аспу ждал столь тяжелый удар, что она снова изменила свои намерения.

— Последние новости слышала? — спросил капитан Яузе. — Группа Силиня только что сообщила. Нашли твой объект, и хорошо, что ты не успела вмешаться. Оказалось, то была не просто кража машины, но связанная еще и с ограблением и попыткой изнасилования.

— А виновные? — спросила Аспа, чувствуя, что стены обрушиваются на нее.

— Как сквозь землю… И ни единого свидетеля. Ты ведь тоже не разглядела негодяев как следует.

Ярайс невиновен — в этом Аспа ни на миг не усомнилась. На такое ее маленький братик не способен. Но мать этого не переживет. Мать… Ну конечно — к кому же еще он всегда бежал со всеми своими бедами и проблемами? Не у дядюшки — у матери надо искать брата, у единственного человека, способного понять и простить. И сама она тоже должна отнестись к Ярайсу как сестра, а не как работник милиции, успевший уже подать донесение. Тогда, может быть, удастся узнать всю правду и добраться до настоящих преступников.

III

Проснулся я с тяжелой головой, нащупал во тьме кнопку будильника и нажал. Звонок умолк, потом раздался снова. Не сразу я понял, что это телефон. Все еще не разобрав, вечер это или уже утро, я поднял трубку.

— Силинь беспокоит. Если еще не легли, приезжайте.

— У вас что–то новое? — глупо спросил я.

— Да так… Просто соскучился по вашим деловым вопросам.

За щелчком разъединения последовала тишина. Вставать или снова принять горизонтальное положение? Без причины он не позвонил бы, следствие, надо полагать, успело продвинуться вперед, и Силинь, как прирожденный актер, жаждет публики и аплодисментов. Я приказал себе открыть глаза, но веки отказались повиноваться.

Не знаю, сколько времени пролежал я в летаргическом сне, но когда очнулся, стрелка показывала двенадцатый час, а на дворе по–прежнему было темно. Значит, все еще вечер. Я проковылял на кухню, поставил воду и сунул тяжелую голову под холодный кран. Это помогло прогнать отупение, возникшее после затянувшегося послеобеденного сна, но до того остудило мозги, что не хватило терпения ждать, пока настоится кофе.

— Пешком, что ли, что так долго? — упрекнул меня Силинь.

— Ждал, что пришлете машину. Но вы, наверное, балуете только преступников.

На этот раз, кажется, мне удалось задеть его, но Силинь быстро отпарировал:

— Проспали главный выход. Ладно, первое действие перескажу потом, сейчас начнем второе. Прошу!

Театральным жестом он распахнул дверь, почти притиснув к стене стоявшего за дверью милиционера.

За столом сидела Байба Ратынь, и ничто в ее облике не напоминало о том, что она опять работает сверхурочно. Не зря уверяют, что сухощавые женщины — самые выносливые. Лишь когда она подняла взгляд от протокола допроса, я увидел в ее воспаленных глазах следы утомления. Однако речь ее оставалась спокойной и неторопливой, словно бы следователь была готова снова просидеть здесь до утра.

— А теперь, Янис, расскажите, как вы провели прошлую ночь.

И обращение, и ровный голос создавали впечатление, что повстречались два старых приятеля, чтобы поболтать о разных разностях. Об этом же свидетельствовал и ответ:

— Как обычно. Отдыхал, набирался сил для нового трудового дня. Мне ведь приходится вставать еще до шести, чтобы вовремя попасть на работу.

— Или вовсе не ложиться.

— Ну, знаете, не тот возраст. Больше двух суток подряд уже не могу, нутро не выносит. А у меня есть свидетели, что я керосинил всю субботу и воскресенье. Запишите их имена, адреса и проверьте!

Разыграв этот козырь, допрашиваемый удовлетворенно откинулся на спинку стула, и я, наконец, увидел его лицо. До сих пор мне приходилось видеть нарушителей закона только в зале суда, и их образ в моем представлении был неразрывно связан с приметами, говорящими о неделях, проведенных в заключении, — с серым цветом лица, бегающим взглядом опущенных глаз, отрастающим ежиком на остриженной наголо голове. Что же касается Яниса (фамилия его, как я потом узнал, была Лубиетис), то он больше всего напоминал случайно оказавшегося в милиции рабочего, который встанет и уйдет сразу же, как только разъяснится недоразумение: такое чувство собственной правоты излучали его манеры и речь, его улыбка, одновременно почтительная и бесстыдная, открывавшая все его золотые зубы. Большие, сильные руки с несмываемыми следами машинного масла казались словно созданными для физической работы, высокий лоб под прядями темных волос, как можно было подумать, таил глубочайшие мысли, глаза взирали на мир, исполненные веры в людскую доброту.

— Назовите тех, кто может подтвердить, что видел вас вчера после двадцати двух часов.

— Настоящие мужчины не болтают. Допустим, я был один.

— Вам самому решать, что важнее: свобода или так называемая мужская честь.

Он промолчал, плотно сжав губы.

— Старая гвардия умирает, но не сдается — так прикажете понимать сигналы ваших биотоков? — усмехнулась Ратынь. — В таком случае мне придется верить тем сведениям, что имеются в нашем распоряжении.

Янис Лубиетис не проявил ни малейшего любопытства, лишь слегка развел руками, показывая, что спорить с женщиной не в его характере.

— И они позволяют сделать вывод, что вы принимали участие в краже автомашины. — Голос следователя сделался официальным. — В этой связи вы были задержаны, доставлены сюда и теперь подвергаетесь допросу.

Лубиетис облегченно усмехнулся:

— А я–то думал, что меня обвиняют бог знает в чем.

— Для начала хватит и этого. Дальнейшее будет зависеть от вашей откровенности и желания помочь следствию.

— Всегда готов, еще с пионерских времен, — он снова откровенно насмехался над следователем.

Внезапно я понял, что Лубиетис еще относительно молод, что всю свою жизнь он прожил в нашем обществе, где никто не учил его жульничать или красть, лгать или предавать друзей. Откуда же эти преступные наклонности? Действительно врожденные? Влияние улицы? Но ведь и на улице играют такие же самые, росшие при советской власти ребята… И только сейчас до меня дошло, что я не верю в невиновность Лубиетиса. Почему? К сожалению, в вопросах Ратынь я услыхал скорее желание подтвердить свои подозрения, чем стремление установить истину. Но может быть, такова была ее методика допроса?

— С Вайваром и Кирсисом вы знакомы?

— Кто же не знает своих соседей?

В голосе Лубиетиса не чувствовалось никаких изменений, но я насторожился. Вайвар? Это ведь фамилия сержанта автоинспекции — девушки, первой напавшей на след похитителей. Впрочем — мало ли в Латвии Вайваров…

— И вы не помните, о чем договаривались с ними? Хотите, чтобы я показала вам, черным по белому?

Напряжение в лице Лубиетиса ослабло, словно он испытал вдруг чувство прояснения и облегчения.

— А, вот, значит, что я нагородил во хмелю! Наверное, так раззадорил сопляков, что они решили отомстить.

— Значит, сознаетесь в попытке провокации? — Ратынь повертела в пальцах ручку. — В случае с Вайваром это квалифицируется как развращение несовершеннолетних.

— Да мне и в голову не пришло, что они решатся. Силенок маловато, чтобы посметь. С таким же успехом я мог потребовать, чтобы они залезли на телеграфный столб, спрыгнули оттуда и застрелились. — У него и на самом деле хватило бесстыдства, чтобы последние слова прогудеть в ритме старой песенки. — И что только не приходит в голову человеку, когда он опохмеляется? — Словно в поисках поддержки, Лубиетис глянул на меня, и его глаза выражали прочувствованное раскаяние. — Запишите, что это была неудачная шутка, иначе я протокол не подпишу.

— И все же вы пообещали ждать их в лесу с вашим грузовиком, — продолжала Ратынь гнуть свою линию.

— И что, они действительно угнали чужую машину и приехали? — Лубиетис был, казалось, на грани отчаяния. — И с такими вот мы должны строить наше светлое будущее! Ничего удивительного, что вы не можете мне поверить… — Неожиданно он перегнулся через стол и потребовал: — А покажите, где это они пишут, что в том сказочном лесу они встретили меня?

Следователь растерялась. Она была готова на какую–то резкость, однако в конце концов сказала неопределенно:

— Им помешали непредвиденные обстоятельства. Однако я не собираюсь терять время и доказывать вам то, что вы и сами хорошо знаете.

— Потому что у вас нет никаких доказательств.

— Зато у нас есть показания Яниса Кирсиса. Он уверяет, что вы можете удостоверить его алиби с половины второго, когда он добрался до условленного места встречи, до половины шестого, когда вы расстались у поворота на Берги.

— Наверное, накирялся Кирсис до последнего. — Заметив, однако, что игра слов не произвела должного впечатления, Лубиетис посерьезнел и озабоченно продолжал: — Набрался, значит, до белых мышей. Пусть то же самое скажет мне в глаза Вайвар — тогда поверю, что я лунатик и по ночам брожу по дорогам.

— Помните, Лубиетис, что я вам сказала два года назад? Что в дальнейшем надеюсь видеть вас только на сцене. А вы продолжаете разменивать свой актерский талант… Прочтите внимательно и подпишите, — и Ратынь придвинула к нему бланк протокола.

— За какие грехи он сидел первый раз? — шепотом спросил я Силиня.

Лейтенант улыбнулся и положил передо мной толстое дело. В поисках обвинительного заключения я стал листать его и так увлекся историей жульничества, что даже не заметил, как вошел милиционер и увел Лубиетиса в изолятор.

…Это произошло в Средней Азии. Бензозаправочная станция у шоссе была единственным оазисом среди окружающей пустыни, и там останавливались даже те путешественники, кому бензин и не требовался. Выпить зеленого чаю или шербета в тенистой чайхане, напоминавшей о далеких временах караванов. Поболтать с едущими в противоположном направлении. Передохнуть и дать остыть мотору перед последним рывком к столице.

Сюда по дороге домой завернули и супруги Секумбаевы. Их манила возможность без помех обменяться первыми впечатлениями об увиденном в семье сына. Как бы ни хотелось уже в пути высказать свою радость по поводу того приятного ожидания, в каком находилась сейчас невестка, супруга ни словом не решалась оторвать мужа от ответственной операции вождения. А ведь были все основания радоваться жизни детей, которая так резко отличалась от их собственной молодости, прошедшей в трудные послевоенные годы. В других условиях муж, пожалуй, не отказался бы и от бокала шампанского, но в такую жару не решился: впереди еще двести километров. Воздерживалась и жена, боявшаяся разомлеть и уснуть в дороге, а четыре глаза как–никак видят лучше двух. Но таить радость про себя было трудно и, заметив за соседним столиком одинокого мужчину, будущий дед заказал бутылку и велел официанту отнести ее незнакомцу. Тот, естественно, подошел поблагодарить и справиться — за чье здоровье следует ему выпить. Так что ликование, царившее в душе Секумбаевых, обрело, наконец, слушателя.

Когда очередь рассказывать дошла до нового знакомого, выяснилось, что в этом мире радость и горе обитают рядом. Правда, в сравнении с их великим счастьем заботы незнакомца выглядели мелочью, о них даже и говорить–то не стоило… Сам попал в переплет, сам и выкарабкается как–нибудь… Слово за словом выяснилось, что встреченный ими потерпел аварию совсем недалеко отсюда. Они наверняка заметили большой мебельный фургон на перекрестке! Весь немалый путь из Риги сюда машина шла, как часы, и вдруг — на тебе!

Ничего такого Секумбаевы по дороге не заметили, но магическая сила словосочетания «Рижская мебель» вызвала неудержимую лавину предложений о помощи. Пусть Он только скажет, в какой магазин везет… К сожалению, везти он сейчас как раз не может, на «жигуле» такой груз не дотащишь, здесь требуется другая телега, а телегу надо мазать, а он сейчас, к сожалению, на мели. Вот может быть… Если бы можно было под расписку… Потерпевший аварию водитель оказался таким стеснительным, что даже неловко стало. Из–за нескольких сотен никто не обеднеет.

Они обменялись адресами, прощальными речами на уровне тостов, и расстались. Супруги Секумбаевы успокаивали себя тем, что человек с таким количеством золотых зубов — несомненно человек честный. С тем они и продолжили путь в столицу. А рижанин направился на поиски трактора в одному ему известном направлении.

В сумерках следующего дня он уже стучался в дверь Домика Секумбаевых. За спиной он прятал букетик цветов, в кармане — бутылку лучшего армянского коньяка, а в сердце — благодарность и большую просьбу.

«Деньги я мог бы отправить и по почте, — сказал он хозяевам, передавая пачку пятирублевок. — Написать письмо и обещать достать гарнитур для спальни и детской. Но я хочу доверить вам самое дорогое, что есть у меня на свете. — Он обернулся и позвал молодую женщину, стоявшую у калитки. — Подойди, дорогая, я познакомлю тебя с моими благодетелями».

Нет, не ради длинного рубля преодолевает он ежемесячно неблизкий и тяжелый путь из Риги и обратно, вовсе нет! Вот магнит, влекущий его сюда: его невеста Рамона. Однако во время его долгого отсутствия девушка чувствует себя одинокой, поскольку сама тоже не местная.

Супруги Секумбаевы поняли намек. Пожалуйста, в любое время, каждое посещение Рамоны будет для них праздником.

Потом они пили коньяк, потому что мужчины, хвала аллаху, были не за рулем, и шофер–дальнобойщик рассказывал о прекрасных людях на транспортном предприятии, снабдивших его новым трамблером взамен отказавшего. Когда откупорили вторую бутылку, было уже достигнуто соглашение о мебели и выдан аванс, зато упущен последний автобус в центр города. Казалось естественным, что гости останутся ночевать, и хозяйка уже собралась стелить постель, но рижанин воспротивился: не хотел затруднять. Шоферу не привыкать спать где придется. Под конец он все же уступил, предложив компромисс: чтобы не беспокоить хозяев, гости переночуют в саду. «Тогда уж лучше в машине», — предложил Секумбаев. — «Разложим сиденья, и матрац будет готов». — «Не замерзнем?» — усомнилась невеста. — «Запустим мотор и включим печку», — успокоил будущий муж.

«Прямо–таки рыбья кровь у этих северян, — залезая под одеяло, сказал жене Секумбаев. — Когда мы с тобой были молоды, нам вдвоем не бывало холодно. А эти уже греются. Как бы только не перегрели мотор…»

Опасения его были напрасны. Мотор работал прекрасно и до рассвета успел унести машину за пределы республики. И вряд ли Янис Лубиетис попался бы на этом деле, если бы не его лже–невеста, которую ловкий жулик уже через неделю бросил без денег в одном из прославленных курортных мест черноморского побережья.

…Ввели второго задержанного. Янис Кирсис во всех отношениях был прямой противоположностью Большого Яниса: невысокий, подвижный, зато на удивление плечистый, со светлыми, можно даже сказать — бесцветными волосами, светло–голубыми неунывающими глазами он напоминал широко известный тип сельского балагура или школьника — зачинщика всех мальчишеских проделок. Даже в сугубо по–деловому убранном милицейском кабинете он сразу же почувствовал себя как дома, ни минуты не колеблясь сел у стола Силиня, закинул ногу на ногу и вынул пачку сигарет.

— Разрешите курить? — небрежно спросил он у Ратынь.

По всем классическим канонам криминалистики предлагать в решающий момент сигарету является прерогативой следователя — чтобы тем облегчить задержанному признание. Но на сей раз беседа грозила направиться по другому руслу. Это подтвердили первые же слова Силиня:

— Снова попался на пустяке. Янис, Янис, и когда ты, наконец, поумнеешь?

— Что же я могу поделать, если меня после третьей рюмки черт начинает так дергать, что хочешь не хочешь принимаешь еще три, а тогда я уже себе не хозяин, вы же знаете… — Чувствовалось, что из разговорчивого парня не придется выжимать ответы, как последнюю каплю из сухой губки.

— Знаю, только на этот раз твой любимый номер не пройдет. Кирсис, мол, накрылся на крыше и ничего не помнит. Лучше и не пробуй начинать старую песенку.

— Жаль, — не смутился Кирсис. — Но под газом я все же был, не скрываю, хотя и понимаю, что за это могу лишиться шоферских прав.

— После такого предисловия мне, видно, следует поверить, что и продолжение будет столь же откровенным, — усмехнулся Силинь. — Намотай на ус, Малый Янис, мы о тебе знаем столько же, сколько ты сам.

— Если от Вайвара — тогда сдаюсь. Третий Янис ведь был трезвым, сосал только дрянные зеленые леденцы. Угадал?

Я ожидал в ответ традиционного «Здесь вопросы задаем мы», однако тут же выяснилось, что во власти штампов находятся не милицейские работники, а их бытописатели.

— Совершенно верно, — подтвердил Силинь. — Один–ноль в твою пользу.

— Тогда он, наверное, рассказал и о том, что меня так и тянуло к девчонкам. Что делать, если у меня такой темперамент? Я вот уже говорил той дамочке, — кивнул Кирсис в сторону Ратынь, — что в такие моменты я хоть милицейскую машину вскрою…

— А пришел в себя ты только тогда, когда в лесу наткнулся на Лубиетиса… Читал, читал. Странное совпадение, и выгодное к тому же. Вместе начинали вечер и вместе закончили. В точности как новобрачные в медовый месяц. — Дальше Силинь шутить не стал. — Беда только в том, что Янис Лубиетис ничего такого не припоминает. Можешь ознакомиться с его показаниями: без задних ног спал в своей берлоге и ни друзей, ни недругов не встречал.

— Верю вам на слово, зачем ворошить бумажки, мы же с вами не первый день знакомы, — старался Кирсис выиграть время, чтобы разгадать тактику собутыльника. — Раз он говорит, значит, так оно и было. Я, как только что признался, был в лежку, а чего только не примерещится с пьяных глаз…

— Не крути, а скажи коротко и ясно: почему ты любой ценой хочешь доказать, что ночью ни на миг не оставался один? Не потому ли, что не можешь поручиться за свой прославленный темперамент?

— Ну, если уж честь по чести… Все равно за эту машину придется пострадать годик–другой, нам, у кого срок уже был, условное наказание вроде бы не грозит… О чем договорились Лубиетис с Вайваром, мне при всем желании никак не вспомнить. Я залез в машину, чтобы ехать к дамам! И ничего в ней не тронул! Хватит с меня и статьи за угон.

— Стоп, стоп! — поднял руку Силинь, словно регулируя слишком стремительный поток слов. — Говоришь так, словно за рулем сидел кто–то другой. Давай сперва выясним один вопрос: почему ты не остановился, когда за вами погналась автоинспекция?

— Впервые слышу! — Кирсис врал мастерски, однако следующими словами сам же вырыл себе яму. — Что же она не включала ни сирены, ни мигалки на крыше? Я как поехал, так и жал до самого конца.

— Почему остановился в лесу?

— Кончился бензин. Не бросать же такую славную машину на дороге, еще украдут. — В глазах Кирсиса я прочитал, что шутка эта ему самому понравилась. — Оставил Третьего Яниса сторожить, а сам…

— Пошел к девочкам, слышали. И сколько можно повторять одно и то же? — потерял терпение Силинь. — Вот приди только еще раз ко мне, чтобы помогли устроиться на работу — я тебе покажу! Мне и так стыдно книжникам в глаза глядеть…

— Гражданин начальник, разве же я в рабочее время? — оправдываясь, заявил Кирсис. — Да и сегодня накрутил бы свои тонно–километры, если бы не ваше дружеское приглашение. Да я ночь напролет стану работать, только бы дать план…

— Ночью ты сумеешь поразмыслить над своими делами и освежить память, советую от души, — и Силинь встал. — Хочешь что–нибудь добавить к своим показаниям?

На прощание Кирсис изобразил человека, погрузившегося в мучительные раздумья и почти готового оказать своему доброжелателю ожидаемую услугу. Потом вздохнул, печально покачал головой и тоже поднялся на ноги.

— Все они актеры, не только твой Большой Янис, — сказал Силинь следователю после того, как Кирсиса увели. — Знаешь, что меня беспокоит? Как Кирсис почуял, что следует любыми средствами открутиться от происшествия на лесной полянке?

— Очень просто. Он сам в нем участвовал.

— Допустим. А как ты объяснишь историю с фарами? — Силинь повернулся ко мне. — Вы, наверное, еще не слышали. Наши эксперты уверяют, что фары разбиты не камнем, а пулями. Из пистолета «парабеллум», это старая модель военных лет. И со снайперской точностью: ни одна пуля не прошла мимо. — Он снова обратился к Ратынь: — Как угодно, но представить себе Кирсиса с оружием я не могу. Это не в его характере.

— Если уж говорить о характере, то права я, — не согласилась она. — Все указывает на Кирсиса. Ты ведь не забыл, за что его осудили в первый раз?

В отличие от Силиня, Байба Ратынь уже на этой стадии расследования имела свое представление о ходе событий и держалась за него с женским упрямством, истолковывая все полученные материалы именно под таким углом зрения. Так решил я тогда с типично мужской ограниченностью. И попытку Силиня оспорить ее аргументы счел безнадежной.

— Был бы я судьей — я бы их обоих посадил, — повернулся Силинь ко мне, — вместе со шлюхой, которую он избил. Просто трагикомедия в итальянском вкусе. Хотел подпоить новую приятельницу, да нашла коса на камень. Когда он проспался, то оказался обобранным дочиста, так что ему пришлось выбить даме четыре зуба, чтобы получить назад свои золотые часы.

Ратынь не ожидала такого наплыва воспоминаний. Ей хотелось поскорее возвратиться к действительности.

— Ты думаешь, он и Вайвар виделись еще раз?

— Если бы я это знал, мы сделали бы большой шаг вперед.

— Что за Вайвар, о ком речь? — спросил я. — О неуловимом сержанте?

— О ее брате Ярайсе.

* * *

Ярайс был на три года моложе и на целую голову выше Аспы. Только на этом и держалось чувство превосходства, необходимое ему, чтобы компенсировать неизбежную зависть: сестра играючи достигала всего, о чем он мечтал и чего ему приходилось добиваться в поте лица. Она почти не занималась — но приносила хорошие отметки; закончив школу, получила рекомендацию в университет; без сожаления отвернулась от него — и устроилась в автоинспекцию, хотя в машинах разбиралась куда хуже брата. А главное — Аспа стала независимой от родителей и сама присылала им подарки в государственные и семейные праздники. Ярайсу, напротив, все еще приходилось выпрашивать у матери рубль на кино и часами доказывать, что в джинсах местного производства являться на школьные вечера неприлично.

Отец хорошо помнил свою молодость, сочувствовал сыну и по возможности поддерживал его — когда мог сделать это без ведома жены. В потомке Петер Вайвар узнавал самого себя — такое же абсолютное отсутствие честолюбия. Жаль только, что Ярайс при этом отнюдь не был мечтателем. Однако с годами безразличие заполнит какая–то цель, у него появится свое рыбоводство — интерес, без которого и жить не стоит.

С дочерьми проще. Рано или поздно они выходят замуж. Хорошими женами и матерями становятся те из них, у которых нет других четко выраженных интересов. Для сыновей таким спасательным кругом является военная служба, которую один считает лучшей школой мужской закалки, другие — чем–то вроде исправительного заведения для сбившихся с пути истинного и пугалом для молодых людей, не желающих учиться в институте. В семье Вайваров ее считали обязательной составной частью мужской биографии. Так что несогласие возникало лишь при обсуждении вопроса, как использовать время между школьным выпуском и осенним призывом.

— Пусть отдохнет, — Так, естественно, рассуждала мать, желавшая подольше удержать в лоне семьи хотя бы одного ребенка.

— От безделья? — возразил отец. — Пусть повидает мир, пусть привыкает жить среди людей, сам заботится о себе. Здесь он все время проболтается с удочкой у озера, а в доме моего брата, возможно, возьмет в руки лопату или тяпку и почувствует, что такое труд.

Это Ярайс понял быстро. И пришел к выводу, что садоводство — дело хотя и не слишком утомительное, но не для него. Если уж приходится работать, то так, чтобы видеть результаты своего труда сейчас, а не месяцы спустя, когда что–то там взойдет, зазеленеет, покраснеет и принесет плоды. Плевать он хотел на клубничное варенье, которое тетка обещает присылать ему в армию. Пускай сама гнет спину, если это доставляет ей такое удовольствие.

Зато в соседнем доме шла совсем другая жизнь. Чтобы собрать урожай, там не дожидались осени. Утром туда кое–как втаскивали искалеченную машину, а уже вечером, а самое позднее — через пару дней, она выкатывала из соседнего гаража, чтобы возобновить свой бег по улицам и дорогам. Это чудо было делом рук человеческих, и заниматься таким делом Ярайс был согласен.

К сожалению, через щелку в заборе трудно освоить специальность автомеханика и жестянщика; трудовые навыки испокон веку требовали пота и мозолей, тычков и слез. Но это парня не пугало: тем слаще покажутся плоды. Ярайс вспомнил своего классного руководителя, окончившего институт физкультуры по специальности «альпинизм» и получившего затем назначение на курземское побережье, где даже голубые холмы Слитере поднимаются над уровнем моря не более чем на сто метров. И все же альпинист пытался привить ребятам любовь к восхождению в горы. Главное — радость борьбы, а не победа сама по себе, неважно, высока или нет преодоленная вершина, главное — побеждать трудности, воспитывать себя. Прекрасными видами можно любоваться и из окошка самолета, но справиться с опасностями и с собственной слабостью — единственно пробиваясь к избранной самим цели.

— Сущая ерунда! — категорически заявил Нил Берзаускис, выслушав рассказ соседского племянника о любимом учителе. — По мне, чем работа проще и легче, тем лучше. Думаешь, стал бы я часами стучать резиновым молотком, шпаклевать и полировать, если бы мог достать готовую запчасть? Черта с два! Я и мизинцем не шевельнул бы, если бы знал волшебные слова, чтобы заставить вкалывать за себя золотую рыбку. Поверь мне, браток: главное — рубль, который ты зашибаешь своей работой, а не само ковырянье. Ну и, само собой, все то, что за этот рубль можно купить.

Тут только Ярайс заметил, что мастер пьян. Наступил, наверное, один из тех двух раз в году, когда он предавался воспоминаниям о своих лучших годах и топил в алкоголе тоску по океанским далям. Так и есть: на нем полосатая тельняшка, один рукав ее засучен, чтобы видны были наколотые на жилистой руке якорь и торжественная клятва сохранить верность некой, давно уже позабытой Даце. Широко расставленные ноги тоже должны были удостоверять принадлежность Берзаускиса к племени мореходов, как и походка враскачку — что, впрочем, скорее можно было объяснить штормом, потрясавшим его организм изнутри. Шторм этот, в конце концов, загнал моряка на внешний рейд знакомого порта и заставил пришвартоваться к скамеечке у гаража.

Ярайс уселся рядом. Может быть, как раз настал подходящий момент, чтобы обратиться с просьбой? Хотя не исключено, что в Берзаускисе обитал дух противоречия. С пьяным не угадаешь: один наобещает тебе с три короба, а протрезвев, ни о чем и не вспомнит, другие становятся задиристыми и во имя высвобожденного хмелем чувства собственного превосходства не соглашаются даже с разумными предложениями, называют белое черным, и наоборот. Отец же, например, выпив немного, становился мягким, как воск, и мать порой даже сама ставила на стол четвертинку, чтобы затем делать все по своему усмотрению.

Ярайс огляделся. В дядином саду было, конечно, красивее: ухоженный газон, цветочные грядки, ряды кустов и деревьев. Но здесь он чувствовал себя лучше: тут ничто не напоминало кладбищенский порядок, земля служила человеку, не превращая его в раба. Тут можно было позволить себе втоптать в землю окурок, вылить и закопать остаток антикоррозийки, не говоря уже о площадке, служившей для маневрирования автомобилей, на которой отсутствующее покрытие с успехом заменял так называемый культурный слой. Дощатый забор отгораживал двор от внешнего мира, кованые ворота распахивались лишь по телефонной договоренности. Собаки у Берзаускиса не было. Он не хотел лишнего шума.

Вообще, он был любителем тишины. Поэтому в свое время избрал профессию моряка и, в надежде обрести тишину, поступил на учебный парусник; ради этого покинул автосервис, где постоянно приходилось вертеться на людях. Чтобы уберечься от вредного влияния окружающей среды, он решил уйти в себя и заниматься йогой: каждое утро полтора часа отдавал упражнениям, и даже самые срочные и выгодные заказы не могли отвлечь его от этого занятия. Пусть торопыга сам постоит на голове да посмотрит с такой позиции на свою бессмысленную спешку — тогда поймет, многого ли она стоит.

Сам Берзаускис немало проблем тоже видел вверх ногами — так сначала казалось привыкшему к примитивной логике сельскому парнишке. Он все еще прикидывал, как получше подъехать к соседу, когда тот неожиданно предложил сам:

— Иди, Ярка, ко мне юнгой. Зря ты в земле роешься, никакие клады там не закопаны. Настоящие золотые россыпи здесь, — он похлопал себя по карману, отозвавшемуся металлическим звуком, потом сунул туда руку и извлек большую связку ключей.

Неверными пальцами выбрав самый сложный, Берзаускис поднял его, словно верующий распятие:

— В сервисе за хранение такого ключа платят зарплату и квартальные премии. Чем мы хуже английского парламента? Там тоже есть такая должность: «лорд–хранитель ключа».

— Хранитель печати, — поправил Ярайс.

— Вот и я говорю: мы их не только догнали, но уже и обошли. У нас за хранение печати получает зарплату уже другой деятель. Сосчитаем–ка, сколько народу там получало деньги за мою работу. Диспетчер, — Берзаускис поднял палец, — сменный мастер, нормировщица, кассирша в цеху, завскладом, — он перешел на другую руку, — придурок из ОТК, два сторожа, что впускают и выпускают. О большом начальстве я уж и не говорю. Но некому провернуть ручку, когда нужно подтянуть цепь или отрегулировать клапаны. И здесь тоже некому! — выкрикнул вдруг Берзаускис, ловко вытащил засунутую за пояс фляжку и поднес к губам. Скривился, потому что мысль об измене сына внесла привкус горечи в подогретое алкоголем ощущение довольства собой. — Стоит соседу попросить парня отвезти тюльпаны на то нерестилище акул, что напротив магазина подарков, или даже саженцы роз в Литву — он тут как тут. А когда родной отец сулит те же самые деньги за то, чтобы счистить ржавчину с железа, мой Курт воротит нос. Ему только бы мотаться по свету… Теперь ты, Яра, будешь мне вместо сына, а чтобы все это звучало солидно, назначаю тебя старшим по складу. На, полюбуйся, какое у нас там богатство, — он бросил парню ключи и указал на пристройку к гаражу.

Хорошо смазанная дверь отворилась легко и беззвучно, как если бы за ней находился банковский сейф. Почти одновременно вспыхнул свет и завыла тревожная сирена. Ярайс отскочил, но было поздно: в лицо ему ударила струя красной туши.

— Когда я впервые пересекал экватор, меня окрестили варом, — не скрывая удовольствия от удавшегося сюрприза, сказал Берзаускис. Пошарив за спиной, он выключил сигнализацию. — Это мне устроил один отставной пиротехник за то, что я поставил ему новые мосты и проложил под головку прокладку для семьдесят шестого бензина. А по ночам тут еще вылетают огненные языки, с ума сойти, до чего красиво. Ну, будем считать, что ты получил крещение. Виват!

Пока мастер изрядным глотком отмечал вступление вновь принятого помощника в должность, Ярайс, безуспешно попытавшись при помощи смоченного слюной носового платка оттереть несмываемую краску, заглянул в кладовую и удивился еще больше. Это было похоже на оптовую базу. Три стены снизу доверху закрывали полки, и над каждым отделением висела табличка с наименованием детали и ее ценой. Здесь можно было найти все, начиная с облицовки радиатора и вплоть до лампочек освещения номерного знака. Деталей, наверное, хватило бы, чтобы собрать совершенно новый автомобиль.

— Глаза держи открытыми, а рот — на замке, — предупредил Берзаускис, закрывая дверь.

Судовой боцман, по представлениям Ярайса, должен был выглядеть совсем иначе: во всяком случае, рослым или хотя бы толстым, с волосатой грудью и жгутами мускулов от плеча до локтя. Но Нил Берзаускис едва достигал ему до подбородка и состоял, казалось, из одних лишь костей. Чтобы казаться повыше, он даже в жаркие летние дни носил на голове старомодную лыжную шапочку, длинный козырек которой защищал и глаза, и тонкий нос от солнечных лучей и искр сварки.

— Откуда все это? — не понял Ярайс.

— Купил, нашел, едва ушел… Вложил капитал и создал резерв. Я беру все, что предлагают, — похвалился Берзаускис, которого последний глоток лишил остатков сдержанности. — Один умный человек как–то сказал: «Если бы дефицита не было, его следовало бы выдумать». Я ничего не выдумываю — я создаю его искусственно. Скажем, в магазине вдруг появляются тормозные колодки. Мне звонят. Я приезжаю, прошу завернуть две дюжины. Думаешь, рядовой покупатель может спокойно выдержать это? Ему нужны две колодки, а он сразу просит четыре, шесть — на сколько хватает денег. И через полчаса, когда покупатели слетаются, на прилавке уже пусто… Я мог бы тут же за углом продать их за двойную цену, но разве я спекулянт? Я мастер, и живу своим трудом. Надо сменить колодки? Пожалуйста, по государственной цене, с меня хватает заработка в рамках прейскуранта: сначала диагноз, потом мойка, потом поднять машину, снять колеса, отбалансировать… Вот начнешь работать — увидишь.

Ярайс уже примирился с тем, что сегодня работать не придется. Казалось, что и разговор потерял дальнейший смысл: язык Берзаускиса ворочался все тяжелее, речь прерывалась зевками и икотой. Однако прославленная морская выносливость еще раз заявила о себе: прежде чем окончательно уснуть, боцман еще раз открыл глаза, узнал, как ни странно, Ярайса и дал последние указания:

— Когда придут оба Яниса — скажи, чтоб забежали завтра. А сегодня пусть выпьют за мое здоровье, и расходы в объеме двух банок припишут к счету.

Так произошла встреча, в ходе которой Ярайс получил уже второе за нынешний день крещение.

— Что за идиотское имя — Ярайс? — запротестовал Ян Лубиетис. — Приличная собака, и та не откликнется.

— Обычно меня зовут Яркой.

— Короче, но все равно глупо, — отверг Кирсис. — К чему выворачивать язык? Имя должно быть таким, чтобы девушки не перепутали. Что–нибудь звучное и запоминающееся.

— Янис, например, — предложил Лубиетис.

— Гениально! Будешь Третьим Янисом, — Кирсис разлил водку по рюмкам и объявил: — За это надо еще добавить!

Они добрались до опушки и устроились в тенистой ложбинке, где, судя по пустым бутылкам и консервным жестянкам, находилось традиционное место отдыха окрестных выпивох. Оба новых знакомца работали шоферами — один развозил книги, другой — мебель; оба не скрывали, что успели побывать в местах заключения, однако своим пестрым прошлым не хвастались. Подчеркивали даже, что риск не оправдывается, есть куда более спокойные пути к заработку. Однако в подробности не вдавались: Третий Янис теперь будет работать у боцмана, значит, время от времени придется встречаться, а там видно будет…

В настоящем деле Ярайс увидел обоих Янисов лишь через две недели. Он работал теперь у соседа в гараже и, как ему казалось, достаточно хорошо изучил характер Берзаускиса. Мастер, ничего не скажешь. Проспавшись, он помнил каждое сказанное слово, отослал обоим Янисам обещанную десятку и даже не стал опохмеляться. В годовщину своей свадьбы он посмотрел на татуированную руку и напился в стельку. Но через три дня встряхнулся, как собака после холодного купания, и вернулся к работе, требовавшей всей его энергии.

Работал Берзаускис как одержимый, единственным мерилом считал свою совесть, а честь фирмы ставил даже превыше денег. Ради нее он был готов без устали полировать заделанные шпаклевкой или смолой вмятины, красить и перекрашивать до тех пор, пока результат не начинал соответствовать его представлениям о качестве. Легко заработанные деньги его не интересовали, и если он обещал заказчику, что машина будет как новая, то готов был расшибиться в лепешку, но сдержать слово и даже обратиться за помощью к обоим Янисам, если не оставалось другого выхода.

Ярайс научился не только разбирать и собирать мотор, чистить свечи, регулировать карбюратор и делать еще десятки мелких операций, но еще и думать и решать по–новому. До сих пор ему казалось, что все эти мелкие частники — паразиты, тормозящие прогресс, маленькие человечки, бросающие большую тень. Теперь же оказалось, что они, напротив, были верными помощниками народного хозяйства. Не зря же поощряют содержание частного скота, создание всяких там садовых кооперативов. Чем же такой Берзаускис хуже дяди Висвалда, везущего на рынок овощи, фрукты и ягоды и требующего за свой товар установленную цену, которую под силу заплатить покупателю, тоже обладающему побочными доходами. Почему накануне Женского дня тетка дерет за свои тюльпаны тройную цену, а дядя Нил вынужден прятаться за высоким забором? Станции обслуживания ВАЗ так или иначе не справляются с работой, и нужно бы радоваться тому, что находятся добровольные помощники, а не загонять их в глубокое подполье.

— Пока что зарплаты ночного сторожа мне хватает, — ухмылялся Берзаускис. — Одну ночь сплю в сторожке транспортного предприятия, потом двое суток свободен. Вот когда придет старость, обязательно прибью над воротами вывеску. Три года буду платить налог, сколько потребуют, — все равно свои деньги верну, когда стану получать пенсию.

Да, приобретенное в школе представление о добре и зле покосилось и окончательно рухнуло, когда оба Яниса впервые допустили его к участию в их деле.

Это случилось вскоре после Янова дня, когда была спущена последняя копейка и даже хорошее пиво не улучшало настроения.

— Виктор в праздник помял тележку, — сказал Лубиетис. — Три раза перекувырнулся. Металлолом на колесах. А самому хоть бы что, жив–здоров.

— Везет пьяным, — безразлично буркнул Кирсис. — Застрахована?

— В том и беда, что он был в лежку и не мог вызвать милицию. А без справки автоинспекции страховку не платят.

— Что, у Виктора денег мало, что ли? Он еще у вас экспедитором?

— С такого места по своей воле не уходят, — сказал Лубиетис. — Знаешь, сколько дают торгаши за каждый гарнитур, что получают сверх плана?

— Представляю. — Кирсис все еще не понимал, чего хочет дружок, словно бы Рижский черный бальзам намертво забальзамировал его мозги. — Пускай ищет новый кузов и гонит монету.

— Виктор ищет, да нет никого, кто помог бы, — сказал Лубиетис и, прищурясь, Покосился на Ярайса. Тот давно уже не прислушивался к разговору: что ему за дело до чужих забот?

Наконец, до Кирсиса дошло, и он тоже посмотрел на Ярайса, лежавшего на животе и вроде бы задремавшего. Потом пожал плечами: может быть, действительно пора кончать игру в прятки?

— И ты, понятно, пообещал…

— Пообещал поразмыслить. Предупредил, что проще достать целую машину, чем один кузов.

— А он что? — В голосе Кирсиса почувствовалось напряжение.

— Готов взять. За четыре столба, если найдется такой же белый, какой был у него.

— Номера перевинтить не трудно, А кто перебьет цифры на моторе? Боцман связываться не станет, это как дважды два.

— Это забота Виктора. Так уж сразу он и налетит на такого ненормального инспектора, который полезет открывать мотор и сравнивать номера! А что еще можно требовать за такие гроши?

— Считай, что меня ты уговорил, — сказал Кирсис, потом кивнул на Ярайса. — А с ним как?

— Где два Яна, там и третий, — проговорил Лубиетис. — Можно, конечно, и на этот раз обойтись без него, свинчивать нам ничего не придется. Но когда–то ведь надо приучать… Поднимайся, Третий, кто спит, тот себя обкрадывает. Есть возможность заработать одну…

— Почему только одну? — ловко предупредил продолжение Кирсис. — Кругленьких пять сотен неплохо для новичка, верно?

— А если я не захочу? — спросил Ярайс, понимая, что отказаться у него не хватит смелости.

— Тогда застрахуй жизнь и держись за теткину юбку. И ни у боцмана, ни на улице больше не появляйся, — пригрозил Кирсис.

Да, отказаться пришлось бы не только от пяти сотенных, без которых Ярайс отлично обошелся бы, но и от ежедневной десятки, получаемой им от Берзаускиса, а это было бы куда хуже. Теперь он уже и представить не мог, как ему раньше удавалось существовать без гроша в кармане. Правда, за содержание парень не платил, расчеты с дядей вели родители, но все же жить с пустым карманом?.. Словно бы выбили почву из–под ног. Да и не только в деньгах было дело. На что Ярайс до сих пор тратился? На рубашки, на туфли, которые, пока он отслужит в армии, успеют давно выйти из моды; дважды приглашал в ресторан девушек, которым после того даже не звонил; подарил Аспе на день рождения духи, которые, как оказалось, пришлись ей не по вкусу. Ради одного этого он не стал бы ввязываться в рискованное предприятие. Но пугала пустота. Бесконечно долгие часы без дружеских шуток мастера, без вопросов и просьб клиентов, позволявших ему чувствовать себя вершителем их судеб, и без работы, которая поддавалась все легче и доставляла все большее удовольствие.

Они выехали, едва лишь стемнело и огни в окнах погасли. За рулем своего пикапа сидел Кирсис, рядом — Лубиетис, Ярайс устроился в кузове. Почти у каждого дома стояли машины — где у тротуара, где на специально отведенных площадках. И только сейчас Ярайс сообразил, что каждая из них принадлежит какому–то человеку, и человек этот вложил в нее заработанное за много лет, вложил свой пот, кровь, любовь, пожертвовал ради нее не одной мечтой. Утром он проснется, выглянет в окно — и… Ярайс ощутил, что лицо его покрылось потом, когда он представил, что испытал бы сам, если бы исчез «москвич» его отца, какими словами поминал бы воров. В горле встал комок, волну жара сменил внутренний озноб, лоб покрылся холодным, липким потом, задрожали ноги, губы пересохли, подступила тошнота. Если он сейчас же не вылезет из машины, то каждый оборот колес будет все дальше уносить его от всего, что было ему дорого, — от детства, родителей и сестры. Он больше не сможет вернуться домой, ловить на озере рыбу и относить улов матери. Он превратится в такого же отщепенца, как эти двое, у которых нет в мире ни одного близкого человека. Ярайс проглотил комок и жадно вдохнул воздух. К счастью, сидевшие впереди ничего не заметили. Выпустят ли его из машины? Лучше всего будет исчезнуть, когда они втроем направятся взламывать чужой автомобиль. Дождаться первого же автобуса и пуститься прямо домой…

— Стоп! — приказал Лубиетис. — Вон тот придется точно, как вылитый. Та же модель, тот же цвет.

Машина остановилась метрах в двухстах от небольшой неохраняемой стоянки.

Кирсис сунул в рот толстую сигару и закурил.

— Жалко портить стекла, — пояснил он Ярайсу. — Защелка форточки приклеена так слабо, что отваливается, если подогреть.

— А мне что делать? — заставил себя спросить Ярайс.

— Ничего. Будешь зрителем, сидящим в самой дорогой ложе. А если увидишь что–нибудь подозрительное — мигни светом. Как махнем тебе — подъедешь к нам.

Ярайс при всем желании, спроси у него, сейчас не мог бы сказать, что же побудило его остаться. Облегчение от того, что он не станет прямым участником преступления? Уважение к излюбленному правилу — никогда не уходить с поста? Боязнь, что такой шаг могли бы расценить как предательство?

Издали все выглядело очень просто. Ярайс даже не заметил, в какой момент оба Яниса нырнули в белые «жигули», потом его ослепила яркая вспышка. Надо ехать! Но руки и ноги словно оцепенели.

— Уснул ты, что ли? — прошипел подбежавший Кирсис, оттолкнул его в сторону и сам сел за руль.

Дальнейшее тоже происходило быстро и без помех. Лубиетис зацепил машину тросом, и через несколько минут угнанный автомобиль находился уже так далеко от дома владельца, что можно было запустить мотор. Теперь Большой Янис ехал впереди, машина Малого — за ним.

На следующем этапе дело несколько осложнилось. Виктор долго не открывал, а впустив посетителей, вовсе не спешил вытащить бумажник.

— Мало ли, что договорились. Если бы я верил всему, что люди обещают, давно был бы беден как церковная крыса. Аванс я дал? Срок назначил? — его вызывающий тон не гармонировал с широкими футбольными трусами и фиолетовой майкой.

— Кончай болтать! — оборвал его Лубиетис, угрожающе приблизясь. — Гони деньги на бочку и покажи, куда загнать тележку!

— Нету. Ни денег нет, ни места в гараже, собирался сказать тебе завтра утром, — оправдывался Виктора — Нынче вечером мне предложили совсем новый кузов, и я отдал все башли.

— Не мое дело. Уговор есть уговор, — не отступал Лубиетис. — Хочешь, чтобы я тебя пощекотал? В местком я жаловаться не пойду, ты меня знаешь, но перо всегда при мне.

Виктор понемногу сдавался:

— Обождите хоть до утра. Съезжу в деревню, возьму у жены — она там отдыхает.

— А кто у тебя сопит за стеной? — ласково спросил чуткий Кирсис. — Может, поинтересуемся — нет ли у дамы при себе пары тысяч? Ты ведь водишься только с богатыми или красивыми.

— Кончай звонить! — Лубиетис не признавал дипломатии Малого Яниса. — Давай все, что есть дома, а окончательный расчет — завтра вечером.

Он правильно рассчитал, что такой человек, как Виктор, никогда не останется совсем без денег. Со стонами и причитаниями тот нашарил по карманам и ящикам несколько сторублевок, потом заглянул в неподвижные зрачки Лубиетиса, тяжко вздохнул и извлек из кухонного шкафчика оклеенную пачку десяток.

— Мы свободой рискуем, чтобы тебе помочь, — попытался Кирсис смягчить горечь происходящего, — а ты плачешь по суетным вещам.

— Где поставить машину? — хмуро спросил Лубиетис.

— Мой гараж знаешь? — слабым голосом спросил Виктор. — Поставьте за кустами крыжовника, завтра что–нибудь придумаю.

— Под открытым небом, как в этнографическом музее; — ухмыльнулся Лубиетис. — Украсть ведь могут!

Виктор махнул рукой.

— Доброй ночи, — вежливо простился Кирсис.

Внизу они в лицах разыграли этот разговор перед Ярайсом, который не поднимался к Виктору.

— Больше всего он испугался, как бы я не стукнул его жене, — все не мог успокоиться Лубиетис.

— Мне жутко жаль, что не увидим его морду завтра утром, — сказал Кирсис. — Одно то, что ты предупредил клиента о возможности кражи, войдет в историю криминалистики.

— Ты это о чем?

— О том, что мы сейчас же отгоним белую машину обратно. Пока владелец не проснулся и не стал трезвонить в милицию. Вряд ли он каждый вечер записывает километраж.

— А Виктор? — наконец сообразил Ярайс.

— Будет держать язык за зубами. Иначе ему придется объяснить кое–где, каким способом он зарабатывает деньги на эти машины… Ты же не думаешь, что мы всерьез хотели обокрасть человека? Нет, мы — современные Робин Гуды, карающие спекулянтов и тех, кто запускает лапу в государственную кассу.

Ярайс не знал, чему и верить. Действительно, получалось, что в этой комбинации с белым конем проиграл Виктор, а выиграли сообразительные жулики, и он в том числе. Однако он сомневался, насколько такая система может быть надежной. Это походило на популярную во всех школах «цепь счастья»: вложи в пять конвертов по рублю и пошли пяти адресатам, по теории ты можешь получить назад двадцать пять, однако на практике дождешься одного или двух.

Неделю в Берги царила тишина, оба Яниса у боцмана не появлялись, наверное, пропивали свалившиеся с неба деньги. Ярайс, напротив, долго обдумывал, как ему поступить со своей долей. Оказалось, что такую сумму не так легко истратить, не вызывая подозрений. В конце концов он купил облигации трехпроцентного займа. Выиграет — сможет показать дома оправдательный документ, если нет — пригодятся в армии.

Время перед призывом тянулось медленно. Еще весной Ярайс воспринимал призыв, как неизбежное зло, а теперь ждал с нетерпением. Он устал. Не от работы в гараже, а от размышлений. От мучительной необходимости решать самому, от свободы выбора, которой, по сути дела, больше не пользовался, потому что не нашел в себе силы плыть против течения. В армии за него станут думать другие, они будут приказывать и нести ответственность — точно так же, как в отцовском доме, как в школе…

В обед приехала Аспа, но, как обычно, в мастерскую Берзаускиса заходить не стала, остановилась точно на границе обоих участков.

— Что передать маме, Ярка? — Она торопилась на последнее дежурство и отказалась даже от теткиного кофе.

— Я приготовил ей подарок. — Ярайс посмотрел на свои замасленные руки. — Возьми в моей комнате на столе.

— Поехал бы лучше со мной, погостил, заодно помог бы отцу починить крышу.

— Некогда. Вот картошку копать приеду обязательно.

Казалось, сказано все и пора прощаться. Но Ярайсу вдруг захотелось, чтобы сестра задержалась еще, сказала что–нибудь.

— Ну, как тебе живется?

— Нормально.

Аспа тоже чувствовала, что глупо было бы помахать рукой и двинуться своей дорогой. Однако поцеловать брата в щеку было бы еще глупее. В семье Вайваров не расточали ласки и нежности. В свое время их немало пришлось на долю Последыша, но Ярайс давно превратился в долговязого детину в запачканной спецовке, и только молчаливая просьба в карих глазах напомнила Аспе карапуза, который после очередной проделки умел так искренне покаяться.

— Ну, чао! — сказал наконец Ярайс.

— Всего!

Через два часа Ярайс был готов кусать себе пальцы, что не бросил все и не уехал с Аспой. Но было поздно. Явились оба Яниса, открыли бутылку и сообщили, что снова есть выгодный заказ.

— Кто останется в дураках на этот раз? — спросил он.

— Увидишь.

— А мне придется что–нибудь делать?

— Узнаешь.

Они говорили мало и выглядели таинственно. Пили больше, чем следовало бы перед тем, как сесть за руль. Ярайс выяснил только самые общие черты плана, а именно: «жигули», обязательно темно–синего цвета, угонят Кирсис и он сам, а Лубиетис со своим грузовиком будет ждать их где–то в лесу.

Они пустились в путь еще до десяти. Из–за дождя улицы были темны и пустынны, словно водой унесло всех шатающихся. Подняв воротники плащей, они пробирались вдоль домов, заглядывая во дворы. В одном увидели именно то, что искали: машину чернильной окраски, по ее крыше весело барабанили капли. Но вокруг светились окна — дом еще не спал.

— Слишком опасно, — перехватив вопросительный взгляд Ярайса, прошептал Кирсис, хотя клокотанье воды в водосточных трубах заглушило бы и крик.

— При таком шуме?

— Настоящий автомобилист различит голос своего господина и повелителя даже среди адского грохота.

— На что же ты рассчитываешь? — спросил Ярайс, надеясь, что план кражи, может быть, сорвется.

— Кто умеет, тот имеет… — неопределенно ответил Кирсис. — Бывают на свете всякие чудеса… Но ты прав — к чему искать в темноте, если можно выбрать там, где посветлее? Рванем к Театру драмы, — и он почти бегом пустился дальше.

Ярайсу с его длинными ногами не пришлось прилагать усилий, чтобы не отставать. Кирсис даже не подумал, что он нарочно топал по лужам. Но и здесь ему не везло: брызги грязи, едва достигавшие плеча Ярайса, попадали самому прямо в лицо. Словно оскорбленный в лучших чувствах школьник, он неожиданно нырнул в подворотню: погляжу, мол, что ты станешь делать без меня.

Ярайс даже не заметил этого и, словно обреченный на смерть пленник, продолжал шагать навстречу судьбе. Окажись на пути милиционер, Ярайс сам отдался бы ему в руки. Но милиционера поблизости не было. Бледные фонари над театральной дверью отражались сотнями огоньков в полированной поверхности автомобилей.

Кирсис догнал его.

— Как заметишь подходящий, пройди мимо него вплотную и толкни плечом или задом, чем тебе удобнее, — в моменты возбуждения Кирсис старался погасить внутреннее волнение язвительными замечаниями.

Темно–синюю машину они заметили одновременно. Ярайс, как было приказано, уже собрался коснуться ее, когда Кирсис вцепился в его рукав:

— Милый, не спеши!

Ярайс ожидал чего угодно — ругательства, сигнала к бегству, только не такого обращения. Повернул голову в направлении вытянутой руки Кирсиса, и вдруг истерически расхохотался.

— Перст судьбы, — Кирсис тоже сотрясался в неудержимом смехе. — Хорошо еще, что он не написал «Быстро едешь — тихо ляжешь». — Он вынул из кармана плаща заранее припасенный стальной крючок. — Заслони–ка от света.

Кирсис воткнул острие крючка в резиновое уплотнение стекла, нажал вверх, затем открыл форточку, засунул руку и отворил дверцу. Вся операция заняла не более десяти секунд. Еще через пять Ярайс сидел рядом с ним. Погасла лампочка в салоне машины.

— Милый, не спеши! — предупредил Кирсис сам себя и снова захихикал.

Вцепившись обеими руками в рулевое колесо, он рывком повернул его. Защелка хрустнула и перестала удерживать руль.

«Как просто», с горечью подумал Ярайс, представив, что придется размонтировать руль и замок зажигания, чтобы заменить сломанную защелку — если только удастся найти такую. Среди запасов Берзаускиса этой детали ему не попадалось.

— Теперь — чему бывать, того не миновать, — произнес Кирсис словно бы заклинание.

Не сводя глаз с зеркальца, в котором видна была дверь театра, он вытащил из кармана связку ключей и по очереди испробовал их. Ни один не подошел.

— Замкнем на прямую!

Он привычным движением пошарил за панелью, вытащил несколько проводков, соединил их попарно. С тихим гудением мотор завелся. Они тронулись. И только тут Ярайс сообразил, что отступать больше некуда и что от владельца машины, который сейчас переживал вместе с героями пьесы их горести и радости, его отделяли не считанные десятки метров, а широкая пропасть, барьер в зале суда, а может быть даже тюремная решетка и вооруженный конвой.

Машина остановилась.

— Где мы? — Ярайс плохо знал Ригу.

— В самом надежном месте, где никто нас искать не станет, около дивизиона автоинспекции. Посмотри, нельзя ли скрутить провода покрепче, а то еще расцепятся на ходу.

Кирсис, конечно, мог бы с успехом сделать это и сам. Но хотел связать Ярайса круговой порукой.

Потом они снова ехали по темным переулкам. Не спеша, словно бы выполняя первую заповедь автомобилиста. Однако за Деглавским виадуком Кирсис озабоченно проговорил:

— Мне вон тот морковный «жигуль» не нравится. Тащится за нами, как приклеенный, и не обгоняет. А я ведь не зря плетусь не быстрее извозчика… Не верти головой, не надо, сейчас мы оторвемся.

За поворотом Кирсис стремительно увеличил скорость, и преследователь на мгновение исчез из вида. Но вскоре в зеркальце снова возникли два бледных огонька; затем яркая вспышка резко ударила Кирсису в глаза и снова погасла.

— Черт бы взял… — пробормотал Кирсис. — Сигналит… Надо его стряхнуть. Хватило бы в баке…

Он изменил угол наклона зеркальца. Мотор взвыл, словно протестуя против укола шпорами. Сильное ускорение прижало Ярайса к спинке сиденья, выбоины в асфальте заставляли взлетать до самого потолка. Труднее всего было глядеть вперед — казалось, что машина мчится прямо на придорожные столбы, на стены домов, что она никогда уже не выйдет из поворота. Но Кирсис вел машину мастерски.

И все же преследователь не отставал. Метры, потерянные на виражах, наверстывал на прямой. «Наверное, форсированный мотор», — подумал Ярайс и оглянулся. Он успел заметить оранжевую машину, затем спрятал лицо в ладонях.

Ярайс не успел разглядеть ничего — ни номера машины, ни человека за рулем. Но по цвету и по Юрмалскому пропуску на ветровом стекле он узнал служебную машину Аспы, и не сомневался, что в ней сидит сестра.

Эта уверенность подавила в его мозгу все остальные мысли. «Аспа, Аспа, — только и мог повторять он. — Ну, теперь я пропал».

Очнулся Ярайс в лесу. Машина стояла под соснами на краю небольшой полянки и, кажется, еще содрогалась после сумасшедшей гонки.

— Бензин на нуле, — сказал Кирсис. — Люди совсем совесть потеряли. Насос полетел к черту. Придется мне топать пешком целых пять километров. — Он вылез и, прежде чем захлопнуть дверцу, предупредил: — Никуда не отлучайся. Если до рассвета не приедем, езжай домой поездом. Станция где–то тут по соседству.

Ярайс не ответил. Если бы Кирсис позвал его с собой, у него вряд ли хватило бы сил выбраться из машины. Он чувствовал себя опустошенным, обессиленным. Треск валежника под ногами Кирсиса еще не успел стихнуть, когда Ярайс уже забылся тяжелым, похожим на обморок сном.

Проснувшись, он долго не мог понять, где находится. Возвращаться к действительности не хотелось. Некоторое время Ярайс сидел неподвижно, давая глазам привыкнуть к темноте, потом понял, что его разбудило. Совсем близко что–то сопело и трещало. Наверное, приближались оба Яниса.

Ярайс обрадовался: это было все же лучше, чем томиться тут в одиночестве. Может быть, они что–нибудь придумают… Да что они медлят, сбились с пути, что ли? Надо показать дорогу. И он включил фары.

Свет залил поляну. Он достиг даже ее отдаленного уголка, и там стало видно что–то шевелящееся. Ярайс вгляделся. На земле лежала обнаженная женщина, над ней склонилась мужская фигура. Мужчина медленно выпрямился, Повернулся. Бледное лицо, очки без оправы, тонкие темные усики, зуб из белого металла в середине рта. Он вытянул правую руку, в ней чернел пистолет. Из ствола вылетело пламя, сухо ударили два выстрела, зазвенело стекло и окрестность погрузилась во тьму.

Ярайс удирал что было сил. Спотыкался, падал, поднимался и мчался дальше. Свалился в придорожную канаву, передохнул немного и снова пустился вперед то шагом, то бегом. Он не останавливался, пока не достиг дядиного дома.

У ворот стояла оранжевая служебная машина Аспы. Ярайс спрятался: сейчас он не мог смотреть сестре в глаза. Прежде надо было разобраться в самом себе. Он понимал, конечно, что впереди был только один путь — в милицию. Но знал и то, что возвращение оттуда будет не таким легким. И хотелось перед тем еще побыть с матерью и сказать ей то, Что не сказал бы никому другому, в чем трудно признаться даже самому себе: что он не попытался задержать преступника, не оказал помощи изнасилованной и, может быть, раненной женщине, а искал спасения в бегстве.

На автостанцию Ярайс пришел за час до отхода автобуса. И все же он не был первым пассажиром: в зале ожидания сидела Аспа. Заплаканные глаза, зажатый в кулаке мокрый платочек сокрушили последние остатки упрямства Ярайса.

— Ты не имеешь права молчать. Ни дня, ни часа, — выслушав брата, сказала Аспа. — Ты ведь единственный, кто видел бандита!

Она не читала морали, не напоминала о его гражданском долге. Она просила от имени людей, на которых преступник нападет завтра или послезавтра.

— Пойди туда, пойди сейчас, прошу тебя — не будь трусом. Напиши, как все было, так будет легче, и отнеси. Обещаешь?

Ярайс пообещал. Проводил сестру до автобуса и впервые в жизни поцеловал ее. Потом в ближайшем почтовом отделении написал свою исповедь, вложил в конверт и направился в Управление милиции. Но вовнутрь не вошел. Сказал дежурному милиционеру, чтобы письмо немедленно доставили самому главному начальнику, повернулся и вышел.

Обещание было выполнено. Теперь оставалось доказать сестре, что он не трус.

IV

Обычно шум, производимый семейством моей дочери, меня раздражает; особенно шумлив бывает внук. Но этой ночью меня изводила тишина. Я никак не мог заставить себя сесть и спокойно подумать над итогами минувших суток. В пустой квартире, которую я вот уже шестнадцать лет называл своим домом, я чувствовал себя всеми покинутым. Мебель стояла на обычных местах, даже все двери были закрыты, — а с тех пор, как маленький Андрис научился передвигаться самостоятельно, добиться этого стало нелегко. Моя жена, пользуясь отсутствием родителей малыша, увезла его к сестре в деревню. Казалось, ничто больше не мешает мне спокойно думать, используя те идеальные условия, о каких может мечтать любой литератор. Сядь только за стол, раскрути мозги — и пиши! Но вместо этого я лишь слонялся из комнаты в комнату, словно в поисках вдохновения. На самом деле я искал повода не работать. Искал — и не находил: вся посуда была перемыта, расставлена по местам, пыль вытерта, даже помойное ведро пусто. Неужели меня действительно гнетет одиночество, тоска по близким? Вряд ли. Я не впервые оказывался один, и в командировках, например, мне работалось вполне прилично, мой единственный сборничек рассказов родился именно в одиночестве провинциального гостиничного номера. Конечно, квартира без семьи — не дом, а лишь жилье, дом всегда озаряет и ведет женщина, однако сейчас не это было главным. Меня донимала неудовлетворенность. Хотелось создать что–то более серьезное, чем репортаж–однодневка, но до этого было далеко.

Когда–то я читал, что основа основ настоящей литературы — это отбор. Я тоже мог не сходя с места отсеять все лишнее и сочинить безупречный по сюжету очерк о том, как удалось быстро и оперативно разыскать похищенную машину, схватить воров, доказать их виновность и передать дело в суд. Заодно можно было бы и вскрыть недостатки в системе снабжения запчастями и завершить свои наблюдения разумным выводом о том, что дефицит выгоден тем, кто сам способствует его возникновению, — словно бы эту Америку до меня не открывали многие куда более влиятельные лица. Нет, отобрать нужно самое главное, а не то, что удобно автору. А в данном случае тут оставались еще невыясненные вопросы.

Какая связь между обоими совершенными минувшей ночью преступлениями? Есть ли основания утверждать, что судьбы нескольких человек лишь случайно пересеклись в одной и той же точке времени и пространства, как утверждает Силинь? Может быть, права все же Ратынь, считающая это не простым совпадением? Обе версии выглядели равно привлекательными, и у меня еще не хватало информации, чтобы склониться в ту или другую сторону. Я не имел представления о том, как напал Силинь на след угонщиков автомобиля, допрошен ли уже третий соучастник — Ярайс Вайвар, как воспринимается почти невероятное событие: что сестра во имя закона преследует своего нарушившего закон брата. Если к этому совпадению присовокупить еще мои подозрения насчет того, что руководитель оперативной группы неравнодушен к прелестному сержанту, получался такой треугольник, какой не пройдет ни у одного рационально мыслящего редактора. Типичная мелодрама с привкусом назидательности… Какова же была действительность? Оскар Силинь, к сожалению, скрывал ее за завесой таинственности и на все мои вопросы отвечал уклончиво.

В том–то и беда, что милиция никогда не раскрывает все свои карты до конца. А от нас тем не менее требуют, чтобы мы писали реалистически, без приукрашивания. В действительности же многие утонченные психологические ходы и Дедуктивные заключения, принадлежащие героям Приключенческих романов, возникли в воображении автора. А в жизни и преступники, и работники милиции поступают не так, как хотелось бы автору книги, а часто куда более примитивно. Очень характерным в этом отношении кажется мне анекдотический случай, с которым я столкнулся в кабинете диспетчера аэропорта. Помещение было битком набито «всякими аппаратами и приборами, непрерывно стучали клавиши телеграфа, трещал телетайп, вспыхивали и гасли разноцветные сигнальные лампочки, настойчиво жужжали зуммеры, предупреждающе шипели устройства экстренного вызова, в динамиках хрипели до неузнаваемости искаженные голоса пилотов, и трудно было представить, что один человек может уследить за всем этим обилием современной техники. Неожиданно диспетчер повернул ко мне голову и сказал: «Сейчас сядет машина из Москвы». Поскольку я намеревался описать это свое посещение, я вытащил блокнот и спросил, какое именно из средств связи принесло ему эту информацию. Он пожал плечами: «Посмотрел в окно» и указал на турбореактивный ТУ–134, уже катившийся по бетонной дорожке.

Вот и в милицейской работе умение заметить очевидное часто определяет ход и результат следствия. А прославленные достижения науки и техники — лишь дополнительные средства, которые иногда подтверждают, а порой и опровергают основанные на жизненном опыте предположения, рассчитывают наиболее правдоподобный вариант, ускоряют процесс анализа. Но задать уместный и своевременный вопрос не по силам никакому аппарату.

И все же я не видел особых поводов для царившего в кабинете Силиня удовлетворения. Единственным достигнутым до сих пор реальным результатом было то, что в семействе Эгила Попика сегодня радовались вновь обретенной машине и квитанциям на белье, в полном соответствии с поговоркой: лучше два раза найти, чем один — потерять. За разбитые фары заплатит госстрах. Правда, завтра может оказаться, что в магазинах их нет. А ездить хочется. В конце концов обладатель машины вынужден будет обратиться к спекулянтам. Вполне возможно, что те, в свою очередь, дадут заказ еще менее почтенным членам общества. И начнется цепная реакция, в результате которой окажется угнанной еще одна машина, и у Силиня прибавится работы. Он возьмется за новое дело без особой охоты, потому что считает, что намного более опасным, чем все эти подонки вроде Большого и Малого Янисов, является неизвестный преступник, разгуливающий по окраинам с пистолетом в кармане и в темноте нападающий на людей. И у меня тоже нет права заниматься всякими мелочами, пока этот выродок еще находится на свободе…

Ровно в восемь я постучал в дверь майора Козлова. На удивление, он оказался уже на месте и пил первую сегодня чашку кофе. Я только третий день жил по распорядку работников уголовного розыска, и то уже ощущал недосып. Что дают те несколько дней, которые, как компенсацию за ненормированное рабочее время, прибавляют к очередному отпуску, если остальные одиннадцать месяцев приходится бороться с недосыпанием, разрушая сердце никотином, кофеином и другими возбуждающими средствами? К сожалению, преступники не считаются со здоровьем своих противников и до сих пор почти все темные дела обделывают по ночам. Зато с честными людьми, напротив, разговаривать приходится днем, и так возникает заколдованный круг, из которого не вырвешься. Не случайно полковник Дрейманис перенес инфаркт, а у Козлова предательски дрожат руки и трудно поверить, что еще пять лет назад он был одним из лучших самбистов министерства. Интересно, тренируется ли он и сейчас? Странным образом, этот вопрос показался мне сейчас более уместным, чем традиционное журналистское «что нового».

— Спортом надо заниматься от рождения до смерти. Или вообще не заниматься. И только ради собственного удовольствия! Если хочешь добиться результатов, спорт становится тяжелой и нудной работой, которую бросаешь после первых же неудач. Это неизбежно. Как и смена поколений. Из спорта никто еще не уходил непобежденным, и красивые слова насчет того, что побеждает один, а выигрывают все, потому что выигрывает всегда дружба, — это для маленьких. Почему же в таком случае футболистов ругают за ничьи? Кажется, что же в этом плохого: двадцать два парня полтора часа побегали на свежем воздухе, судьи тоже получили возможность размяться и показать свою неоспоримую власть, зрители смогли поорать в свое удовольствие, какого никогда не получили бы, сидя у телевизоров… Но нет, публике нужен счет, и ради него каждый игрок хочет доказать свое превосходство над всеми другими, даже и над теми, кого он считает своими лучшими друзьями.

Кто бы мог предположить, что моя маленькая хитрость вызовет подобное словоизвержение? Следовало побыстрее выбраться из самим же мною вырытой ямы, иначе придется до самого обеда выслушивать суждения спортсмена с неудовлетворенным самолюбием.

— Разве занятия спортом не обязательны?

— Слава богу, только до определенного возраста. Попробуй представить полковника Дрейманиса на ковре… Но и ему приходится регулярно являться в тир и посылать все пули за молоком. Словно бы это предохраняет его мозги от склероза… — завершая рассуждение, Козлов навинтил колпачок на термос и убрал остатки кофе в сейф. Затем снова повернулся ко мне: — Ну, что на душе? Пришел показать очередное бессмертное сочинение о славных милицейских буднях?

Трудно было понять, куда обращено острие его иронии. На всякий случай я повернул разговор в нужное мне русло:

— Немедленно сажусь за письменный стол, как только ты расскажешь, кто напал на Лигиту Гулбе.

— Боюсь, что твоим читателям придется еще долго ждать.

— Серьезно, Саша, как далеко вы продвинулись?

Козлов и на самом деле посерьезнел.

— Пока — ни на шаг. Если не считать, что выяснили, кто на этот раз остается вне подозрений. — Видя мое недоумение, он пояснил: — Я не о тебе, себе или о миллионах других мужчин, а о потенциальных насильниках. Согласись, мелкий карманник ведь не станет грабить сберкассу, не нападет на инкассатора? Ну так вот, нам известны все в республике, судимые за изнасилование или применение оружия. С твоей точки зрения это, может быть, звучит примитивно и неинтересно, но не забудь, что старший брат рутины — опыт, а он, в свою очередь, когда–то возник из смелого поиска.

И что он сегодня так разговорился? Не собирается ли задурить мне голову общеизвестными истинами, чтобы не пришлось признать свою неудачу?

— Короче говоря? — довольно грубо прервал я его.

— Короче говоря — пока ничего. Но стоило бы когда–нибудь написать о том, какое множество усилий кроется за таким вот отрицательным результатом. Даже при той громадной экономии времени, какую дает вычислительная машина. Ее данные ведь нуждаются еще и в оперативной проверке.

— В таком случае, зачем она вообще?

Козлов широко зевнул.

— Ты опять не так понял. Проверять надо не информацию машины, а людей. Например: двое уже вернулись из мест заключения. Где они сейчас, чем занимались позавчера? Другие, по нашим данным, еще находятся в заключении, и все же надо навести справки — не ударились ли в бега. Да не жалко времени, если бы возникла хоть какая–нибудь зацепка…

— Чего же мы ждем? — спросил я, словно само собой разумелось, что я последую за ним.

— Художника, — кратко ответил Козлов и погрузился в раздумья.

Если, как говорят, терпеливое ожидание является в милицейской работе залогом успеха, то майор Козлов несомненно заслуживал гроссмейстерского титула. Он умел ждать так мастерски, что, кажется, даже получал от этого немалое удовольствие. Вглядевшись, я понял, что он, следуя принципам йогов, ушел в себя и полностью отключился от внешнего мира, забыв, наверное, и о моем присутствии и о моих неприятных вопросах.

Никто еще не подсчитал, какая часть человеческой жизни тратится на ожидание — в очередях и приемных, на остановках и с телефонной трубкой в руке, на углах, где назначаются свидания, и в столовых. Иной до самой смерти так и не дождется давно ожидаемой доброй вести. Майор умел превратить это мучительное убивание времени в отдых.

Я же, наоборот, нервничал, хотя мне спешить было некуда. Считал секунды и минуты, уходившие без возврата. Из них постепенно могли сложиться часы, которым можно было бы найти куда лучшее применение: сделать все то, что я давно собирался и никогда так и не сделаю, ссылаясь на недостаток времени и обвиняя в нем других. В конце концов, — пытался я утешить себя, — мир не погибнет, если мой очерк появится на день или неделю позже. Но вот как может примириться с подобной бездеятельностью Козлов?

Майор вышел из транса так же неожиданно, как впал в него. В комнате, кроме нас, вдруг оказался паренек в поношенных джинсах и ковбойке, появление которого я непонятным образом прозевал. Без лишних слов парень бросил на стол Козлова папку с рисунками.

— Вариантов много… как обычно. Вопрос правильного выбора… может быть. Пусть посмотрит товарищ… или гражданин. Тогда сделаю портрет… окончательно.

Позже я пришел к выводу, что такой манерой разговора художник пытался прикрыть свою самоуверенность. Он выбрасывал целую кучу уверенных заявлений, и к ним прицеплял вежливое выражение сомнения.

Козлов не стал затруднять себя ответом. Он извлек из папки первый лист. На прозрачной пленке были нарисованы многоугольные очки без оправы, какие лет десять тому назад носили служащие среднего ранга; пониже очков — черные усики южного типа и два ряда стиснутых зубов, один из которых, в середине, был заклеен фольгой.

— Все приметы, полученные от вас… если не ошибаюсь.

— Да, небогато, — согласился Козлов. — Но мы полагаемся на силу вашего вдохновения. В прошлый раз благодаря сделанному вами портрету мы в два дня поймали опасного взломщика.

Художник проглотил похвалу, как кислую ягоду.

— Рисунок все же убедительнее, чем фоторобот… кажется. Ну, за дело… с божьей и вашей помощью.

Он подложил под целлофан первый набросок. Темные, гладко причесанные на пробор волосы, колючие глаза, горбатый нос с широкими ноздрями, тонкие губы, безвольный подбородок. Типичный налетчик, соответствующий всем теориям Ломброзо относительно внешности преступников.

— Вы бы уж сразу нарисовали Гитлера в очках, — покачал головой Козлов.

— Дойдем и до этого… со временем. Но прежде такая промежуточная попытка — более современная… по моим понятиям.

На этот раз лицо более напоминало Гиммлера с жадно оскаленным ртом. Я не понимал, почему Козлов не хочет прервать эту безнадежную игру, ни он, ни я преступника не видели. Это понял, наконец, и сам портретист.

— Где ваш очевидец… не умер, надеюсь? — заявил он.

— Еще не нашли, — сознался Козлов. — Но до вечера разыщем обязательно, у нас есть его фото.

— Можете оставить себе на память, — всерьез рассердился художник, но тут же прибавил: — или вклеить в служебный альбом. А эти эскизы — в графу обязательств в нашем шефском договоре… как свидетельство собственного бессилия. Хотя бы тот, который напоминает вас. А в следующий раз вызовите с того света Рубенса или нашего Розенталя… без стеснения.

Дверь захлопнулась. Мы переглянулись.

— Кто мог подумать, что Ярайс Вайвар бесследно исчезнет? Звонили в деревню, сестра тоже не знает, куда он девался. Наши всю ночь дежурили у дядюшкиного дома, у мастерской соседа. Как в воду канул. А без него мы как слепые. Тоже мне нашелся любитель эпистолярного жанра, черти бы его взяли! — Голос Козлова становился все громче, казалось, он вымещает свою бессильную злость на мне. Так же возбужденно закричал он и в телефон:

— Юра, фото Вайвара размножил? Милиционерам раздал? Да, всем, разве не понятно? Пусть поглядят в буфетах, ресторанах, должен же человек где–то питаться, а деньги у него есть… И не забудь Юрмалу, может, этот субчик переночевал в дюнах и теперь спокойно загорает… Сам знаю, сколько там народу, но он мне нужен, живой или… живой, только живой, понял?

— Может быть, стоит завернуть и в дачный поселок ученых? — предложил я.

— Начитался теорий, что преступника тянет на место преступления? — усмехнулся Козлов. — Учтем… А теперь зададим нашему электронному мозгу еще пару заковыристых вопросиков. Пошли.

Даже не проверив, следую ли я за ним, майор вышел из кабинета. Я подумал, что его легендарная медлительность служила лишь оружием против скуки, являясь хорошим средством приспосабливаться к обстоятельствам и накапливать энергию для тех случаев, когда она должна извергнуться подобно взрыву.

Об ЭВМ до сих пор у меня было довольно смутное представление. Главным образом по карикатурам, на каких ее изображали похожей на огромный комод со шкалами вместо ящиков или в виде широкогрудого робота, растянувшего свои болты и гайки в ехидной усмешке. В действительности устройство занимало несколько помещений, в которые нас дальше порога не пустили. Даже в прихожую можно было входить лишь в белых халатах.

— У твоего вспомогательного мозга, видно, слабое здоровье, раз он так боится инфекции, — сказал я, пытаясь хоть немного оживить мертвую атмосферу технократии. Но в ответ удостоился лишь осуждающей гримасы.

— Я подготовила для вас справку обо всех, кто является социально опасным и находится на свободе, — сказала Козлову по–девичьи хрупкая темноволосая женщина, под халатом которой проступали милицейские погоны. — Боюсь, что ни один из них не подойдет. Но на всякий случай попросила, чтобы Леон связался с психиатрической — не выпустили ли они кого–нибудь в конце недели.

— Спасибо, Верочка! Надо бы запрограммировать очки без оправы, темные усики и металлический зуб. Знаю, знаю, вам больше понравился бы шрам или рябины, заячья губа или стеклянный глаз, а не такие компоненты, которые можно надеть или наклеить. А с другой стороны — кто станет устраивать маскарад темной ночью?

— Дай–то бог, — без особого доверия проговорила Вера, пожимая угловатыми плечами. — Если ничего другого нет зайдите в библиотеку. Там вас уже ждет наш ХРЛ.

— Это Волдис Ребане, Холостяк в Расцвете Лет, — объяснил мне Козлов. — Я его ищу по всему Управлению, а он даже позвонить не считает нужным.

— Разве он в состоянии пройти мимо девушек из библиотеки? — сказала Вера без малейшего осуждения в голосе.

Нам навстречу поднялся статный сорокалетний мужчина, смахивавший на древнего викинга, с резкими, словно высеченными из гранита чертами. Легкий эстонский акцент придавал его речи особое очарование, и было нетрудно представить его любимцем всех женщин министерства.

— В нормальных учреждениях научным работникам полагается один библиотечный день в неделю, а у нас прекрасных дам прячут в архиве и не позволяют свободно пообщаться с ними даже час.

— Подо мной земля горит, — хмуро отверг Козлов его иронический тон.

— Пожарных всегда вызывают слишком поздно и требуют, чтобы они совершали невозможное, — не смутился Ребане. — Не скажу, что мешок у Деда Мороза совсем уж пуст. Если прочитаешь стишок, может быть, я что–нибудь в нем и найду.

Майору пришлось сдаться.

— Лигита Гулбе ничего связного рассказать не может. Достаточно сомнительный свидетель показывает, что стрелял усатый человек в очках, потревоженный при попытке изнасилования. А у тебя?

— Прежде всего рассмотрим неоспоримые факты, — проговорил эксперт деловито. — Стреляли с небольшого расстояния пулями калибра девять миллиметров. Обе пули несколько сплющены и со следами царапин, следовательно, вариант со служебным пистолетом системы Макарова отпадает. Из неисправного вряд ли добьешься такой снайперской точности. Скорей можно предположить, что стреляли из переделанного оружия. Я тут немного разобрался, — он кивнул в сторону груды книг на столе, — и готов ручаться, что мы имеем дело с пистолетом фирмы Борхард–Люгер, обычно называемым «парабеллум». После войны таких трофейных пистолетов осталось множество, так что его можно было сохранить, унаследовать, найти в погребе или на чердаке, может быть, в брошенном лесном блиндаже, отчистить от ржавчины и приспособить к нашим патронам.

— Ясно. Оружие не характеризует владельца, — сделал вывод Козлов. — А как с отпечатками пальцев и обуви?

— Осмотр машины ничего не дал. К тому же, все свидетельствует, что он пришел и скрылся пешком. Есть два пригодных для идентификации следа, гипсовые отливки изготовлены. Спортивные туфли чехословацкого производства, так называемые «ботас», с весьма характерным рисунком подошвы, сорок первого размера. Я уже выяснил: их можно было приобрести весной в магазине «Динамо». Были и у нас на складе, мне даже выдали такие бесплатно, когда я пообещал регулярно участвовать в кроссах.

— Ну и?

— В первый же день я стер ноги до крови, так что с тех пор… Ну да, тебе же наплевать на мои спортивные неудачи. Зато мне твои проблемы далеко не безразличны. И я попытался влезть в твою шкуру. По–моему, сейчас надо ломать голову не над тем, что мы нашли, но прежде всего над тем, чего найти не удалось.

— Ты об одежде Гулбис? — Козлов сразу понял ход мыслей эксперта. — Думаешь, мы имеем дело с фетишистом?

— Не исключено, но тот взял бы что–нибудь одно, чулки или лифчик, на чем он там свихнулся. А наш унес все, и я допускаю, что он вовсе не хотел насиловать, а всего лишь ограбить жертву. Не найдя денег, взял вещички — с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ты не узнавал, что на ней было — может быть, фирменные шмотки?

— Принимаю, как один из вариантов, — неохотно согласился Козлов. — Вот только с эфиром не укладывается. Если бы ты в лесу напал на кого–то, имея в кармане оружие, стал бы ты брать с собой еще и флакон с эфиром?

— Пути господни неисповедимы, — неопределенно проговорил Ребане. — Я подбросил тебе идею, остальное — дело твое. Боюсь только, что на одной логике тут далеко не уедешь. Разве логично, что нормальный человек насилует женщину? При современной свободе нравов…

— Это ты как эксперт или как мужчина? — огрызнулся Козлов, и мне вдруг почему–то показалось, что он завидует независимости, приобретенной Ребане вместе с кандидатской степенью, служебным положением и ироническим отношением ко всему окружающему, включая себя самого. Но майор сразу же вернул разговор к сути дела, спросив: — Скажи лучше, где можно достать эфир?

— В аптеке, поликлинике, химчистке, в моей лаборатории; это не проблема. Во всяком случае, легче, чем достать оружие.

В приоткрытой двери, словно сулящая беду черная кошка, мелькнула черная прическа Веры.

— Звонил Леон. Главный врач больницы с возмущением отвергает такую возможность. Больных, способных на преступление, они не выпускают. На этой неделе в домашнем увольнении были только поэт, страдающий манией бдительности, и железнодорожник, который может общаться только со своими внуками… Моя «Василиса» скоро тоже заболеет меланхолией, потому что не может ответить ни на один из ваших вопросов. Есть потенциальные насильники в очках, с усами, даже один дважды судимый рецидивист без переднего зуба. Но такого, кто объединял бы и то, и другое, и третье, — нет.

— Тогда пропишите ей на сладкое еще одно последнее заданье. Мне нужны все, кто был замешан в хранении или изготовлении оружия. Тоже, конечно, вне очереди!

В кабинете нас ожидал Силинь. Увидев кислое выражение на лице майора, я понял, что лейтенант попал туда при помощи своего ключа или отмычки. Тот, кажется, тоже сообразил, что мальчишеская выходка его на сей раз оказалась неуместной, и сразу же стал оправдываться:

— Воспользовался вашим отсутствием, чтобы разобраться в своих соображениях — у меня там все время люди, даже рапорт об отставке нельзя толком написать.

— Если вы созрели — прошу! — Широким жестом Козлов пригласил его к столу и пододвинул стопку чистой бумаги.

— И напишу! — обиженно заявил Силинь. — Если и вы тоже согласны с Ратынь, что на Гулбис напал один из этих жалких воришек.

— А ваше мнение?

— Стараюсь обосновать его в донесении.

— Благодарю. Прочитаю на досуге.

В их отношениях не осталось и следа той дружественности, какая была на ночном дежурстве, и трудно было представить, что вчера они называли друг друга на «ты». Ничего лучшего не обещало и продолжение:

— А сейчас с удовольствием выслушаю, какому открытию я обязан этим внезапным посещением.

Оказалось, что Силинь способен смущаться, даже краснеть. Самолюбивые люди в таких ситуациях становятся резкими и пытаются перейти в контратаку. На он смирил свою гордость.

— Товарищ майор, я хотел просить вас включить меня в состав вашей оперативной группы. Дело об угоне машины Попика я закончил и передал в следственный отдел. Оба задержанных сознались, кроме того, виновность Кирсиса подтверждается отпечатками его пальцев на руле и дверце, а розыск Вайвара идет по линии Гулбис.

— Доложу о вашей просьбе полковнику Дрейманису. Но не могу представить, чем ее обосновать.

Что бы ни собирался возразить Силинь, я был уверен, что это лишь предлог для того, чтобы вырваться из отдела, который он считал чем–то вроде штрафного батальона, недостойного его чести и интеллекта. В этом смысле ночное дежурство и связь между обоими уголовными делами являлись вескими аргументами. Но лейтенант хотел подчеркнуть свои личные заслуги.

— Я считаю, что ни один разумный преступник не станет болтаться ночью в глухом лесу и ждать, не попадет ли случайно кто–нибудь в расставленную им ловушку.

— Может быть, он следовал за Гулбис от самой станции? — Наконец, Козлов забыл обиду и отказался от официального тона.

— Так я и думаю. Даже больше. — Теперь и Силинь заговорил с обычной своей увлеченностью. — Мне кажется, что преступник ожидал именно Лигиту Гулбис. Знал, что она должна приехать этим поездом, что муж не сможет ее встретить, и решил воспользоваться случаем.

— Значит — кто–то из знакомых?

— Отвергнутый поклонник, недруг мужа, чем–то разозленный сосед, — развивал Силинь свою теорию, приобретавшую правдоподобие. — Прикиньте сами, товарищ майор, вам же ясно, насколько обычно лишены логики все случаи изнасилования. А тут — тонко рассчитанное действие: Лигита Гулбис усыплена, чтобы не узнала нападавшего, затем раздета догола и оставлена в лесу с эфирным тампоном на лице, чтобы не могла проснуться до утра, до первых прохожих. Позор на всю округу! Может ли быть более утонченная месть?

— Вы полагаете, он даже не собирался изнасиловать свою жертву? — Меня поразило, что уже второй человек высказывал такую мысль.

— Тогда незачем было тратить столько времени, чтобы раздеть ее, а потом — унести с собой все до нитки.

— А пистолет, пистолет? — не отставал Козлов. — Он выпирает из любой конструкции, как абсолютно чужеродное тело.

— Если бы мы могли влезть в шкуру такого человека… Может быть, подросток подражал какому–то киногерою, может быть, человек подбадривал сам себя, как знать, — не смутился Силинь. — На практике пистолет ведь пригодился.

— Значит, у нас уже три рабочих варианта, — заключил Козлов, — которые условно обозначим как насильника, грабителя и мстителя. Проще всего напасть на след, идя по вашей линии, так как искать придется среди знакомых Гулбис. Вы потому так рветесь в бой, что надеетесь на легкий успех?

— Честно говоря, не люблю останавливаться на полдороге. Я нашел жертву, хочется найти и виновного. А потом с чистой совестью вернуться к моим воришкам.

— Звучит достойно, ничего не скажешь. Я поговорю с полковником, — повторил Козлов, и на сей раз в его словах слышалась сердечность. — Так или иначе, ждите моего звонка до обеда.

Я сейчас не отказался бы от чашки кофе, но майор не собирался открывать сейф; видимо, наши биоритмы не совпадали.

— Можешь курить, если хочешь, — заметив, что мои глаза сами собой закрываются, милостиво разрешил он. — Меня это больше не беспокоит.

— Давно уже?

Козлов глянул на часы:

— Через четыре часа и восемнадцать минут будет шестьдесят семь дней.

— И как? — Чтобы оправдать назойливость, я добавил: — Я тоже собираюсь бросить.

— Жить можно, — скривился он. — Только сон валит с ног. И живот растет, как пивная бочка. Зато дома — мир и согласие. Только надо как ножом отрезать, а не снижать норму постепенно.

— Тебе врач запретил? — продолжал я спрашивать, чтобы найти оправдание собственному безволию.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — улыбнулся он. — Я в очередной раз забыл о годовщине нашей свадьбы и явился домой без цветов. Чтобы спасти ситуацию, как дурак, преподнес жене только что начатую пачку сигарет и письменное обязательство никогда больше не брать соску в рот. — После этого лирического отступления он выудил из письменного стола смятую пачку «Примы». — Вообще держу только для преступников, но отравители окружающей среды ничем не лучше.

Взглядом раненого зверя Козлов следил за тем, как я закуриваю, но приступ кашля, вызванный у меня крепким дымом, помог ему обрести душевное равновесие.

— Когда сможешь снова нормально разговаривать, зайди к полковнику. Без его согласия я не могу прикрепить тебя к оперативной группе. А заодно замолви словечко и за Силиня, старику нравится, когда хвалят его подчиненных.

Полковник Дрейманис сидел за столом, до такой степени свободным от бумаг, что возникало сомнение, работает ли он здесь вообще. В отполированной до блеска поверхности отражалось круглое лицо с характерными для сердечников мешочками под близорукими прищуренными глазами и с седыми, начесанными вперед волосами. Они, впрочем, лишь частично закрывали высокий лоб мыслителя — границей служила глубокая горизонтальная морщина, на висках спускавшаяся до уровня удивительно маленьких ушей.

— Мы очень польщены тем, что вы не ограничились наблюдениями одного ночного дежурства. Однако это усложнит вашу задачу: чем глубже будете вы знакомиться с работой милиции, тем больше встретите трудностей и недостатков. Журналисты приходят к нам только за сюжетом. Все остальное, как им кажется, можно сочинить куда лучше, чем оно происходит в жизни, — и психологически, и композиционно. К тому же, ваш народ почти всегда избирает главным действующим лицом нарушителя закона, вас интересуют его стремления к легкому заработку и сладкой жизни, социально–психологические корни преступления. Работник милиции — всего лишь винтик в механизме, который всегда помогает справедливости восторжествовать. Но ведь не только преступники, но и мы — живые люди с сомнениями и проблемами, со своими положительными и — простите мою откровенность — многими отрицательными качествами. Пишите по принципу: ошибаться свойственно человеку, и могу поручиться, что мы не станем обижаться. Не так уж мы слабы, чтобы и без приукрашивания не завоевать симпатии читателей.

— Как вы охарактеризуете совершенное преступление и все, что до сих пор предпринято?

— Если вы не возражаете, я открою окно… Хотя рижский воздух давно уже нельзя назвать свежим. При всем желании. — Полковник несколько секунд прислушивался к городским шумам, потом повернулся и привычным движением вложил в рот таблетку. Валидол или нитроглицерин — мне не удалось различить в сыгравшем роль зеркала застекленном портрете Дзержинского; об его отражающей способности главный сыщик города легкомысленно забыл. Оживившись, он снова взглянул на меня.

— Вам удалось за одну ночь познакомиться с двумя крайностями нашей практики. С тривиальным происшествием, быстрое завершение которого — вовсе не счастливое совпадение, а закономерность, потому что мотивы действия ясны, а воровской круг достаточно ограничен. Таких, кто выбивает на машинах новые номера, чтобы продать их за пределами республики, сравнительно немного. И они тоже рано или поздно попадаются: им ведь необходимы сообщники, фальшивые документы. Второе преступление доставляет нам куда больше забот. Не боюсь утверждать, что нормально мыслящий человек не может влезть в шкуру сексуального преступника. Есть такое утверждение, что всякого рода нечестность порождается обстоятельствами: скажем, утерянным кошельком, оставленными без присмотра ценностями, когда опасность попасться практически крайне мала. К сожалению, среди нашедших добропорядочных становится все меньше, не зря же о них пишут под рубрикой «Так поступают советские люди…». Назовем это девальвацией моральных ценностей. — Полковник закрыл глаза и соединил кончики пальцев. Потом взглянул на меня, и в его глазах я увидел такую душевную боль, что неловко заерзал на стуле. — Можете ли вы, не лицемеря, сказать о себе, что вы абсолютно честны? Я не смог бы. Я краду время, потому что давно уже не работаю с полной отдачей, в своих отчетах лакирую действительность — нельзя же нам отставать от других столиц, где делают то же самое. И вы тоже не пишете всей правды — всегда находятся объективные причины, чтобы о чем–то умолчать или что–то приукрасить.

Полковник умолк. Сбился с мысли и пытался вспомнить, что же хотел он сказать? С тех пор, как работу милиции больше не скрывали за семью печатями, а напротив, посредством прессы и телевидения вывели на всеобщее обозрение, многие начальники научились при помощи общих фраз весьма успешно воздвигать между собой и интервьюерами непроницаемый железный занавес. Дрейманис оказался еще хитрее.

— Пока в этом деле я еще не пришел к определенным выводам, какие можно было бы обосновывать и защищать. Поэтому могу развлекать вас до одиннадцати часов, когда у меня назначено оперативное совещание. Я попрошу вас принять в нем участие, и вы сможете познакомиться с различными точками зрения. Вы удивитесь, услышав, насколько расходятся взгляды наших работников. Сторонникам виктимологии, например, кажется, что при изнасиловании виновной нередко оказывается и жертва, спровоцировавшая агрессивные действия или легкомысленно завязавшая отношения с подозрительными типами. Существует даже теория, что изнасилование — не сексуальное преступление, а в первую очередь акт протеста, направленный против существующей морали.

— А вы как думаете? — спросил я, опасаясь, что он снова утонет в абстрактных рассуждениях.

— Как отец двух взрослых дочерей, я считаю, что в этих случаях мы имеем дело с душевнобольными субъектами. Разумеется, психиатры признают их вменяемыми, поскольку они сознают, что совершают зло, однако врачи избегают употреблять такие слова, как «здоров» или «нормален»… И это затрудняет следствие. Да вы сами в этом убедитесь — если не ошибаюсь, вы решили вместе с нами сражаться до последнего?..

В совещании участвовало пятеро: Козлов, Ребане и Силинь, которого полковник и без моей протекции включил в состав оперативной группы, и еще два лейтенанта — наверное, упоминавшиеся ранее Леон и Юрис. Все были в форме, которую обычно надевали лишь в особо торжественных случаях, но настолько отличались друг от друга обликом и характером, что трудно было представить их членами одной ударной группы, скорей уж собравшимися под общее знамя борцами за справедливость. Старый знакомец Козлов, под внешней медлительностью скрывавший острый аналитический ум и почти маниакальное стремление систематизировать любую информацию, даже самую мелкую, создавая из крошек мозаику. Элегантный Ребане, стремившийся при помощи очередного эксперимента доказать правильность своих теоретических предположений и потому расценивающий все происходящее с научной точки зрения. Полный иронии Силинь, в котором охотничий азарт нередко преобладал над профилактическими и воспитательными сторонами милицейской работы. А оба вновь пришедшие, как я быстро убедился, очень успешно дополняли эту троицу — Юрис с его крестьянской уравновешенностью и настойчивостью, Леон — с его порывистостью и врожденным артистизмом, помогавшим ему приспосабливаться к переменам в настроении партнера и в нужный момент подавать нужную реплику.

Он и оказался тем, кто смог порадовать собравшихся хоть сколько–нибудь реальным результатом проведенного расследования:

— Верочкина «Василиса», наконец, разрешилась ответом. Правда, гора, можно сказать, родила мышь, но все–таки… Четыре года назад по одному делу проходил самодеятельный мастер–оружейник, некий Витольд Крум. Я в то время еще служил на турецкой границе, но товарищ полковник, может быть, припомнит. Один подросток застрелил своего соученика из трофейного револьвера, который стащил у отца. Нечаянно, конечно. Но в суде возник вопрос: почему оружие, тридцать лет не применявшееся, оказалось вычищенным и смазанным, где парень достал патроны, и так далее…

— Помню, а как же! — оживился Дрейманис. — Мальчишки молчали, словно глухонемые, демобилизованный подполковник готов был принять всю вину на себя, однако не смог объяснить, каким образом старая немецкая машинка вдруг заработала, да еще и нашими патронами. Все следы вели в ближайшую мастерскую, где этот самый Крум работал слесарем. Чертов сын, что называется, золотые руки. Он первым в Риге стал чинить и заправлять газом зарубежные зажигалки, за час мог изготовить самый сложный ключ — хоть для автомобиля, хоть для сейфа. С похмелья не отказывался от любой халтуры, вышло бы только на поллитра. Саша, если не ошибаюсь, вы его тогда допрашивали?

— Даже задержал на двое суток, — без энтузиазма откликнулся Козлов. — Пришлось выпустить, улик не оказалось. Но, кажется, напугался он на всю жизнь.

— До сих пор удалось установить только, что он прописан и возможно даже живет на старом месте, — тактично прервал Леон Акментынь самокритичные воспоминания начальника. — Но мастерская давно снесена, там сейчас строят жилой кооператив. Товарищ полковник, разрешите мне заняться этим Крумом?

— Пока поручим это участковому, — решил Дрейманис. — Мне кажется, вы сейчас будете нужнее в дачном поселке. Пока Силинь станет разговаривать с Лигитой Гулбис, вы походите по соседям. Если память мне не изменяет, там поблизости пионерский лагерь. Попробуйте установить, не замечали ли там в последнее время подозрительного человека. Такого, например, кто заговаривает с другими и, не дождавшись ответа, идет дальше… А на вечер, товарищи, запланируем широкую операцию. Во всех последних поездах, в лесу, на шоссе. Примет, какими мы располагаем, вроде бы должно хватить. После обеда жду вас, майор Козлов, с разработанным планом. Если до тех пор удастся напасть на след Вайвара, обязательно возьмите его с собой.

Юрис Банковскис собрался встать, но полковник жестом удержал его:

— Знаю, знаю: вы сделали все возможное. Если бы все было так просто, он уже давно был бы у нас в руках. А вас, Волдис, я попрошу еще раз связаться с больницей и диспансером и поговорить, как коллега с коллегами, — может быть, мы все же чего–то недоучли…

* * *

В дачный поселок ученых мы поехали в машине Силиня, снискавшей ему популярность среди коллег и известный авторитет в глазах начальства. И не потому, что направление движения определяет сидящий за рулем, а из–за стесненных обстоятельств с транспортом в уголовном розыске. Не однажды именно его быстрая машина способствовала успешному исходу операции.

Путь, уже проделанный нами ночью, теперь, среди бела дня, выглядел совсем иначе. Улицы были полны народу, на перекрестках, нетерпеливо рыча моторами, выстраивались длинные очереди автомобилей с номерами самых разных республик — как всегда в летний сезон. Пешеходы, судя по их отпускным нарядам и вниманию, какое они уделяли витринам, тоже были, главным образом, приезжими, еще не понимавшими, что такое утро, каким выдалось это, надо проводить на пляже, отложив прочесывание магазинов до пасмурных дней, которые, к сожалению, никогда не заставляют себя ждать.

Наконец, мы вырвались из центра, Силинь облегченно вздохнул и резко увеличил скорость. Но уже на следующем перекрестке прозвучала трель свистка. Силинь и не подумал снизить скорость, лишь негромко, но сочно выругался. Я бросил взгляд назад. На краю тротуара, потрясая нам вслед кулаками, стояли два немолодых человека с повязками автодружинников, третий уже открывал дверцу стоявшего рядом «москвича».

— Только не устраивай гонок, — предупредил Леон. — Они еще собьют ребенка, а виноват будешь ты. Хотя бы по закону морали.

— Не надо было переодеваться, тогда они не посмели бы, — пробормотал Силинь. — Единственное преимущество, какое дает форма. А вот какие преимущества рассчитывают получить эти люди с повязками и эмблемой общественного автоинспектора на машине? Езди по правилам, и тебя никто и так не задержит!

Тем временем красный «москвич» обогнал нас и, следуя лучшим традициям приключенческих фильмов, прижал к тротуару. Задняя дверца распахнулась и из машины выскочили двое разгоряченных погоней мужчин. Силинь, не теряя времени, направился к ним, достав служебное удостоверение, и принялся что–то доказывать. Видимо, он не удержался от кое–каких язвительных замечаний, так как возвратился с весьма довольным видом.

— Номер моей машины они забудут не так–то скоро, — сообщил он нам и включил мотор.

Я так и не понял, одобряю ли его действия, или нет. Как пешеход, я наверняка осудил бы их, но как водитель, в глубине души…

Мы проехали станцию, мимо которой равнодушно бежали вдаль рельсы; в полдневный зной вокзал выглядел брошенным, даже газетный киоск был заперт. Затем свернули на лесную дорогу, что вела в поселок. Рядом с дорогой вилась пешеходная тропка, иногда нырявшая в чащу, чтобы спрямить путь метров на двадцать. Досадно было сознавать, что именно желание выиграть несколько шагов оказалось роковым для Лигиты Гулбис. Но это в характере человека — всегда искать кратчайший путь. Солнечный свет, пробиваясь между деревьями, разукрасил наезженную дорогу полосами, как в месте перехода. Вокруг был мох, гнезда земляники, черничные оазисы и, к сожалению, ржавые консервные жестянки, яичная скорлупа, бутылки, обрывки бумаги; лес, который мы привыкли считать наилучшим местом для отдыха или, как неудачно сформулировал автор предупреждающих плакатов, «наш зеленый друг», как оказалось, мог обернуться и недругом, если кто–то использовал его для осуществления своих грязных намерений.

Дачный поселок при дневном свете выглядел весьма прозаично. Лишь немногие обладатели участков вложили в землю не только пот и удобрения, но и вкус. Даже многоэтажные сооружения, воздвигнутые страдающими гигантоманией людьми, стояли, со всех сторон стиснутые грядками овощей, рядами фруктовых деревьев. Обычный газон, приятный для глаза и удобный для детских игр или бадминтона, считался тут, наверное, излишней роскошью: хочешь порезвиться — иди в лес.

Дом Гулбисов по первоначальному замыслу должен был, видимо, служить летней дачей, лишь впоследствии над ним надстроили обшитый толем второй этаж, разделенный на две комнатки. Из трубы шел дым — наверное, Лигита стряпала обед или топила камин, чтобы больному ребенку было тепло; так или иначе, она, по–видимому, оправилась после всех потрясений.

Это было заметно и по ее виду, хотя порозовевшие щеки свидетельствовали скорей о неприятных ассоциациях, вызванных нашим появлением. Может быть, ощущение неловкости возникло при мысли, что мы видели ее обнаженной. Правда, женщины обычно не стыдятся врачей, однако в эту минуту она могла и забыть, что милиция выполняет обязанности общественных санитаров.

Но вскоре Лигита поборола неловкость. Ее зеленоватые глаза потеплели, она распустила узел поднятых вверх волос, позволив им свободно падать на загорелые плечи.

— Добро пожаловать! — пригласила она. — Только извините за дикий беспорядок. Я еще не успела прибраться.

Очень хотелось сделать ей комплимент, но я воздержался. Если такие вещи говорят иностранке, она благодарит и доброжелательно улыбается, но наши женщины в таких случаях считают своим долгом возразить, словно оправдываясь: «Что вы, что вы! Всю ночь глаз не сомкнула, с утра стирала, потом простояла два часа за апельсинами…»

— Пойдете с Леоном или останетесь здесь? — спросил меня Силинь.

Я всерьез не принимал ни его версии, ни гипотезы полковника относительно маньяка. Но разговор с Лигитой мог хотя бы позволить поглубже заглянуть в судьбу человека, а эта молодая и привлекательная женщина меня, безусловно, интересовала.

Она сознавала собственную привлекательность и всячески старалась подчеркнуть ее — и тембром голоса, и таинственной улыбкой, и лукавым взглядом. Очевидно, подобный флирт был в ее натуре и обеспечивал ей успех среди не особенно разборчивых мужчин.

— Марис отвез ребенка к своим родителям, ведь здесь никто не может теперь поручиться за человеческую жизнь, — сказала она. — А мне завтра снова надо на работу, а от его предков добраться до Риги не так просто.

Силинь извлек из портфеля портативный кассетный диктофон, установил его на невысоком журнальном столике, вместе с диваном и двумя креслами образовавшем традиционный уголок отдыха. Пока он, щелкая клавишами и переключателями, проверял аппарат, я осмотрелся. Лигита не преувеличивала: в комнате действительно царил беспорядок. И, насколько я мог судить по своему опыту соломенного вдовца, возник он не за день и не за два. На столе и подоконнике валялись газеты и раскрытые книги, в вазе — засохшие цветы, на пыльном столике — надувной крокодил и другие игрушки, на откинутой крышке бара стояла неубранная чайная посуда, как бы удостоверяя нелюбовь Лигиты к соблюдению элементарных норм домоводства.

Однако сама хозяйка, хотя и не ожидавшая гостей, выглядела на удивление элегантной и ухоженной. Видимо, себе она уделяла столько внимания, что на остальное его уже не хватало. Белый халат, домашние туфли на высоком каблуке, подкрашенные губы, брови и ресницы. От нее веяло свежестью и жизнерадостностью, и мне подумалось, что она, быть может, кого–то все–таки ждала.

— Во сколько обычно возвращается ваш муж? — словно угадав мои мысли, спросил Силинь.

— Обещал приехать после обеда. Он еще волнуется.

— А вы?

Лигита пожала плечами. Вопрос был исчерпан.

— Надеюсь, вы не станете возражать, если я запишу ваши показания? — Силинь придвинул к себе микрофон и уже другим голосом продолжал: — Разговор с потерпевшей Лигитой Гулбис, 1956 года рождения, латышкой, звукооператором радиокомитета, подвергшейся нападению неизвестного злоумышленника. Заявите, пожалуйста, что согласны с таким способом допроса… Говорит гражданка Гулбис.

— Отпадный номер! Как раз для меня! — обрадовалась Лигита и тут же доказала свою профессиональную сноровку, поправив регулятор громкости. Затем скорчила кислую мину, но ответить все же не отказалась: — Я согласна, что мой голос при помощи этого третьесортного устройства будет записан на пленку низкой чувствительности.

Покосившись на меня, она подмигнула.

Это ее легкомыслие вовсе не понравилось Силиню.

— Попрошу вас сосредоточиться и серьезно подумать, прежде чем отвечать на мои вопросы. И не забудьте, что я задаю их не из любопытства, но в ваших собственных интересах, во имя закона и справедливости.

Впервые я слышал его говорящим столь официально. Наверное, он не забывал, что слова эти услышат и другие, и прежде всего — начальство. Вообще мало кто не страдает микрофонной лихорадкой, превращающей даже самые обычные слова в торжественную декларацию. Но тут я заметил, что во время этой его тирады диктофон был выключен, и мысленно принес лейтенанту извинения.

— Итак (щелк!), есть ли у вас или вашего мужа враги?

— Враги? Ну и вопрос! — воскликнула Лигита с неподдельным изумлением. — Какие же мы знаменитости!

Казалось, она уже целиком оправилась от душевного потрясения после ночного нападения и теперь от души наслаждалась ролью пострадавшей героини. «Отпадное ощущение!» — так это, наверное, звучало бы на ее языке, в котором это словечко сменило давно уже вышедшее из моды универсальное определение «нормально». И так говорит человек с высшим образованием, женщина, выросшая в семье ученых! Проще всего объяснить это протестом против утрированной утонченности ее окружения; но может быть, она и по сути своей — пустоцвет?.. Однако от дальнейших необоснованных выводов я воздержался и стал прислушиваться к разговору.

— Может быть, завистники? — не отставал Силинь. — Не спешите с ответом, попробуйте вспомнить, не оскорбили ли вы кого–то из соседей. Хотя бы невольно, сами того не желая. Какие у вас отношения с жителями поселка?

— Да никаких. Вот если бы здесь жил мой дорогой отец, они каждое утро справлялись бы о драгоценном самочувствии профессора. — Можно было подумать, что обиженной является Лигита, а не ее соседи. — А нас эти надутые мещане не замечают, у Мариса ведь нет ученой степени! Вспоминают, лишь когда им требуется помощь — портится электрический насос или крыша течет. Вот тогда требуется и профессорский зять. Хорошо, что он водки в рот не берет, не то спился бы, как жэковский сантехник.

— А на работе?

— В радиокомитете меня все любят, кое–кто даже слишком, — ответила Лигита, не смущаясь.

Мне не потребовалось даже повернуть голову: я и так знал, что антенна лейтенанта уловила этот сигнал. Однако он был достаточно опытным психологом и избегал двигаться к цели напрямик.

— Скажите, Лигита, звукооператор — это ведь, если не ошибаюсь, довольно редкая специальность. Почему вы избрали именно ее?

— Я даже не знала, что такая существует. Да и сейчас думаю, что при высокоразвитой электронике можно почти совершенно обходиться без таких специалистов. В школе я мечтала только о кино. Но у нас ведь режиссеры никого не берут со стороны, им нужны диплом и слава, а не талант и внешность, и поэтому роли молодых девочек играют тридцатилетние тети.

Силинь не мешал ей говорить. Допрашивай он кого–либо другого, он наверняка время от времени выключал бы диктофон, чтобы сэкономить ленту, но от Лигиты это не укрылось бы.

— Я кинулась во ВГИК, но там меня провалили уже на предварительном отборе, сказали, что ни Артмане, ни Радзини из меня не выйдет. Словно бы об интеллекте могут судить люди, даже не знающие, кто такая Лигита Берзинь… Тогда я узнала, что почти такой же институт есть и в Ленинграде. Все, что в Москве не признали, там приняли отлично — и интеллектуальный уровень, и фигуру, и так называемую очаровательную улыбку. Чудно, верно? К тому же оказалось, что у меня хотя и не развитый, но абсолютный слух. Вы даже представить не можете, сколько преподавателей предлагало развить его в частном порядке! — Она усмехнулась. — Кто знает, может быть, таким путем я рано или поздно и получила бы какую–нибудь ролишку. Но я встретилась с Марисом Алкасом и не стала связываться ни с какими частными преподавателями. Честно окончила факультет звукоинженеров. Устроиться на киностудию не удалось, так я и оказалась на радио.

— А там к вам относятся хорошо? Поклонников много? — Наконец, Силинь добрался до сути.

— Спасибо, не жалуюсь. Один, правда, последнее время стал слишком уж назойлив… Не сварить ли вам кофе? — Совсем некстати Лигита вспомнила о своих обязанностях хозяйки.

— А муж об этом знает?

— О чем? Ах, о Вилисе… Боже сохрани! Он так ужасно старомоден — если бы мог, запретил бы мне работать. Чтобы я растила малыша и ждала мужа дома. А я без работы сошла бы с ума.

— Понимаю, стремление личности к утверждению своей индивидуальности, — туманно проговорил Силинь. — А чем там занят этот Вилис?

— О, это великий спец! Ремонтирует нашу аппаратуру.

— А вам он, конечно, ремонтирует без очереди?

— Пусть только попробует тянуть резину!

Больше ничего мы от Лигиты Гулбис не добились.

— Вы считаете, она — любовница этого Вилиса? — спросил я, когда мы пустились на поиски Леона.

— Какого же черта тогда было ее насиловать? Нет, тут скорее действует принцип «Вей, ветерок»: сулить сулила, но не разрешила. Флиртовала, водила за нос, пока он не потерял самообладания и не набросился на нее.

— С эфиром за пазухой и заряженным пистолетом в кармане, — напомнил я.

— Да что сейчас гадать, к вечеру будем знать всю правду, — уверенно сказал Силинь.

Акментынь уже добрался до середины поселка. К сожалению, коэффициент полезного действия полученных им сведений не соответствовал длине преодоленного пути.

— Сначала я еще делал заметки, потом махнул рукой. Никто ничего не видел, но волнение в поселке сильное. Собираются подать петицию, чтобы после наступления темноты в поселке дежурил милицейский патруль. Твою Лигиту не очень–то жалеют, одна даже заявила открытым текстом: «Эта… что заслужила, то и получила». Она что, действительно похожа на такую?

— А твой источник информации очень походил на супругу университетского доцента?

— Скорей на кухарку, усевшуюся во главе банкетного стола… Вы меня не ждите, я еще загляну к пионерам, а в Ригу потом доберусь на электричке.

* * *

На радио уже знали о приключившемся с Гулбис — наверное, диктор огласил новость во всех редакциях. И нельзя было особенно упрекать в этом Стипрана: распространение информации — его профессия. Но нашу задачу это значительно осложнило.

Достаточно было предъявить на проходной милицейское удостоверение, чтобы дежурная тут же поинтересовалась здоровьем Лигиты. Силинь пытался доказать, что слышит такое имя впервые в жизни, но без уверенности, что ему поверят. И на самом деле, Сквозь стекла лифта можно было видеть, как лихорадочно, словно вызывая аварийную службу, жадное до сенсаций должностное лицо накручивало вертушку телефона и с лицемерным выражением предупреждало подругу, что секрет должен остаться между ними.

Но я обидел ее напрасно. Наверху к нам поспешно подошел пожилой человек, чья выправка даже на расстоянии свидетельствовала о его воинском прошлом.

— Заместитель начальника отдела кадров, подполковник в отставке Стимсон! — представился он: — Чем могу служить, лейтенант?

— Тем, что пригласите нас в кабинет — кулуарные беседы не мой любимый жанр, — с удовольствием съязвил в ответ Силинь.

Стимсон несколько съежился.

— Я вас проведу, — сказал он уже без апломба, и спина его показала, что впереди нас идет старый и усталый человек.

— Хотелось бы побеседовать с некоторыми работниками, но прежде услышать, что думаете о них вы. На вашем языке это называется оперативной разведкой, — и Силинь с хитрецой улыбнулся.

Стимсон снова отреагировал с точностью запрограммированного автомата: стянул лоб морщинами и с полным сознанием ответственности остановился у большого сейфа.

— Я в вашем распоряжении.

— Протоколировать не будем. Наш разговор прошу считать конфиденциальным. — Силинь для чего–то все подливал масла в огонь. — Он не должен ни на кого бросить ни малейшей тени, пока у нас нет даже подозрений, одни только сомнения, проверить которые — наша обязанность.

Да, чувства меры инспектору явно недоставало, и он продолжал разыгрывать роль тайного советника, пока окончательно не лишил старика душевного равновесия. А нужно–то было всего лишь собрать данные об этом самом Вилисе, минутное дело… Я демонстративно кашлянул.

— Товарищ корреспондент, если хотите курить — курилка в конце коридора налево, возле туалета, — осадил меня Силинь, одновременно щегольнув наблюдательностью, и вновь обратился к Стимсону.

— Начнем по порядку. У вас в ремонтной мастерской работает некий Вилис…

— Штейнберг, — подсказал Стимсон.

— Правильно! Меня интересует буквально все о нем. Как характеризуется на работе и в семейной жизни, его отношения с коллективом, прошлое, настоящее и… ну, будущее в значительной мере зависит от вашего ответа.

Напуганный до полусмерти заместитель начальника отдела кадров хотел уже открыть сейф, чтобы извлечь личное дело Штейнберга, но Силинь удержал его:

— Это, если потребуется, мы запросим письменно. Поделитесь вашими мыслями и впечатлениями… Да, я, кажется, забыл сообщить, что прибыл в связи с преступным нападением на Лигиту Гулбис.

— Об этом я и сам догадался, — с достоинством ответил Стимсон и глубоко втянул воздух, словно готовясь прыгнуть в воду. — Вилису Штейнбергу лет этак тридцать пять — сорок. Работать здесь он начал задолго до меня, думаю, лет десять назад.

— Очки носит?

— Не помню. Я его только один раз и видел. Когда разбирали заявление его бывшей жены, что он платит алименты только с официальной зарплаты, хотя халтурами зарабатывает вдвое больше. Чинит частные магнитофоны, за немалую плату переписывает на нашей аппаратуре всяких знаменитостей, от канадской пятерки до Высоцкого.

— Одним словом, темная личность, — заключил Силинь.

— Вспомнил! — победоносно заявил Стимсон. — Он был в темных очках. Я в тот раз предложил объявить ему выговор, но товарищеский суд воспротивился. Он, мол, наш лучший специалист, единственный, кто соглашается работать сверхурочно и сам достает дефицитные детали. Можно было подумать, что все радиопередачи держатся только на его плечах… Жена ничего не смогла доказать, и мне пришлось уступить, хотя в глубине души я ей верил. А сам Штейнберг не сказал ни слова, ни да, ни нет, ни может быть. Только иронически ухмылялся.

— Спасибо, товарищ подполковник, — Силинь встал. — Где я мог бы поговорить с ним?

— Сейчас узнаю, какая из студий звукозаписи свободна. Там можно потихоньку включить магнитофон, и…

— Мы таких приемов не признаем, — гордо ответил Силинь, но в глазах его блеснул предательский огонек.

Только сейчас я заметил, что портфель его был открыт, и готов был поручиться, что в нем все время работал маленький диктофон.

Вилис Штейнберг был представительным мужчиной. С длинными волосами, пышной черной бородой и волосатой грудью под распахнутой, не заправленной в джинсы светло–зеленой рубашкой из похожей на брезент ткани, он вполне отвечал идеалу современных женщин. Соответственно независимыми были и его речь, и манера поведения.

— Опять от моей бывшей, и когда это кончится? Я же не считаю, сколько она получает от своих хахалей! Дочки, когда меня навещают, без подарков не уходят, позавчера даже поехал с ними в «Детский мир» и купил по новой куртке, чтобы не мерзли у себя в лагере.

— Вечером ваши очки, наверное, светлеют? — неожиданно спросил Силинь.

— Меняют цвет в зависимости от освещения, — охотно объяснил Штейнберг, снял очки и повернул стекла к самому темному углу комнаты. Стекла и на самом деле стали светлеть и почти слились с желтоватой роговой оправой. Очень возможно, что при мгновенной вспышке света они могли показаться очками без оправы.

— Дорогое удовольствие, зато экономлю на светофильтрах, — и Штейнберг, как по заказу, широко улыбнулся.

Зубы у него были коричневатые, одного–другого недоставало, но металлических протезов я не заметил. Меня это не удивило: трудно было представить себе этого исполненного жизненной силы человека во власти низменных инстинктов. Такой способен бросить жену и детей, драться за возлюбленную, но наброситься на женщину, усыпить, а затем надругаться? Разве что в пьяном угаре…

— Вы нас не так поняли, — счел, наконец, необходимым объяснить наше появление Силинь. — Мы обратились к вам, как к ближайшему другу Лигиты Гулбис.

— Друг — это верно, но ближайший… Мы ведь за этими стенами почти никогда и не встречались. Ну, раз–другой провожал ее до дома, это, по–вашему, близость? Ну, как она, бедняга? Говорят, завтра выйдет на работу…

— Не расскажете ли нам о ваших отношениях? — Заметив, что Штейнберг колеблется, Силинь добавил: — В интересах следствия. Это важнее так называемых джентльменских принципов. И я обещаю, что ее муж ничего не узнает.

— Да что там такого рассказывать? Она мне нравится, да и не мне одному. Красивая мордочка, хорошая фигура, умеет одеваться. Всегда веселая, улыбчивая. Есть такие певцы, в особенности баритоны, которые только у нее и записываются. Подайте им Лигиту, иначе голос не звучит, и все тут… Понимаете, мне кажется, на работе ей веселей, чем дома, где муж следит за каждым шагом, даже на концерты не водит, а она ведь еще молода, ей хочется повертеться в обществе, сбегать на танцы, мало ли еще чего. Только не думайте, что это я такой умный: она сама мне рассказывала обо всех своих обидах.

— И вы, приняв исповедь, конечно, воспользовались ситуацией?

Вопрос показался мне неуместным. Штейнберг говорил с такой искренностью, что я верил каждому его слову. Разве же в мире больше нет бескорыстной любви? Симпатии между мужчиной и женщиной? Дружеских отношений между коллегами? Поэтому, услышав ответ механика, я ощутил разочарование.

— Какой бы я был мужик, если бы не попробовал? Она, казалось, сама, напрашивалась. В щеку целовала, когда просила побыстрее отремонтировать аппаратуру. В нашем кафе всегда садилась ко мне за столик. Зная, что мужа нет дома, позволяла проводить. Но дальше калитки не пускала. Мелкая женская хитрость, а я потом, как школьник, чесал полтора часа до ближайшей стоянки такси. «Спасибо за доверие, — сказал я ей в последний раз. — Тебя эти пламенные поцелуи, может, и устраивают, только я не деревянный». Посмотрю, что она теперь запоет.

— Спасибо, вы очень помогли… Скажите, пожалуйста, — как бы спохватился Силинь, — почему вы не проводили Лигиту позавчера, когда муж не мог ее встретить?

— Позавчера я кончил работу в пять часов.

— Почему сбрили усы? — уверившись, что Штейнберг не собирается ничего добавить, переменил тему Силинь.

— Они у меня росли такие — рыжие. Смешно было.

— Да, бывает… Так где вы были позавчера после полуночи?

— Я же сказал, что не деревянный.

— Послушайте, Штейнберг, это серьезней, чем вы полагаете. Может ли кто–нибудь подтвердить, что видел вас позавчера ночью между часом и тремя? Женщина или мужчина, все равно.

— Да вы что, вы… меня? — Штейнберг недоверчиво посмотрел на Силиня, потом расправил плечи: — Это мое дело, уж не взыщите.

— Как бы оно не привело к неприятностям для вас.

Штейнберг промолчал.

— Ну, как угодно… Вы в ближайшее время собираетесь выезжать куда–нибудь из Риги?

Мастер покачал головой. Он что, действительно решил все время молчать, как капризный ребенок?

— Воля ваша. Если все–таки возникнет такое желание, попрошу на всякий случай позвонить, — Силинь протянул бумажку с номером своего телефона. — Спасибо, на сегодня хватит.

Садясь в машину рядом с Силинем, я спросил:

— Вы действительно думаете, что он причастен к делу Гулбис?

— Маловероятно. Заметили, какие у этого битюга ноги? Самое малое сорок третий размер.

— Зачем же было терять столько времени?

— Такая наша служба, как поют на вечерах в День милиции, — Силинь включил мотор. — Отвезу вас домой. Если хотите участвовать в вечернем рейде, советую хорошенько отдохнуть.

…Я еще не успел уснуть, когда зазвонил телефон:

— Это Силинь. Печальные новости. По дороге на станцию Леон Акментынь обнаружил в лесной чаще тело Ярайса Вайвара. Убит ночью. Из того же самого пистолета.

V

Недалеко от Управления милиции Ярайс опустился на скамейку в парке и закрыл лицо ладонями. Не хотелось видеть ни старое здание Управления, где вскоре прочтут его письмо, ни еще не столь старую, но тем не менее покрытую ржавчиной радиобашню, на которой его сверстники подрабатывали, через каждые несколько месяцев заменяя полотнище развевающегося на шпиле флага.

Город понемногу просыпался. Люди куда–то спешили, одному только ему идти было некуда. Завтра исполнится два месяца, как он в Риге. Невероятно, но факт, как пишут в «Дадзисе»; да он за это время и превратился в этакий карикатурный персонаж: мелкотравчатый бездельник, стремящийся начать новую жизнь, но не решающийся перейти улицу… Впрочем, он тут же нашел для себя оправдание: прежде, чем шагнуть вперед, не мешает оглянуться, и ни один шофер не тронется с места, не поглядев в зеркальце на то, что происходит сзади. Да и вообще будущее немыслимо без прошлого.

Ярайс понимал, что такие раздумья ничего доброго не сулят. И все же — что приобрел он за эти два месяца? Ну, прежде всего — немало денег. Если бы вчерашняя попытка увенчалась успехом, денег было бы еще больше. Это, безусловно, достижение; только что ему делать со всем этим звенящим и хрустящим, ради которого другие бьются в поте лица? Купить еще одни фирмовые джинсы, куртку сафари, туфли на «творожной» подошве? Но он же не собирается переодеваться по три раза на день, нормальные люди в нашем обществе так не делают. Может быть, копить на мотоцикл или даже на машину? Однако с ними никуда не покажешься, даже к родителям. А потом, когда он не будет больше находиться на их иждивении, какое применение найдет он нечестно нажитым деньгам? Это не заграница, где можно выгодно поместить капитал в акции и жить на проценты до конца жизни или же начать какое–нибудь собственное дело. После грандиозной аферы с «мебельным» спекулянтом Виктором Ярайс поинтересовался у Малого Яниса, как потратил тот немалую сумму. «Слетал в Таллин». — «А там?» — «Надрался в лежку», — ответил Кирсис, с удовольствием вспоминая попойку с эстонскими дамами на крыше новой гостиницы.

Оправдывает ли это риск, стоит ли того сверлящего беспокойства в груди, что не ослабевает ни днем, ни ночью? Ярайса волновало не только возможное наказание. Гораздо более важным внезапно оказался вопрос: достойна ли человека такая жизнь? Обманывать других, не получая для себя ничего, кроме денег, которые он больше не считал решающей ценностью.

Что успел он в свои восемнадцать лет? Сидел на родительской шее, учился ровно столько, сколько требовалось, чтобы переползать из класса в класс, не использовал по–настоящему даже нынешнюю возможность сделаться автослесарем высокой квалификации. Старик Берзаускис, что бы ни думали клиенты о его честности, был признанным мастером и выдающимся диагностом. А чему Ярайс научился после шести недель практики? Отрегулировать карбюратор, подтянуть цепь, прибавить или убавить обороты, еще нескольким элементарным ремонтным операциям, которым умелый дрессировщик научит даже обезьяну. Если бы он еще не связался с этими Янисами, то может быть… Но Ярайс понимал, что тешит себя надеждой, что полученных навыков ему хватит, чтобы в армии попасть в шоферы или подручные механика, — иными словами, опять словчить. И вот только что упустил единственную возможность доказать, что он тоже мужчина, и вместо того, чтобы в ночном лесу наброситься на насильника, трусливо пустился наутек. А сейчас уклонился от ответственности за сделанное, сунул милиционеру свое мальчишеское сочинение и сидел тут, а не в кабинете следователя, где пришлось бы отвечать на менее приятные вопросы, чем те, которые он задавал сам себе.

Больше не было сил продолжать этот разговор с самим собой, наверное, первый честный разговор в его жизни; невыносимым стало одиночество в переполненном людьми городе. К тому же, очень хотелось есть. После диетического ужина тетки Амалии прошло уже не менее четырнадцати часов. А именно завтрак, как гласила теткина мудрость, нужно было есть самому.

Ярайс встал и по подземному переходу направился к вокзалу — там можно раздобыть что–нибудь съестное. Ресторан был еще закрыт, и он поднялся на перрон, где, словно ожидая, что его прицепят к поезду, находилось длинное, как вагон, кафе.

На перроне толпились сошедшие с поезда. С большим и, видимо, очень тяжелым чемоданом, шла тоненькая девушка, чуть ли не пополам перегнувшаяся в поясе. С глубоким вздохом она поставила ношу на землю и откинула со лба взмокшие каштановые волосы. Потом обошла чемодан, чтобы поднять его другой рукой. В ее темных глазах было такое отчаяние, что у Ярайса невольно вырвалось:

— Разрешите вам помочь.

Девушка, не понимая, посмотрела на него и растерянно улыбнулась. Ярайс, опомнившись, повторил предложение по–русски.

— Буду вам очень благодарна, — глубоким и звучным голосом, не соответствовавшим ее фигурке, радостно ответила она. — Мне надо попасть в Юрмалу, в путевке написано, что туда нужно ехать на электричке.

— Поедем на такси, — с неожиданной для него самого удалью заявил Ярайс.

И действительно: не все ли равно, где проведет он этот день? Сделает хотя бы одно доброе дело.

Он взвалил чемодан на плечо и удивился его тяжести. Девушка смахивала на студентку и, наверное, везла с собой учебники.

На лестнице поток людей разделил их, и у Ярайса мелькнула мысль, что легче легкого было — скрыться за углом, выйти из здания Вокзала в сторону Центрального рынка и там замешаться в плотную толпу покупателей. Мысль промелькнула и исчезла, не найдя в Мозгу ни Малейшего отклика. Он даже не обрадовался тому, что вызвал у девушки доверие: это ведь было естественно.

В такси он уселся рядом с шофером и, обернувшись назад, спросил:

— Вы в Риге впервые?

— Да, и мне даже не снилось, что здесь живут столь гостеприимные люди.

— И родители отпустили вас одну?

— Как вы угадали? — удивленно воскликнула она. — Я собиралась ехать с подругой, но позавчера она заболела. Мама собрала меня, словно на Северный полюс. Пришлось согласиться, иначе вообще не пустили бы.

— Сейчас вы впервые проедете по новому мосту. Моя мать говорит, что в таких случаях надо загадать желание, и оно обязательно сбудется.

— Пусть все остальные дни отдыха будут такими же прекрасными, — не задумываясь, выпалила она и протянула Ярайсу руку. — Меня зовут Тамарой.

Пока девушка регистрировалась в конторе пансионата, Ярайс ожидал ее в саду. Спешить ему было некуда. Да и не хотелось. Наконец–то нашелся человек, нуждавшийся в его помощи. Так доказывал себе Ярайс, хотя прекрасно понимал, что Тамара обойдется и без него. Но куда приятнее было думать, что симпатия эта обоюдна. На чем она могла основываться? Они ничего не знали друг о друге, не обменялись даже хоть сколько–нибудь связными мыслями. Всю дорогу от Задвинья до Юрмалы Ярайс объяснял происхождение своего необычного имени, рассказывал, что знал, о Райнисе и обещал сводить девушку на дачу поэта, посетить которую сам по себе никогда не собрался бы.

Тамара была избалованной. Это можно было понять уже из того, как она рассказывала о первом годе своей учебы в мединституте. Никто не заставит ее резать трупы, пусть не надеются, разве мало в Москве других институтов?.. Она сделала капризную гримасу, и в этот миг Ярайс заметил, что Тамара вовсе не так красива, скорее миловидна с ее вздернутым носиком между по–кукольному круглыми щеками. К такому лицу, пожалуй, больше шли бы светлые волосы, но он не собирался размышлять о причудах природы и чувствовал лишь, что девушка нравится ему и такой.

В полупустом в этот ранний час приморском ресторане они сели у окна, чтобы видеть море и пляж. Ярайс говорил без умолку, так много он не наговорил, пожалуй, за целый год; показывал маяки — Лиелупский и Даугавгривский, Рагациемский мыс, суда на якоре, ожидавшие на внешнем рейде лоцмана; предупреждал, чтобы не заплывала дальше третьей мели, потому что дна там не достать. Потом, измерив Тамару взглядом, поспешил исправить ошибку:

— Нет, тебе и за второй будет выше головы.

Незаметно они перешли на «ты» — оказалось, что это вполне возможно даже без брудершафта.

После обеда с новой силой навалилась усталость бессонной ночи. Уложив одежду в пляжную сумку Тамары, они по мелководью дошли до маяка, который девушке обязательно хотелось осмотреть вблизи. Она, конечно, испытала разочарование, убедившись, что сигналы морякам подаются не с романтической башни из дикого камня, а посылает их автомат, установленный на прозаической конструкции из металла. Дальше идти Ярайс отказался. Как подкошенный, он рухнул на песок, успев лишь пробормотать:

— Там, дальше — устье реки. Его покажу тебе завтра. — И уснул.

Тамара села, подтянула колени к плоскому животу и оперлась на них подбородком. Только теперь, вслушиваясь в глубокое и равномерное дыхание Ярайса, она поняла, что рядом с ней спит ее сверстник, а вовсе не сказочный принц. Парень, которому она достает только до плеча и который обязательно получит солнечный удар, если она не накроет его голову полотенцем.

Тамаре хотелось, чтобы Ярайс на руках внес ее в море. Она даже пообещала себе не визжать при этом, а лишь прижаться к его груди. Но будить его ей не хотелось: бедный, он, наверное, утомился, чемодан тяжелый, пусть отдохнет.

Самой же ей не хотелось терять ни мгновения этой так прекрасно начавшейся новой жизни, которая будет продолжаться еще целых четыре недели, а может быть, и еще дольше. Увидев молодых людей, игравших неподалеку в волейбол, она присоединилась к ним.

Купаться в одиночку она все же не решилась, еще не забыв пугающих рассказов матери о судорогах, сводящих мускулы в холодной воде. Зачерпнув купальной шапочкой воды, она вернулась к Ярайсу. Парень успел перевернуться на живот, во сне сбросил полотенце и положил голову на согнутую руку. Наверное, ему снился тревожный сон, потому что то и дело он напрягался, словно для прыжка. Это заставило Тамару пожалеть его. Она вылила воду на песок и легла под прямым углом к Ярайсу, положив голову на его горячую спину.

А он снова бежал. Встречный ветер не давал дышать. Поясница налилась свинцом, как если бы пули поразили его спину. И как он покажется на глаза сестре?.. Раненных в спину солдат расстреливают, как изменников. Затылком он ощущал горячее дыхание преследователя, но бежать быстрее не мог — грудь упиралась в темную чащу. Она не пропускала, сжимала в железных объятьях… Тишина. Убийца промчался мимо. Надо вернуться к несчастной женщине, может быть, еще не поздно помочь ей. Но в темноте он не мог найти дорогу. Куда бы он ни поворачивал, везде натыкался словно на стену. А Тамара все ждала, может быть, истекая кровью… Теперь он совершенно точно знал, что первой жертвой насильника была Тамара. Девушка, которая доверилась Ярайсу, пришла к нему ночью. А он предал ее. Схватил чемодан и пустился наутек. А сейчас и чемодан исчез. В нем все вещи Тамары и книги, в которых, несомненно, написано, как действовать ему дальше. И письмо, которое надо ведь доставить в милицию…

Ярайс с трудом поднял тяжелые веки. Перед глазами стояла багровая мгла, в которой плавали темные круги. Тяжесть в спине не исчезала. Он осторожно отвел руку назад и пальцами коснулся мягких волос Тамары.

— Наконец–то! Ну и соня ты! — сказала девушка, проснувшаяся свежей и деятельной. — Наверное, уже поздно. И тучи собираются.

— Значит, надо поскорей выкупаться! — Ярайс стряхнул липкое оцепенение и помог Тамаре подняться. — Бежим! — И помчался к морю.

— Постой! — На глаза Тамары навернулись слезы. — Я же не умею! — И, догнав юношу, смущенно сказала: — Не только у твоей, у моей мамы тоже есть приметы и обычаи. Например… — Она смутилась еще больше и сказала первое, что пришло в голову: — Никогда нельзя выбрасывать отстриженные ногти, их надо сжигать. Иначе на том свете придется их все разыскивать. И еще… — Понимая, что говорит глупости, она все же не хотела отказаться от своей мечты: — В жизни; женщины есть такие пороги, через которые нельзя переступать ногами.

— Как после загса, когда невесту на руках вносят в ее новый дом? — Ярайс не был уверен, что правильно понял намек.

— Ну, зачем сразу так?.. — искусно разыграла смущение Тамара и подошла вплотную к нему.

Ярайс легко поднял девушку, тотчас же обвившую руками его шею, и вошел в воду.

…Поужинала Тамара в пансионате, потом проводила Ярайса до станции. В первый вечер надо выспаться, в конце концов, завтра тоже день, и она будет ждать друга, как только он кончит работу. И вот Ярайс уже сидел в поезде, который вез его в город.

Ярайс не был столь наивным, чтобы считать, что все забыто и прощено. По телевизору его фото, конечно, не показывают, вряд ли оно выставлено и в витрине «Разыскивает милиция», не столь велико его преступление. И все же ни у дяди, ни у мастера лучше не показываться. В родительском доме он тоже не будет в безопасности. Выходит, выдав обоих Янисов, он строже всего наказал самого себя. Но ведь он заплатил такую цену за несколько дней свободы только ради одного: ради мести! Своими руками схватить преступника. Он — единственный, кто видел негодяя и узнает его и среди тысяч.

Другого пути к Тамаре нет. Ей не нужен друг, вынужденный скрываться от милиции. Правда, иначе они и не встретились бы, но теперь надо искупать вину. Сегодня же вечером он пойдет в лес, куда обязательно вернется и преступник. Эту уверенность Ярайс почерпнул из теткиных рассказов о примитивном мышлении преступников. Только бы кто–нибудь не опередил…

Схватки Ярайс не боялся. Ростом он был метр восемьдесят и, занимаясь альпинизмом, нарастил неплохие мускулы. Он никогда не отступал перед старшими парнями, чего же бояться сейчас? Главное — напасть внезапно, чтобы тот не успел выхватить оружие, затем одним ударом свалить хлюпика на землю. Если сегодня он его не поймает — завтра обязательно сообщит, что издали преступник выглядел маленьким, словно подросток.

Ярайс успокоился. Кажется, все разложено по полочкам, и можно снова думать о завтрашнем дне, о Тамаре. Влюбился ли он в нее? Этого Ярайс не знал, он не совсем хорошо понимал, что такое любовь. Знал только, что хочет видеть Тамару. Завтра, послезавтра и каждый день! Что хочет ощущать ее в своих объятиях, как сегодня на пляже, чувствовать на своем лице ее легкий, влажный поцелуй. Что хочет откровенно рассказать ей о кошмаре этих дней и о его счастливом завершении. Он не сомневался, что в награду за большую услугу милиция отпустит ему его мелкие грешки.

В центре города Ярайс сел в автобус. По мере приближения к конечному пункту, пассажиров оставалось все меньше. К концу маршрута возникло впечатление, что все они знакомы между собой — так дружно обсуждался ужасный случай в дачном поселке. Особенно возбужденными казались две пожилые дамы.

— А я вот не верю, что ее не изнасиловали, — заявила одна из них пронзительным голосом. — Эти слухи распространяет ее муж, чтобы спасти семейную честь.

— Жаль вещи. Профессор всегда привозил Лигите все заграничное. — Собеседницу больше интересовал материальный аспект события.

— Ну, вам–то что, — не успокаивалась первая. — Вечерами гуляете со своей Дэзи, она даже соседских псов не подпускает, не то, что чужих мужчин. А я вот в темноте больше носа из дому не высуну. И дочери не позволю.

— Думаете, это здешний? Мне сообщили из верных источников, что он из Берги. Один из тех, кто украл машину. Муж слышал, что они уже арестованы.

— А главный виновник еще на свободе! Нет, милая, береженого бог бережет.

Ярайс не сразу понял жуткий смысл этих слов: насильником считают его! Кто из Янисов выдумал подобное? И так убедительно, что милиция считает его письмо лживой уловкой. Но это значит… Да, это значит, что ищут его, Ярайса Вайвара, а вовсе не истинного преступника, который спокойно разгуливает на свободе и выбирает новые жертвы, совсем как тот шофер автобуса из Ноттингема, о котором недавно писали в газетах. Еще одна причина действовать самому и обезвредить преступника!

Из поселка надо было выбраться незамеченным. Шагая по главной улице, от которой через каждые четыре участка отходили к дюнам посыпанные щебенкой переулки, Ярайс замечал, как во многих домах шевелились занавески. За ним наблюдали. Может быть, свернуть к морю? Но как оттуда снова выбраться на шоссе и в лес? За это время какая–нибудь чрезмерно бдительная гражданка успеет позвонить в милицию, и завтра Тамара прождет его понапрасну. Нет, действовать надо хитрее. К счастью, теперь он знал, как зовут жертву нападения. Ярайс остановился у первого же забора:

— Вы не скажете, где тут живет Лигита? Мне надо навестить ее по поручению месткома.

Женщина, собиравшая в лукошко последнюю поспевшую этим солнечным днем клубнику, выпрямилась и показала пальцем:

— Предпоследний дом со стороны леса. — В ее голосе слышалось явное облегчение.

В лесу тоже надо было соблюдать осторожность. Ягодники, правда, уже разошлись, но то и дело попадались запоздавшие жители — видимо, шли со станции. Чтобы не повторять легенду о месткомовском человеколюбии, Ярайс свернул в чащу и вскоре нашел удобный пенек. Сел на него и, стараясь ни о чем не думать, осмотрелся. Под вечерним ветром вершины деревьев раскачивались на фоне все еще светлого неба. Но внизу тьма сгущалась, уже трудно было различить стволы. Однако лес совсем не казался страшным, он скорее успокаивал и наводил на неторопливые раздумья.

Ярайс вырос в лесу и на озере. Природу он всегда воспринимал как неотъемлемую часть жизни, а не как явление, достойное восторгов. В лес шли за дровами и смолой, грибами и ягодами, зимой иногда и на охоту. И ценность его определяли полученные от него блага, так же, как и озера делились на бедные и богатые рыбой. Ярайс не понимал людей, стремившихся любой ценой провести отпуск близ леса, гулять в нем и дышать озоном. Когда он бежал через лес, чтобы не опоздать в школу, ему недосуг было любоваться красотами. Но сейчас он об этом задумался.

Да, незачем было ехать в Ригу, оставшиеся месяцы следовало использовать, чтобы помочь отцу в хозяйстве. Не надо было связываться со спекулянтами, ворами и пьяницами, надо было найти в себе силы и идти своим путем. В конце концов, преступниками становятся не смельчаки, а те, у кого не хватает духа сказать дружкам «нет!». И его сюда привела не храбрость, а малодушие, боязнь отвечать за свои действия, оказаться перед судом общества. А еще большая нелепость — эта вот частная охота. Вместе с милицией куда легче напасть на след преступника. Такую помощь тоже ведь оценят…

Ярайс встал и направился к станции. Как опытный человек, сроднившийся с лесом, он шел бесшумно и уже на расстоянии услыхал шаги идущего навстречу. Вскоре тот показался за деревьями — невысокий, щуплый человек, в очках которого отражались последние лучи света. Но Ярайс еще не был уверен. Расстояние все же немалое, да к тому же их пути не пересекались.

Юноша вынырнул из тени и громко окликнул:

— Минуточку!

Незнакомец оглянулся. Он! Повернулся и бросился бежать. Ярайс пустился за ним. Его подгоняла мысль: «Догнать! Если он сейчас убежит, то, вспугнутый, никогда больше тут не покажется!» Об оружии Ярайс не думал, видел лишь, что расстояние между ними сокращается, и можно бежать еще быстрее.

Убегавший перемахнул через канаву и нырнул в кустарник. Ярайс не отставал, руками прикрывая лицо от колких веток. Под его ногами с треском ломался валежник. Потом остановился, огляделся, вслушался во внезапное безмолвие. Неподалеку слышалось дыхание. Но может быть, так громко дышит он сам? Он сделал еще шаг, другой, заглянул в чащу и увидел яркую вспышку.

Это и было последним, что Ярайс Вайвар видел в своей короткой восемнадцатилетней жизни.

* * *

Я вызвал по телефону такси и попросил ехать побыстрее. Названная мною цель поездки заставила шофера гнать машину что было духу. Ярайса Вайвара я никогда не встречал, однако мне казалось, что я обязан своим присутствием воздать ему последнюю почесть.

В здании Управления милиции царил сонный покой. Я ожидал волнения из–за трагического оборота дела, громких голосов, хлопанья дверей, телефонных звонков, топота ног и еще бог весть каких кинематографических эффектов. Оказалось, однако, что сила повседневности несокрушима. Кого бы я ни искал из моих новых знакомых, все, как выяснилось, были в отлучке: Козлов отдыхал дома перед ночным рейдом, Силинь куда–то уехал, Леон все еще находился на месте происшествия, где вместе с врачом, экспертом, фотографом и представителем прокуратуры пытался установить обстоятельства убийства. Наконец, я решился заглянуть в кабинет полковника. Оторвав взгляд от папки с документами, Дрейманис сразу понял причину моего появления.

— Жаль парня. А еще больше — его родных. Эксперты уверяют, что он гнался за преступником, хотел самолично задержать его. Вот к чему приводит мальчишеская самодеятельность: раз, два — и кончено дело. — Полковник покачал головой и добавил: — Если нет ничего срочного, прошу извинить.

Единственным, кого удалось мне встретить, оказался Юрис Банковскис. Он говорил по телефону. Кабинет его был так тесен, что ему пришлось встать и отодвинуться, чтобы предложить мне сесть.

— Не выписан, но года два уже не показывался, ясно. Что думаете предпринять? Аннулировать прописку? Учтите, сейчас не время шутить. Адрес замужней сестры Крума установили? Ну, это уже кое–что. — Он повторял вслух ответы участкового, чтобы дать и мне возможность следить за разговором. — А она что? Ах, это не ваш участок и вы не поехали… Слушайте, сколько лет вам осталось до пенсии? Нет, я не угрожаю, просто жду, чтоб вы сказали, наконец, где эта сестра живет. Благодарю за любезность!

Еще несколько мгновений Банковскис шевелил губами, произнося, видимо, кое–что про себя в адрес нерадивого работника, затем повернулся ко мне.

— Хотите, поедем со мной — лучше, чем торчать здесь и ждать, пока лед тронется.

Выяснилось, что для подобных поездок служебной машины не предусмотрено. Мы долго тряслись в трамвае и еще столько же времени разыскивали нужное нам здание среди одинаково неприглядных новостроек Кенгарагса.

— Не хватает еще, чтобы никого не оказалось дома, — мрачно пробормотал Банковскис.

Его пессимистический прогноз, однако, не оправдался. Обитую простеганной клеенкой дверь отворила костлявая женщина, которой с равным успехом можно было дать и тридцать пять, и пятьдесят; когда она неповторимым женским движением поправляла пеструю шелковую косынку, под которой угадывались накрученные на бигуди локоны, или неожиданно улыбалась, открывая на зависть ровные и белые зубы, она казалась моложавой.

— Мы с сябром прямиком из Латгальской республики, — представился Банковскис. — Витольке привезли привет, и вообще — есть о чем потолковать. С его руками в наших краях можно по колено в деньгах ходить.

— И верно! — сразу согласилась сестра. — И я ему говорю: «Что ты, братушка, томишься тут в городе, с твоими халтурами ты далеко не уйдешь — что заработал, то и пропил. А в деревне хотя бы харч завидный, подыщешь себе теплую женушку, не то что эта тощая вдова, которая и сама не любит, и другим не дает».

— А он при ней пристроился, надо думать, чужих щенят растить? Как нам туда дотопать?

— Вот уж не скажу, ноги моей там не было и не будет. Езжайте до новой больницы. Да, вы же Риги не знаете… Межциемс — запомните? Под Даугавпилсом тоже такое место есть, тетка, покойница, его еще звала Погулянкой… Его сожительница там работает сестрой, зовут Теклой, как породистую корову. И квартиру она получила там неподалеку. Только об выпить при ней не заикайтесь. Братушка, как примет чарку, домой и на ночь не приходит. Иначе разве вспомнил бы он о родной сестре? А так иногда вижу его по вечерам, знаю хоть, что еще таскает ноги.

— А когда он был у вас в последний раз? — резко спросил Банковскис, выйдя из роли.

Женщина настороженно глянула на него, но ответила:

— Днями был, когда — не упомню. Если меня будят среди ночи, у меня всякий счет пропадает.

Ехать в Межциемс на общественном транспорте? Тогда уж лучше выкатить из гаража «москвич» зятя — с божьей, а вернее — с милицейской помощью как–нибудь проеду через город. Но тут показалось такси и я решил: ладно, в счет предстоящего гонорара! Банковскис воспринял мой широкий жест с благодарностью и тут же принялся инструктировать.

— У вдовы станете говорить, главным образом, вы. Держитесь, как солидный наниматель, которому надо срочно отремонтировать… ну, сложное механическое устройство. Чем туманней, тем лучше.

— А если он сам дома?

— Тогда разговор будет совсем другим. Но чует мое сердце, что Крум ударился в бега.

У больницы Банковскис попросил шофера не выключать счетчик — словно бы это ему предстояло платить. Но отсутствовал он недолго.

— Разве отдел кадров еще работает? — спросил я, вспомнив метод Силиня.

— Любая вахтерша знает куда больше, — усмехнулся Банковскис. — Поехали прямо, я покажу, где свернуть.

Вдова оказалась совсем не такой, какой я представил ее по рассказу сестры Крума. Пухленькая, домашняя, с высокой грудью и молочно–белой кожей лица, оттенявшейся несколькими трогательными веснушками, с прямым носиком. Наш визит не вызвал у нее восторга.

— Нет дома. Может, к вечеру придет.

— У меня авария! — настаивал я. — Может, знаете, где его найти?

— У всех теперь аварии, нормально никто больше не работает… Мой тоже, когда хочет вечером улизнуть из дому, всегда выдумает какую–нибудь аварию. Словно без него мир обрушится. А мне нужен муж, который утром уходит на работу и возвращается в четыре, когда обед еще не остыл. Что мне толку от его левых денег, если я Витольда все равно что не вижу? Сколько прошло с тех пор, как он последний раз водил меня в кино…

— Чего же вы ждете? Гоните из дома — и дело с концом, — неожиданно посоветовал Банковскис.

— Да человек он хороший. Детей любит, да и меня, видно, тоже. Даже пьяный мухи не обидит. Не будь он таким лентяем, давно была бы у нас и своя дача. А он все другим строит, профессору этому в научном поселке третий день трубы проводит…

Я застыл. Совпадение? Я решил быть особенно хитрым и спросил:

— Это Калныню, что ли?

— Откуда мне знать, как их зовут? Хоть бы взял меня разок с собой, показал, как люди живут. Профессорша вон бассейн заказала, потому все так медленно и продвигается.

— Если разрешите, мы вечерком еще заглянем. До скольких можно вас беспокоить? — Видя, как нетерпеливо переминается Банковскис, я постарался закруглить разговор.

— Мне завтра в семь сменять ночную сестру, так что лягу рано. Поезжайте лучше в тот поселок, только не думаю, что он все бросит и помчится к вам. Не зря он работает от зари до зари, последние дни даже на ночь остается — хочет доделать.

Когда мы снова оказались на улице, я упрекнул лейтенанта:

— Надо было попросить фото, хоть знали бы, кого искать.

— С таким же успехом можно было сразу предъявить милицейское удостоверение. Нет, вспугнуть птичку мы не должны. А теперь — ни шагу, пока не доложу полковнику. Он признает самодеятельность лишь от сих до сих. Боюсь, не обойтись без санкции прокурора. Убийство как–никак.

…Полковник Дрейманис казался довольным — впервые за долгий день.

— Наконец, хоть что–то! — похвалил он Банковскиса, нажал клавишу селектора и приказал: — Выясните, кто из членов научного дачного кооператива роет сейчас на своем участке бассейн… С фонтаном или без, я не знаю. Жду!

Отключившись, Дрейманис дал волю чувствам:

— Кажется, почему бы и не оборудовать в своем саду бассейн? В нем можно развести карпов и вылавливать, когда нежданно придут гости. В нем может плескаться детвора. В него можно окунуться после финской бани. С профессорской зарплатой и гонорарами наверняка можно себе это позволить. И все же это вызывает во мне непонятный внутренний протест. Это кажется мне чистейшей воды мещанством, стремлением подражать «сладкой жизни» высших кругов, стремлением переплюнуть соседа. «У вас альпинарий с садовой керамикой, зато у нас бассейн». В конце концов, если нельзя без этого обойтись, копай сам, сгоняй лишний жирок. Но не используй наемную силу. И не жалуйся потом, что тебя надули или обокрали…

В селекторе щелкнуло и раздался глухой голос:

— Бассейн оборудуют в саду директора института Академии Наук Маркуля. Установлено, что профессор еще на работе. Его телефон…

Полковник задумался.

— Маркуля я знаю лично. Большой ученый, автор многих открытий. Зато его супруга… В последний раз держала в руках серьезную книгу, когда в университете готовилась к экзаменам. Но это было так давно, что и лучшие косметологи ничем не могут помочь… Теперь, значит, ей бассейн понадобился!

Он набрал номер профессора.

— Товарищ Маркуль? Привет, Зиедонис, старина, говорит Август Дрейманис, не забыл еще?

Полковник не выключил внешнего динамика, и комнату наполнил хрипловатый голос профессора:

— Не иначе, ты помирать собрался, раз уж вспомнил. Перед смертью принято собирать старых друзей.

На лице Дрейманиса возникло болезненное выражение. Шутка профессора ему не понравилась, и он тут же перешел в контратаку:

— А ты стал страдать моральным ожирением. Говорят, в саду бассейн соорудил.

— Кажется, да. Вчера возвращался с коллоквиума и в темноте угодил в него. Хорошо еще, что воды не было.

— А теперь серьезно, Зиедонис. Кто его строит?

— Мастер, которого мне рекомендовал… постой, постой… нет, не помню. Но работает хорошо. Если тебе что нужно…

— Как он выглядит? Может, ты заметил?

— Не требуй слишком многого. Я его видел раза два.

— Очки он носит? — не отступал полковник. — Хоть это ты заметил?

— Безусловно! — обрадовался профессор. — Я сам видел, как он занимался сваркой. Большой мастер!

— Ты безнадежен, — вздохнул полковник.

— Что ты там бормочешь? Если нужны подробности — приезжай в гости и спроси у моей супруги. Сегодня я освобожусь пораньше. Будем ждать тебя. Решено?

Частые гудки свидетельствовали, что профессор положил трубку.

— Прекрасная идея, хотя и чисто дилетантская: полковник отправляется знакомиться с преступником. А почему бы и нет? Короче говоря, так: мы с товарищем из газеты поедем, а на вас, лейтенант, остается квартира Крума и постоянная связь с моей машиной. Ясно?

Мы поужинали у Дрейманиса дома, где меня поразило великое множество книг на полках, закрывавших все стены. Смущало, однако, что не показался никто из домашних: полковник сам принес из кухни еду, приготовленную незримыми гномами.

Трудно сказать, о чем мы разговаривали. Будучи журналистом, я старался побольше слушать, а полковник довольно сбивчиво рассказывал случаи из своей практики, которую разделял на два этапа: до инфаркта и после него, вновь и вновь подчеркивая, что теперь его работоспособность чрезвычайно зависит от погоды: если, например, ночью льет дождь, на завтра ему приходится оставаться дома и вызывать врача.

К счастью, шофер был пунктуален, и через полчаса машина остановилась у калитки профессора Маркуля. Своим скромным видом дом выгодно отличался от претенциозных строений по соседству. Но вскоре я понял, что это лишь утонченный прием, рассчитанный на то, чтобы потрясти гостей. За каменными, старинного вида стенами открывалась такая роскошь, какая сделала бы честь представлениям любого художника Рижской киностудии о быте западных Миллионеров: дорогой ковер на паркетном полу, гобелены на забранных панелями стенах, камин из голландских изразцов. Единственным, что не соответствовало роскошной обстановке, были сами хозяева. Профессор — без пиджака, с подтяжками поверх клетчатой, с короткими рукавами рубашки — почему–то напоминал мне трамвайных кондукторов послевоенной поры, тоже носивших очки в виде полумесяца: вниз они глядели сквозь оптику, а вдаль — невооруженным глазом. Вагоновожатым в семье была, несомненно, жена, но в случае необходимости Зиедонис Маркуль умел крутануть колесо ручного тормоза и замедлить слишком стремительное движение мадам Клары.

Нас ждали. У камина был накрыт кофейный стол с печеньем, стояли хрустальные рюмки самых разных калибров. Дверцы домашнего бара были растворены, и даже без традиционных зеркал, усиливавших эффект, выбор напитков мог сломить сопротивление любого трезвенника. Дрейманис тоже пригубил знаменитую сливовицу Швейка, но от кофе отказался: по его словам, ему вообще следовало употреблять поменьше жидкостей.

Когда были провозглашены тосты за общую молодость и одноклассников, полковник без обиняков сказал:

— Меня интересует ваш мастер. Витольд Крум, если не ошибаюсь. Пока еще не имею права объяснить, почему. Что можете сказать о нем?

— Его рекомендовал нам муж сестры, и до сих пор не было повода жаловаться. Пьет только, если предлагаю я сама — например, когда в первый раз пустили воду. И правильно делает: мы ведь договорились, что платить я буду за сделанное, а не поденно. Так что он часов не считает, приезжает рано, иногда работает дотемна. Бывает даже, остается здесь на ночь, когда…

— Где? — быстро спросил полковник.

— Не в комнате, разумеется! — Клара восприняла вопрос почти как оскорбление. — В сарайчике с инструментами. Я поставила там раскладушку. Умывается за гаражом, по нужде бегает в лес…

— Клариса! — прервал ее профессор. — Не надо хвастать своими антидемократическими предрассудками. Человек, установивший для тебя унитаз, имеет право и присесть на него.

— Попытайтесь вспомнить, — настойчиво попросил полковник, — когда он ночевал тут в последний раз. Это очень важно.

— Вчера?.. Нет, вчера он ушел на станцию засветло. А вот позавчера оставался. Я еще вскипятила ему чай, сделала бутерброды.

— Можно взглянуть на этот ваш сарайчик? — полковник встал.

Дощатая хибара, во время строительства служившая, вероятно, времянкой, стояла в глубине сада, ближе к лесу.

— Ясно, — пробормотал полковник. — Отсюда можно незаметно уйти и вернуться.

— А собака? — напомнил я. В моих ушах еще звучали истерические вопли профессорского жесткошерстного терьера.

— Протон его знает и голоса не подает, — сказала Клара. — И по ночам вообще не остается снаружи.

В комнату полковник вернулся задумчивым. Съел еще один курземский пирожок и отодвинул тарелку:

— Последняя просьба. Попытайтесь общими силами описать этого Крума. Носит ли, например, очки, усы, какие зубы…

— Я отказываюсь! — энергично возразил профессор. — Стоит мне выйти из дому, как я забываю даже, как выглядит жена. Ты уж не обижайся, Клариса.

— Мужчина как мужчина, не лошадь ведь, чтобы глядеть ему в зубы, — мадам Маркуль кинула на мужа испепеляющий взгляд. — Усов у него нет, скорее этакий пучок волос под носом, как у моего мужа, когда он по субботам и воскресеньям ленится взять в руки бритву. Очки? Днем обычно носит темные, вечером работал без них.

— А эти темные — с диоптриями, не заметили?

— Не знаю, — развела руками хозяйка дома. — Я ведь не надзиратель, не слежу за ним…

Полковник велел шоферу ехать к станции, сам же, взяв меня под руку, свернул в лес. Не знаю, как он догадался о моей куриной слепоте, но этой ночью его любезность не была необходимой: сияла луна, и тропинку я видел достаточно четко. Но не заметил ни одного из работников милиции, укрывшихся за деревьями и тихо приветствовавших полковника, когда мы проходили мимо.

До станции мы добрались без происшествий. Из помещения дежурного навстречу нам вышел одетый в штатское Козлов.

— Вы, товарищ Козлов, близоруки, — не ответив на приветствие, проговорил полковник. — Скажите: когда вы дома что–то мастерите, скажем, чините утюг или меняете прокладку в кране — вы снимаете очки или работаете в них?

— Как когда, — неопределенно ответил Козлов. — Разрешите доложить: до сих пор ни в поезде, ни здесь ничего подозрительного не замечено.

— Сам вижу, — буркнул полковник и повернулся ко мне. — Едем. У меня такое чувство, что сегодня ничего особенного не случится.

Лишь вернувшись домой, я сообразил, что нигде не заметил Осу Силиня.

VI

Миновав Юрмалу, Силинь наконец вздохнул свободно и дал волю нетерпеливо урчавшему мотору. До сих пор он соблюдал все правила движения: там, где требовали знаки, уменьшал скорость до сорока и даже тридцати километров или терпеливо тащился за подвернувшимся грузовиком, послушно прижимаясь к правой стороне шоссе. Так ездил он всегда, когда находился в состоянии физического или духовного стресса: боялся, что в опасной ситуации не сможет мобилизовать все силы. Кроме того, непривычно малая скорость помогала отогнать неприятные мысли. А сегодня мысли были особенно мрачными.

Мертвых Силинь видал не раз. Но даже изуродованное в аварии тельце ребенка, потом долго являвшееся ему во снах, не вызывало в нем такой жалости. Ребенок не был братом Аспы. Но Ярайс, полный сил, с неуязвимым здоровьем! Казалось — что могло помешать ему дожить до преклонных лет? Что могло помешать учиться, работать, любить девушек и быть самому любимым? И вот он погиб из–за собственного легкомыслия и по вине недостаточно расторопной милиции. Да, никуда не денешься: им не удалось уберечь Ярайса Вайвара. Почему? Сейчас Силиню казалось, что они недооценили парня, сочли беглецом, в то время как он был борцом. Обязательный анализ происшествия выяснит, кто виноват; к сожалению, от того, что корни ошибки будут обнажены, легче уже никому не станет. И во всяком случае — Аспе. Силинь прекрасно представлял, как сестра будет убиваться и терзать себя за гибель брата. Поэтому он сейчас и спешил к Вайварам — хотел поспеть раньше, чем позвонит какой–нибудь исполнительный служака, чтобы казенно–бесстрастным голосом сообщить печальное известие, присовокупив к стандартным выражениям соболезнования приглашение начальства как можно скорее прибыть в Ригу.

Силинь твердо решил оберегать Аспу от всех неприятностей, и ему казалось, что он является самым подходящим человеком, чтобы выслушать ее рассказ обо всех обстоятельствах дела. Разумеется, той ночью девушка узнала брата, иначе не сбежала бы в деревню так стремительно. Надо было выяснить, не кроются ли за этой страусовой политикой какие–то факты, которыми можно было объяснить необдуманные действия Ярайса. Истина должна быть установлена, и если Аспа этого не поймет, значит, ей надо уходить из милиции и распрощаться с мыслью о юридическом факультете.

Мотор пел свою привычную песню, в которой тревога соединялась с жесткой целенаправленностью. Нога ощущала под педалью еще не израсходованные резервы мощности, но Силинь заставил стрелку спидометра недвижно стоять на отметке ста километров. Правильно выдержанный ритм важнее нескольких рывков, которые хотя и порождают иллюзию скорости, но в среднем на нее не влияют: так или иначе на трудном участке пути или у переезда он нагонит всех торопыг.

Силинь выбрал дорогу вдоль моря. У обочины даже в этот послеобеденный час стояли машины грибников, там и сям между деревьями мелькали охотники за боровиками и маслятами, своими полными лукошками как бы опровергая старое поверье, что грибы находят только по утрам. В рыбацких поселках из труб поднимался белый дым, на кольях сохли неводы и вентери, которыми колхозные пенсионеры еще и сегодня ловили рыбу. Еще несли свою службу и их старые весельные лодки: распиленные пополам и поставленные вертикально черные просмоленные корпуса вносили в картину современных построек приятный призвук ретро.

Внимание Силиня привлек плакат слева от дороги. В первый миг он показался относящимся к детской военной игре — столь чуждым на фоне спокойно шумящего леса был череп со скрещенными костями. Увидев затем еще один, а за ним и третий подобный знак, Силинь притормозил. Буквы встали на места, и можно было прочесть, что участок обработан ядовитыми веществами; он вспомнил, что читал в газете о химической атаке на вредящих соснам гусениц. Да, более соответствующую вывеску придумать было бы трудно… Он снова увеличил скорость, но уже через несколько мгновений опять нажал на тормоз, заметив загнанную в лес машину. Владельцы ее собирали на поляне малину, а дети сносили в кучу шишки и валежник для костра, на котором, наверное, будет жариться шашлык из свинины, не уступающий ныне в Латвии по популярности даже национальным блюдам.

Неужели трудно было проехать чуть подальше или свернуть в незатронутую ядом зону дюн? Что для этих людей дороже: пара литров лесной малины или собственное здоровье? Какими вырастут дети, с малолетства привыкшие пренебрегать запретами? Может быть, в таком нигилизме воспитывался и Ярайс Вайвар, и вот к чему это привело. Но ведь рядом с ним росла Аспа, к которой Силинь сейчас мчался, отодвинув в сторону все остальные служебные задания. Трудно сказать, взялся бы он за эту тяжелую обязанность, если бы его не влекло так к этой девушке… До сих пор Силинь лишь изредка вспоминал о существовании прекрасного пола — когда хотелось развлечься, повеселее провести свободное время. На этот раз в конце пути его ожидали отчаяние и слезы, но сознание, что там он увидит Аспу, заставляло его с нетерпением считать километровые столбы.

Дом Вайваров стоит на берегу озера — вот и все, что знал Силинь. Аспа рассказывала ему о кормовом цехе, о насосной станции с очистным устройством и о месте, с каскадом каналов, где разводили форель, — и в его представлении горожанина возникала картина целого комбината. Поэтому он едва не проскочил мимо кучки строений на склоне холма, под которым чернело укрывшееся в тени озеро. Еще не совсем стемнело, и в доме не было света, но тут можно было хоть расспросить о дороге.

Калитку Силинь отворил не без опаски: цепная собака давно бы уже подала голос, но куда опаснее кривоногие дворняги, подстерегающие за углом и неожиданно вцепляющиеся в икры. Одновременно с калиткой распахнулась дверь дома, и на пороге появилась женщина.

— Увидела, как ты подъехал, — сказала Аспа; он не сразу узнал ее голос, охрипший от волнения. — Что случилось? Ярайс клялся, что ту женщину и пальцем не тронул.

— Он не явился в милицию. — Силинь стиснул ее руку, словно желая поддержать ее. — Будь сильной, Аспа.

— Что он сделал? — произнесла она шепотом, чтобы не разбудить родителей, но в глазах ее стоял отчаянный крик.

— Решил сам задержать преступника, и поплатился за это жизнью. — Силинь чувствовал, что нужны другие, сердечные слова, но не нашел их. Только добавил, чтобы не оставить места для несбыточных надежд:

— Твоего брата больше нет, Аспа.

Слова эти упали в тишину, не вызвав ни малейшего отклика, никакого движения. Казалось, девушка их не услышала — так неподвижно стояла она в черном дверном проеме. Не заплакала, не запричитала, не закрыла лицо руками. Даже не прислонилась к притолоке. И все же малейшего дуновения достало бы, чтобы опрокинуть ее — такой хрупкой и уязвимой казалась она сейчас в синем тренировочном костюме.

— Не приглашаю войти. Лучше, если я сама скажу им, — выдохнула она наконец. — Пройдемся к озеру, мне надо знать всю правду… Спасибо, не надо, — отказалась она от протянутой Силинем руки. — Я покажу дорогу.

Она ничего не вымолвила и тогда, когда Силинь рассказал все, что знал, о последних шагах ее брата. Не так уж много. Но заслуживало внимания, что ни один из Янисов не пытался свалить на Ярайса главную вину в эпизоде с машиной; оба утверждали, что он пошел с ними просто за компанию, а вовсе не ради прибыли… Так, конечно, было для них выгодней, иначе пришлось бы отвечать за вовлечение несовершеннолетнего в преступление; но об этом Силинь умолчал. Он рассказал еще, что умер Ярайс без страданий, пуля задела аорту. Хотел добавить, что в кармане парня нашли билет на электрички от Булдури до Риги, так что скорее всего тот день он провел в Юрмале, нашли также изрядную сумму денег, — однако, этого Силинь говорить не стал. Подобные детали могли заинтересовать работника милиции, но никак не сестру, которая, наверное, все еще не могла осмыслить вести о внезапной и бессмысленной гибели брата.

Аспа до сих пор никогда не думала о смерти. Когда умерла бабушка, она сочла это избавлением для нее, потому что — сколько же мог мучиться парализованный, прикованный к постели человек? Выстраданный покой; и полная пустота — такая, наверное, какую чувствовала она в себе, утратив способность воспринимать происходящее или размышлять над ним. Но почему все же доходили до ее сознания слова Силиня, почему слышала она негромкий плеск воды, тихие хлопки поднявшихся к поверхности рыб, почему замечала, как колышутся на волнах поплавки, поддерживавшие мосток? Нет, жизнь не остановилась, и в этой жизни у Аспы по–прежнему были свои обязанности.

— Поеду с тобой в Ригу. Но сперва…

— Да, иди к родителям, — поддержал Силинь. — Я обожду здесь.

Только сейчас он заметил, что в лодке, привязанной в конце мостков, сидел мальчишка, время от времени подергивавший удочку.

— И как, клюет? — окликнул его Силинь, но в окружавшей их тишине собственный голос показался ему таким резким, что он тут же перешел на шепот: — Наверное, прикармливаешь лещей?

— Сейчас пора уже брать спиннингом, — сказал парнишка. — Хотите попробовать?

— Что же ты сам не забрасываешь?

— Боялся помешать. Вы, наверное, тоже из милиции?

Уже по тому, как почтительно было произнесено это слово, Силинь понял, каким уважением пользуется здесь Аспа. Он размахнулся и что было силы метнул блесну вдаль, однако блесна плюхнулась в озеро, словно подстреленная утка, совсем близко. Катушка же продолжала вращаться, безнадежно запутывая прозрачную леску.

— Если привыкли к безынерционной катушке, возьмите вот эту, это Ярайса, — предложил паренек. — Он ею вытащил такую щуку, что рук не хватит показать.

Однако ничего не получилось. Сколько ни старался Силинь сосредоточиться на возможном улове, мысли его возвращались к Аспе, в темный домик. Дети не должны умирать прежде своих родителей, это противоречит всем законам природы. Именно так определил он сейчас смысл своей жизни и работы в милиции, хотя в иных обстоятельствах сам иронически усмехнулся бы такому слащавому идеализму.

— Держите палец на леске, — посоветовал мальчишка. — Иначе не почувствуете, когда щука возьмет. Поглядите, как кружат около наживки!

Но Силинь смотрел на дом. Помедлив у ограды, может быть, даже оглянувшись на них, Аспа скрылась внутри. Издали нельзя было определить, плакала она или все еще сдерживалась. Когда Аспа снова появилась, в руке она держала плетеную сумку–авоську, в которой лежал продолговатый сверток. Пересекла двор и, оставив калитку притворенной, нырнула в тень деревьев. Через мгновение раздался сигнал машины, стука дверцы не было слышно — наверное, девушка не захлопнула ее. Из дома никто не вышел. Все еще темнея окнами, дом понемногу одевался траурной пеленой.

— Разреши мне сесть за руль, — сказала Аспа и, не дожидаясь ответа, включила мотор.

Только сейчас Силинь вспомнил, что, вылезая, не вынул ключ зажигания. И тут же подметил еще один признак забывчивости: когда машина двинулась, замерцал красный глазок бензиномера.

— Можно взять из отцовских запасов, — сказала Аспа. — Но лучше сделаем крюк до райцентра и заправимся там.

— Ты уверена, что можно оставить их одних? — спросил Силинь, когда машина выкатила на асфальт. — Может, стоило предупредить соседей?

— Сейчас даже я была бы здесь лишней. У них вскоре — серебряная свадьба, но и сейчас лучше всего они чувствуют себя вдвоем. Сперва хотели ехать с нами в Ригу, но я обещала привезти его сюда. Мать хочет похоронить его на здешнем кладбище. Как думаешь, позволят?

— Кто откажет? После вскрытия отдадут. Грузовик возьму в нашем гараже. Тебе ни о чем не придется заботиться.

— Я сказала им то же самое. Если бы можно было забыться…

Фары встречной машины осветили лицо Аспы, и Силинь увидел, что по щекам текут слезы, которые она даже не старалась смахнуть.

— Никогда не прощу себе его смерти, — сказала она, и слова прозвучали, словно приговор суда, вынесенный после долгого и трудного обсуждения.

— Ты думаешь, той ночью можно было задержать его? — задал Силинь вопрос, который должен был неизбежно возникнуть при разговоре Аспы с полковником.

— Нет, я старалась, поверь. В его же интересах… Но в том лабиринте и ты не сумел бы. Нет, Ярайса нельзя было оставлять одного потом.

— Ты после этого видела его еще раз?

— На автобусной станции. Там он мне все рассказал. Надо было взять его за руку и отвести в городскую дежурную часть. А я думала только о себе. Что опоздаю на автобус и придется снова стоять в очереди за билетом. Что придется отвечать на неприятные вопросы… Всю ношу я взвалила на него одного. Понадеялась, что Ярайс окажется более мужественным, чем я, и положилась на его обещание. Убедила себя, что он уже взрослый. И вот — большой ребенок никогда уже не станет взрослым…

Многое в этом разговоре осталось для Силиня неясным, но он не стал донимать Аспу расспросами. Спросил лишь:

— Поможешь задержать виновного?

— Я… я… — всхлипы не позволили Аспе продолжать, и она молча кивнула.

* * *

Казалось, за эти дни можно было уже привыкнуть к ночным звонкам. И все же я боялся открыть дверь — словно бы так можно отгородиться от дурных новостей.

На лестничной площадке еще горела тусклая лампочка, в запыленное окно проникал серый предутренний свет, но через глазок никак не удавалось рассмотреть раннего посетителя; перегнувшись через перила, он показывал мне лишь бесконечно усталую спину. «Во всяком случае, не почтальон», успокоил я себя, потому что от телеграмм не ждал ничего доброго.

Я заложил цепочку и приоткрыл дверь.

— Что нужно?

— Передайте жене, пока еще свежие, — сказал Силинь и сунул мне сверток. Бумага расползлась, открывая острые головы форелей.

Он успел уже спуститься на полэтажа, когда я сообразил, что ради этого Силинь не стал бы приезжать в такую рань. Почему же? Могли быть только две причины: похвалиться — или облегчить душу. И в том, и в другом случае сторонний человек был более удобным собеседником, чем сослуживцы. Я вовремя догадался задержать его:

— Может, посодействуете? Вся семья на природе, — и, широко распахнув дверь, направился на кухню.

Он устроился в моем любимом уголке между окном и холодильником.

— Водки, к сожалению, нет, — сказал я, изучая его осунувшееся лицо. — Если хотите побриться — ванная в конце коридора.

— Сперва выпьем кофе, потом примемся за рыбу. Настоящий холостяцкий завтрак.

Я недоверчиво покосился на его холеные руки с пальцами музыканта.

— Не лучше ли будет — отвезти вашим родителям?

— Эта форель — из хозяйства отца Аспы и Ярайса. Считайте, что принимаете участие в поминках.

Он умело очистил рыбу покрупнее, разрезал вдоль, посолил, посыпал перцем и слегка — сахаром.

— Под такую закуску действительно было бы не грех. Какие у вас отношения с соседями?

— Дружеские. Но только с десяти утра до полуночи.

— Ну, значит, не суждено, — смирился Силинь. — Кофе смолоть?

— У меня растворимый.

Оба мы понимали, что болтаем чепуху и походим сейчас на двух гонщиков на треке, выжидающих, едва двигаясь, кто из них возьмет инициативу на себя. Но ведь мы не были противниками, а скорее союзниками в этой борьбе.

— Узнали что–нибудь новое от Аспы? — не выдержав, прямо спросил я.

— Не так уж много. Но достаточно, чтобы опрокинуть всю нашу скороспелую теорию. Теперь я уже не думаю, что мы имеем дело со знакомым, решившим грубо подшутить над Лигитой. Такой не стал бы убивать случайного свидетеля.

— А кто способен на это?

— Только человек, не отвечающий за свои действия, — уверенно заявил Силинь. — Заметил ночью одинокую женщину и хватает ее за горло, встретил мужчину — стреляет в него. А днем он может быть таким лее, как вы или я, поэтому так трудно напасть на след.

— Однако эфиром он запасается днем, — возразил я. — И пистолет тоже заряжает не в минуты помрачения.

— Трудно сказать. Может быть, именно в этом проявляются его маниакальные устремления. А последующее — результат цепной реакции. Одна мысль порождает следующую, а, в конечном итоге, человек совершает черт знает что. — Силинь отхлебнул кофе, скривился, как после рюмки, и закусил бутербродом. — Да и сам я не лучше. Поехал к Аспе, чтобы в трудный миг быть рядом, а наговорил таких глупостей, что она не на шутку разобиделась.

— Может быть, именно это помогло ей справиться с горем. Праведный гнев осушает слезы.

— Теперь и вы говорите ерунду. Представьте только: я стал разглагольствовать о принципах свободной любви, разрисовал себя этаким искателем приключений, испытывающим свои чувства. Слово за слово, и закончилось тем, что я предложил ей провести ночь у меня — так сказать, вступить в испытательный брак.

— А она?

— Попросила отвезти ее в общежитие и даже не попрощалась толком. Я больше не уверен, захочет ли она теперь работать со мной.

— Постойте, постойте! Так что же вас беспокоит: ваши отвергнутые чувства или оказавшееся под угрозой мероприятие?

— Я подумал, что может быть удастся приманить убийцу. — Силинь заслонился от прямого ответа. — Аспа прогуливалась бы по лесу, а мы ее охраняли бы. Иного пути я пока не вижу. Собирались сегодня вместе просить санкции полковника, только теперь захочет ли она?

— Снова вы путаете разные проблемы. Аспа ведь пойдет на охоту за убийцей брата, а не на романтическую прогулку с вами.

— Так–то так, — неохотно признал Силинь. — И все же лучше бы мне не распускать язык.

Я подумал, что несколько форелей — слишком ничтожная плата за отведенную мне роль: если Силинь хочет, чтобы я на рассвете выслушивал повесть о его любовных терзаниях, мог прихватить хотя бы бутылку коньяка. Взглянул на часы; нет, будить соседей было еще рановато.

— Есть такая французская песенка: «Если бы я знал, чем это кончится, непременно действовал бы по–другому».

— Вы правы, конечно. Те же французы говорят: «Если бы юность знала, если бы старость могла». Потому уважаемый полковник Дрейманис и созывает так часто свои нескончаемые совещания.

— В конце концов, за результат отвечает он, — встал я на защиту опыта.

— Значит, вскоре снова зачерпнем из источника мудрости, — без восторга проговорил Силинь и сделал себе еще чашку кофе. — Не уснуть бы только.

* * *

Атмосфера в Управлении милиции на этот раз вовсе не казалась сонной. Спасаясь от прохладного по–осеннему дождя, работники теснились у входа, где дежурный милиционер с сомнительным успехом старался отсеять посторонних. У меня, например, он не спросил пропуска, наверное потому, что я в тот момент помогал Байбе Ратынь закрыть непослушный складной зонтик. Остальные вымокли до нитки, полагая, видимо, что «чемберлен» не очень сочетается с форменной одеждой.

— Заглянешь? — спросила Ратынь Силиня. — Дам прочесть заключение, может быть, найдешь в нем что–то полезное для дела Вайвара.

— Ты не останешься в нашей группе?

— Дальше делом займется Особо важный Эрнест Ванадзинь. Он вас заставит поплясать под дудку прокуратуры.

В кабинете она сразу подошла к телефону и тупым концом карандаша набрала номер.

— Утренний инструктаж, — шепнул мне Силинь.

— Ринголд, это я. Когда поедешь в садик за дочками, не забудь взять их накидки. И отвези к маме… Нет, сегодня к моей, пусть оставит на ночь. Тогда и сам оставайся, если тебе лень с утра делать такой крюк. Десять лет назад, когда ты рвался провожать меня с танцев в клубе Дзержинского, это вовсе не казалось тебе такой далью… Надо готовиться к реферату? Ну, об этом надо было подумать прежде, чем заводить детей. Одним словом, мне надо в тюрьму, это тоже не пирожки!

С громкостью, соответствующей восклицательному знаку, Ратынь швырнула трубку на аппарат и, словно обессилев после словесного поединка с упрямым мужем, упала на стул. Но уже в следующий миг вскочила на ноги.

— И так каждый день! — накинулась она на Силиня. — Еще ничего не успела сделать, а нервы уже на пределе. А их клетки, как известно, не восстанавливаются… Прими это в расчет, когда захочешь осчастливить кого–нибудь из наших красоток. — Уже стихая, Ратынь не смогла побороть извечного женского любопытства. — Кто же сейчас проходит добрачное испытание? Та беленькая фея из ГАИ или все еще длинноволосая русалка с распашной двойки?

Я почувствовал, что у Силиня на кончике языка вертится резкий ответ, но, к счастью, в кабинет вошли доктор Розенберг и Волдемар Ребане, и вопрос так и остался открытым. В отличие от эксперта, врач не стеснялся ходить с зонтиком, и у него намокли только концы брюк. В комнате сразу сделалось тесно и шумно.

— Вскрытие показало, что Вайвар вовсе не был таким крепким, как можно было подумать, — говорил доктор. — Врожденная сердечная недостаточность, с которой его даже в армию не взяли бы. Когда я еще работал на селе, то регулярно вызывал таких мнимых богатырей на профилактический осмотр.

— Если его не взяли бы в армию, то и вся эта рижская эскапада вообще не была нужна! — воскликнул Силинь, узнавший от Аспы причину приезда ее брата в Ригу. — Какая нелепая смерть!

— Всякая смерть кажется нелепой, хотя является естественным концом жизни, — философски произнес Розенберг. — Однако прошу не понять превратно: у меня в юности тоже был ревмокардит, но, как видите…

— Зато быстро прогрессирует склероз: стоит попасть в дамское общество, сразу забываешь обо всем на свете, — поддел его Ребане. — Ты обещал сказать, когда наступила смерть.

— Между девятью и десятью вечера. Мгновенно и, как уверяют, безболезненно… Хотя, — снова начал рассуждать он, — кто может знать, что именно чувствует человек в свой последний миг? Даже те, кто благополучно выкарабкался из клинической смерти, ничего толком рассказать не могут.

— Один выстрел, и человека нет. Это можно было бы счесть случайностью, если бы прошлой ночью не были так же мастерски прострелены фары машины. — В голосе эксперта слышалось нечто, похожее на восхищение. — В убийце погиб стрелок высокого класса.

— Это еще не сказано, — возразил Силинь. — Надо позондировать в спортивных кругах, там тоже бывают всякие подозрительные типы, бляха мастера спорта — еще не знак морального качества. И это могло бы объяснить многое, начиная с переделки пистолета и кончая импортными кедами.

— Ты упускаешь из виду психологический аспект, — не сдался Ребане. — Настоящий спортсмен–стрелок никогда не поднимет оружие на человека, это ему привито годами тренировок. Даже в войну мало кто из них стал выдающимся снайпером, большинство направляли в артиллерию.

— Минутку, товарищи, — оторвавшись от блокнота, вмешался я в разговор. — Разве есть неопровержимые доказательства того, что в обоих случаях действовало одно и то же лицо?

— Относительно действовавшего лица я пока ничего не утверждаю, — сказал Ребане, осторожно выбирая слова. — Теоретически возможно, конечно, что некто украл и использовал оружие и обувь — потому что идентифицировать удалось только их. По калибру, царапинам на пулях, по отпечаткам следов ног. Это из другой оперы, но я сделал вывод, что убийца находился в состоянии аффекта: там, в кустах, он топтался, словно стоял на горячих угольях.

— Значит, ты снова взялся за своего невменяемого?

— Я ни за что не брался, я излагаю факты, — сердито отрезал Ребане. — Через час смогу сказать вам, как он был одет: на ветках осталось так много ниточек, что хватило бы на детский костюмчик.

— Если он изодрал свой фрак, то наденет другой, и мы снова останемся с носом, — пожал плечами Розенберг. — Зато мой пациент как раскрытая книга: вся биография словно на ладони.

— Да, карманы богаты содержанием, — не позволил Ребане похитить его лавры. — Убийца к нему не прикасался, это совершенно ясно, иначе прихватил хотя бы деньги. Девяносто семь рублей с копейками — не коробок спичек. Личные документы в наши дни тоже не валяются на улице, в особенности водительские права. Билеты — автобусный и с электрички, оба от позавчерашнего числа. Самые большие надежды подавал клочок бумаги с телефоном и именем «Тамара». Юрис вчера съездил в пансионат, но номер оказался пустым: однодневная симпатия, успевшая уже обзавестись новым телохранителем. Типичный курортный романчик и, естественно, парень ей ничего существенного не рассказал.

В этот миг у меня возникло решение познакомиться с девушкой. Казалось, я нащупал неплохой дополнительный материал для повествования о разных судьбах брата и сестры. Я, конечно, не верил, что встречу на морском берегу современную Сольвейг, оплакивающую свою первую и единственную любовь: это было бы вопиющим анахронизмом. Но столь же неправдоподобным казался нарисованный экспертом циничный финал. Может быть, Юрис поторопился с заключениями?..

Дверь отворилась, но вошел не мой вчерашний соратник, а Леон Акментынь. Могло показаться, что члены оперативной группы избрали кабинет Силиня местом для кулуарных разговоров. Лейтенант Акментынь тоже поделился последними новостями.

— Я только что из радиокомитета. Штейнберг отпадает. Окончательно и бесповоротно. И не только из–за размеров обуви, как утверждает Оса. Я поговорил с дамами из тамошней охраны, полистал регистрационный журнал. Позавчера Штейнберг работал в вечерней смене, с работы ушел за несколько минут до полуночи. В самом конце выяснилось еще одно интересное обстоятельство: в ту ночь, когда раздели Лигиту Гулбис, Штейнберг находился в своей мастерской — пришел около одиннадцати и только в три расписался в уходе. Причина: аварийный ремонт. Но это формальный повод. Я поговорил с дежурной по душам, и она выболтала мне тайну, известную многим: кассеты и пластинки, которые Штейнберг через знакомых продает на черном рынке, он записывает на казенной аппаратуре. Этим объясняется их высокое качество и спрос, каким они пользуются у коллекционеров. А вам он заявил, что провел ночь у дамы, имя которой не пожелал раскрыть. Ну точно как в том бородатом анекдоте, где муж готов принять на себя все смертные грехи, лишь бы не сознаться жене, что всю ночь играл в преферанс.

Я покосился на Силиня. Он выглядел так, словно все, сказанное Леоном, было ему давно известно, и мне вдруг подумалось, что вся милицейская работа — это нескончаемая череда ошибок и разочарований: день за днем идешь по следам, которые логически выстроил в одну цепочку, и вдруг видишь, что оказался в тупике, потому что на каком–то повороте принял желаемое за реальность, или же расчеты разрушила простейшая случайность. И все надо начинать сначала, с того места, где была допущена ошибка…

Интересно, как распутался узелок, завязавшийся вокруг слесаря Крума? Косвенные улики казались неопровержимыми: человек с сомнительной репутацией, изготовлявший оружие, в обоих случаях находившийся близ места происшествия — ясно, что он мог совершить преступление. Но вот совершил ли?

Ответ мог знать только Юрис Банковскис, который, наверное, уже допрашивал Крума или, может быть, еще шел по его следам. Наверное, именно потому лейтенанта здесь не было. Ничего, на совещание у полковника Дрейманиса соберутся все, тогда я и узнаю, почему Силинь не звонит Штейнбергу, чтобы отменить предупреждение о возможных выездах. Или это маленькая месть облеченного властью лица за обман представителя милиции? Силинь, пожалуй, был на это способен…

В дверь постучали, и в следующий миг все услышали жизнерадостный голос шофера Анджа:

— Отворяй, тебя же не повесткой вызвали!

Он привел Аспу Вайвар.

Сержанта дивизиона автоинспекции я видел впервые. Она была еще красивей, чем я представлял по рассказам. Подобных светловолосых красавиц обычно изображают на рекламных плакатах, призывающих пользоваться услугами Аэрофлота, приобретать билеты вещевой лотереи или хранить деньги в сберкассе, чтобы доставить радость своей невесте. Лишь через мгновение я понял, что застывшие, невыразительные глаза и искусственная улыбка не постоянные особенности девушки, за ними — переживания и страх перед предстоящим объяснением. Стройную фигуру не могла скрыть даже форменная одежда: блузка была чуть более прилегающей, юбка на дюйм покороче и поуже, чем полагалось по уставу. Я представил ее в роли соблазнительницы по сценарию Силиня и не усомнился в том, что в ином туалете Аспа вскружила бы голову не одному недостаточно уравновешенному мужчине и заставила бы его забыть общепринятые нормы поведения. Стоило только чуть более вызывающе подкрасить чувственные губы, несколькими мазками зеленого тона придать взгляду страстное выражение и призывную глубину…

Я вовремя оборвал себя. Передо мной, в конце концов, был несчастный человек, неспособный простить себе гибель брата и готовый на все, чтобы хоть в какой–то мере искупить свою вину, а вовсе не бесчувственная марионетка, которой можно управлять по своему усмотрению. Я подумал даже, так ли уж оправдан план Силиня: маньяк выбирает свои жертвы случайно, такому безразлично, на кого напасть. И сразу же запутался в своих рассуждениях: разве же убийство Ярайса не свидетельствовало о том, что действия убийцы подчинены определенной логике? Хоть бы поскорее началось совещание у полковника, а то у меня не осталось больше криминологических знаний, чтобы предугадывать дальнейший ход расследования.

Аспа направилась прямо ко мне — наверное, единственному человеку в кабинете, с кем она не была знакома.

— Я принесла письменное донесение. Такое же подам и своему прямому начальнику.

Она говорила сдержанно, без трагических ноток и не пыталась вызвать сочувствие.

— Сядь, Аспа, — Силинь не позволил ситуации стать смешной. — К полковнику пойдем вместе. Это товарищ из газеты, наш старый друг.

Аспа поблагодарила его едва уловимой улыбкой. Присев на край стула, она не сводила глаз с темноволосого лейтенанта, словно ожидая дальнейших распоряжений. Так можно смотреть только на человека, к которому чувствуешь безграничное доверие. И я знал, что Силинь сделает все, чтобы оправдать его.

Все присутствующие старались выказать Аспе свои симпатии. Леон предложил сигарету, от которой Аспа, к моему удивлению, не отказалась. Ребане поднес огонь и пододвинул поближе пепельницу. После первой же затяжки девушка закашлялась, словно подтверждая мою мысль, что вообще она не курит. Ее выручил Розенберг: подошел, вынул сигарету из ее пальцев и выбросил в окно.

— Только невежды полагают, что никотин — универсальное средство, помогающее успокоиться или возбудиться. Курение — скверная привычка, все равно что грызть ногти или ковырять в носу, не более того. Могу предложить успокоительное, но в ваши годы организм должен справляться сам. Я, например…

— Может быть, все же тонизирующую таблетку, доктор? — прервал лекцию Силинь.

— Спасибо, не надо, — отказалась Аспа.

— Ты не единственная, кто этой ночью не спал. И очень нужно разогнать сонливость перед разговором с полковником. От кофе меня в последнее время только в сон клонит.

Силинь подбросил таблетку, поймал ее, словно дрессированный тюлень, ртом и проглотил. Аспа благодарно улыбнулась.

— Я поговорю с прокурором, — вдруг громко сказала Байба Ратынь. — Чтобы в обвинении вообще не упоминалось имя вашего брата.

Все понимали, что это невозможно, но были рады теплым словам. От Ратынь я ожидал этого меньше всего; но, наверное, Аспе была присуща способность превращать всех и каждого в своих доброжелателей.

Это подтвердил и резковатый с посторонними Козлов. Когда Аспа вошла, он встал навстречу и, поддерживая ее, словно больную, подвел к единственному креслу, с которого только что поднялся, чтобы поздороваться, человек, чей облик показался мне странно знакомым. Я не сразу понял: именно так, по описанию Ярайса Вайвара, должен был выглядеть убийца — низкорослый, лысый, о цвете его исчезнувших волос напоминал разве что клочок черных усов под носом. Темными были и печальные глаза, испытующе смотревшие на окружающее из–за толстых очков. Их тонкую металлическую оправу можно было разглядеть не сразу. Я невольно покосился на его ноги — они были невелики и обуты в осенние туфли на толстой подошве.

— Следователь прокуратуры по особо важным делам Эрнест Ванадзинь, — представился он нам, потом взял Аспу за руку. — Попрошу вас, если возможно, уделить мне полчаса сразу после совещания.

— Она знает не больше того, что описал в своем письме Ярайс, — сразу же бросился на защиту девушки Силинь, и я понял, что он влюблен по–настоящему.

— Будем считать это неизбежной формальностью. — Следователь явно не позволял влиять на себя. — Вам придется теперь привыкать к моему стилю работы, лейтенант.

Я много слышал о Ванадзине от студентов юридического факультета, которым он, кандидат наук, читал курс лекций, связанных с его специальностью. Некоторые утверждали даже, что преподавание — его истинное призвание. Однако Ванадзинь хотел на собственном опыте проверить созданные им математические схемы следствия — тему докторской диссертации, над которой он работал.

Сегодня я впервые увидел полковника Дрейманиса в форме. Она не только придавала ему некоторую строгость, но влияла и на манеру речи, лишенную обычных для него пространных отступлений.

— Через час я должен доложить заместителю министра. Возможно, он решит взять оперативную группу под свой личный контроль. Говорит это в нашу пользу или, напротив, показывает проявленную до сих пор неумелость — об этом пока умолчу. Прошу, товарищ Ванадзинь, поближе ко мне, не отрывайтесь от чернорабочих. А вы, — на этот раз он обращался к Аспе, — наверное, и есть сержант Вайвар. Примите мое искреннее соболезнование и обождите в приемной…

— В этом, надо полагать, и заключается ваша сногсшибательная идея, Силинь, — язвительно продолжал он затем. — И на том спасибо, что не притащили сюда Лигиту Гулбис. Если не ошибаюсь, обе они могут ошеломить внешностью, но никак не новыми фактами.

— Товарищ полковник, — оправдывался покрасневший от неожиданности Силинь. — Она согласна…

— Это свойственно женщинам. — Казалось, Дрейманис хотел заблаговременно возместить урон, который должно было понести в министерстве его самолюбие. — О вашем предложении поговорим попозже. Сейчас слово имеет лейтенант Банковскис.

Юрис вытянулся и с удручающей крестьянской медлительностью принялся перелистывать свои записи. Наконец, нашел нужный листок и монотонно, словно с трудом разбирая чужой почерк, прочитал заранее составленный отчет.

— Согласно инструкции, я избегал прямых контактов с Витольдом Крумом. Он сошел с троллейбуса в двадцать часов восемнадцать минут и направился прямо на квартиру Теклы Аболтынь. Судя по походке, был трезв. При себе не имел ничего. В результате наблюдения установлено следующее: рост метр семьдесят два — семьдесят четыре, плотный, но не очень широкий в плечах, около пятидесяти лет, носит очки в светлой пластмассовой оправе, зубы — без видимых дефектов, гладко выбрит и надушен крепким одеколоном — наверное, после работы был в парикмахерской. Походка слегка прихрамывающая, размер обуви — меньше среднего. — Банковскис заглянул в другую бумажку. — Сегодня удалось получить оттиски его следов. Из–за дождя он поехал в дачный поселок в резиновых сапогах сорок второго размера, что позволяет предположить, что обычный номер его обуви меньше. Из дома вышел вместе с сожительницей в половине седьмого утра, — Банковскис демонстративно зевнул, но, не дождавшись сочувствия, продолжал докладывать: — Снова с пустыми руками. В электричку сел на станции Ошкалны, ехал без билета или с месячным, на дачу профессора Маркуля прошел лесом. Придя, переоделся, но обуви не менял. В данный момент работает под присмотром хозяйки в подвале дома, где кончает оборудовать финскую баню. Последняя информация получена по телефону семнадцать минут назад.

Банковскис умолк и снова перебрал свои шпаргалки. Нашел искомую, но еще не начав говорить, выразительными, как в немом кино, жестами обратил внимание полковника на Ванадзиня. Даже мне стало ясно, что лейтенант испрашивал разрешения огласить и то, что удалось выяснить не вполне легальным путем.

— Не тяните! — нетерпеливо поощрил его Дрейманис. — Нас интересует результат, а не ваши методы.

— Сарай запирается большим висячим замком. Внутри — беспорядок, заставляющий усомниться в рабочей квалификации Крума. Инструменты перемешаны со всякими трубами, гайками, еще нераспакованной арматурой. Там же с полдюжины пустых бутылок — «Тайзелис» и так называемые бомбы из–под вермута. Заношенный бумажный тренировочный костюм, какие выдавали в спортивных организациях лет тридцать назад, стоптанные шлепанцы сорок первого размера. Короче, ни эфира, ни чешских «ботас», ни оружия не обнаружено. А обследовать квартиру Аболтынь без постановления об обыске мы не решились. Да и вряд ли это дало бы что–нибудь: что спрячешь в малогабаритной квартире, где к тому же вертятся двое детей?

— Обойдемся пока без ваших выводов, — оборвал его полковник. — Удалось установить каких–нибудь его знакомых?

— Он одиночка, человек необщительный. Дважды подвергался принудительному лечению — в Страупе и Олайне. С той поры избегает публичных ссор и напивается в одиночестве. Спился настолько, что уже после третьей рюмки становится неуправляемым. Затем обычно настают периоды воздержания, когда он к алкоголю не прикасается.

— А в последнее время?

— Похоже, пьет. Иначе Текла Аболтынь вряд ли стала бы заводить с главным врачом больницы разговор о тех ампулах, что вшивают под кожу.

— Это разрешено только с письменного согласия пациента, — наконец вступил в разговор и Ванадзинь.

— У меня все, товарищ полковник. — И Банковскис сел.

— Ваши соображения, товарищ Козлов? — спросил Дрейманис у своего заместителя.

— Подозрительный, очень подозрительный тип, слов нет. В приключенческом романе он, конечно, оказался бы ни в чем не замешанным, ну, а в реальной жизни? — Козлов, казалось, не знал, чему отдать предпочтение. — Попытаюсь обобщить свои впечатления. Прежде всего о внешних приметах. Они вроде бы совпадают. Зуб из металла может быть результатом оптического обмана, как и усы: игра света и тени. Возможно, между машиной и насильником оказалась какая–нибудь ветка с листьями… И вообще, насколько можно полагаться на письмо Вайвара? Импульсивный, неуравновешенный паренек, это видно и по его дальнейшим действиям… В лице Крума мы имеем дело со спившимся субъектом, готовым на все. Ему, наверное, уже давно белые мыши мерещатся. Такой за себя не отвечает, ему надо освободиться от давящей на него тяжести, и он готов на все: крушить и жечь, насиловать и убивать, даже на себя руки наложить.

— Простите, но психиатр сформулировал бы это более научно, — сдержанно заметил Ванадзинь. — И все же это отнюдь не прямые улики.

— В том–то и беда, — не обиделся Козлов, — что у нас только догадки, основанные на допущениях и совпадениях.

— Из всего сказанного вытекает, что Крум мог быть виновником, — сказал полковник. — Однако виновен ли он на деле? Мы снова оказываемся в исходной точке.

— Мое предложение: задержать и допросить его. Наверняка узнаем что–нибудь дополнительно. — Впрочем, особой уверенности в голосе Козлова не было.

— Не станем забывать, что мы должны доказать его вину, а не он — свою невиновность, — предупредил Ванадзинь. — У нас нет ни одного свидетеля, и если Крум уничтожил оружие, обувь и одежду, которую Ребане обещает идентифицировать, то у нас не окажется ни одного вещественного доказательства. И все же, — следователь вызывающе взглянул на полковника, — я поддерживаю точку зрения майора.

— Полагаетесь на ваш прославленный метод? — улыбнулся Дрейманис. — Два, четыре, шестнадцать — и Крум запутается в вашей математической сети… Но только если он не сознается, его придется освободить, а тогда — ищи ветра в поле. И вы первый станете требовать от нас конкретных результатов. А они сами собой не возникают. Надо пытаться застать виновного на месте преступления, с запятнанными руками.

— На это могут понадобиться месяцы и годы! — ужаснулся Ванадзинь. — А что скажет общественность?

— Как и всегда, станет ругать милицию: «За что только им деньги платят?..» Но даже те, кто орет громче всех, не стремятся к нашему легкому хлебу… Одним словом, мне доверено найти виновного, и я его найду! Если, конечно, меня до тех пор не снимут с работы.

Чувствовалось, что в эту последнюю возможность Дрейманис не верит — настолько уверенным в себе выглядел он сейчас. О дедуктивных способностях полковника свидетельствовала следующая его фраза:

— В этой связи попрошу сейчас высказаться лейтенанта Силиня.

Я знал, что приглашение не застало Силиня врасплох. Однако он не стал сразу брать быка за рога — наверное, решил, что выгоднее будет, если придуманный им с Аспой ход предложит кто–нибудь из начальства.

— По–моему, нельзя складывать руки. Надо попытаться спровоцировать преступника — все равно, подозреваемый это или кто–то еще неизвестный. Конечно, если мы сможем обеспечить, чтобы Крум в этот момент не выкинул никаких номеров.

— За это я ручаюсь, — поддержал его Банковскис, зато Акментынь присвистнул:

— Стандартный ход с дамой…

— Вовсе не стоит пренебрегать им, — неожиданно поддержал Силиня Дрейманис. — Нас обычно призывают не расценивать противника слишком низко. Но так же нелепо предполагать, что он специально изучал криминалистику. Во всяком случае, в данном деле. Поэтому считаю, что успеха можно добиться и традиционными приемами, воздействующими на инстинкт, а не на интеллект. Есть у вас конкретная кандидатура?

— Сержант Вайвар согласна.

— Так я и думал, — с довольным видом усмехнулся полковник. — Готова на любой риск и бесконечно доверяет своему рыцарю… Но шутки в сторону — мы не имеем права вовлекать в опасную операцию работника не нашей службы.

— Она идет на это добровольно, — возразил Силинь. Ему, неизвестно почему, казалось, что участие в этом деле именно Аспы и никого другого сулит успех. — Аспа Вайвар находится в отпуске, кто может запретить ей вечерами поездить в электричке и побродить в окрестностях дачного поселка? Под мою ответственность, товарищ полковник.

— Даю вам на этот эксперимент сорок восемь часов, — заявил Ванадзинь. — Тем временем мы с майором Козловым будем параллельно разрабатывать другие версии. Если не ошибаюсь, до сих пор вы в своих розысках руководствовались внешними приметами и характером преступника. Мы изучим аналогичные случаи у нас и в соседних республиках — попытки изнасилования, в которых применялся эфир или фигурировал парабеллум или иное оружие, дающее царапины на пулях.

— Очень хорошо, придам вам в помощь лейтенанта Акментыня. Пригодится и опыт нашего главного эксперта. Какими новостями ты нас порадуешь? — повернулся полковник к Ребане, только сейчас присоединившемуся к участникам совещания.

Ребане извлек из объемистого портфеля стопку синих картонных карточек и разложил их на столе. Откашлялся, словно хотел сделать пространное сообщение. Но, заметив, как полковник покосился на мерцавшие цифры электронных часов, решил ограничиться краткими выводами.

— Ладно, если вы готовы поверить мне на слово… Итак, убийца был в джинсах фирмы «Латвия», на ногах — те же самые «ботас», как уже констатировалось ранее, дальше — пиджак или куртка из бумажной ткани, в свое время именовавшейся «чертовой кожей». Куртка сильно поношена и потому установить ее происхождение трудно, но опознать сможем. Отпечатков следов достаточно, чтобы судить о его походке. Мы сопоставили глубину следов, и оказалось, что он бежал вприпрыжку, словно боясь опереться на правую ногу.

— Хромой, — удовлетворенно произнес Ванадзинь, еще не распростившийся окончательно с замыслом немедленно допросить Крума.

— Да, но наш–то синюшник припадает на левую ногу, — заглянув в свои заметки, напомнил Банковскис.

— Я анализирую объективные данные, — сделал гримасу Ребане. — А они допускают и другое истолкование: бежавший человек находился в состоянии крайнего возбуждения, несся стремглав, петлял, не зная, куда кинуться, забился в кустарник, оцарапался — мы обнаружили там мелкие следы крови, не дающие, однако, возможности определить ее группу. Он мог подвернуть ногу, кто знает. Долго оставаться в укрытии ему нельзя было, преследователь находился поблизости. Единственное логическое объяснение множества оставленных им следов — то же самое состояние аффекта: выстрелив, помчался сломя голову, без оглядки, продираясь сквозь кусты, по молодняку. Нам удалось проследить его путь до самой станции.

— Такое пригодится разве что товарищу из газеты, — с ехидцей заметил полковник. — А нам какой толк от всего этого?

— Мы даем заключение, — отбился эксперт. — Выводы и предложения — по твоей части, не стану отбивать твой хлеб. Психически неуравновешенный человек; а был он таким от рождения или стал под воздействием алкоголя — это уж ваше дело установить.

— Будем иметь в виду, и на том спасибо, — и полковник встал. — Начнем действовать, товарищи! Если будут новые указания — созову вас к вечеру.

* * *

Инструктирование и переодевание Аспы происходили в моей квартире. Ничто не должно было указывать на то, что она как–то связана с милицией. Мне подумалось, что Дрейманис не столько боялся вспугнуть преступника (он ведь утверждал, что не допускает возможности слежки), сколько желал сохранить свою совесть спокойной. Ловушки между станцией и поездом были устроены без прямой связи с проектом Силиня, в поездах вот уже третий вечер курсировали работники милиции в самых разных обличьях, только Козлов, чтобы картина выглядела совершенно естественной, временами позволял себе сесть в вагон в форме.

Домой мы пришли сразу после совещания. Мое предложение поспать в дочкиной комнате Аспа отклонила, предпочтя посидеть с книжкой вместо того, чтобы без сна ворочаться в чужой кровати, продолжая терзаться упреками. Безошибочно отыскав на полке мою тощую брошюру, она уселась в кресло и сразу отключилась от внешнего мира, отказавшись даже от кофе. Я тоже решил воздержаться от него, зашел в свою комнату, прилег, взял начатую вчера книгу и сразу же уснул.

Мне показалось, что проснулся я от собственного храпа. Но гудение не прекращалось, и я понял, что в соседней комнате работает пылесос. Жена вернулась, что ли? Она одна была способна, даже не поздоровавшись, начать очередную кампанию по наведению чистоты. Однако отворив дверь, я увидел Аспу в халатике моей дочери, действовавшую электрическим мусороглотом.

— Я уже испугалась, что вы проспите до утра и мне придется пить коньяк в одиночку. — Увидев, что я не понял, она пояснила: — Приходил Оса. Принес газовый пистолет и бутылку: и то, и другое входит в мое сегодняшнее снаряжение. Он считает, только подвыпившая женщина не побоится войти в лес ночью без провожатого. Кроме того, ничто, по его мнению, не привлекает трутней так, как запах алкоголя. Чего только не приходится знать работнику милиции!

— Куда же девался сам поклонник системы Станиславского?

— Должен вот–вот привезти мне наряд. Но он сегодня к рюмке не притронется, ему нужна ясная голова.

— Ну, если уж без компании вы не признаете, придется принести себя в жертву общественным интересам, — вернул я ее к предмету разговора.

— Сердечно благодарю. С вашей стороны это очень благородно. — В глазах Аспы светилась ирония.

К сожалению, на сей раз коньяк не подбодрил, а, напротив, подействовал угнетающе. Рюмки, казалось, были наполнены слезами — напитком горя. С каждым глотком разговор становился все более грустным и вскоре перешел на смерть ее брата — на ту самую тему, которой я хотел любой ценой избежать.

В таком траурном настроении застал нас Силинь.

— Похоже, что вы не пили, а тренировались в стрельбе из пистолета со слезоточивым газом, — усмехнулся он. — Виды на будущее у нас, конечно, не блестящи, но к чему скисать заранее? В нашем деле, Аспа, путь к успеху вымощен неудачами; отрицательный результат — тоже шаг вперед.

Затем что–то в нем сломалось, и из любителя проповедовать Оса снова превратился в нормального человека, больше всего на свете желающего видеть свою любимую счастливой. Он сел рядом с Аспой, обнял ее и мягко встряхнул:

— Тренируйся, милая, пока вокруг такие симпатичные ребята. Сегодня вечером тебе придется улыбаться каждому мужику, что попадется по дороге, и чем шире, тем лучше… Хорошо, что ты не знаешь наших: ты же не актриса, которую не смущает публика. Но запомни: ты ни на секунду не останешься одна, не бойся, мы тебя не потеряем. Если услышишь позади шаги или тебя кто–то окликнет, не беги: может быть, это и будет нашей удачей. А вообще — иди, куда хочешь, молчи или напевай что–нибудь, все равно.

Звучало это обнадеживающе, и все–таки у меня мурашки забегали по коже, когда я представил себе Аспу блуждающей в темноте, в которой хозяйничает убийца. Силинь, надо полагать, тоже испытывал нечто подобное, потому что, взяв голову девушки в ладони, заставил ее взглянуть ему в глаза:

— Посмотри на меня, Аспа! Можешь ты представить, что я подвергну тебя серьезной опасности? Ты для меня самый дорогой на свете человек, я ведь люблю тебя!

— Не надо, Оса, милый, — тихо проговорила Аспа. — Я пойду, это мой долг, а вовсе не твой.

VII

Я сидел в кабинете Козлова. Его кто–то вызвал по телефону, и прежде чем оставить меня одного, майор запер сейф и ящики стола. Я знал, что таков железный закон службы, и все же ощутил укол обиды: что же, меня до сих пор еще считают посторонним, не заслуживающим доверия? Все, даже Саша, с которым меня связывало давнее знакомство?.. С другой стороны, — что я знал о Козлове, исключая разве анекдотические легенды о его сонливости? Даже характер его оставался для меня тайной за семью печатями, подобно сейфу и всей этой комнате, где полированная поверхность мебели отражала только мой облик и ничего не говорила о своем хозяине.

Я закурил. Я снова стал покупать сигареты сам, и это было единственным, что изменилось у меня за последние двое суток. Послезавтра моя командировка закончится, и я не смогу каждое утро приходить в Управление милиции, чтобы узнать, что нового в «нашем деле». Это будет только их работа, которую я стану освещать со стороны, и даже Аспа с Осой вряд ли заглянут ко мне, чтобы рассказать о своих приключениях. Меня проинформируют о результатах следствия, однако никто больше не поговорит по душам, как говорила вчера на рассвете смертельно усталая девушка; всю ночь она играла роль соблазнительницы, а потом пила у меня на кухне липовый чай с медом, позаимствованным из тайников жены.

Конечно, в разговоре с малознакомым мужчиной женщина никогда не бывает откровенной до конца. Но мне хватило и ее обрывистых фраз и скупых намеков, чтобы представить, что перенесла она этой ночью. Как старалась превозмочь отвращение к подчеркнуто–легкомысленному наряду и вызывающему гриму. Коньяк, как уже упоминалось, не пошел ей впрок и вызвал скорее состояние похмельного уныния, чем игривой легкости. Но может быть, Силинь и добивался этого? Приткнувшись в уголке полупустого вагона, Аспа, наверное, и в самом деле напоминала типичную жертву Восьмого марта, которую сослуживцы на работе угостили, а потом бросили на произвол судьбы. У одних такие горемыки пробуждают жалость, у других — влечение. Аспа дрожала от волнения, от страха, что провалит задание, ей почему–то казалось, что она должна обязательно выглядеть беззаботной и сияющей, как Лигита Гулбис, о которой Оса рассказал ей по дороге к вокзалу. Однако никто не обращал на нее внимания. Сквозь опущенные ресницы Аспа с тревогой увидела, что в вагоне осталась, кроме нее, лишь одна парочка, целовавшаяся так увлеченно, что возникла уверенность: это и есть обещанная охрана. Поэтому она вовсе не испугалась, когда дверь стукнула и в вагон с громкими возгласами вломились трое изрядно выпивших молодцов. Они незамедлительно подсели к Аспе — один рядом, двое напротив.

— Если я ее поцелую, она снова сделается лягушкой? — заржал один из них, долговязый юнец, еще помнивший слышанные от бабушки сказки.

— Львицей! — не отводя глаз, отрубила Аспа.

Она уже поняла, что эта компания может сорвать спектакль, и нужно поскорее освободиться от нее.

— Придется придержать за лапки. — На этот раз голос прозвучал угрожающе, и можно было не сомневаться, что его обладатель готов перейти от слов к делу.

Но самым опасным оказался третий. Нагнулся, закрыл Аспе рот ладонью, а другой рукой вырвал у нее сумочку, говоря:

— Станешь орать, мы тебя так разукрасим, что родная мать не узнает, — и провел шершавыми пальцами по ее лицу. Прикосновение было настолько противным, что Аспа затаила дыхание и только в отчаянии повела глазами вокруг.

Целовавшаяся парочка исчезла, за окном пробегали похожие на виселицы электрические столбы, колеса равнодушно стучали на стыках. Выхватить из–за пазухи газовый пистолет? Отнимут и его, с тремя хулиганами ей не справиться. Тогда уж лучше изобразить обморок.

Аспа уронила голову назад, сползла к стенке. Хулиган ослабил руку:

— Рвем когти, парни, принцесса отдает концы!

Далеко они не удрали. В темном тамбуре, где можно было протиснуться лишь по одному, стоял Силинь и, словно по конвейеру, передавал хулиганов поджидавшему в соседнем вагоне патрулю.

К Аспе он не подошел, лишь подтолкнул к ней по сиденью сумочку и вымученно улыбнулся, словно обещая, что, кроме таких вот цветочков, будут еще и ягодки.

На станции не было видно даже дежурного. Лишь в освещенном окошке кассы виднелся молодой человек в форме железнодорожника, от скуки листавший толстенное расписание поездов. Сошла здесь не только Аспа: несколько пассажиров торопливо пересекли рельсы перед поездом и скрылись в темноте. Где–то пропала и шумливая кучка подростков — спортсменов из «Трудовых резервов», в очередной раз нарушивших режим тренировок. Еще некоторое время на перроне оставались две женщины в вечерних платьях, но вскоре они увидели на площади машины, в которых за театралками приехали их мужья, и тоже исчезли.

Дорогу Аспа знала наизусть. Силинь нарисовал ей каждый поворот, описал даже рельеф местности. К тому же ярко светила луна, ее свет свободно проникал через сухие вершины сосен. И все же даже в этом призрачном полумраке ей поминутно казалось, что она сбилась с пути. Хорошо, что можно было воспользоваться карманным фонариком. Но и этот «светлячок» не привлек злоумышленника. Когда впереди засветились огни дачного поселка, девушка пустилась бежать, хотя знала, что пройдена лишь часть пути и ей, как пловцу на дальние дистанции, еще не раз предстоит оказаться в этом конце бассейна, повернуть и следовать в обратном направлении… Преодолевая расстояние в последний за эту ночь раз, Аспа уже ковыляла, ни о чем больше не думая и ни на что не надеясь. И пришла в себя только у меня на кухне, куда Силинь привез ее в машине, правильно сообразив, что его холостяцкая квартира на этот раз была бы некстати.

На следующую ночь место волнения заняло тупое безразличие. В морге Аспа простилась с братом и окончательно поняла, что жизнь ему не вернет ничто: ни расплата, ни предусмотренная судом кара. Конечно, надо заботиться о других, выполнять свой долг, но это можно было делать и с холодным рассудком.

Силинь прекратил операцию уже в два часа: надо же было Аспе выспаться, в особенности перед тяжелым днем похорон. Сейчас оба они находились, вероятно, уже у места последнего упокоения Ярайса, а я торчал в кабинете Козлова и, как потерпевший поражение воин, лечил свои раны йодом самокритики и бальзамом присущего Ванадзиню оптимизма.

Пока этот оптимизм казался ничем не оправданным. Во всяком случае, так уверял Юрис Банковскис — а кто мог судить об этом лучше него? О действиях Крума он в данный момент мог бы рассказать даже больше, чем сам объект наблюдения. Меня лейтенант считал союзником: как–никак, мы вместе делали первые шаги в направлении теперешнего тупика.

— Слушай, — без малейшего смущения усевшись на майорский стул, обратился ко мне Банковскис. — Наш Витольдик превратился прямо–таки в пай–мальчика, в положительного героя из детской пьесы: не пьет, не курит, так что будь у меня участок, строить дачу я доверил бы только ему. Если бы эти проклятые маляры здесь у нас работали с таким рвением хоть неделю, мы давно забыли бы, что ремонт является вечным временным явлением… Не знаешь, где Саша хранит свою емкость с кофе? Неужели правда, что в несгораемом шкафу? Слушай дальше! Вчера Крум доделал финскую баню, надо было ее опробовать — какую температуру может нагнать обогреватель. А профессорская Клара после вашего визита стала пугливой, оставлять его на ночь не захотела. К счастью, вовремя вернулся сам хозяин и страшно захотел погреть кости перед сном. И кочегарили почти дотемна, потом в три приема парились еще целый час. Маркуль в промежутках бегал под душ, а наш подопечный обновил еще и бассейн. Плескался розовый, как невинный ребенок. Потом я слышал, как профессор предлагал глотнуть пивка. И что ты думаешь? Крум поблагодарил и отказался: завтра, мол, то есть сегодня, надо установить в бассейне подводное освещение, а для этого нужна ясная голова. А прошлым вечером, по нашей просьбе, ему предлагали аванс — он и от денег отказался: пусть заплатят все разом, и то прямо жене в руки… Я уже хотел махнуть на него рукой, вдруг вижу — снова вылезает из берлоги. На хозяйской половине свет уже погас, но заметно было, что в руках у него — небольшой сверточек. Я крадусь за ним, и что ты думаешь — куда он меня привел? К морю! Не хватило ему бассейна, захотелось и в соленой воде поплескаться. Подумать только, как сауна портит человеческий характер! Бултыхался битый час, потом залег и как покойник дрых до полседьмого. А сейчас прилаживает эти самые лампочки.

— Не сердись, Юрис, — я попытался выразиться поделикатнее, — но не допускаешь ли ты, что он заметил наблюдение? Это же не шутка — на четыре дня превратиться в тень человека. Может, кто–нибудь из твоих помощников был недостаточно осторожен? И сейчас Крум своим театром водит вас за нос.

— Раньше или позже замечают любую слежку. — Мой вопрос не задел чести Банковскиса. — Но только профессионалы. Человек с чистой совестью обычно не оглядывается… А теперь скажи: как бы повел себя ты, желая сбить с толку наблюдателей? Так резко изменить образ жизни — это как раз выглядит очень подозрительно. Я скорей думаю, что Текле удалось, наконец, уговорить его вшить ампулу.

— Стоило бы проконсультироваться с психотерапевтом.

— Уже сделано. Целый час слушал лекцию. Оказалось, что на этом свете случаются всякие чудеса. И у нашего случая есть различные прецеденты в психиатрической практике. Одна теория пришлась бы как раз по вкусу Саше. А именно: после полного удовлетворения ненормальных стремлений наступает продолжительный период внутреннего покоя, когда неспециалисту больной может показаться совершенно здоровым. Не завидую Особо важному Ванадзиню, — и Банковскис тяжело поднялся. — Через полчаса доставлю ему Крума на допрос.

Весь этот час я листал принесенное Леоном Акментынем дело об убийстве Аркадия Гаврилова, снова и снова убеждаясь в сложности милицейской работы. Лишь постепенно открывались обстоятельства, при которых совершилось загадочное преступление, и выяснение их еще затрудняла необычная личность самой жертвы. Человек пропал без вести, но целую неделю никто не проявлял никаких признаков тревоги. Лавина, как обычно, началась с одного камешка. Дворничихе с Академической улицы в конце концов надоело каждый раз огибать желтые «жигули», уже шесть дней стоявшие без движения у тротуара, так что не удавалось даже путем полить улицу: сточная решетка, находившаяся как раз под машиной, засорилась и не пропускала воду. Машина не принадлежала никому из здешних жильцов, в этом уверял сын дворничихи, а во всем, что касалось автомобилей, на мальчишку можно было положиться. Он даже предлагал вызвать автоинспекцию, но мать рассудила, что для того, чтобы убрать помеху, хватит и участкового. Инспектор сразу заметил, что в замке зажигания торчит ключ. Так что отъехать было совсем просто, но прежде требовалось выяснить, кому машина принадлежит.

— Ищите у любовницы, — кратко ответила законная жена Гаврилова. — С тех пор, как он демобилизовался и вернулся из–за границы, знаю о нем меньше, чем узнавала раньше из писем. Я уже подала на развод: нам с сыном нужен настоящий отец.

Но не смогла помочь и Илона Гудревич:

— Захаживает временами. Но никогда не остается больше чем на два–три дня. Очень уж неусидчив, все время носится на своей машине по деревням, словно хочет открыть родную землю заново. Ночует, где придется.

Вряд ли кто–нибудь может представить себе весь объем работы, какую приходится переделать в подобных случаях. Страницы дела давали о них исчерпывающую информацию: было опрошено сто шестьдесят восемь жителей Академической улицы, многие из них заметили желтую машину, но Гаврилова не знал никто — ни по имени, ни в лицо. Казалось уже, что его придется объявить безвестно отсутствующим, когда из соседнего района поступило тревожное донесение. В лесу, в полукилометре от дороги, мальчишки случайно обнаружили труп застреленного мужчины. Формальности опознания и заключения экспертов заняли целый том. Картина происшествия прояснилась: Гаврилов был застрелен на краю небольшой вырубки, упал в куст малины и пролежал там три недели. Пулю найти не удалось, но были основания предполагать, что она была выпущена из пистолета системы Макарова. Жертва не была ни обыскана, ни ограблена, поэтому в районной милиции решили, что целью убийства было похищение машины. Ее бросили на улице, когда кончился бензин, но не успел ли преступник до того воспользоваться ею для совершения других преступлений? Этот и многие другие вопросы все еще висели в воздухе, не хватало фактов, какие дали бы хоть малейшее указание на мотив убийства или личность убийцы.

За эти два дня Леон переделал множество дел. Вдоль и поперек исходил место происшествия, изучил тропки и стежки и, разумеется, не нашел ни единого отпечатка, который напоминал бы узор подошвы чешских спортивных туфель. Столь же бесплодными оказались и разговоры с обеими женщинами; жизнь Гаврилова казалась открытой и неинтересной книгой, лишенной страстей, которые могли бы объяснить столь трагический конец.

Теперь подозрения соединились в непрерывную цепочку. Держалась она, правда, только на отрицаниях, но все вместе они приводили к выводу, казавшемуся логичным: действовал душевнобольной, не использовавший даже возможности взять лежавшую в машине сумку Гаврилова с достаточно ценными вещами. Лес находился неподалеку от Научного поселка, калибр оружия совпадал, что позволяло предположить причастность убийцы Ярайса Вайвара и к этому делу. Но и такая мысль, к сожалению, не приближала к разгадке. Разве что Ванадзиню удастся загнать Крума в угол и устроить ему настоящую баню, учинив перекрестный допрос.

Когда я вошел в кабинет следователя, ничто не указывало, что идет допрос опасного преступника. Разговор скорее напоминал консультацию с психоаналитиком, когда пациент откровенно рассказывает о своих проблемах, а врач задает наводящие вопросы и старается понять подлинную сущность болезни.

— Да я давно уже бросил, — похвалялся Крум. — Целую неделю и не нюхал.

— Тогда вы должны хорошо помнить, где и чем занимались все последние дни, — обрадовался Ванадзинь. — И сможете нам помочь.

Следователь находился в тени, которую бросали гардины, а Крума усадил лицом к свету — точь–в–точь так, как это уже не раз описывалось. Со своего конца дивана я видел допрашиваемого лишь сбоку; когда я вошел, он даже не повернул головы.

Надо признаться, что я не узнал бы Крума, руководствуясь только описанием, сделанным Банковскисом, — потому, наверное, что воображение нарисовало мне классический тип преступника из старых фильмов: либо взлохмаченного, с бегающими глазами, с морщинами, оставленными разгульной жизнью, либо остриженного наголо, с застывшими чертами лица, стиснутыми губами и ледяными змеиными Глазами. Сейчас моему представлению соответствовал только рост. Крум казался таким маленьким, что трудно было представить его рядом с дебелой Теклой. Но я совершенно не был готов увидеть седого человечка в темных очках и белой рубашке, которые делали его похожим на очкастого мастера из сельского профтехучилища.

— Работал, а после смотрели с женой телевизор.

— Где, если не секрет?

— Дома, понятно… А, да, — замялся Крум, — я тут одному дружку помогаю дом ставить, так что постоянной работы пока еще не подыскал.

— Не знал, что у вас знакомства в научных кругах. Где это вы вместе с профессором Маркулем свиней пасли?

— Что же спрашивать, если сами знаете? Но денег я не получал. Ни копейки!

— Я и это знаю. Иначе вы, конечно, заплатили бы подоходный налог, профсоюзные взносы…

Крум оглянулся, словно в поисках поддержки. Мы встретились взглядами. У него были голубые детские глаза с сеткой красных жилок вокруг зрачков.

— Ну как доказать вам, что я ничего плохого не делаю? Сотни мастеров целыми днями халтурят, а я один раз решил помочь друзьям, и меня уже тягают к прокурору, собираются прижать… Что же не позовете и барыню Кларису? Я не набивался, она сама меня уговорила. Ну и пусть платит, денег, что ли, у них мало? Я даже в лучшие времена за неделю не мог пропить столько, сколько они за день заколачивают.

— Да, так как же насчет выпивки? — словно спохватился Ванадзинь. — Что, доктор запретил?

— Жена. Раньше ворчала, но терпела. А тут вдруг взбунтовалась: «Или кончай, или ищи себе другую. Тут не вытрезвитель, чтобы шлялись всякие тебя разыскивать. От того, что был постарше, за версту несло лягавым, не мог даже толком сказать, что у него там сломалось, только и бубнил: авария, авария. Что ты там снова натворил по пьянке?» Пристала как банный лист.

— И вы бросили пить? — покачал головой Ванадзинь. — Поберегите эти сказочки до другого раза.

— Честное слово! Мне это дело тоже показалось подозрительным, никто ведь этого адреса не знает. Если подвертывается работенка, ребята идут в кабак или дают знать старому Эдгару. Но чтобы домой?.. Не собираются ли только втянуть меня в какой–нибудь темный бизнес, на который я по пьянке мог бы согласиться…

— Как тогда, когда починили револьвер ребятам?

Крум вздрогнул, но сделал вид, что не слышал вопроса.

— Если бы вы мне подтвердили, что те двое были из вашей конторы, у меня гора с плеч свалилась бы, и я уж не отказался бы принять на радостях.

— Итак, что же вы мне до сих пор сказали? — Ванадзинь не повысил голоса, но я почувствовал, что на сей раз Круму не удастся вывернуться.

Хорошо еще, что следователь не знал, сколь жалкую роль сыграл я по заданию лейтенанта Банковскиса в деле перевоспитания Крума. Хоть бы мое присутствие и на этот раз не испортило дела: наверное, нужен особый дар, чтобы влезть в чужую шкуру.

— Вот, смотрите. — Ванадзинь положил перед Крумом раскрытую тетрадь. — Тут я записал свои вопросы, а здесь оставил место для ваших ответов. И ничего еще сюда не вписал, хотя мы беседуем уже полтора часа. Выходит, мы занимались болтовней. А вы — мастер высокого класса, не какой–нибудь болтун и должны понимать, что мне тоже нужно сделать свое дело. Итак, начнем еще раз с начала. Где вы были ночью с четырнадцатого на пятнадцатое?

Крум зажмурился, всячески давая понять, что до предела напрягает память.

— Два раза ночевал в сарайчике у мадам Кларисы. Может, она знает?

Наступило молчание. Поняв, что на это следователь не клюнет, Крум сдался.

— Ладно, пускай будет мужской разговор. Думаете, я не вижу, что вы хотите мне пришить? Той ночью изнасиловали эту соседскую финтифлюшку, профессорша все утро о том только и болтала. Так вот, запишите, пожалуйста, в свою тетрадку: в ту ночь я спал в сарае и во сне видел Теклу, и никого другого. Мне чужие жены ни к чему.

— Может быть, есть свидетель, который подтвердил бы ваше алиби?

— Я ведь сказал: наружу не выходил, — вызывающе заявил Крум, — и приема в своем дворце тоже не устраивал.

— Допустим… Следующий вопрос: во сколько вы закончили работу во вторник?

— На часы не глядел.

— А каким поездом возвращались в город — может, вы хоть это запомнили?

— Каким поездом? Электричкой, паровоза спереди не было, это уж точно. — Крум понемногу обретал былое нахальство. — А домой, на свою беду, попал еще до девяти, и жена сразу же погнала меня в магазин за харчами. Не ждала, мол, меня, иначе захватила бы из больницы, ребятня ведь в пионерлагере сейчас.

— Значит, подтвердить ваши слова может только она. Но жена, как вам хорошо известно, — не самый надежный свидетель… Ладно, на всякий случай запишем. Будем гнать план по вопросам–ответам, что надо, то надо.

Первое лицо множественного числа не вязалось с обычной манерой разговора следователя по особо важным делам. Казалось, он хочет приноровиться к Круму — совсем как больничная медсестра, на рассвете будящая больного идиотским вопросом: «Ну, как мы сегодня себя чувствуем?», хотя каждому ясно, что хорошо чувствовать себя здесь может разве что она сама.

— Почему вы отказались от предложенного аванса? — На сей раз вопрос был задан без вводных фраз.

— Обещался больше не пить. А зачем тогда мне деньги? Пускай она копит, может, и соберет на какой–нибудь мотор. У меня с молодых лет сохранились права на мотоцикл.

От такого лицемерия меня с души воротило. Разумеется, с пустым карманом легче устоять перед искушением, но мечта о моторизованных выездах на лоно природы со всей семьей напоминала скорее репертуар Армии спасения. Наверное, спектакль стал надоедать и Ванадзиню, но улик, чтобы загнать Крума в тупик, не хватало. Поэтому дальнейшие вопросы прозвучали, как заключительный аккорд собеседования.

— Имеется ли у вас оружие?

— Нет, и никогда не было. — Крум больше не валял дурака.

— Ремонтировали ли вы кому–нибудь пистолет «парабеллум», переделывая его под современные патроны? Теперь, а не четыре года назад? — спросил Ванадзинь, уже не рассчитывая на успех, и чуть не подскочил, услышав ответ:

— Было такое предложение. Обещали два коньяка, если сделаю. Но я не стал связываться.

— Кто предлагал? Имя, фамилия.

— Никто. Встретил в буфете заведующего мастерской, где я раньше работал, и он сказал, что есть такой клиент. Наверное, как и вы, не верил, что в тот раз у меня не было с теми сопляками ничего общего.

— Как фамилия этого посредника?

— Каупур. Он с полгода назад помер.

Мы долго еще не могли решить, является ли это показание правдивым и говорит ли в пользу Крума, или, наоборот, это ложь, усиливающая направленные против него подозрения. Обе возможности казались одинаково вероятными.

Полковник Дрейманис уже ожидал нас. Мне вообще стало казаться, что он постоянно кого–нибудь ждет за своим образцово убранным столом, с которого сняли даже телефоны, как бы подчеркивая полную готовность полковника выслушать, вдуматься, посоветовать. Встретив нас и поздоровавшись, он предложил сесть не к столу, а в кресла, образовывавшие в углу кабинета некий оазис отдыха.

— Курите, если это необходимо, — милостиво позволил он. — Мне в свое время тоже казалось, что это помогает мозговой деятельности и что заодно с горьким дымом улетают и горькие мысли. Да, помню еще по старым временам: Крум — твердый орешек, всей правды от него мы так и не узнали.

— Этот тип не так прост, как хочет выглядеть. Тот еще фрукт, — согласился Ванадзинь, и в его устах жаргонное выражение звучало, как признание в поражении. — Эта его неожиданная трезвенность — не ловкий ли ход? Я в жизни своей не говорил жене таких нежностей, какие он тут развел о Текле.

— Четыре года назад он, как за соломинку, держался за мать, клялся ее здоровьем, — вклинил полковник в разговор очередной фрагмент воспоминаний.

— А на этот раз ради жены отказался от всяких выгодных предложений. Вообще–то я охотно верю, что профессорские соседи пытались подрядить его. Но Крум оказался кремнем: обещал Текле, что устроится на завод, и уже подработал достаточно, чтобы осуществить это. Она в действительности королева красоты? — спросил Ванадзинь меня. — Вы же видели это чудо природы.

Выходит, ему все время было известно, как позорно провалился я в квартире Аболтынь, и все же он ни словом не упрекнул меня. Может быть, не такой уж он и сухарь?

— Она из тех тихонь, что мягкостью и слезами добиваются большего, чем иные — скандалами и угрозами. Во всяком случае, не в моем вкусе.

— Не станем сейчас спорить о вкусах, — вернулся полковник к началу разговора. — Какой бы она ни была, мы должны считаться с тем, что она сделалась осью, вокруг которой ныне вращается жизнь Крума.

— Допускаю, что ради женщины можно убить. Но изнасиловать?

Полковник пропустил мое замечание мимо ушей, вернее, отозвался в характерной для него туманной манере.

— Вы знакомились с его биографией? У меня сохранилось в памяти лишь, что он на полпути бросил институт, чтобы зарабатывать в качестве жэковского слесаря. Нечто подобное попалось мне в одном романе, но там автор выдумал столь сложные психологические мотивы, что в конце концов и сам в них запутался. Да, о чем я?.. Надо бы поинтересоваться, не обращался ли он когда–либо к врачу. Не в связи с пьянством. Не исключено ведь, что он на учете в психиатрическом диспансере. Этим объяснялось бы его безрассудное нападение на Лигиту Гулбис… Ваш с ним разговор даст хотя бы один положительный результат: он вызовет взрыв.

— Или наоборот — Крум уйдет в глубокое подполье, — самокритично добавил Ванадзинь, — и докопаться до сути станет еще труднее.

— Сейчас выясним, чем он занят в данный момент. — Полковник встал и нажал кнопку селектора. — Говорит седьмой, вызываю четырнадцатого. Доложите, что делает Ягодник.

— Стоит в будке автомата, говорит по телефону, — ответил неспешный голос лейтенанта Банковскиса. — Внешних признаков волнения не выказывает, но впечатление такое, что старается кого–то в чем–то убедить. Какой номер он набирал, отсюда различить не удалось, но первой цифрой была пятерка или шестерка.

— Спасибо, конец… Теперь, друзья, сосредоточимся. — Он хотел вновь присоединиться к нам, но не успел еще сесть, как загорелась красная лампочка и секретарша сообщила, что звонит профессор Маркуль.

— Слушаю, Зиедонис… Что–что? Только что тебе звонил гангстер? Рассказывай по порядку, пожалуйста, — и полковник включил подсоединенный к аппарату диктофон.

— По–твоему, это порядок, когда он угрожает всей моей семье? — спросил профессор, показывая, что он еще не утратил способности воспринимать жизненные осложнения с юмором. — Ну, как я уже сказал, позвонил незнакомый человек и потребовал, чтобы я уплатил ему двадцать тысяч — иначе он поступит с моей женой, как с Лигитой Гулбис, а со мной самим — как с тем мальчиком, которого убили в нашем лесу, так сказать эксемпла гратис, что в переводе означает…

— Постой, Зиедонис. Ты положил трубку?

— Думаешь, я не читаю детективы? — не на шутку обиделся профессор. — Беда в том, что в романах все происходит куда глаже, чем в жизни. Вмешалась станция и разъединила, потому что меня вызывал Берлин.

— Черти бы их взяли! — За полчаса Ванадзинь уже вторично вышел за пределы приличий.

— Ясно. — Полковник пережил неудачу более сдержанно. — Что он сказал еще? Да: говорил чисто или с акцентом?

— На чистом латышском — как говорил бы я, если бы ты дал мне хоть слово молвить. Я, конечно, сказал ему, что таких денег у меня нет. Но у него свои представления о доходах академиков. Посоветовал съездить в сберкассу и взять. На своей машине или на такси — все равно. А оттуда ехать прямо на стройплощадку нового цеха нашего завода, экспериментального. Там перебросить портфель с деньгами через забор соседнего особняка, в том месте, где растут кусты смородины.

— За эти деньги он предлагал что–нибудь?

— Естественную смерть в преклонном возрасте. А что можешь предложить ты, Август? Вооруженную охрану до конца моих дней? — В голосе Маркуля прозвучала тревога. — Я ведь успел уже нарушить его категорический запрет обращаться в милицию.

— А что другое тебе оставалось? — ответил полковник уколом на укол. — У таких вымогателей жуткий аппетит. Если завтра он получит двадцать тысяч, то вскорости потребует еще, используя ту же угрозу, а может быть и какую–нибудь другую. Связываться с таким может только слабоумный, ты уж не обижайся, Зиедонис. Как тебе показалось по разговору — не юнец какой–нибудь звонил?

— Скорее пожилой. И, думается, образованный. Говорил кратко и точно, местами вставлял иностранные слова.

— Как и ты сам. Кстати, ты уверен, что голос был незнакомым? Может быть, это просто розыгрыш?

— В каком смысле?

— Ну, допустим, ты являешься с набитым портфелем, а за забором ждет веселая компания и требует, чтобы ты повел их в ресторан.

— Подобный вариант я абсолютно исключаю. Может быть, в твоем кругу такие шутки и являются общепринятой нормой, но…

— Извини. Договоримся так: пока — никому ни слова. Спокойно жди моего звонка. Слышишь — без малейшего волнения!

— Ты тоже можешь не волноваться. — Профессор не остался в долгу. — В особенности потому, что после строительных увлечений Кларисы я и двадцати сотенных не наскребу, что уж говорить о тысячах.

Ощущение того, что мы приближаемся к развязке, на каждого из нас подействовало по–разному. У меня, например, чесались руки схватить меч и разрубить узел, стягивающийся вокруг горла новой жертвы. Ванадзинь извлек из «дипломата» записи, сделанные при допросе Крума, и принялся их перечитывать, пытаясь, видимо, отыскать в ответах намек на предрасположенность Крума к шантажу. Полковник Дрейманис не стал предпринимать ничего. Он бережно положил трубку и остановился у стола, глядя в его полированную поверхность и предостерегающе обращаясь к собственному отражению:

— Милый, не спеши, только не спеши!

Я не сразу понял, что, предупреждая самого себя против необдуманных шагов, он повторяет призыв на заднем стекле той машины, угон которой привел ко множеству осложнений, и в том числе к гибели молодого парня.

Наконец, полковник шевельнулся. Словно не доверяя больше телефону, так редко радовавшему нас добрыми известиями, он отворил дверь и сказал секретарше:

— Попросите майора Козлова!

Я не мог понять, зачем сегодня анализировать в теории то, в чем завтра мы убедимся на практике. Чтобы доказать свою способность аналитика? Чтобы доложить заместителю министра? Чтобы лучше подготовить завтрашнюю засаду? Ни одна из этих причин не казалась мне достаточно убедительной.

— Двух мнений быть не может! — заявил Ванадзинь. — Это Крум! У кого еще столько козырей на руках? Он хорошо знает профессора, знает, как зовут его жену. Все время вертится на даче и в ее окрестностях и разнюхал все, что ему нужно. — Внезапно следователь хлопнул себя по лбу: — Гениально! Это Крум, и только он! Но он не насильник и не убийца. Прожженный жулик, пользующийся ситуацией. О Лигите он узнал там, о Вайваре — от меня. Деньги нужны на свадьбу, на машину, на новую жизнь, как выразился он сам. Почему же не разбогатеть разом? В поселке царит паника, а она — плодородная почва для всяких сорняков и пустоцветов… У него возникает идея, и он звонит профессору на работу. Из первого же автомата. Не откладывая надолго, так как ему ясно, что профессор заплатит — особенно после разговора с женой.

— Столь гениальная мысль могла прийти в голову только вам, — усмехнулся полковник.

— Мошенники обычно — интеллигентные люди и выдающиеся психологи, — отстаивал свою версию Ванадзинь, однако чувствовалось, что первоначальная горячность его улеглась.

— Нам следует опуститься до уровня преступника, а не поднимать ход его мысли до собственных интеллектуальных вершин, — поучительно произнес полковник. — Это, конечно, не исключает участия Крума — но только в начальной стадии.

— Я хотел бы согласиться с товарищем Ванадзинем, — словно вынырнув из–под земли, медленно заговорил Козлов. — Похоже, что я нашел прекрасное объяснение тому, что украденный у Гаврилова автомобиль стоял на Академической улице.

— О чем вы? — не понял полковник.

— О том, что сегодняшний шантаж задуман уже давно. Убийца Гаврилова направлялся к институту Маркуля, собирался оставить машину там, как пугающее наглядное пособие, и тогда уже звонить профессору. Но не хватило бензина, и ему пришлось искать новый способ.

— А почему этого не мог сделать сам Крум? — не понял Ванадзинь.

— Потому, что пьяница не заглядывает дальше своего носа, а Крум только сейчас стал трезвенником, — объяснил Козлов. — Впрочем, как говорится, утро вечера мудренее.

Это было единственное утверждение, к которому я охотно присоединился.

— За дело, друзья! — напомнил полковник. — Совершенно ясно, что мы имеем дело с человеком из окружения профессора, знающим его телефон, имя жены, знакомым с подчиненным институту заводом. Надо быть вдвойне осторожным, так как он, возможно, следит за Маркулем. Мы не вправе вспугнуть его, наша задача — задержать его с поличным.

— Элементарно, — пожал плечами Козлов. — Положим в портфель капсулу с несмываемой краской. Когда он станет открывать, краска обдаст его с ног до головы. Надо только предупредить профессора, чтобы сам он не дотрагивался до замка.

— А кто это сделает? — Полковник задумчиво обвел нас взглядом. — Приглашать Маркуля сюда — легкомысленно, идти к нему тоже рискованно. А что, если мы позовем на помощь товарища журналиста?

— Об этом нечего и говорить! — воскликнул Ванадзинь.

Я почувствовал, как загорелись мои уши. Нашел удобный случай выставить меня посмешищем!.. Но последующие слова его доказали только, что у страха глаза велики.

— Крум видел его в моем кабинете! А я по–прежнему считаю, что мы не должны сбрасывать Крума со счетов.

— С той поры, как изобрели телефон, такие проблемы перестали существовать. — Козлов снова показал, сколь велика роль опыта. — Я представляю себе завтрашний день примерно так: профессор велит своей секретарше вызвать такси, чтобы поехать в сберкассу. Возьмет большой портфель и сядет в машину. В ней уже будет подготовленный нами портфель, а за рулем, на всякий случай — Силинь. В сберкассе профессор заполнит чек; надо надеяться, что у него на книжке осталось хоть что–то. Оттуда направится прямиком на экспериментальный завод и оставит наш портфель в условленном месте. Нам понадобится лишь предварительно изучить местность — где и как лучше всего поставить ловушку.

— Если не ошибаюсь, там всегда многолюдно, — наконец–то и я смог блеснуть информированностью: недавно я был на заводе по заданию редакции. — У ворот остановка троллейбуса и стоянка такси.

— Элегантно! — обрадовался Козлов. — Значит, наши машины никому не бросятся в глаза. Если разрешите, товарищ полковник, я съезжу, когда там кончится первая смена, а потом доложу вам.

Полковник Дрейманис разрешил. Участники оперативного совещания поспешно распрощались. У всех троих было еще много дел, и только я вдруг почувствовал себя никому не нужным, словно выпавшим из коллектива.

Дома меня ожидал сюрприз: ключ не входил в замок, и я понял, что в квартире кто–то есть. Мысль о взломщиках я сразу же отбросил: скорее уж Силинь вернулся с похорон и решил в очередной раз подшутить. Неделя, проведенная в милиции, настолько испортила меня, что вариант с женой мне даже не пришел в голову.

Дверь открыл внук. За время отсутствия он похудел, но загорел и, кажется, подрос.

— Ты хоть жив, — прохладно проговорила жена и не подставила губы для обычного приветственного поцелуя.

Следственный опыт, приобретенный мной за последние дни, на сей раз пригодился. Не моргнув и глазом, я сделал вид, что не заметил кофейную чашку с губной помадой Аспы на краешке, которую жена, словно вещественное доказательство обвинения, выставила на середину кухонного стола.

— Если бы ты знала, что тут было! — охладить ревность сейчас могло одно лишь любопытство, и я сознательно приукрасил свой рассказ. — Хотел написать репортаж, но получается целый роман. Ты что, действительно не слыхала, что в Риге насилуют женщин, убивают юношей, и я…

— Ты, насколько можно судить, прекрасно обходишься уговорами, кофе и коньяком! — и жена указала на пустую бутылку на подоконнике.

— Ну, как не стыдно говорить такое! Тут у нас была устроена конспиративная квартира.

— Где никто не поднимал трубки: я звонила тебе каждое утро и каждый вечер. Я так переволновалась, ты же обещал приехать навестить, — на этот раз в ее голосе звучали более мирные нотки.

— Не знаю даже, вправе ли я рассказать тебе все…

Этот отлично нацеленный удар окончательно пробил броню недоверия. Жена нахлобучила мальчишке на голову шапку и подтолкнула его к дверям.

— Иди, детка, поиграй во дворе, нам с дедушкой надо поговорить.

Мой рассказ превратился в настоящую инсценировку, потому что в самый напряженный момент — я как раз добрался до профессорского звонка, — дверь распахнулась и в квартиру вошли Аспа и Силинь. Неприкрытая нежность их друг к другу развеяла остатки подозрений моей жены. К тому же возник повод отведать привезенные из деревни домашний хлеб и мясо, открыть банки с грибами и ягодами.

Только поздно вечером я вспомнил о своем долге литератора и попытался представить, что чувствует сейчас преступник и как он готовится к событиям завтрашнего дня, ради которых он насиловал и убивал.

* * *

Сколько он не выходил из дому? Этого он не знал, потому что не считал дней. Не ходил и на работу. И, даст бог, никогда больше не пойдет. Надо только дождаться утра. А потом дотерпеть до вечера. Но страшно болела голова. Нет, правду говоря, пока еще только ныла. Давление постепенно поднималось, словно кто–то накачивал ему в мозг воздух. Все больше и больше, пока голову не начнет разрывать на части. От одной лишь мысли об этом сжималось сердце. Надо найти кран и открыть, тогда снова станет хорошо. Он сможет свободно вздохнуть и нормально соображать. Все встанет на свои места, возникнет внутреннее равновесие. Исчезнет тревога, будоражащая сознание и заставляющая злиться по мелочам. Душа наполнится желанным теплом, оно проникнет во все поры. Как в ту ночь в лесу, когда он выстрелил в своего преследователя. Вместе с пулей вылетела и болезнь, перешла в другого. В тот миг враг превратился в друга. Хоть бы он снова встал и навек унес с собой его беду…

Он понимал, что это пустые мечты. Поэтому даже не подошел. Он не сомневался, что попал в сердце. Не зря же месяцами, годами тренировался в стрельбе. С того дня, когда в подвале покойной тещи, в сундуке, нашел завернутый в промасленную бумагу пистолет. Когда кончились привезенные тестем патроны, он раздобыл другие. Но пули застревали. Уговорить слесаря не удалось, пришлось самому подпиливать и подгонять. Тут же в погребе, куда после смерти старого майора никто не заходил. Родила бы жена сына, тогда они пропадали бы внизу вдвоем. А так он ходил туда один. Так и подохнет, когда нагрянет припадок посильнее. Уже дважды он приходил в себя после обморока на сыром полу подвала. Но об этом вспоминать не следует. Такие мысли только ухудшают самочувствие и приближают начало кризиса.

Да и зачем ломать ноющую голову, о чем? О завтрашнем дне? До него надо еще дожить — без врачей, которые могут упрятать в больницу. И без новых жертвоприношений, из–за которых можно угодить в тюрьму. Раньше, когда он не знал другого выхода, он бил жену. Однажды почти задушил дочь подушкой — ее нытье терзало барабанные перепонки, доводя до безумия. Теперь семья от него ушла. Жена нашла работу в районном городке и уехала. Забрала с собой все, и даже, приезжая в командировку, ночует в другом месте. Оставила только стол со стульями, раскладушку и всякий хлам в погребе. Хорошо хоть, что не взяла телефон. Вряд ли у него хватило бы сил добраться до автомата и оттуда позвонить профессору. Разговор принес облегчение. Растерянность старого кретина оказалась чудодейственным лекарством. Взволнованное дыхание, доносившееся с другого конца провода, ослабило сжимавший голову обруч. Завтра старик прибежит, это как дважды два. С деньгами. И можно будет, наконец, наладить старый трофейный мотоцикл, уже бог знает сколько лет ржавеющий в подвале. Не понадобится больше трястись в автобусе или электричке, где он всегда чувствует себя словно в западне. Уже по дороге в лес отстанут ядовитые шипы, терзающие мозг. Но сейчас, куда кинуться сейчас, чтобы спастись от безжалостной боли?

Мысли путались. Самое страшное было в том, что он знал средство, но боялся применить его. Последними остатками здравого смысла он приказал себе не выходить из квартиры и не вызывать «скорую помощь». Этих людей он избегал. Двух раз в больнице хватит ему на всю жизнь. В первый раз был смысл стараться: лучше месяц в больнице, чем еще целый год в армии, где пришлось избить сержанта, чтобы вырваться в лес. Во второй раз его упрятала туда жена, которую ему не удалось сделать достаточно покорной, и ее любовники мстили ему, как могли, — инсулиновыми шоками и другими адскими ухищрениями. Уже из–за одного этого не следовало выходить на улицу: если он свалится там, непременно примчится карета, с белыми дьяволами.

Беспокойство ломилось наружу. Левая щека дергалась. Он так стиснул зубы, что челюсти свело судорогой. Он принялся без конца расстегивать и застегивать рубашку — чтобы только перестали дрожать руки. Чем занять их? Как задержать бесцельно блуждающий взгляд? Как остановить кружащиеся каруселью стены?

Он доковылял до стола. Не открывая глаз, дрожащими пальцами нащупал в ящике рисовальный блокнот, акварельные краски, кисточку. А что если поможет увлечение юности?.. Наугад выдавил из тюбика длинную змейку краски и лишь тогда решился взглянуть. Черная. Тем лучше! Не имеет значения, что в тот день и река, и небо были голубыми — то был самый черный день в его жизни… Черная краска ложилась на бумагу неоднородными пятнами, серела там, где оказалось больше слюны, и чернела, словно вар, там, где кисточка скользила по сухим местам.

Следующий тюбик он выбрал уже сознательно. Возник коричневый треугольник с вытянутой вверх вершиной, черточка мачты, склонившаяся почти горизонтально: тонущий корабль. Все яснее становилось содержание картины: бледная пена — поверхность разбушевавшейся реки, мрачные пятна — штормовые облака, желтые квадраты — безнадежно пустынный берег. Кисточка двигалась все уверенней. Получились даже искаженные страхом лица тонущих, их простертые руки. На переднем плане, на гребне обрушивающейся волны, барахтается мальчик лет десяти…

Да, это был он. Родители уже исчезли в пучине. Еще и сейчас в ушах звучали их отчаянные крики, смешивавшиеся с воплями других тонущих. Да, суденышко, на котором их в то воскресенье везли на экскурсию, опрокинулось, когда на него хлынула толпа нетерпеливых пассажиров. Да, многие погибли. Но на этом сходство заканчивалось. То утро было солнечным, река спокойна, набережная полна людей. В воду летели спасательные круги; люди, умевшие плавать, пытались спасти не умевших, на помощь спешили лодки, яхты, катера. Его кто–то вытащил на спине… Но детство осиротевшего не стало от этого светлее.

Возбужденный лихорадкой рисования, он схватил новый листок. Как изобразить одиночество, тоску, слезы? Может быть, оставить листок совсем пустым, чистым? Не поймут и высмеют — точно так же, как одноклассники смеялись над заикой. И отчаяние переплавилось в злобу. А злоба черна, как глухая ночь. Снова возник темный фон, на нем мужчины и женщины с белыми пятнами вместо лиц — дяди и тети, у которых он провел целых два года. Не хотелось вспоминать их черты. Да эти люди и не отличались один от другого. Все они хотели как можно скорее освободиться от болезненного ребенка со странностями, который любил упрямиться, а когда ему выговаривали за это, в истерике валялся по полу. Менялись опекуны, сменялись школы, а взрослым все еще казалось, что это дурной характер, а не болезнь. Когда, наконец, у него признали эпилепсию, было уже поздно лечить ее, и его направили в школу–интернат санаторного типа.

Слишком поздно… Эти два слова омрачили все его отроческие годы. Слишком поздно, чтобы вылечить, чтобы перевоспитать, чтобы привить ему любовь. Только учитель рисования считал, что еще не поздно, что еще ничего не потеряно. Пейзажи мальчика были мрачны, но, безусловно, талантливы. С отпечатком личности автора. Можно и так, — ободрял учитель, когда остальные в недоумении отворачивались. Но были правы те, кто считал эти рисунки зеркалом его души. Когда наступали черные дни, он плевал и на учителя рисования и задавал стрекача. Бежал куда глаза гладят. Укрывался в сараях, в оставшихся от войны блиндажах. И, как раненый зверь, старался забиться под землю, когда его настигал припадок. Слава богу, в лесу припадки случались редко.

Рисуя лес, он и сейчас не пожалел светлых красок. Среди зелени проглядывали даже золотые черточки. И все же над всем этим простирались темные грозовые облака. Хотелось изобразить и свое укрытие, но руки больше не слушались. Перед глазами вставала мгла. К горлу подступила тошнота, наполнила рот горькой слюной. Не хватало воздуха. Скорей наружу!

Он вскочил и выбежал в дверь, не рассуждая более. Его гнали вперед инстинкт и выработавшаяся за долгие годы привычка. Он пришел в себя на Большом кладбище. На узкой, заросшей тропке между двумя покосившимися надгробиями. Прочитать выбитые надписи не удалось. Они были немецкими, к тому же сделаны готическими буквами. Небо было едва тронуто зарей; значит, пролежал он недолго. Дышалось легко и равномерно. Он осторожно повернул голову. Она больше не болела. Кратковременный обморок, словно маленькая смерть, очистил его и позволил родиться заново. Сделал то, чего в других случаях удавалось добиться лишь при помощи насилия. Криками, ударами, вцепившимися в горло пальцами, убийством.

Невдалеке слышались голоса. Сюда теперь приходили многие. Прогуливались владельцы собак, отдыхали пенсионеры, сидели бабушки с внуками, с вязаньем. Все, что тут стоило украсть, давно уже было украдено — мраморные и гранитные памятники, чугунные решетки и украшения, старинные фонари, даже садовые скамейки. Раньше, когда он, студент техникума, спасался на этом кладбище, здесь собиралась совсем другая публика: пьяницы и хулиганы, изредка — парочки. Их он пугал. В отношении прочих строил страшные планы. Как отомстить за все перенесенные обиды, как заставить ползать на коленях и просить пощады. Но жажда крови исчезала, едва те пускались наутек. Люди вызывали в нем вражду, только пока смотрели в глаза и, казалось, насмехались. Он будет стрелять лишь в лицо или грудь — как судия, а не в спину, как трусливый убийца.

Теперь можно было и встать. Первые шаги были неуверенны, силы возвращались постепенно. Но завтра он определенно будет в форме. Зато сегодня разумнее не подниматься больше на шестой этаж. Переночевать в подвале. Это ничем не хуже неприбранной однокомнатной квартиры. Подвал был его настоящим убежищем. Здесь царил порядок. Вдоль одной стены — полки с инструментами, вдоль второй — части мотоцикла, посредине — покрытый одеялом надувной матрац. В нише под самым потолком был тайник, в котором хранились пистолет, принадлежности для наркоза, очки. Их он надевал лишь в исключительных случаях. Обычно пользовался контактными линзами с тех пор, как во время припадка исцарапал себе осколками все лицо. Даже из глаз пришлось извлекать крохотные стеклышки. А их у человека только два, это не зубы, которые можно заменить и металлическими.

Он улегся. Здесь, в погребе, прошли его лучшие часы. Наверху скулил младенец, ныла жена. Здесь можно было строить воздушные замки. Представлять, что больше не надо ишачить на экспериментальном заводе, где у каждого было право помыкать им. Даже у директора института, ничего не смыслившего в обработке металла. Гадкий старик только и знал, что приказывать и придираться. Из–за вашей халатности не работает агрегат!.. Вы провалили мне ответственный эксперимент!.. Своей преступной беззаботностью вы нанесли государству убыток!.. Ничего, теперь ему придется заплатить самому! Из своего кармана, а не из институтской кассы.

Сперва он хотел пристрелить профессора. Но какая была бы от этого польза ему самому? Неделя без головной боли? Месяц без припадков? Но такое же удовлетворение принес бы и любой убитый. Особенно кто–нибудь из владельцев машин, которых он ненавидел всей душой. В любом лесу, на любом поле, у каждой излучины реки — везде стояли рычащие и воняющие автомобили, и нигде не было от них покоя. Теперь надо будет самому обзавестись каким–то транспортом, тогда он сможет уезжать подальше. И за все это должен заплатить старый угнетатель.

Как назло, в тот раз машина не дотянула до института. Но он не очень горевал. Внутренняя необходимость совершить что–то противоестественное все равно была удовлетворена. Отнять у человека жизнь. Без причины, просто так. Чтобы доказать самому себе, что способен на это.

Завтра он докажет, что может действовать не только оружием, но и головой, пускать в дело не только силу, но и хитрость.

VIII

Я никогда не думал, что задержание одного человека требует такой подготовки. Казалось бы, что тут такого: приблизиться к нему, вынуть оружие и провозгласить традиционное «Руки вверх!» или «Именем закона!». На деле это оказалось наивной чепухой. Преступник был вооружен и поэтому относился к категории «особо опасных». Он уже убил самое малое двоих и понимал, что ему грозит смертный приговор. Грубо говоря, терять этому безумцу было нечего. И это заставляло ожидать, что он окажет сопротивление — станет отстреливаться и попытается бежать. Далеко не убежит, понятно, потому что район оцеплен. Но может ранить или убить кого–то. На улице даже в этот вечерний час полно народу, в том числе женщин и детей. А пуля не разбирает, где милиционер, а где случайный прохожий. И у работника милиции тоже только одна жизнь.

Надо избежать малейшего риска. Но нельзя и слишком торопиться. Преступник должен быть задержан в момент, когда он больше не сможет вывернуться, уверяя, что просто прогуливался. Следовательно — с портфелем в руках. В этом смысле мне казалось символическим, что скрытая в портфеле капсула была наполнена именно красной краской — как пролитая им кровь. Но это уже лирическое отступление. Полковника Дрейманиса заботила в первую очередь безопасность. Пусть сам и не участвует в операции, отвечать все равно будет своей головой. И ради нее приходилось напрягаться переутомленному сердцу. Взвешивать самые невероятные возможности: а если преступник живет в этом доме и у него есть выдрессированная собака, которая под покровом темноты унесет и доставит ему портфель, как на подносе? Или если он вместо себя пошлет какого–нибудь мальчишку, пообещав ему рубль–другой, и с почтительного расстояния будет наблюдать, не грозит ли ему опасность? При помощи абсурдных допущений доказывались многие научные теории, и было бы непростительным легкомыслием основываться лишь на аксиомах. Разработав подробный план, в который вошли все предложения подчиненных, полковник изложил его заместителю министра и с его благословения приступил к реализации. В этом плане каждому был назначен боевой пост. Даже мне было разрешено находиться в поставленном на противоположной стороне улицы мебельном фургоне и наблюдать за событиями через щель в задней стенке трехстворчатого гардероба. Был пост и у Аспы: она сидела за рулем своей служебной машины и пыталась выполнить поставленную полковником сверхзадачу — изображать жену, поджидавшую мужа в день получки. Самый выгодный наблюдательный пункт выбрал майор Козлов. Забравшись в кабину строительного крана, он с высоты, достойной заместителя начальника, руководил операцией при помощи портативного передатчика.

Точно за две минуты до указанного часа у заводских ворот остановилось такси. Из него вылез профессор, поставил портфель между ногами, расплатился с шофером, поднял портфель и направился к новостройке. Он был заметно взволнован и через каждые два шага оглядывался.

Но кто же не станет волноваться, отдавая вымогателю такие деньги?

Я бросил взгляд в другую сторону. Улица как улица — не переполненная и не вымершая. У газетного киоска напротив заводских ворот две женщины, купив рекламное приложение к «Ригас Балсс», фыркали, читая раздел брачных предложений. Продавщица кваса поглядывала на хмурившееся небо и наверное прикидывала, не лучше ли закрыть свою торговлю. Подпирая спинами стену дома, трое мужчин тянули пиво прямо из горлышка, и я решил, что это и есть милицейские люди. В конце улицы мужчина в ковбойке учил сына ездить на велосипеде и так ругал малыша, как может позволить себе только родной отец. Временами проезжали машины, появлялись и исчезали прохожие, из открытого окна доносились звуки поп–музыки.

Профессор добрался до своей цели — высокого забора, за которым, окруженный кустами смородины, виднелся особнячок. Еще раз оглядев портфель, словно жалея с ним расстаться, профессор резким движением перебросил его через забор и почти бегом продолжил свой путь. По тонкому расчету полковника, это должно было означать, что у бедняги Маркуля не осталось на такси. И действительно, на следующей остановке он сел в троллейбус.

Зато Силинь теперь мог спокойно стоять на стоянке такси в ожидании седоков. На всякий случай он выдвинул табличку «В гараж», дававшую возможность отказываться от невыгодных рейсов, затем вышел из машины и, словно в поисках пассажиров, стоял, оглядываясь по сторонам.

За стенкой приглушенно зазвучал радиотелефон. Я узнал голос Банковскиса:

— Здесь четырнадцатый, как слышите меня, как слышите? Прием… Десять минут назад Ягодник вышел из дома, наряженный как на гулянку. Сейчас сидит в скверике у больницы, как видно, поджидает свою половину, она заканчивает смену через полчаса. Отсюда до вас восемь минут на машине, двадцать одна — троллейбусом, примерно сорок минут прогулочным шагом. Конец.

Это еще не означало, что Ванадзинь ошибался. Портфель мог пролежать в кустах и до ночи. Было бы даже разумней забрать его, пользуясь темнотой. Но сколько можно, не вызывая подозрений, держать здесь грузовик с мебелью? Когда–то ведь надо и разгружать… Но полковник, вероятно, исходил из предпосылки, что преступника терзает нетерпение и что он побоится оставить без надзора такую сумму.

Я снова выглянул. На улице мало что изменилось. Место женщин у киоска занял седовласый толстячок, тут же на прилавке заполнявший карточку спортлото. Перед овощным магазином выстраивалась очередь за только что привезенными болгарскими помидорами. Из дверей кафе вывалились два посетителя и зигзагами направились к ближайшей подворотне. В одном я узнал Леона Акментыня, другого видел впервые. Освободившись от лишней жидкости, они вернулись для новой заправки; наверное, из окна распивочной хорошо просматривался противоположный тротуар. По нему по–прежнему туда и сюда сновали прохожие. Одни, задержавшись на заводе, теперь спешили домой, другие торопились поспеть на последний сеанс в ближайшем кинотеатре или просто подышать свежим воздухом перед сном.

Первым, что я заметил, была обувь. Светлые спортивные туфли с тремя красными клинышками с обеих сторон. Толстые желтоватые резиновые платформы придавали походке своеобразную пружинистость — казалось, ноги отталкиваются от батута и вот–вот он, словно цирковой акробат, взовьется в воздух. Только потом до сознания дошла мысль, что именно такие туфли разыскивали мы все эти дни. Их владелец шагал, держась вблизи забора, в сгущающейся тени домов, так что усов у него я не разглядел. Но почти готов был утверждать, что очков на нем не было. Очередное совпадение: мало ли в Риге таких туфель…

И все же сердце отчаянно заколотилось. Что–то в этом низкорослом человечке не гармонировало с общей мирной картиной улицы. Руки его беспрерывно расстегивали и застегивали пиджак, рот кривился, словно он жевал резинку или поминутно глотал слюну. Были и другие признаки, свидетельствовавшие о том, что предчувствие не обмануло меня: занавеска на окне кафе шевельнулась, Силинь захлопнул дверцу машины и, включив мотор, медленно поехал навстречу — на случай, если преступник захочет увезти добычу на такси.

Я дал обещание не вылезать из мебельного фургона, что бы ни происходило снаружи. Только на таком условии мне было позволено участвовать в операции. Но было мгновение, когда лишь максимальным усилием воли я удержал себя от того, чтобы выскочить: человек неожиданно нагнулся, раздвинул две доски в окружавшем особнячок заборе. Когда он выпрямился, в его левой руке был портфель профессора.

Неужели никто не заметил этого? Уж Силинь–то во всяком случае должен видеть, он же находился почти рядом. Но машина все набирала скорость и через мгновение скрылась за углом.

Улица выглядела точно так же, как миг назад, час назад, как всегда — буднично. И лишь человек, только что шедший по ней с пустыми руками, теперь нес кожаный портфель, за который заплатили жизнью уже два человека, а третий едва не был изнасилован.

Чтобы уменьшить напряжение, я попытался вообразить, как стану описывать это событие в моем репортаже. Но не находил подходящих слов. Наверное, потому, что наблюдал все словно на экране, был только зрителем, а не действующим лицом этой уголовной драмы, которая вот–вот могла превратиться в трагедию, в которой герои гибнут.

Донесся едва слышный щелчок. Рядом послышался тихий голос Банковскиса.

— Докладывает четырнадцатый. Ягодник с женой купили два билета на последний сеанс и вошли в кинотеатр «Югла». Все выходы под нашим наблюдением. Показывают индийскую картину «Сказка о любви», сеанс закончится около полуночи. Пока прекращаю связь.

Метаморфоза Крума действительно казалась сказочной. Теоретически можно было, конечно, предположить, что он связан с этим человечком, может быть даже является инициатором шантажа, но в это как–то не верилось.

Тем временем на улице все развивалось по сценарию полковника. Из заводских ворот вышел плечистый верзила в заляпанном цементом халате, небрежно, как и подобает законному супругу, чмокнул Аспу в щеку, уселся рядом. Морковный автомобиль тронулся. Но через десяток–другой метров мотор зафыркал, зачихал и замолк. Верзила вылез и поднял капот. Этого было достаточно, чтобы вокруг машины собралось несколько добровольных советчиков.

Человек перешел на противоположную сторону улицы. Правую ногу он слегка подволакивал, и это напомнило мне заключение эксперта о неодинаковых отпечатках следов. Он даже не хромал, но боком проносил ногу между мелкими лужицами, подтеками масла, кучками мусора, словно боялся запачкать белые туфли. Сделал еще несколько шагов — и внезапно как сквозь землю провалился. Лишь стукнувшая дверь позволила понять, что сейчас он находится в сером четырехэтажном доме. Черного хода в доме не было, это мы знали.

И тут раздался взрыв. Дверь распахнулась, из нее вырвался клуб дыма. Когда дым рассеялся, я увидел человека — оглушенного, с обрызганными красной краской лицом, руками, одеждой. С одной стороны его держал лейтенант Акментынь, с другой — пассажир Аспы. У тротуара уже стояла неизвестно откуда появившаяся машина «скорой помощи». Его уложили на носилки, пристегнули, задвинули внутрь. Взвыла сирена, и машина сорвалась с места. События произошли так стремительно, что народ не успел сбежаться, очередь за помидорами даже не нарушилась, И я по–настоящему опомнился лишь в тот миг, когда мебельный фургон тронулся, и я стукнулся головой о верхнюю полку шкафа.

* * *

Его допрашивали в кабинете полковника Дрейманиса. В окружении работников милиции он выглядел особенно жалким, и казалось нелепым, что из–за такого хлюпика была поднята на ноги едва ли не половина всей рижской милиции.

В форме были только Ванадзинь и лейтенант, стучавший на машинке за маленьким столиком. На всякий случай был включен и диктофон. Ко времени моего прихода личность задержанного была уже установлена. Меня паспортные данные не волновали: так или иначе, в статье придется назвать его вымышленной фамилией, чтобы не бросить тень на его дочь, у которой вся жизнь еще впереди.

На столе было разложено содержимое его карманов: несвежий платок, блокнот, кошелек с несколькими рублями, связка ключей, дюжина автобусных билетов. Ничего такого, чем можно было бы воспользоваться, как оружием. И сам он походил скорее на жертву недоразумения, чем на закоренелого преступника. Именно это он и доказывал сейчас Ванадзиню:

— Иду по улице. Вижу: за забором — портфель. Кто–то потерял, наверное. Если оставить, могут украсть. Поэтому я взял. И понес в милицию.

Он заикался не на отдельных звуках или словах, но на целых фразах. Перед тем, как начать, мучительно шевелил губами, словно хватая воздух, потом короткими порциями выбрасывал слова. Снова умолкал, разгонялся — и все повторялось. Смотреть на это было неприятно, однако по телефону могло показаться, что человек обдумывает каждую фразу и излагает мысли в телеграфном стиле.

— Но завернули в ближайшее же парадное, — сказал Ванадзинь. — С какой целью?

— Посмотреть, что внутри. Стоит ли нести. Какую премию дадут за находку.

— Так и запротоколируем: «Раскрыл из любопытства», если не возражаете. А что было потом?

— Потом ничего не помню. — Видимо, заготовленный по дороге в Управление запас лжи был исчерпан, так как больше говорить он не стал.

— Что вы делали так поздно в этом районе? Вы ведь живете совсем в другом конце города.

— Работаю на заводе. Долго болел. Пришел узнать, что нового.

— Когда все уже разошлись? Почему не пришли днем?

— Раньше не мог. Болела голова.

— Допустим. — Следователь не пытался опровергать его выдумки. — А почему попали в милицию? Понимаете?

— В милицию? — Он долго хватал воздух. — Я думал, везут в больницу. Там тоже спрашивают.

Простачком он не был. Во всяком случае, оказался куда более хитрым, чем можно было судить по внешности. Но как долго сможет он вывертываться? В этой схватке побеждают не по пунктам, здесь все заканчивается нокаутом или безоговорочной капитуляцией.

— Вы знаете профессора Маркуля?

— Только доктора Бертуля. — Он все еще хитрил. — Он лечил меня в последний раз.

— Где? — вмешался в неспешный ход допроса полковник. — В психиатрической больнице?

— Директора академического института, — Ванадзинь не хотел терять нить. — Шефа вашего завода.

— Академика? Видел, — признал тот.

— Может быть, даже по телефону разговаривали? Вчера, например?

— Никогда! — выкрикнул он и так резко мотнул головой, что чуть не свалился со стула.

— Вы должны понять, что мы не можем принимать на веру ни одного вашего слова, — ловко плел сеть Ванадзинь. — В конце концов, вы произвели взрыв в густонаселенном месте.

— Я не виноват, — потупился тот.

— Докажите это полной откровенностью. Как попал в ваши руки портфель профессора Маркуля? Отвечайте!

— Нашел. Не знал, что это Маркуля.

— Что вы сказали ему вчера по телефону? Повторите!

— Ничего. Я ему не звонил.

— Вы лжете. Признавайтесь, что вымогали у него двадцать тысяч рублей!

— Я говорю правду. Поверьте.

— Хорошо. — Ванадзинь снова заговорил доброжелательно. — Дам вам возможность доказать вашу правоту экспериментальным путем. Скажите в телефон несколько слов, которые я вам напишу на бумаге. Тот же текст прочтут и два других человека. И попросим профессора сказать, чей голос кажется ему знакомым.

Ванадзинь написал что–то в блокноте, вырвал страницу и положил ее перед задержанным. Тот побледнел, но продолжал молчать. Лишь оторванная им в этот момент пуговица пиджака свидетельствовала о крайнем возбуждении.

— Чтобы эксперимент был законным, мы должны прежде всего предупредить профессора. Товарищ полковник, не наберете ли вы номер профессора Маркуля?

Телефонные разговоры были слабостью полковника. Будь это возможно, он решал бы по телефону все служебные вопросы. И на этот раз он снял трубку с явным удовольствием.

— Товарищ Маркуль, сейчас вы услышите по телефону три голоса. Попытайтесь вспомнить, не знаком ли вам какой–либо из них, когда и при каких обстоятельствах вы его слышали. Попрошу вас внимательно слушать до конца. — Он положил трубку на стол и кивнул мне. — Надеюсь, вы не станете возражать против участия в эксперименте?

Текст заключал четыре кратких фразы:

«Портфель с деньгами оставьте за забором. Между кустами смородины. И без глупостей. Если предупредите милицию, горько пожалеете».

Я откашлялся. И все же чувствовал, что голос мой сдавлен, звучит неестественно, даже театрально. И потому старался говорить без выражения, как упражнение из учебника.

После меня настала очередь задержанного. Довольно долго он молчал. Рука сжимала трубку, кадык поднимался и опадал, губы произносили какие–то беззвучные слова — проклятия или молитву, кто знает. Наконец он набрался решимости и прохрипел:

— Портфель с деньгами… — На этом его разбег иссяк. Никто не стал торопить его. Поняв, что отказ означал бы то же признание, он закрыл глаза и наизусть, на сей раз почти не запинаясь, монотонно прочел написанное.

Роль третьей подопытной свинки выпала доктору, приглашенному полковником на случай, если у задержанного начнется нервный припадок. Он единственный постарался изобразить вымогателя и — в соответствии с содержанием — угрожающе рубил фразы.

Профессор не сомневался ни мгновения.

— Второй голос я слышал вчера, — заявил он и удовлетворенно добавил: — В детстве у меня нашли почти абсолютный слух, советовали даже поступать в консерваторию и учиться на композитора, но началась война и нарушила все…

— Спасибо. Сегодня больше беспокоить вас не будем. Да, передайте привет супруге и заверьте от моего имени, что она может спать спокойно… — Полковник нажал клавишу селектора. — Главный эксперт уже вернулся? Жду.

И действительно, задержанный сидел в одних носках — видимо, туфли его были направлены на экспертизу.

Волдемар Ребане принес с собой несколько фотографий крупного формата. На одной были абсолютно совпадавшие оттиски следов: с бороздками, со слегка стершимися краями, но четко различимым отпечатком в середине. Рядом он поставил туфли задержанного.

— Это ваши? — Ванадзинь повел допрос дальше.

Задержанный не стал ни возражать, ни соглашаться.

Казалось, он вообще утратил интерес к происходящему и впал в апатию — остекленевшими глазами смотрел на включенную настольную лампу и ни разу не моргнул при этом. Неподвижным оставалось и отражение лампы в его зрачках, и я понял, как он обходится без очков.

— Следы ваших туфель соответствуют отпечаткам, обнаруженным в лесу и приобщенным к делу о попытке изнасилования Лигиты Гулбис и убийства Ярайса Вайвара. Хотите ли что–нибудь пояснить по этому поводу?

— Ничего не понимаю, — произнес он после паузы. — Голова болит.

Врач проверил его пульс, заглянул в глаза, потом растворил в воде белый порошок и подал ему.

— Он еще не на грани приступа, даже не близок. Но сегодня вы от него больше ничего толкового не услышите. Он наполовину выключился и за свои слова не отвечает.

— А вообще? — спросил Ванадзинь. — Можно ли считать его невменяемым?

Врач пожал плечами:

— Я не компетентен судить об этом. Необходимо продолжительное обследование в стационарных условиях.

— Не будем терять времени, товарищи. — Полковнику не понравилось, что разговор перешел на болезни. — Предлагаю немедленно приступить к обыску. Может быть, по дороге он очухается и сам укажет тайник.

…На обыск поехали в двух машинах. В одной из них я оказался рядом с Силинем, с которым за весь день не обменялся ни словом.

— Как Аспа?

— Словно окаменела.

— Не может отойти после похорон?

— Это вам лучше знать, — сердито ответил он. — Она теперь под крылышком вашей супруги. Вместе станут смотреть телевизор, потом она останется у вас ночевать.

Ну правильно, сегодня же передавали последнюю серию детектива. В честь такого события даже внуку будет разрешено не спать до полуночи… Когда машина остановилась, в окне первого этажа был виден голубовато мерцающий экран. Раздались крики, ударил выстрел и зазвучала тревожная музыка. Наверное, события там приближались к концу, но вряд ли Милда отпустит Аспу так поздно. Постелит в комнате дочери и оставит на ночь. Именно это и сердило Силиня.

Находившиеся под впечатлением только что закончившегося фильма супруги–дворники не очень удивились, когда полковник пригласил их понятыми.

— Так я и знала, что это плохо кончится. — Страдавшая одышкой женщина останавливалась, как и полковник Дрейманис, на каждой площадке, чтобы отдохнуть, что, однако, не мешало ей высказывать свои соображения. — Его надо было выселить, а не самой уезжать. Теперь срам на весь дом, а мы ведь боремся за нормы коммунистического быта, обязательства взяли.

— Да нет, он не пьет, — этажом выше сообщил муж дворничихи. — И последние два года жил тихо, не скандалил.

Оба они говорили о задержанном в прошедшем времени, как если бы его не было рядом, словно бы наручники на его руках уже служили доказательством его вины. Но мы еще только искали улики.

В квартире не удалось найти ничего. Осмотр ее занял около получаса — так мало вещей оказалось в давным–давно не убиравшихся комнате и кухне: раскладушка, пара табуреток, стол, старомодная этажерка. Немытая посуда стояла в раковине, остальная — в стенном шкафу, служившем одновременно и кладовой для скудной провизии: нескольких огурцов и луковиц, куска копченого сала и буханки черствого хлеба. Козлов диктовал, Банковскис записывал, фотограф сверкал «вспышкой», Силинь и Ребане исследовали ванную, Акментынь выстукивал стены.

— Да он больше в подвале живет, чем здесь, — проговорила дворничиха.

— Покажите дорогу, — попросил полковник.

В подвале пришлось взломать дверь этой выгородки: ни один из ключей не подошел к замку, а задержанный не мог или не хотел указать, где хранит настоящий ключ. Казалось, он погрузился в полную летаргию, не исчезнувшую даже в тот миг, когда полковник поднялся на цыпочки и безошибочным чутьем старого сыщика нащупал лежавший над дверной коробкой завернутый в женскую кофточку пистолет.

— Когда будет готово заключение экспертизы? — спросил он, передавая оружие Ребане.

— Со всеми фотографиями, описанием и идентификацией пуль — завтра к десяти.

— В таком случае, шабашим, — решил полковник. — Благодарю, товарищи!

Только через мгновение я понял, что последние слова относились к понятым. К своим полковник обычно не обращался столь торжественно.

— Не лучше ли продолжить допрос сейчас? — поинтересовался я. — До утра он мало ли еще что придумает.

— Или же придет к выводу, что запираться нет смысла, — пояснил свою точку зрения Дрейманис. — Ночь в следственном изоляторе порой делает чудеса… И кроме того, сейчас мы вряд ли услышим от него что–нибудь членораздельное.

* * *

Выяснилось, что полковник был прав. На следующий день задержанный оказался расположенным к разговорам. Более того. Слова обгоняли друг друга, петляли и сталкивались, чтобы затем устремиться в неизвестном направлении. Мы сидели в том же самом кабинете, только народу было поменьше: Дрейманис, Ванадзинь и я. Время от времени заходил Ребане, приносил синие полотнища экспертизы, но и без них можно было бы обойтись. Задержанный не запирался, напротив, могло даже возникнуть впечатление, что самообвинение доставляло ему что–то вроде наслаждения. О врачебном диагнозе он говорил с почтением, словно это было присвоенное правительством почетное звание. В одной больнице была установлена эпилепсия с изменениями личности. В другом месте — раздвоение личности.

Обычно это начиналось с тумана, в котором он блуждал, теряя самого себя. И наружу вырывался другой человек. Не признававший никаких препятствий. Никаких условностей. Стремившийся уничтожить все, что вызывало раздражение. Иначе он мог погибнуть. Иначе верх снова одержало бы презренное существо. Школьник, над которым насмехались. Муж, которым распоряжались. Отец, не смевший повысить голос. Техник, с которым не считаются. Маленькое, робкое существо без денег, без влияния, без размаха. Способное только бродить по кладбищам. Там неизменно возникало желание убивать. Но долгие годы он не осмеливался. Когда о своих видениях и голосах он рассказывал жене, она лишь смеялась. Называла его чокнутым. Потом у него снова начались жуткие головные боли. Жена давала всякие порошки. Они не помогали, потому что в эти минуты в нем уже рождался другой человек. Тот, второй, Сильный. Никого не боящийся. И он уходил в лес охотиться на людей. Сначала он охотился на них лишь в воображении. Смотрел в глаза и ощущал свое превосходство. Люди ведь не знали о его мыслях. Не догадывались, что находятся в его власти. Что ему достаточно вынуть оружие, чтобы отправить их на тот свет. Но без толку стреляют только сумасшедшие, а к таким он себя не причислял. Но понемногу потребность становилась все сильнее, и второе «я» все трудней было утихомирить. Приступы случались все чаще. Все ясней звучали голоса, говорившие, что надо сделать, чтобы выстрел оправдался и он мог бы остаться человеком. Именно в это время старый шеф страшно разозлил его. Надо было отомстить. Убедиться, что Маркуль боится его. Так возник план: напугать, вымогая деньги. Но когда он впервые убил в лесу человека, все закружилось такой каруселью, что он даже забыл, зачем сделал это. В машине были ключи. Он сел в машину и катался. Поэтому под конец не хватило бензина, чтобы добраться до института. Но его это не огорчило. Голоса утихли, в душе наступил покой. Этого вполне хватило на какое–то время. Но затем директор института снова разбранил его за какой–то чертеж. И он понял, что нельзя складывать руки. Что заболеет, если не осуществит свой план.

Поэтому ночью он снова поехал в лес…

— Погодите! — остановил его Ванадзинь, подняв руку. — Вы могли бы указать место, где убили незнакомого вам мужчину? Как он выглядел?

— Не помню. Было темно, — неуверенно сказал он.

— Посмотрите, не опознаете ли его на одном из этих снимков? — Ванадзинь веером разложил на столе фотографии.

— Наверное, этот, — с запинкой проговорил он и показал верно. — А место найду без труда. Остановка автобуса «По требованию». Потом вперед — и направо, в лес. — Он заметно оживился, гордясь тем, что может доказать свое утверждение. — Там дорога к кладбищу немецких солдат первой мировой войны. Иначе он туда не заехал бы. Остановил машину под большим дубом и пошел прямо на меня. Я выстрелил.

— А машину вы могли бы описать? — спросил Ванадзинь, стремившийся соблюсти все процессуальные формальности.

— «Жигули» желтого цвета. Первая модель, но почти новая. Мотор еще не приработался. Когда я попробовал выжать сто тридцать, стал барахлить. И вообще — на мотоцикле совсем другое ощущение. У меня в подвале…

— Мы видели, — прервал его полковник и повернулся к Ванадзиню. — Не съездить ли, как вы думаете? Вызвать машину и свидетелей…

— Мне хотелось бы использовать его теперешнюю разговорчивость, — разумно возразил Ванадзинь. — Если не возражаете.

После этой демонстрации взаимного уважения допрос продолжался.

— Что вы задумали, когда отправились в лес во второй раз? Зачем взяли с собой флакон с эфиром?

— В тот вечер я чувствовал себя неплохо. Голоса не побуждали меня. Я поехал по своей охоте и не собирался убивать. Я знал, где живет старик. Я все разведал. В его семье тоже командует жена. Надо было эту Клару напугать. Чтобы ему было легче отдать деньги. Сперва я хотел раздеть его жену. Но она не выходит из дому. Я ждал в лесу три вечера. Она даже к морю не ходила. Наверное, потому и вырыла пруд в саду. Тогда я решил подстеречь какую–нибудь другую женщину из поселка.

— С эфирным тампоном?

— Чтобы не смотрела мне в глаза.

— А зачем взяли с собой оружие?

— Если бы она посмотрела. Тогда я бы ее убил.

Логика была потрясающей. Мне приходилось слышать, что душевнобольные рассуждают с железной логикой. До известной грани, за которой начинаются ложные выводы. Теперь я сам убедился в этом.

Я впервые понял, что в ту ночь он даже не увидел Ярайса. И понятно: что можно увидеть, глядя в яркий свет фар? Выпало целое звено в цепи ранее возникших аргументов. Юноша убит вовсе не потому, что преступник стремился избежать разоблачения, но нечаянно. Потому, что пересеклись их пути. Если бы он побежал от преступника, то жил бы и сегодня. Воистину, как нелепо!

— Вещи Лигиты Гулбис обнаружены в вашем подвале под резиновым матрацем. Владелица опознала их среди многих других предметов женского гардероба. Если желаете, можете ознакомиться с протоколом.

Следователь приподнял листок и снова положил на место. Видимо, сегодня он хотел составить общую картину событий, а детали уточнить потом. По опыту я знал, что за этим допросом последует множество других, на которых будут проверять и всесторонне исследовать даже самые мелкие факты, выяснять самые незначительные с виду, побочные обстоятельства.

— А в тот вечер, когда встретили в лесу Ярайса Вайвара, вы вышли из дома с обдуманным намерением убить?

— Не знаю. Это был не я, это был он. Перед тем на меня накатило. Хотел позвонить Маркулю, но не было сил. Чувствовал, что все испорчу. Боялся, что не смогу произнести ни слова. Что наберу неверный номер. Назову неправильный адрес. Боялся сам себя. Потом очнулся на полу. Голова болела, но была ясной. Я вдруг понял, что у меня ничего не выйдет, если не убью еще одного. Только это даст мне силы продолжать. Поставить последнюю точку. Я взял пистолет и поехал в лес. Хотел дождаться темноты. Но кто–то приближался ко мне слева. Что–то крикнул и кинулся на меня. Я побежал и спрятался в кустах. Оттуда увидел его лицо. Такие глаза, которые надо было закрыть навечно. Я вынул пистолет и выстрелил. Домой поехал на электричке. Чувствовал себя словно заново родившимся. Только намного позже появилась необходимость позвонить профессору и потребовать денег.

Он умолк. Полковник и Ванадзинь молчали тоже. Не сомневаюсь, что в своей практике они выслушивали еще более страшные и кровавые истории. Но разве это могло ослабить леденящее впечатление, оставленное этим признанием? Можно ли судить того, кто даже не поймет как следует, за что его судят? Мир его чувств ограничен лишь жалостью к самому себе, животным стремлением избежать боли. Где начинается и где кончается ответственность? Мы наказываем даже детей за каждое проявление жестокости, обращенное против насекомых, кошек, собак, внушаем, что дереву больно, когда у него ломают ветку, что и божья коровка горюет по пропавшим деткам. Но что можно втолковать больному, чьи мысли движутся по непредугадываемым орбитам? Человеку, непредсказуемому в своих действиях и невменяемому по их результатам?.. Не берусь судить.

Наверное, не знал этого и полковник. Он встал, вытер внезапно побледневший и покрывшийся потом лоб и сказал резче, чем собирался:

— Мы свое дело сделали. Задержанного преступника передаю в распоряжение прокуратуры. Думаю, что без заключения судебно–психиатрической экспертизы тут не обойтись… А вам, товарищ журналист, я не завидую: остались без уголовного сюжета с социальным подтекстом.

* * *

Я и сам себе не завидовал. Ясно, что от такого поворота дела, хотя и взятого из жизни, редактор не придет в восторг. К чему печатать материал, не содержащий практической морали? Пьяница и любитель длинного рубля Крум в роли преступника выглядел бы более воспитывающе. Но он, как и спекулирующий пленками Штейнберг, в этом деле не замешан. Столь же неудовлетворительно звучит линия брата и сестры Вайваров: чему она нас учит? Что даже у незначительных проступков могут быть такие вот далеко идущие последствия? Мелковато…

Я знал, что долго не смогу уснуть. И все же обрадовался, не застав дома ни Аспы, ни Силиня.

— Она согласилась, наконец, ознакомиться с его коллекцией записей?

— Она уехала к родителям. Я была бы не я, если бы не уговорила ее поступать в университет. Станет адвокатом.

Одно другому не мешает. А потом, у меня такое ощущение, что Силинь вовсе не так удовлетворен жизнью и самим собой, как стремится показать. Настоящий мужчина никогда не послал бы свою избранницу на такую опасность. — Моя жена всегда отличалась категоричностью в суждениях. — Ты в свое время даже не позволял мне купаться в Гауе… Нет–нет, Аспа заслуживает мужа и посерьезнее.

— А если она тоже влюбилась? — Я не хотел примириться с тем, что рвется и эта сюжетная ниточка.

— Тогда мои советы ей в одно ухо вошли, в другое вышли, — столь же безапелляционно заявила Милда, — и она сейчас пребывает в объятиях твоего лейтенанта. Ничего, рано или поздно ты все узнаешь.

Словно в подтверждение ее слов забренчал телефон. Но это был не Силинь.

— Надеюсь, мне удалось тебя разбудить, — сказал Козлов. — Если Ты все еще ищешь концовку для своего сочинения, могу помочь. Но только это не традиционный счастливый конец.

— Мне нужен хороший конец, а вовсе не счастливый.

— Два часа назад полковник Дрейманис помещен в больницу. На его место пока назначили меня.

Гудки в трубке неопровержимо свидетельствовали о том, что разговору пришел

КОНЕЦ.

Андрис Колбергс. Ночью в дождь…

– Только этого мне не хватало, – вслух сказал человек, осторожно ехавший на «Жигулях» бежевого цвета по разбитой, в рытвинах, лесной дороге. Было очень темно, лил дождь и ему захотелось услышать чей–нибудь – хотя бы свой – голос. Он чувствовал себя так, будто остался один–одинешенек на всем белом свете. Радио в машине не было, раньше он не обращал внимания на этот недостаток, а теперь думал: хорошо было бы все–таки иметь радио.

– Только этого мне не хватало, – снова повторил мужчина и снизил скорость: на ухабах угрожающе стучали амортизаторы. Дождь хлестал так, что «дворники» едва успевали смахивать воду с лобового стекла.

Где–то здесь должна быть развилка, подумал он, – еще одна такая же скверная дорога. Ему показалось, что из–за плохой видимости и низкорослого соснового лесочка, росшего вдоль обочин, он не заметил ее и проскочил мимо.

«Хотел сэкономить километров пять, а бензину сжег на десять. Не говоря уж о том, что потерял столько времени! Поехал бы по кольцевой – давно был бы на месте, так нет же, решил по прямой. Плавай теперь тут как болван!» – ругал он себя.

Заметив, наконец, поворот, он свернул на ухабистую и раскисшую дорогу, какой становится проселок, когда льет как из ведра.

Тем не менее настроение у него, было довольно бодрое: дела, накопившиеся за прошедшую неделю, удалось уладить быстро. В районе, откуда он возвращался, он застал нужное начальство, получил необходимые подписи. Даже в минуты самых радужных надежд он не мечтал, что управится со своими делами за один день и сможет вернуться в Ригу. Да еще и время останется. Поэтому ему и пришла в голову мысль заехать к себе на дачу и прихватить старую чертежную доску, к которой он привык и за которой чувствовал себя гораздо удобнее, чем за новой.

Дождь припустил, и непроглядная тьма, которую протыкали лучи фар, на поворотах ломавшиеся о стволы деревьев, еще больше сгустилась.

Чтобы скоротать время, мужчина решил думать о чем–нибудь особенно приятном. Месяца два назад он возобновил занятия спортом и одним махом сбросил несколько лишних килограммов, хотя до нормы было еще далеко. Приятель предупредил, что эти килограммы он быстро наверстает, как только бросит баскетбол. Правда, тренировки никак нельзя было назвать настоящими – просто два раза в неделю они снимали спортзал, где «старики» собирались, чтобы размять кости и попотеть, однако, не желая называться «группой здоровья», с ходу взяли на себя слишком большую нагрузку – после первых тренировок болели и трещали кости. Но прежняя ловкость возвращалась, и дыхание сбивалось уже только к концу полутайма.

Лес кончился неожиданно, но из–за дождя свет фар не бил далеко даже по ровному полю, по краям которого маячили редкие огоньки.

Впереди темнел поселок и дачи, где в такое время никто не жил, хорошо, если по воскресеньям наезжали редкие дачники – прибить доску, подкрасить что–нибудь или просто покопаться в саду.

Ехать оставалось с километр.

А дождь все барабанил.

«Жигули» приближались к главной дороге, лучи фар уже пересекали ее, и тут водитель заметил приближавшуюся слева машину, а справа – ватагу шумных парней. Должно быть, они только что вышли из кафе: их громкие голоса перекрывали шум мотора и дождя.

Когда они попали в полосу света, мужчина заметил их разноцветные, но одинаково промокшие нейлоновые куртки и совсем еще детские лица. Их было шестеро или семеро, и он подумал: ничего, армия вас вышколит.

Автомобиль слева – это была «Волга» – почти уже приблизился к перекрестку, водитель «Жигулей» решил не рисковать, пропустить его на перекрестке и только потом выезжать на главную дорогу. Он боялся, что в такой темноте подведет глазомер.

Он смотрел на уходящих парней – теперь ватагу освещали фары «Волги».

Акселераты храбро шлепали по середине дороги, но, должно быть, решили все же уступить машине. Ватага разомкнулась на две части, отойдя к обочинам и оставив для проезда достаточно места, даже более чем достаточно – грузовик мог бы проехать.

И тут произошло непредвиденное. Видимо, одному взбрело вдруг в голову, что его место – среди ребят по другую сторону дороги. В этот момент «Волга» находилась от парня всего в нескольких шагах, но он был уверен в своей ловкости и рванулся вперед.

Прыгнув, он поскользнулся, но не упал, а лишь споткнулся. Этого было достаточно – «Волга» зацепила его правым крылом или бампером и отбросила в сторону, словно сноп соломы. От резкого торможения ее занесло на перекресток.

Все случилось внезапно, водитель «Жигулей» успел лишь подумать: шофер не виноват, он ничего уже не мог изменить, хорошо, что я все видел и смогу это подтвердить, если потребуется.

На шоссе и вокруг наступила тишина, слышался лишь шум дождя.

Водитель «Жигулей» до предела напряг зрение и все же сумел разглядеть что–то черное, бесформенное, распластавшееся почти на самой середине дороги и несколько фигур вокруг.

Бежевые «Жигули» вырулили с боковой дороги на главную и остановились за машиной, сбившей парня.

«Я должен ему хоть что–нибудь сказать… Как–то утешить его… Он же не виноват – предотвратить все равно ничего не смог бы… Надо вызвать «скорую“ и автоинспекцию… В кафе должен быть телефон… Если оно еще открыто… Но главное – спокойствие… Главное спокойствие…»

Мужчина выключил мотор, открыл дверцу и вышел. Только сейчас он заметил, что в «Волге» сидят двое.

«Тем лучше, совсем хорошо, – подумал он. – Еще один свидетель».

Сзади раздался топот бегущих парней. Думая о том, что сказать незадачливому водителю, он не успел даже обернуться.

Удар немного задел плечо, скользнул по нему и пришелся в шею, ниже подбородка, но был такой сильный, что мужчина упал, оглушенный.

– Ты за что Толика, свиное рыло? За что…

– Дай ему ногой!

От удара под ребра перехватило дыхание, но сознание он не потерял. Он втянул голову в плечи, насколько это было возможно, и прикрыл кулаками лоб, как это учили делать, если противник загнал тебя в угол и сыплет град ударов. Теперь голова была защищена. Живот можно прикрыть, подтянув колени, но бока оставались открытыми и были хорошей мишенью.

Он мог ждать помощи только из «Волги», но там почему–то мешкали.

И вдруг сквозь ругань и воинственные выкрики парней он услышал резкий рык мотора «Волги» и визг колес, буксующих на мокром асфальте, пока машина набирала скорость. В его взгляде, прикованном к «Волге», было скорее удивление, чем упрек, хотя мужчина сообразил, что сидящие в машине прекрасно поняли ошибку пьяных дикарей, которые были уверены, что их дружка задавили «Жигули». В «Волге» решили этим воспользоваться и оставить незнакомого бедолагу на растерзание акселератам и таким образом благополучно выпутаться из неприятной истории целыми и невредимыми.

Вечно бить нельзя.

Бьющий тоже устает. А пятеро бьющих устали еще быстрее – в свалке они мешали друг другу. Они решили позволить себе небольшую передышку и обсудить, как лучше завершить начатое дело.

Тут поваленный на землю мужчина пинком обеих ног отшвырнул чересчур близко подошедшего парня. Наверно, это был заводила, потому что остальные отпрянули в стороны, и мужчина успел вскочить на ноги.

– Ребята, вы что, идиоты?.. – отступая к машине, хрипло шептал он. – Я же…

Но его не слушали. Образовав круг, они наступали.

Парень, отброшенный пинком в сторону, тоже поднялся.

– Никуда ты, дяденька, не смоешься… – Он раскрыл большой карманный нож. – Мы тебе за Толика… Ты нашего Толика…

«Если хотя бы мотор работал, можно было бы попытаться…» Вдруг он вспомнил о саперной лопатке под передним сиденьем, которую всегда возил на случай, если вдруг застрянет на проселочной дороге. В городе ему приходилось работать мало – хорошо, если за год набиралось несколько месяцев.

«Дверца открыта… Пусть подумают, что я хочу сесть за руль и завести мотор…»

Прижатый к открытой дверце машины, он ловко присел и удачно схватил лопатку прямо за ручку.

И замахал ею над головой, как индейцы в вестернах машут томагавками.

Тот, с ножом, отступил немного, остальные продолжали наступать. «Ясно. Пока воюю с этими, мне воткнут нож в бок».

– Послушайте, ребята!

Все произошло почти одновременно: рывок крайнего акселерата, который пытался дотянуться до жертвы, удар лопаткой и жуткий вопль, остальные отпрянули назад и бросились бежать, а пострадавший, схватившись за левую руку, продолжал орать от боли, перемежая крик непристойной бранью.

Ключ зажигания, к счастью, торчал в замке, мотор послушно завелся.

Парни шарили в кустах, ища камни. Один из них бросил, но промахнулся, другой попал в крышу. Камень, видно, был большой и острый: на следующий день утром на металле он увидел две глубокие царапины.

Он рванул с места, не закрыв дверцу, и лишь когда отъехал метров сто, захлопнул ее. Тогда же подумал, что все еще идет дождь, что шоссе скользкое, «дворники» не успевают справляться с потоками, обрушивающимися со свинцового неба, что он уже выехал из поселка, что в левом боку при вдохе колет, словно шилом.

«Должно быть, сломано ребро», – подумал он.

Вот тогда он разозлился.

Догнать! До границы Риги еще далеко, скрыться им некуда!

И гнал свои «Жигули», уже не думая ни о дожде, ни о плохой видимости, – если бы дорога не была односторонней, даже огни встречных машин не заставили бы его быть осмотрительнее. Он уже не думал о глубоких канавах вдоль обочин и о том, что машину на повороте может занести.

«Эти пьяные молокососы меня убили бы! Я был на волоске от смерти!»

Острая боль в боку не унималась, злость на удравших росла.

Через Баложкалнс он проскочил, не снижая скорости, у въезда в город догнал первые габаритные огни – красные точки на фоне темного шоссе.

Нет, не та! Он хорошо запомнил номер той машины, потому что увидел его в тот момент, когда был сбит на землю, а хмельные, жаждущие крови подростки безжалостно пинали его ногами. Он увидел номер, когда машина рванула с места. Номер он четко различил. Тогда его охватило отчаяние, потому что вместе с машиной, скрывшейся в темноте, растаяла надежда на помощь, а может быть, и на спасение.

«Убежал с места происшествия… Пьяный, конечно…»

О, как ему хотелось, чтобы шофер действительно оказался пьяным. Его осудили бы лет на восемь, а может, и больше. По крайней мере – восемь: он вспомнил слова юрисконсульта, когда в управлении обсуждался подобный случай.

Следующую легковую машину он нагнал уже в потоке автомобилей, но и это была не та. Тогда он понял, что напрасно ищет приключений на свою голову: скорость уже не поможет, наживешь только новые неприятности.

Раз он знает номер, автоинспекция разыщет виновного в течение получаса. Жаль только, что сегодня вечером ему не удастся посмотреть на водителя. Почему именно сегодня? Должно быть, до самого суда не удастся.

Был поздний час, но жена еще хлопотала на кухне – звякала кастрюлями, а дочери в своей комнате над чем–то весело смеялись. Пройдет немного времени, и они будут целоваться с такими же юнцами, которые днем, может, очень даже неплохие ребята, а по вечерам – пьяные, группой могут избить или даже убить. Не моргнув глазом. Будто не сознавая, что делают, а на самом деле прекрасно все сознавая.

– Алло! Ноль два? Милиция?

– Дежурный по городу слушает.

– Я звоню в связи с аварией…

– Вы должны звонить не сюда, а в автоинспекцию…

– Да, но…

– Запишите номер телефона.

Аппарат находился в коридоре, он пошел в комнату, нашел бумагу и карандаш, записал продиктованный шестизначный номер.

– Автоинспекция слушает!

Он рассказывал, его внимательно слушали.

Желая быть абсолютно объективным, он сказал, что в поведении виновного были и оправдывающие мотивы.

– Представьте на минуту, если бы меня там не было. Представьте, что водитель в машине один. И вдруг такая авария. Разве…

– В случае аварии водитель транспортного средства должен оставаться на месте и ждать, пока прибудет автоинспекция. Это элементарно. Это черным по белому записано в правилах движения.

– В таком случае на сей раз вы обнаружили бы там два трупа.

– Не понимаю.

– Эти мальчишки убили бы водителя, мстя за своего дружка. Вот я и спрашиваю, как следует поступить в подобной ситуации?

– Я здесь сижу не для того, чтобы теоретизировать.

– Какое там теоретизирование! Меня только что чуть не прикончили. Мне просто повезло.

– Вам?

Мужчина продолжал рассказывать, но чем ближе подходил к финалу, тем сильнее мялся. Факт, что он ударил подростка острием лопаты и тот завыл, схватившись за руку (она наверняка была перебита), представлялся теперь просто зловещим. Хотя там, в кромешной тьме, у него действительно не было другого выхода.

– Совершенно случайно мне удалось вырваться и вскочить в машину, – мужчина рассказывал все медленнее, чтобы не проговориться о лопате. Весь ход разговора настроил его на другое отношение к происшествию. «Как бы самому не пришлось, оправдываясь, ходить по кабинетам следователей!»

– Алло! Я вас не слышу! – звучал в трубке голос автоинспектора. – Алло! Должно быть, разъединили, перезвоните, пожалуйста! Вы меня хорошо слышите? Алло!

Мальчишки уверены, что дружка сбили его «Жигули». Если теперь, обсудив случившееся, кто–нибудь из них и думает иначе, все равно скажут – виноват водитель бежевых «Жигулей», чтобы оправдать свою расправу над ним.

В «Волге» сидели нечестные люди, в этом он уже не сомневался. Они скажут, что ничего не видели, или, что еще хуже, разовьют и дальше версию мальчишек–переростков – лишь бы избежать ответственности. А если один из тех двоих – какой–нибудь царек? Или царек со связями? Тягайся потом с таким…

Еще эта лопата!

Расскажешь о ней, потом на тебя же покажут пальцем: убийца ребенка! И чем сильнее и убедительнее будешь защищаться, тем с большей уверенностью в своей правоте будут судачить любители сплетен.

Он схватил карманный фонарик и спустился во двор, где стояла его машина. Осмотрел номерной знак. Слой грязи на нем его успокоил. Вряд ли мальчишки его запомнили. Если вообще могли сообразить, швыряя камни, что надо запомнить номер. Слой грязи на номере наверняка был еще толще, потому что тогда он только–только выехал на асфальт, проделав с десяток километров по дрянной проселочной дороге. А если его все же разыщут, то… В конце концов ведь он свой долг выполнил и в автоинспекцию позвонил – в случае необходимости это можно будет доказать.

Мужчина вынул из шкафа чистую пижаму и направился в ванную. В боку все еще кололо, но теперь, казалось, уже меньше.

Глава I

Я расстегиваю ремешок, и рушится вся сложная конструкция связок и подвязок, на которых держится кобура пистолета под моей левой подмышкой. Рушится сразу, потому что он по размерам небольшой, но тяжелый.

Открываю сейф и с минуту размышляю – оставить пистолет или взять с собой?

Конечно, оставить, но если такой вопрос вообще возникает, значит, я не очень в этом уверен.

Конечно, оставить – в кого мне там стрелять? И все же я не совсем уверен, что действую правильно.

В дверях кабинета показывается голова Ивара.

– Мы помчались, – говорит он.

– Ну тогда ни пуха ни пера. Стоп! Подожди!

– Что–нибудь новое?

– Нет. Я подумал о понятых… Черт знает, какие у него отношения с соседями…

– Ты прав. Ставлю тебе пять! Он может обработать соседей – кого улещиванием, кого угрозами, чтобы они отказались давать показания.

– По пути загляни в штаб дружины и попроси пару человек из пожилых, кому уже трудно патрулировать. Соседи почти всегда говорят предвзято – или в одну, или в другую сторону. Но в обоих случаях это плохо.

– Не исключено, что мы провозимся всю ночь и все равно не управимся. Уверен – там нас ждут сюрпризы. Саша с Вилманисом набили бланками целый портфель.

– Предупреди понятых, что на работу завтра могут не попасть.

– Если больше указаний нет, то я исчезаю. Когда будем осматривать другой дом?

– Исчезай, я тоже сейчас пойду. Мне кажется, в другом ничего не обнаружим.

Запираю и пломбирую сейф. Если вообще пломбированием можно назвать вдавливание двух шнурков в пластилин.

До шести осталось всего несколько минут, а мне еще надо успеть к Шефу.

Секретарша уже ушла. Стучу.

– Входите, входите… – За обитыми двойными дверями слышится низкий глухой голос. С хрипотцой. Голос у полковника не очень приятный, прокуренный. Хотя последние два года, с тех пор, как наш доктор Светлана проколола ему уши китайскими иголочками, полковника с сигаретой больше не видели. Так же, как до этого не видели без сигареты.

Шеф озабочен. Улыбка выдает. Замечаю сразу – ведь я его ученик.

– Ты едешь брать его?

– У меня нет другого выхода, – отвечаю. – Надо лишить его телефона.

– Какую назовешь причину задержания?

– Я скажу ему правду.

– Правда – это только половина, вторую половину еще следует доказать. Нужны факты. Кроме того, его роль в случившемся невелика.

– Невелика? Пока что я не могу этого утверждать, у нас еще нет полной информации, не хватает целого звена. Там видно будет. Бумага у меня в кармане. Ирина подписала, не моргнув. Спулле. Вы еще будете здесь какое–то время?

– Часов до десяти наверняка… Посижу и спокойно почитаю… Из дома меня теперь выживает крик – только здесь и можно спрятаться.

Внучки, которыми Шефа недавно осчастливили, – это всего лишь вежливая отговорка. Конечно, они мешают, но не настолько, чтобы нельзя было почитать. Другого, может быть, полковник и мог бы убедить в этом – только не меня. Я пришел сюда после университета – скоро мне исполнится сорок, – и все это время мы практически работали вместе; многие годы бок о бок! Тогда полковник еще не был произведен в начальники. Близкими друзьями мы, правда, не стали из–за разницы в возрасте, определяющем круг знакомых и интересов, однако знаем мы друг друга хорошо и, наверно, ни я от него, ни он от меня уже не сумеем скрыть, что у кого на душе. Вовсе не внучки виноваты в том, что он сегодня не идет домой. Он знает, что задержание Наркевича – на самом деле это вполне можно назвать арестом – вызовет у многих недоумение и даже возмущение, а у некоторых – желание активно вмешаться и поскорее устранить недоразумение. Казалось бы, люди, наделенные властью, именно так и должны поступать, однако форма вмешательства бывает иногда чересчур категоричной. Просто удивительно, куда в таких случаях пропадает их интеллигентность, благодаря которой они и были удостоены высоких постов. Ведь не может быть, чтобы власть и интеллигентность были понятиями несовместимыми, скорее занятые такими мужами посты слишком для них высоки, и они, стараясь побороть собственные комплексы, делают торжественно–хмурые лица, более всего опасаясь, что люди заметят, какими до смешного маленькими выглядят они в предоставленных им креслах. Многие не выглядят, а они выглядят. Именно такие и постараются проявить активность в связи с задержанием Наркевича, хотя в отличие от нас, у них нет никаких достоверных данных о его виновности или невиновности. Шеф сегодня не идет домой потому, что там ему в присутствии семьи неудобно будет отвечать на телефонные звонки. В свое оправдание ему придется называть кое–какие факты, которые не следует слышать ни дочерям, ни зятьям; придется дипломатично изворачиваться, и мне кажется, что подобное действительно не следует слышать ни дочерям, ни зятьям, потому что это вряд ли поднимет его авторитет в глазах семьи. Когда Шефа назначили на пост начальника, внезапно обнаружились его дипломатические дарования, но это не повысило его авторитет в моих глазах – скорее наоборот.

– Я могу дать тебе свою машину, – говорит полковник.

– Спасибо. Говорят: дают – бери. Легковая ему, конечно, больше подойдет, чем наша оперативка. Это ведь в центре, на езду и десяти минут не уйдет.

– Когда вернешься?

– Обменяемся двумя–тремя вежливыми фразами, а потом: «Руки вверх! Стреляю без предупреждения!»

– Слишком ты весел сегодня, как бы не пришлось плакать. Держись!

Чего мне держаться, для меня и так все ясно и просто. Вот вам тут придется отбиваться от звонков, как подстреленному льву. А сумеете остаться неприступной крепостью, то я под вашим прикрытием смогу работать быстро и точно. Наркевич, конечно, твердый орешек. Но вы всегда меня учили, что перед лицом закона все равны, что за содеянное каждый должен получить по заслугам, независимо от ранга, в противном случае законность как таковая выродится, а вместе с законностью выродится и само общество – пышным цветом зацветет коррупция, которая работает, как жучок, и сгрызает все тоже, как жучок, и на каждой новой ступени становится все опаснее, потому что с нею все труднее бороться. Для меня, конечно, эти мысли не были откровением, вообще–то они плод ума философов, а для меня всегда было важно то, что так действуете именно вы – мой начальник, коллега и учитель.

Вы всегда учили меня, что общество только приобретет, если нарушитель закона будет наказан, и это стало для меня аксиомой, но когда мне пришлось решиться на арест Наркевича, я заколебался.

«Он гениальный хирург», – говорили мне. Так говорили даже те, кто Наркевича терпеть не мог, завидовал ему или откровенно ненавидел, и не было оснований им не верить, просто эти слова приобретали совсем другой вес. Говорили, что, оперируя, Наркевич мог сделать то, чего не умел никто, что он спасал жизнь даже в безнадежных случаях. Медицина – совершенно незнакомая мне область, поэтому я не могу повторить те многочисленные латинские термины, которыми засыпали меня для подтверждения гениальности Наркевича.

И теперь, решившись на его задержание, я должен взвалить на себя и ответственность – а вдруг кому–нибудь на операционном столе срочно потребуется его гениальность. Успокаивал я себя тем, что из двух зол выбрал меньшее.

Троллейбусы катят плавно, свободных мест достаточно, никто не стоит. Как обычно под вечер, когда люди после работы уже разъехались по домам, но по маршрутам развлечений еще не отправились.

И хотя часы показывают шесть, на улице уже совсем темно – насколько темно может быть в центре города, когда горят все фонари, сверкает красная и зеленая реклама кафе, едут автомашины с включенными фарами и вдобавок кругом все занесло белым снегом – на сей раз, кажется, надолго.

– Останови! – говорю я шоферу, вспомнив, что на углу есть телефон–автомат. Ведь прежде надо узнать, дома ли он.

Длинные гудки, затем довольно низкий, неприветливый женский голос.

– Алло!

– Могу ли я поговорить с профессором Наркевичем?

– А кто его спрашивает?

Холодный тон разбудил во мне черта.

– Вы меня не знаете, – говорю. Это еще не ложь, ложь сейчас последует. – Я от Эдуарда Агафоновича. От Эдуарда Агафоновича Лобита. – Эдуард Агафонович по–латышски не говорит, поэтому я подумал, что следует упомянуть отчество.

Женщина молчит: ждет дополнительной информации.

– Я имею честь говорить со Спулгой Раймондовной?

– Да.

Ответ короткий, отрывистый, значит, ждет еще чего–то.

Хорошо, она получит то, чего хочет.

– Эдуард Агафонович сказал, что обязательно позвонит и предупредит о моем визите. Если не успеет из Риги, то позвонит из Москвы. Он был уже на пути в аэропорт, когда я рассказал ему о своем деле. Сказал, что вернется через неделю, но я, к сожалению, так долго ждать не могу… Такое положение… Он сказал, что позвонит вам, что профессор, может, будет так любезен и поможет мне.

Знаешь ли ты, женщина, хотя бы то, что Лобит сегодня действительно улетел в Москву? Рейсом номер двадцать девяносто четыре. В двенадцать пятьдесят.

Она знает, поэтому начинает рассказывать, что на Московской междугородной телефонной станции что–то изменилось – теперь вместо ноля надо набирать двойку, а Лобит, может быть, об этом не знает, многие приезжие не знают, поэтому мучаются и не могут дозвониться из Москвы до Риги. Интонация сделалась любезной, даже сочувствующей. Может, я несправедлив к женщине, но мне показалось, что она почуяла в воздухе запах денег. Тех самых полутора тысяч, без которых, как говорят, профессор не подходит к операционному столу и не берет в руки скальпель. И при этом еще поясняет: а знаете, во что обошлась бы вам такая операция в Штатах или Канаде? Вы бы остались голыми и босыми и на всю жизнь в долгах.

Но, отвечает она, мужа сейчас нет дома – у него затянулось заседание коллегии, однако в семь часов он мог бы принять. Есть ли у меня адрес?

Есть у меня адрес, Спулга Раймондовна, конечно, есть.

Наркевич Спулга Раймондовна, родилась в Риге, возраст – сорок три года, мать совершеннолетнего сына, образование высшее, работает в институте на полставки и наверняка только для того, чтобы не потерять квалификацию.

– До свидания.

– Спасибо, до свидания!

Выходя из стеклянной будки–автомата, я вдруг подумал, что толком и не знаю, как выглядит профессор Наркевич. Правда, я видел его фотографию (она при мне, в кармане), и со слов опрошенных, а также в результате чтения и перечитывания документов в воображении сложился весьма конкретный образ, который – как обычно бывает! – не соответствует реальному. Стройный, но не высокий, иначе выглядел бы неуклюжим, костлявым. Спортивный, если каждую весну ездит в Карпаты кататься на лыжах. Там он на две недели снимает целый двухэтажный дом, где живет лишь старушка хозяйка, выполняющая обязанности кухарки и прислуги. Гости, которых он приглашает, живут в свое удовольствие, бесплатно. Компания почти одна и та же, без барских замашек, дружная. Так утверждали два разных человека, которые гостили у него в Карпатах в разное время и друг друга не знали. Они так и сказали: жили довольно просто, но весело и дружно. Наркевич среди них был, конечно, лучшим лыжником: терпеливо обучал остальных, если была необходимость. За два года – о других годах информации у меня нет – на лыжах он превзошел всех. Может быть, не только за два года?

– Вы спрашиваете, почему я ушел из его отделения? – переспросил меня один врач из отдаленной провинциальной больнички. – Ведь от него не уходят – не так ли? Да, не уходят, потому что боятся. Боятся преследований. Со мной – другое дело, сам я из деревенских, в Риге мне и не нравится. Жене, правда, было труднее привыкнуть, но теперь она в Ригу ни за что не вернется. Да и по сравнению с той комнатенкой в рижской коммуналке мы получили настоящий дворец. Итак, почему я ушел от Наркевича, к которому все так стремятся? Материально у него люди обеспечены, да и жилплощадь он умеет для своих вырвать… А у меня деревенский склад ума, и, кроме обладания всеми этими благами, я еще хочу быть человеком. Знаете анекдот про двух собачек, которые встретились на улице? Если знаете, скажите, дальше рассказывать не буду… Одна из них – облезлая дворняжка, которая спит где придется, и бегает от собаколовов, у другой на ошейнике висит золотая медаль, а дома перина и каждый день ей подают миску со свежими мозговыми косточками. «Какая ты счастливая, – говорит ей облезлая дворняжка, – жизнь такая…» – «Я и не жалуюсь, – отвечает баловень судьбы, – но ведь и полаять иногда хочется».

Видите ли – я тоже из тех, кому иногда хочется полаять. Наркевич к таким звукам не привык, от неожиданности его может кондрашка хватить, а он всегда на страже своего здоровья и своего материального благополучия. Мой лай он помнит по сей день, потому что как только мы посылаем в министерство заявку хотя бы на пару письменных столов, нам сейчас же вставляют палки в колеса. С ведома Наркевича, как мне удалось выяснить. Итак, почему я ушел из отделения, где меня ожидало большое будущее и – по крайней мере! – одна диссертация? Не сумел смолчать.

– Однажды днем он оперировал, – продолжал рассказывать врач. – Операция была сложной, из зала он вышел усталый, но улыбающийся и довольный. «Гарантирую – жить будет! Сердце бьется как часы, легкие работают как кузнечные меха!» Он сказал это, конечно, намного подробнее и наполовину по–латыни, но мысль была именно такая: пациент жить будет, все в наилучшем порядке. Ночью дежурил я. Больной начал угасать. Я сделал все, что в таких случаях полагается, но больному не становилось лучше. Я звонил профессору на квартиру, но там никто не поднимал трубку. Тогда я подумал, что телефон, может быть, поврежден. На «скорой» меня быстро доставили к дому Наркевича, я отчаянно звонил в дверь квартиры, стучал, но мне не открыли. Когда я вернулся в больницу, конец уже был близок. Под утро пациент умер, не приходя в сознание. А в девять часов профессор прибыл на работу и, узнав о случившемся, во всеуслышание заявил: «Вот что, коллеги! Если каждый не будет добросовестно выполнять ту работу, которая ему доверена, то на успех рассчитывать нечего!» Если бы потом он ко мне подошел и хотя бы извинился, я, наверно, остался бы или постарался бы его понять. Но извиняться он вообще не способен. Так мы и расстались. Разве это лай? Лай был потом, когда заявление об уходе было уже подписано и когда я нашел место в провинции. До тех пор лаять я опасался. Тогда и выложил все, что о нем думаю, и напомнил, что подобные слова в подобной ситуации он говорил несколько месяцев назад другому врачу. И в тот раз я ему поверил! Поверил! Даже теперь мурашки по телу бегают, когда вспоминаю об этом. Ведь тогда я не знал, что профессор еще в ходе операции понял – больной не выживет – и только поэтому старался выглядеть перед коллегами довольным и успешно справившимся с делом. Чтобы никто даже не догадался о его неудаче. Понимаете? Наркевич выше неудач, у него неудач не бывает, неудачи бывают только у других.

Вы меня спрашивали о деньгах. Я скажу, но только для вашего сведения, никаких бумаг писать или подписывать я не собираюсь. Не буду говорить об обыденных случаях, я скажу вам кое–что такое, от чего у вас волосы встанут дыбом – он требовал от родителей денег даже в том случае, когда твердо знал, что ничем не сможет помочь их ребенку.

– И вы молчали? – не выдержал тогда я.

– Да. Молчал. У вас есть дети? Да? Значит, вы меня поймете. Мне страшно. У меня сынишка, и может случиться, что ему потребуется операция. Никто от этого не застрахован. Там, где кончается мое «могу», начинается гениальность Наркевича. Да, вы не ослышались – гениальность! Очень возможно, что его гениальность мне будет необходима, тогда я заплачу эти полторы тысячи и куплю ее на несколько часов.

– Все любят своих детей, но не у всех есть даже несколько сотен рублей, чтобы заплатить.

– Не такая уж большая сумма… Можно что–нибудь продать…

– Не у всех есть что продать.

– Знаете, а все меня и не интересуют. Меня интересует мой ребенок.

Наркевичу сорок семь лет. Должно быть, он – один из наших самых молодых профессоров. Конечно, элегантен, костюмы шьет у дорогого мастера – они отлично подогнаны и нигде не морщат. У него белая или черная, всегда отполированная «Волга», которую он заменяет каждые три сезона. На заднем стекле занавесочки или фольга, которая превращает стекло в подобие зеркала – из машины видно все, с улицы – ничего. «Волга» в стиле, соответствующем рангу. В новой энциклопедии в томе на «Н» отведено место и его имени: для этого он обладает достаточным количеством почетных званий. Сам тоже работает над отдельными статьями. О хирургии.

Слегка запуржило. Упрекаю себя в том, что не позвонил Наркевичу домой из своего кабинета. Теперь не пришлось бы топтаться тут на углу, соображая, куда идти, сидел бы себе за письменным столом, и от группы Ивара, может быть, уже поступили бы какие–нибудь вести.

Что делать целый час?

– На час ты свободен, – говорю шоферу. – Потом подъезжай к соседнему дому и жди меня.

Перехожу улицу, но и здесь чувствую себя таким же лишним. Вдруг мне в голову приходит – Сады. За час я мог бы подъехать к окраине Садов и вовремя вернуться. Нет, далеко я забредать не стану, просто постою на окраине и посмотрю, как они выглядят, когда идет снег.

Сады… Откуда пристало ко мне это слово? «У нас в Садах», – сказал кто–то. А кто? В памяти всплывает красное лицо с кулачок, седая, довольно длинная щетина и окурок, зажатый в желтых зубах. «У нас в Садах», – сквозь зубы произносит мужчина, но окурок при этом даже не шелохнулся. Взгляд его косит, как у подглядывающего в карты соседа, но мы с Иваром тогда решили, что он смотрит на нас.

Подняв воротник, прибавляю шаг. Мне захотелось увидеть Сады заснеженными. Белыми и чистыми, а не оголенными и неприглядными, как еще совсем недавно, осенью.

Глава II

Осень тысяча девятьсот восемьдесят второго года выдалась необычной, даже дяденьки с длинными седыми бородами не могли припомнить такой. После первой половины лета, дождливой и холодной, когда кое у кого на грядке дважды померзли только что посаженные помидоры, когда все кругом затопило и в бороздах застоялась вода, когда из–за холода у рыболовов не клевала даже умственно отсталая рыба, когда стало ясно, что скот опять останется без сена, а горожане без картофеля, схватка циклонов и антициклонов вдруг прекратилась и людям улыбнулось горячее солнце на ясном голубом небе, которое продолжало оставаться таким же ничем не омраченным даже в начале ноября – температура по ночам держалась около восьми градусов по Цельсию, а метеорологи обещали, что будет еще теплее.

Довольны были все, только не спиннингисты – они свои неудачи всегда сваливают на направление ветра или другие капризы природы, сетовали на погоду также охотники, которые никак не могли изловчиться и попасть в быстрых и осторожных уток–северянок, да еще председатели колхозов: им для украшения в отчетах очень пригодился бы какой–нибудь ураган или другая катастрофа. Дождика хотя бы денька на два! – но нет, его так и не было. Правда, в середине октября чуточку прихватил мороз, но тут же отпустил – осеннее пальто так и не понадобилось доставать из шкафа. Начало событий, о которых я хочу рассказать, пришлось именно на эти дни.

Мороз не был крепким, он пощипывал только по вечерам и ночью, и огородники, которые не верят ученым предсказателям погоды, а полагаются лишь на такие приметы, как пение иволги, сети, сплетенные пауками, начали свой финишный спурт – сматывали полиэтиленовые пленки с парников, снимали последние, еще зеленые, помидоры – в конце концов дома они в тепле дозреют, зачем рисковать, от морозов почернеют, – вскапывали грядки, готовя их к зиме, укрывали и засыпали опилками, запирали свои будки и уезжали. Еще и позднее в электричке можно было кое–кого увидеть с саженцами сливы, груши или ягодных кустарников, но опоздавшие не в счет – Юрмала опустела и затихла.

Не скажу, что мы, постоянные жители Юрмалы, этот факт переживали болезненно: курортная кутерьма достаточно утомила нас за лето. Скорее мы были счастливы, что избавились от пестрой массы отдыхающих, целыми сутками прогуливающихся по пляжу не только с собаками, – некоторые, достигшие технического прогресса с опозданием лет на двадцать, не расставались с орущими транзисторами и портативными магнитофонами. Ежегодно для нас, юрмалчан, – прошло уже несколько лет, как я по семейным обстоятельствам вынужден был оставить Ригу и перебраться поближе к морю, – наступает очень приятный период тишины, когда можешь пойти с женой не только в кино, но и в кафе, при этом не приходится часами томиться за дверями в ожидании свободного места; когда ночью тебя не будят громко, но дурно поющие компании, возвращающиеся с пляжа, и когда утром, направляясь на работу в вагоне электрички, можешь устроиться поудобнее, чем в «Жигулях». Сорок минут комфорта на жесткой скамье за читкой утренней газеты – и ты в Риге.

В тот день рабочее время приближалось к концу, я записывал в настольный календарь все свои дела на завтра и время от времени поглядывал в окно на Бастионную горку, утопавшую в красно–желтой листве. Я снова думал о том, что уже давно не давало мне покоя. В рижских парках растет много редких сортов деревьев, выращенных с большим трудом. Раньше возле каждого ствола ставили дощечку, на которой было написано о распространенности этого вида, его родине, а теперь, как я заметил, прогуливаясь со старшей дочерью, таких дощечек остались единицы. Деревьям нужны шефы. Не мешало бы подкинуть эту идею инспекции по делам несовершеннолетних – пусть ее подопечные сделают новые таблички, это способствовало бы росту их самосознания. Именно самосознание им необходимо.

Вошел Ивар. Выглядел он озабоченным, и я не сомневался, что это опять дела сердечные: Ивар приближался к возрасту, когда либо женятся, либо навсегда остаются в холостяках. Обратите внимание на то, какими озабоченными выглядят такие мужчины: в ярмо супружеской жизни добровольно впрягаться они еще не хотят, но и стирать себе рубашки тоже больше не желают.

– Ты прямо в Юрмалу? – обеспокоенно спросил Ивар.

– Нет, – ответил я, ожидая его следующего вопроса, который обычно начинается со слов «Скажи, пожалуйста, не мог бы ты…». А в тот день я как раз мог: жена сказала, что задержится на работе и позвонит мне перед выходом. У меня было около полутора часов свободного времени, которое я мог бы продать ему, вопрос только – за какую цену.

– Скажи, пожалуйста, ты не мог бы… Более идиотской ситуации не бывает, но…

Я размышлял, кого мне жаль больше – Ивара или ту симпатичную девушку, которую я видел всего один раз и которой, если я откажусь, придется напрасно дрожать – осень все–таки! – на каком–нибудь углу. Выручить я согласился – как всегда! – и мой подчиненный широким скорым шагом удалился. Инструктировать дружинников вместо него, значит, придется мне.

Снова перечитал информативную сводку, но ничего заслуживающего внимания там не оказалось. Разве что в розыске угнанных машин дружинники могли бы нам помочь – тогда были два «Жигуля», «Москвич» и «Запорожец». Кривая угнанных машин постоянно растет, и по–моему, уже устарел закон, дифференцирующий преступления в этой области.

Вложив в пишущую машинку бумагу, я десять раз на пяти экземплярах отстучал номера украденных автомобилей, чтобы потом раздать их дружинникам, – мысленно употребляя слово «украденные», хотя писал «угнанные», потому что есть статья закона об угоне транспортного средства.

Статья эта предусматривает гораздо меньшее наказание, чем за кражу, и я еще не встречал ни одного автомобильного вора, который не знал бы всех тонкостей этой статьи и не пытался бы выдать себя за угонщика. К сожалению, многим это успешно удается.

Я, конечно, мог бы и не отстукивать на машинке, а попросить дружинников самих записать номера украденно–угнанных автомашин (для пострадавшего ведь это не имеет значения – мало мы еще сочувствуем пострадавшим) и особые приметы, но подумал: вдруг не у всех будет чем и на чем писать, а наспех оторванные от газеты клочки с записями в карманах изомнутся, буквы будет трудно разобрать, листочки же, которые я раздам, будут восприниматься по–другому; их положат в бумажники и воспользуются ими не только сегодня, во время патрулирования, но и завтра, послезавтра: как только они заметят где–нибудь в лесу или у края тротуара машину, по всем признакам брошенную, достанут листочек и сличат номер. Дружинники – народ наблюдательный, им не мешает сыскная рутина, как нашим работникам, у которых номерами машин испещрены все записные книжки, к тому же индивидуальные маршруты добровольных помощников милиции пролегают по таким дворам и улицам, где мы никогда не патрулируем.

И вот неторопливым шагом я уже подхожу к штабу добровольной народной дружины, не привлекая внимания, прохожу через большую комнату, которая постепенно заполняется людьми, – я здесь бывал, план помещений, знаю хорошо, – и в задней, меньшей комнате за монументальным письменным столом замечаю пожилого бритоголового мужчину с выражением непоколебимости на лице – такими мне представляются генералы перед решающим сражением.

Для пользы дела следователи–криминалисты носят форму во время строевой подготовки или в торжественных случаях, а на сей раз ни то, ни другое, поэтому моя личность особого доверия у бритоголового (он начальник штаба народной дружины) не вызывает, и я вынужден предъявить служебное удостоверение. Но и оно, кажется, его не очень убедило. По–моему, он принадлежит к тем, кто признает лишь людей, которым перевалило за шестьдесят (еще лучше, конечно, за семьдесят), потому что все, кто моложе их, кажутся им легкомысленными. Даже свой рапорт – явилось столько–то, патрулировать будут там–то – он протараторил так, будто я вовсе не достоин его слушать.

Наконец собрались все, и я прохожу в большую комнату – рассказать, на что особенно следует обратить внимание, напоминаю некоторые прописные истины и раздаю листки с номерами угнанных машин.

– Мне не надо, – мотает головой пожилой мужчина в сером полупальто из деревенского сукна, одетый по сравнению с другими довольно неопрятно. У него грубые, плохо вымытые руки, с короткими сильными пальцами. Стоит у входной двери, которую даже в холодные вечера держат открытой настежь: вентиляция в помещении плохая, да и прятать здесь нечего.

Штанины и полуботинки у мужчины облеплены жирным черноземом. На дружинника он не похож, скорее это посетитель. Никто не заметил, когда он вошел, так как взгляды всех были устремлены на меня. И вопрос, по которому он пришел, наверно, не казался ему значительным, поэтому прерывать мою речь он не стал.

Я иду по кругу, раздаю листки дружинникам, начальник определяет каждой группе маршрут патрулирования и с решительностью, свойственной инструкторам парашютистов, одну за другой провожает группы за дверь.

Вернувшись в заднюю комнату к письменному столу, я заметил, что старик в полупальто направляется ко мне. Ходьба дается ему с трудом: ноги у него словно одеревенели и в коленях почти не сгибаются.

– Я к вам, – подойдя ближе, говорит он.

– Пожалуйста, по какому вопросу? – откуда ни возьмись бритоголовый начальник штаба уже восседает на своем стуле (тоже монументальном) и открывает журнал регистрации происшествий.

– Я к нему, – мужчина кивает в мою сторону. – Нам надо поговорить с глазу на глаз.

– Извините, – говорю я бритоголовому, и вдвоем с незнакомцем мы направляемся к выходу, но я вижу, что бритоголовый не принял бы от меня извинения, даже опубликованного в газете. По–военному вытянувшись за письменным столом, непоколебимый бритоголовый смотрит так, словно хочет сказать, что нет такой тайны, которой он не знает, и во всем подлунном мире нет ничего такого, чего ему не положено знать.

В его глазах я наверняка молокосос–выскочка, откровенно проявляющий нахальство.

От тротуара нас отделяют три бетонные ступеньки, и я помогаю старику преодолеть их.

– Пойдем потихоньку, – предлагает он. – Там при всех я не хотел… Не окажись вы тут, из штаба дружины я бы только позвонил в милицию… Не стоит поднимать лишний шум.

– Не понимаю.

– Наверно, труп.

– Где?

– Тут, неподалеку – в Садах.

– Наверно или точно труп?

– Да, покойник. Я видел спину и затылок. Я ничего не трогал, а сразу пошел звонить.

– Может, пьяный… заснул?

– Его уже раздуло. Я потому там ничего не стал говорить, чтобы не бросились смотреть… Испортили бы следы… Следы – дело очень важное, я знаю – сам после войны служил в милиции. На Большом кладбище бандиты меня и подстрелили – вот потому теперь в танцоры уж не гожусь.

Сады… Так вот почему у старика штанины и полуботинки облеплены жирной землей.

– Кто–нибудь, кроме вас, видел?

– Нет. Сходим туда сначала вдвоем, может, он и не убит, а сам испустил дух.

– Следствие все равно начинать придется.

Мы сворачиваем в тихий, короткий переулок с добротными домами, построенными еще в тридцатые годы, – у некоторых на входных дверях сохранились бронзовые ручки, – и вскоре оказываемся возле длинного сооружения из силикатного кирпича. По виду оно напоминает барак, какие немцы строили для военнопленных. Только у этого двери лепятся одна к другой – все из шпунтованных досок, уложенных «елочкой», и закрыты они тщательнее, чем сейфы. Это гаражи. Мимо них, среди засохшей и потемневшей, почти в человеческий рост, крапивы тянется узкая утоптанная тропинка – вдвоем по ней никак не пройти, поэтому добродушный старик идет впереди.

Постепенно сгустились сумерки и положение осложнилось. Конечно, осмотр места происшествия можно произвести и при свете прожектора, но в таком деле всегда важна быстрота: мощное же освещение организовать не так–то просто, да и при нем, бывает, не все заметишь.

Широкую канаву за гаражами мы переходим по мосткам и вступаем на территорию садового кооператива, о размерах которого у меня нет четкого представления. Сады – словно отдельное, само по себе существующее государство, со своим ритмом жизни, своей архитектурой и своим населением. Они красивы какой–то своей красотой и в то же время есть в них что–то неприятное и непонятное. «Гибрид пиратского судна, помойки и желтой сливы», как сказал Ивар, которому пробелы воспитания, полученного в детстве, не удастся заполнить пожалуй, до самой пенсии. К Садам примыкают двенадцатиэтажные дома, которые высятся как бело–голубые свечи, а вдоль пролегла асфальтированная дорога с высокими лампами–светильниками на столбах, в них свистит ветер, мимо проносятся автомобили со скоростью, далеко превышающей указанную в правилах движения. От главной магистрали ответвляются вполне проезжие дороги – где с гаревым покрытием, где вообще без покрытия, но везде рытвины засыпаны всяким мусором, вплоть до сплющенных консервных банок. Место здесь низменное, почва мягкая – сыпь в рытвины что угодно, сыпь хоть целую гору – к весне все усядет. У обочин свалено разное добро тех, кто строит что–нибудь по мелочи, и хозяев парников – то тут, то там у калиток видны кучи галечного песка, торфа или навоза, ссыпанные с самосвала. С обеих сторон вдоль большой дороги тянутся сточные канавы: вода в Садах весной стоит долго, а за канавами – где ровные, а где покосившиеся или с подпорками – плотные изгороди в рост человека: чтобы прохожие не заглядывали.

Я вспомнил, как однажды летом проезжал через Сады с оперативной группой. Это было, наверно, в самом начале лета: яблони стояли в полном цвету, а изгороди, увитые диким виноградом, фасолью и хмелем, напоминали зеленые валы, но осенью все выглядело уныло: обнажились надломленные и сгнившие рейки, небрежные заплаты из проволоки на металлических решетках, ржавое арматурное железо и засохшие стебли вьюнка.

И хотя возле некоторых участков можно увидеть легковую машину, все же сады–огороды – это владения людей, которые из–за своего возраста и недостатка средств не в состоянии строить дачу где–нибудь под Ригой, а рады и такой возможности с пользой побыть на свежем воздухе: посадить дерево или вскопать грядку под редиску. Некоторые занимаются огородничеством уже десятки лет. Помню, еще мальчишками мы бегали сюда после уроков поглазеть на тренировки жокеев или через щели в заборе следили за тем, как мелькают потные бока коней, легкие двуколки и яркие разноцветные атласные рубашки наездников. В те времена самые высокие яблони здесь были высотой с двухэтажную трибуну ипподрома. Домики, летом укромно прятавшиеся в зелени – лишь кое–где мелькнет крыша или труба (редкий хозяин имеет печь), – в общей осенней наготе открывают свои обшарпанные бока, повествуя о скромном достатке владельца, его изобретательности и постигших его невзгодах: пожаре, гнили или протекающей крыше.

Большинство домиков пережило несколько эволюций, и все они видны, словно линии судьбы человека на ладони его руки. Вначале будка для садового инвентаря, затем к ней прилепилась комнатушка в три шага шириной (в такой можно заночевать в летнюю ночь), а вот прилепилась еще одна: хозяин в расцвете сил, стал лучше зарабатывать, дети подросли – места нужно больше. Второе помещение он строит основательно, из газобетонных блоков, покрывает его шиферной крышей, но подкрадывается старость и одиночество, силы иссякают и потребности тоже: вместо стекла, разбитого сквозняком, – кусок фанеры.

Таких построек – заплата на заплате – много. На один сезон. Без будущего: растущий вширь город скоро прикончит и этот источник кислорода – центр отсюда недалеко, новые троллейбусные линии прокладывать не надо, магазины и пункты бытового обслуживания тоже близко. Такие участки – как золотой рубль, найденный на земле, – валяй, строй себе двенадцатиэтажные небоскребы!

Лишь в немногих домиках, в которых живут и зимой, заметна некоторая основательность, которая может уберечь от февральских холодов.

– Разве ближе, чем в штабе дружины, нет телефона? – спрашиваю я, идя за стариком по узкой, как мышиная, тропке. Она пролегла как раз по меже – никто из соседей не пожелал урезать свой участок. Мы пролезаем через щель между двумя высокими заборами из проволочной сетки, где двоим с большой ношей не разойтись. Вот такими узкими и длинными тропинками, напоминающими паучьи лапки, заканчиваются все подъездные дороги. Переплетающиеся и скрещивающиеся тропки как проводники жизни на всей огромной территории садово–огородного кооператива, и общая длина их наверняка составит десятки километров.

– Есть еще у сторожа, но у него аппарат частенько не работает: провода–то по воздуху переброшены. И у него такой дурной пес – укусить может.

– Сторож служит исправно?

– Да что тут вообще сторожить? Но сторожу положено быть. Вдруг случится что–нибудь серьезное? Он может позвонить в милицию… Бывает… пожарников вызывает… Летом еще ничего – народу много, чужие тут не показываются, а зимой почти все будки взламывают. Особенно те, что на окраине. Паршивые мальчишки. Ведь не держим здесь ничего такого, что стоило бы украсть, но эти сволочи гадят, а по пьянке могут и поджечь. Много ли надо – одну спичку и такая будка сгорит, как пучок лучины. Изловить их не удается: здесь не то, что на открытом месте. Сидят в какой–нибудь будке – пойди отыщи их. Я приладил один замок, другой – не помогает. Запри от такого, он вышибет стекло и все равно влезет. На зиму отключу электричество – недолго насидишься в темноте да в холоде…

– А милиция?

– Я же говорю… Тут ничего не увидишь, если в будку залезут. Но, бывает, их ловят – мы слыхали.

Мне очень нужен телефон, не откладывать же осмотр до утра. Сообщают о подобных случаях, как назло, всегда вечером. Вот и ходи тут как лунатик, а на другой день начинай все сызнова: ведь сам себе не веришь, что при свете фонаря заметил все.

– Сейчас уже будем на месте… Идите сюда! – Старик открывает калитку.

– Подождите, – останавливаю его. – Позвольте мне идти первым!

– Пожалуйста, пожалуйста!

Участок небольшой: широкие ровные грядки, остов парника над слоем листвы – она должна уберечь землю от глубокого промерзания; налево, в конце тропки, довольно аккуратный домик.

– Где?

– Идите вперед!

Дохожу почти до самого домика, но ничего не замечаю.

– Дальше идите по моим следам!

На взрыхленной земле видны глубокие следы. Они ведут к задней изгороди участка, где сетка между двумя столбами разобрана и смотана. Следы одного человека, других нет.

– Я тут весной всегда утопаю в воде, если канава не вычищена, – говорит он за моей спиной. – Мы туда ничего не бросаем – сама засоряется. Раньше я очень мучился – другие уже давно все посадили, а у меня еще полно воды на участке. Тогда я стал осенью немного подкапывать, и скажу вам – помогает. И теперь, смотрю, то же самое: канава полна почти до краев, значит, возле стока застряла какая–то кочка. Надо копнуть раз–другой – уровень спадет. А тут глядь – возле моего участка тоже кочка. Пойду, думаю, откопаю… Какая там кочка – целый пень!

На дне канавы ничком лежит человек. Мертвый. Я вижу часть его спины в грязном темно–синем плаще и затылок. Затылок густо залеплен кровью, поэтому я предполагаю, что рана – от удара, а не от падения навзничь.

Жидкие, серые волосы пожилого человека.

И ни одного следа ни на этой, ни на той стороне канавы.

«В теплую погоду труп всплывает через два–три дня, в холодную – немного позднее, и обычно всплытию не препятствуют даже привязанные тяжести», могу я процитировать из учебника криминалистики, хотя и не намерен вмешиваться в компетенцию судебного медика.

Поверхность воды в канаве зеленая, она покрыта водорослями, похожими на крохотные листочки. Я знаю, что каждый такой листочек – самостоятельное плавающее растение, у которого нет корней, знаю также, что этот слой в толщину может достигать более десятка сантиметров, но никак не могу вспомнить, как это растение называется. Если я вообще когда–нибудь это знал.

– Пойду поищу телефон, – говорю я. – А калитку пока заприте, пожалуйста.

– Мне тут остаться? – не скрывая неудовольствия, спрашивает старичок.

– Если уж начали помогать милиции, то делайте это до конца – стойте как скала и никого не подпускайте. Сторож знает всех владельцев огородов?

– Куда там! Да и меняются они.

На асфальтированной дороге я встречаю двух старушек с огромными охапками бело–фиолетовых цветов. Благодаря таким вот старушкам цветы можно купить в Риге даже поздно вечером. Мимо меня пролетает машина, затем другая – правила движения здесь толкуют весьма свободно. Даже неуклюжий хлебный фургон промчался на скорости не менее чем восемьдесят.

Глава III

«Здесь никогда ничего не изменится», – с грустью думал он, приближаясь к уголку своего детства и юности.

Его ярко–белая «Волга» застряла между заляпанными грязью автокраном и грузовым такси, у которого трепыхались брезентовые углы кузова. Шофер такси уже целый квартал ехал с включенным поворотником, надеясь, что во встречной колонне наконец появится хоть небольшая щель и он сумеет обогнать поливочную цистерну, размеренно тарахтевшую впереди. Однако встречная колонна тянулась бесконечно – тяжелые «МАЗы», «КрАЗы» и «Колхиды» в своих запыленных робах мрачно следовали друг за другом, черный дым глушителей и тяжелая угловатость внушали шоферу почтение – он не решался рискнуть, потому что улица была слишком узкой для трехрядного движения; оживленной и важной магистралью Риги она стала совсем недавно – после постройки нового моста и объездной кольцевой дороги. За всю свою девяностолетнюю жизнь улица не видела такого количества автомобилей, – в часы пик они ползут здесь как улитки, и пешеходы, идущие по тротуару, быстро обгоняют их.

На ремонт зданий здесь средств отводится меньше, чем в других районах города, подумал он. По крайней мере, на покраску фасадов. Ведь сюда никаких делегаций не возят.

Вдоль улицы тянулись деревянные заборы, через которые свешивались ветви сирени, то тут, то там мелькали крутые двускатные крыши. Ему были знакомы эти песчаные дворы с одинокими березами или каштанами и тщательно огороженными, ухоженными клумбами под окнами.

Как в свое время он стремился вырваться отсюда! Как он надеялся, что о годах, прожитых здесь, ему ничто больше не напомнит! И он будет счастлив уже только потому, что не будет жить здесь. Прочь от испарений кипящего белья, прочь от запаха квашеной капусты и женских криков, адресованных мальчишкам, гоняющим мяч по двору. «А ну живее отсюда! А то надеру уши так, что ни отец, ни мать не узнают!» Женщин можно было понять: на веревках сушились их простыни и наволочки; а кто постарше – развешивали и такое бельишко, которое молодые женщины выставлять напоказ не решались. Прочь от повозки тележечника, с грохотом катящейся по булыжной мостовой; после того, как улица стала магистральной, ее заасфальтировали. Тележечник жил в доме напротив, он носил тогда фуражку точно такой же формы, какую теперь носит канцлер бундестага Хельмут Шмидт, только изогнута спереди она была более изящно, над черным козырьком красовалась латунная планочка, на которой было выгравировано: «Рижский экспресс». Когда утром он громыхал по улице Карла Маркса в сторону мебельного магазина, с руганью просыпались пришедшие домой после ночной смены, которые только что еще погружались в тревожный сон, какой бывает при трехсменной работе, и от этого человек почти никогда не чувствует себя выспавшимся.

Здесь никогда ничего не изменится, еще раз подумал он, увидев длинную очередь возле пункта по приему стеклотары, где среди женщин, нагруженных сумками и авоськами, толклись и чахлые мужчины, увядшие еще в расцвете лет, и даже более молодые – с только что опорожненными бутылками из–под пива или вина.

Затем мимо окон «Волги» потянулись грязные неоштукатуренные кирпичные заборы и корпуса. Хотя белили их часто, от копоти они быстро опять становились грязно–серыми: здесь много предприятий с постоянно дымящими трубами, да и свои дома жильцы отапливают брикетом – теплотрасса сюда еще не подведена, к дашавскому газопроводу подключены лишь большие каменные здания.

– А в перспективе? Тоже ничего не будете строить? – спросил он как–то одного ответственного работника исполкома, с которым на банкете в честь зарубежных гостей его свел случай.

– Наверно, нет, – услышал в ответ. – Заводы сносить ведь никто не станет, а строить вместо старых жилых домов новые невыгодно. Там в основном старые доходные дома с многочисленными, но маленькими квартирками. Вместо одного дома придется построить два, да и то всем не хватит, потому что как только дом намечают к сносу, в нем сразу прописываются бабушки из деревни или жильцы женятся и разводятся в самых невообразимых комбинациях. По–человечески я понимаю, что любая семья хочет жить отдельно, но как должностное лицо я должен думать, как экономичнее использовать средства, отпущенные на строительство. Во–первых, в Плявниеки строительство обходится дешевле, во–вторых, жилой фонд мы увеличиваем, а не просто заменяем плохие квартиры на хорошие, в–третьих, имеется известная гарантия, что квартиры действительно достанутся тем, кто в них нуждается, а в–четвертых, оставленной квартире часто бывает рада другая семья, хотя там нет ни газа, ни центрального отопления.

– Значит, ничего там никогда не изменится.

– Ну почему сразу – никогда. Я так не сказал. Жизнь ведь идет вперед, всё меняется в соответствии с духом времени.

Он заблаговременно включил правый поворот, чтобы шофер автокрана мог немного притормозить, и только тогда ловко въехал на обочину, загородив почти весь тротуар: между «Волгой» и стеной дома, окрашенной в коричневый цвет, осталось пространство всего для одного–единственного пешехода.

Легко и пружинисто он вышел из машины и запер дверцы. Нахлынуло чувство чего–то очень знакомого и неуловимого, и на него не могла повлиять даже ревущая и грохочущая лавина, проносившаяся позади.

На мгновение он остановился.

Какая сладостная и ошеломляющая грусть! И все же сюда я не вернулся бы ни за что, подумал он, твердым шагом вошел в коридор и пробежал те двадцать три ступеньки, по которым бегал тысячи раз. Взбежал наверх и остановился, удивленный. Чего–то недоставало! Недоставало! Это он знал точно, но не мог понять, чего именно. В длинном коридоре двери квартир чередовались по–прежнему вперемежку с кухонными окнами, затянутыми плотными занавесками. Окна, неизвестно почему, выходили не во двор, а в коридор. Пол чистый – как всегда: в бедности этот дом еще можно было упрекнуть, но в неряшливости – никогда. Но чего–то недоставало, чего–то здесь уже не было. Он вновь и вновь обвел взглядом коридор, сравнивая его с тем коридором, который запечатлелся в памяти. Сходство было полным, даже ванночка четвертой квартиры висела на своем месте – над шкафчиком для продуктов – и на почтовом ящике на двери у противоположной стены та же табличка с готическими буквами – «Fur Briefe» – первые слова, которые он выучил по–немецки.

Все было на месте, и все же чего–то не хватало.

Он повернулся и стал спускаться. Ему вдруг показалось очень важным выяснить, чего именно недостает и куда это подевалось. Он был уверен, что обнаружит это в коридоре на нижнем этаже, через который прошел второпях. Но на середине лестницы он остановился, в недоумении несколько раз качнулся, сгибая и разгибая колени. Улыбнулся. Он нашел то, что искал! Старая деревянная лестница больше не скрипела. Сколько он себя помнил, она скрипела всегда, а вот теперь больше не скрипела. Видно, ее ремонтировали. Ремонтировали, конечно, не для того, чтобы устранить скрип. Скрип – это нечто второстепенное, вот он и исчез после небольшого ремонта.

Быстрая разгадка придала уверенности, он почти беззаботно постучал в двери квартиры, где жила мать.

Удручающая узость однокомнатной квартиры, полутемная, заставленная кухня. Когда в комнате какая–нибудь вещь мешала, ее выносили в кухню, и странно, но в кухне место всегда находилось. На комоде, в щели за плитой или под столом. Тогда во время еды приходилось сидеть боком, потому что некуда было поставить ноги. Все молча терпели, продолжалось это иногда с месяц или два, об этом напряженно думали, но не говорили до тех пор, пока кому–нибудь в голову не приходила идея, которая и высказывалась остальным членам семьи. Все зависело от того, как идею воспримет мать, потому что в семье она была последней определяющей инстанцией с ярко выраженными диктаторскими склонностями.

– Если велосипед (он висел высоко, под потолком, на двух вбитых в стену железных крюках) снести вниз в сарайчик, то коричневый ящик можно было бы подвинуть дальше, – сообщал отец и перечислял еще по крайней мере с полдюжины вещей, которые следовало бы передвинуть, чтобы в конце концов под столом освободилось место хотя бы для ног сидящих.

– Ты хочешь, чтобы велосипед украли! – поначалу ответ всегда был отрицательным и частенько абсолютно нелогичным. Как будто отец действительно хотел, чтобы велосипед украли. Велосипед – почти единственная его радость, на нем он ездил на Букултский канальчик или на Малую Юглу порыбачить – свежую рыбу мать покупала только зимой. Звенья складной бамбуковой удочки он привязывал к раме велосипеда, донельзя выгоревший и залатанный рюкзак прилаживал за плечами, алюминиевый бидончик с плотвичкой или другой наживкой подвешивал с рулю – и до свиданья! – скрип педалей «Латвело» удалялся по направлению к собору Павла.

– Кому такой хлам нужен! – ворчал в ответ отец, хотя в его голосе и слышалось некоторое сомнение. А если в самом деле украдут? Что тогда? Если у тебя есть велосипед, то можешь жить как король – ехать куда и когда хочешь. Ведь на автобус никогда нельзя надеяться и вообще – там, куда можно подъехать на автобусе, тебя всегда опередит какой–нибудь рыболов. Нет, велосипедом он рисковать не станет, но желание вытянуть ноги под столом тоже не проходило, и вскоре появлялся другой проект: коричневый ящик подвинем не вправо, а влево, в корзину для щепок сложим пустые банки из–под варенья, и таким образом в посудном шкафчике освободится левая полка, куда стоймя войдет швейная машинка – у матери она была ручная, без столика. Эврика! Удобно и просторно! Теперь вечерний чай имел совсем другой вкус. Если потребуется, то и еще одно место можно выкроить.

«Как я мог здесь жить? Но ведь жил. Факт. Ящик для хлеба отодвигал к стене, чистые миски и тарелки переносил на плиту, раскладывал книги, тетради и учил уроки. И даже в студенческие годы. Вначале…»

– Что тебе нужно? – резко спросила мать.

Он еще не успел даже переступить порог комнаты.

– Уходи! – Глаза – единственное, что осталось живым на ее усохшем лице, кололи, словно острыми вертелами.

– Послушай, у меня хорошее, конкретное предложение, – спокойно сказал он, как будто вовсе не слышал ее слов.

– Я ничего не хочу слышать!

– Если ты не желаешь жить у нас, – он снова пропустил обидные слова мимо ушей. – Если ты не желаешь жить с нами, есть еще одна возможность. Дом в Лиелциемсе готов, можешь перебраться туда.

– На зиму. А летом?

– Дом большой. Места там хватит для всех. Одна комната имеет отдельный вход, я думал – на случай, если Наурис женится.

– Тебе только и нужно, чтоб кто–нибудь стерег дом и топил печи, чтоб грибок не завелся.

– Ты несправедлива, мать, – он вдруг почувствовал себя очень усталым.

– На пальцах одной руки можно пересчитать, сколько раз за эти годы ты наколол и принес мне дров!

– А тебе хоть час пришлось мерзнуть?

– Весь дом меня осуждает: сына вырастила, а дрова носит чужой человек!

– Черт побери, а тебе не приходило в голову, что ему кто–то за это платит? Пойми наконец, что я хирург и не могу возиться с дровами. Не имею права, потому что должен беречь свои руки, и, может быть, даже больше, чем глаза. Мне надоело тебе это повторять.

– Ты всегда находишь отговорки.

– Мама, ясно и понятно скажи, чего ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же ушел.

– Что случилось?

– Ты берешь взятки!

– Кто тебе наговорил таких глупостей! Теперь я, по крайней мере, понимаю, почему ты денежный перевод отправила обратно.

– Не нужны мне твои деньги. Я и так уже не смею на улице показаться – со стыда хоть сквозь землю провались. В очереди за молоком на меня пальцем показывают – вон у этой… сын профессор, но к нему без пачки денег и не подходи – с лестницы спустит!

– Тебя с твоими тетушками надо отвести к психиатру!

– Да, на это ты способен! И дружки найдутся, помогут отправить мать в сумасшедший дом за то, что она отказывается от твоих грязных денег! Уж лучше умру с голода или буду жить в сумасшедшем доме, чем возьму их. Понял?

– Тех, у кого нет денег, я оперирую не хуже, чем тех, у кого они есть.

– Уходи же, наконец, отсюда, не рассиживайся тут!

Потерянно и тупо смотрел он в пол, понимая, что если станет объяснять, получится сбивчиво, что мать из его объяснений ничего не поймет, и они причинят всем одни неприятности, тем самым он может подвести других, тогда в клинике все зашатается и рухнет, а его самого попросят с должности – некоторые не только в Риге, но и в Москве с нетерпением ждут, когда освободится это место – ведь оно обеспечивает не только большой оклад, оно еще и престижно. Из–за этого места ему и так нет житья от интриг – слишком оно заманчиво. Тот, кто усядется в это кресло, еще долго сможет украшать себя лаврами, добытыми Наркевичем, торгуя ими оптом и в розницу. Как раз для такого, кто расчетливо породнился с высшими кругами и теперь сидит на скромной должности в министерстве в ожидании всяких благ.

– Если тебе надо помочь, скажи – придет Наурис.

– Мне от тебя ничего не нужно!

Мать он всегда любил больше, хотя считалось, что похож он на отца. Его до слез злила скромность отца: он никогда не пытался изменить свое общественное положение, даже когда случай тому способствовал. Однажды отцу, несмотря на его недостаточное образование, но учитывая долголетнюю безупречную работу на заводе, предложили должность мастера в энергетическом цехе. Для старшего истопника это была большая честь, но отец отказался. Матери о предложении он, конечно, не сказал ни слова, но она, к несчастью, случайно узнала об этом от его товарищей. Изменить ничего нельзя было – мастером уже работал другой человек. Мать плакала навзрыд, осыпала отца злыми упреками, а он, опустив голову, оправдывался: возись там с бумагами да отсиживай на всяких собраниях; и вообще – кто такой нынче мастер? Для ругани сверху и для ругани снизу. Да еще чтоб уговаривать. То уговори поработать в выходные, то уговори на сверхурочные. Никогда не будешь чувствовать себя спокойно – всегда что–нибудь недоделанное будет висеть на тебе. И вся разница в нескольких рублях. Богатым он никогда не был, во и там не разбогатеешь.

– Да, ты никогда никем не станешь, – с горечью сказала тогда мать. – Я это знала еще, когда замуж за тебя выходила!

В юности сыну казалось, что мать вышла замуж за отца, потому что обожглась на любви к другому, после чего решила, что самое лучшее – тихая заводь и что тосковать по стремительным водам она больше не станет. Отец был великий никто: любящий – в меру, работящий – тоже в меру; ему еще не было и сорока, когда он решил, что остальную часть жизни он проведет, сидя на берегу с удочкой, под западным ветром, когда клюет даже самая ленивая рыба, и не будет стремиться ни к каким другим мирским благам. Если в Риге и был кто–нибудь почти или полностью доволен жизнью, так это отец. И ему повезло – он не дожил до оскудения латвийских рек и озер, и до последнего своего часа возвращался домой с хорошим уловом.

Из–за отца сын ненавидел и рыбалку, и охоту, хотя о последней настоящего понятия не имел.

Мать считала себя проигравшей в жизни, и это ей не нравилось, поэтому она всячески восхваляла перед соседями достоинства отца. Чтобы создать впечатление, что именно за такого и мечтала выйти замуж.

– Разве у меня не было других возможностей? Ты, Ванда, должна помнить, не мне тебе рассказывать, – призывала она в свидетельницы подругу молодости из соседнего дома, которая обычно хвалилась шляхетской кровью в своих жилах, в то время как все в округе знали, что ее мать – латгалка, а отец родом из Видземе и что ни у того, ни у другого поляков в роду и в помине не было. – Помнишь, как мы работали в химчистке Бейжефа? – Далее следовало объяснение для тех, кто в отличие от Ванды в химчистке не работал. – Однажды заболела приемщица и меня из цеха поставили на выдачу заказов. Скучное занятие: то одна старуха приплетется, то другая. Не то что теперь – очередь в очереди. И вдруг – на тебе! – подъезжает автомобиль. За рулем сидит красивый мужчина в модном клетчатом костюме, у машины верх поднят, а на заднем сиденье пятнистая собака с обвислыми ушами… Ванда помнит…

– А мне он не понравился… – вставляла Ванда. – Все время приговаривал: барышня, барышня, а когда дело дошло до угощения фруктовой водой, сразу завздыхал и скорбно посмотрел на свои сантимы.

– Ему принадлежало шесть доходных домов! Однажды он мне их показал. Четыре ему достались по наследству, а два построил сам. Не своими руками, конечно, – такие большие дома своими руками за десять жизней не построишь.

– Радуйся лучше, что у тебя с ним ничего не вышло! – снова встревала Ванда. – Сейчас бы ты не тут сидела, а отбивалась бы где–нибудь от комаров!

Разговоры в таких случаях переключались на комаров, мошек и других насекомых, но, случалось, обсуждали и других женихов молодости, которые прямо–таки преследовали мать с серьезными намерениями. Сын был потрясен, что среди них не было ни одной, такой же серой, как его отец, личности.

«Здесь, на окраине, бытовые трагедии всегда были в моде. Для них и материала требовалось меньше и обходились они дешевле», – подумал он.

Тихо вышел за дверь и тихо закрыл ее за собой. Так же тихо стал спускаться по отремонтированной лестнице.

Вдруг он почувствовал сильный удар. Как будто налетел на прозрачную стеклянную стенку. Нет, никакой боли, лишь сильный удар.

Очнулся через секунду, ударившись спиной о стену. Сознание возвращалось медленно, все еще кружилась голова, и поэтому казалось, что лестница качается вместе с домом; по спине стекал холодный пот.

– На этой неделе уже второй раз, – прошептал он пересохшими губами.

Он знал, что нужно идти к невропатологу и проситься в санаторий, но знал, что не сделает этого, не сделает из–за отсутствия времени.

Значит, отпуск, проведенный в Карпатах, не помог, хотя там приступов не было.

В «Волге», откинувшись на сиденье, он закрыл глаза и сидел так какое–то время, пока слабость отступила, и только тогда завел мотор.

Поток автомобилей в обоих направлениях не сократился и все еще казался бесконечным.

Глава IV

Прислушавшись к тому, как сторож садового кооператива оправдывается перед Иваром, я подумал, что старик стоял возле обнаруженного трупа с закрытыми глазами и теперь повторяет: «Нет, никогда раньше, определенно никогда раньше я его не встречал», потому что боится, как бы его не заставили снова смотреть на труп. Да и не велика радость смотреть на такое: небритое, посиневшее и распухшее лицо пьяницы, грязная оборванная одежда, запекшаяся на затылке кровь. И при этом думать, что неподалеку от твоего дома, где ты живешь одиноко, как в лесу, произошло убийство.

Убитый настолько омерзителен, что к нему неприятно прикоснуться даже носком ботинка. К счастью, судебный медик, – а ему, желает он того или нет, все равно придется делать вскрытие, – сам вызвался все вытащить из карманов, сказал только, чтоб кто–нибудь из нас поехал с ним. Специализированный автобус подогнали задней дверцей к узкой, как туннель, тропочке, и труп из канавы, еще облепленный зелеными водорослями, потащили по участку старика, сообщившего об убийстве. Это недалеко, в общей сложности – метров сорок, не больше. Первый раз мы пришли сюда с другой стороны, по тропинке, потом старик показал мне проселочную дорогу, по которой можно подъехать. Если бы он не проводил меня, то неизвестно, сколько я проблуждал бы: участки здесь обозначены лишь дощечками с номерами, да и таких на многих участках нет. Старичка мы посадили в первой машине рядом с шофером, чтобы он показывал дорогу, но, как только кончился асфальт, он высказывал сомнение почти на каждом перекрестке.

– Здесь… Кажется, по этой… Да, да! Я припоминаю вот эту тую, – показывая пальцем, оправдывался: – У меня ведь нет машины, и я все больше пешком, мимо гаражей… А теперь, осенью, все выглядит как–то по–другому… К тому же стемнело… Совсем по–другому!..

Наконец машина остановилась и славный старик торжественно сообщил: «Приехали».

Выйдя из машины, я встаю прямо на бетонную трубу: она проложена по дну канавы и пересекает дорогу – здесь таких много, через пять–шесть мы уже переехали. Бетонные спины этих труб взгорбились на всю ширину дороги, некоторые из них совершенно оголены, и шоферы, боясь зацепить карданным валом или глушителем, притормаживают – машины медленно переползают через трубы.

К вечеру подморозило, трава вдоль дороги похрустывает под ногами, и на свету прожекторов заметен парок от дыхания. Кругом штативы с лампами, и передвигаться приходится осторожно, чтобы не задеть какой–нибудь кабель из протянутых от машины и хибары старика.

Мы удивились, не обнаружив по обеим сторонам канавы никаких следов, и решили, что мужчина в канаве пролежал дольше, чем мы вначале предполагали, а следы не сохранились потому, что земля на ближайших огородах потом была вскопана. Тут же выяснилось, что никто из присутствующих не знает, как скоро в таких небольших водоемах всплывает труп из–за газов, вызванных разложением. Началось что–то вроде спора об основных законах физики, но к единому мнению мы не пришли, потому что никто не мог вспомнить, что именно по этому поводу говорилось в специальной литературе. Кроме того, тяжесть, привязанная к туловищу мертвеца, оказалась весьма внушительной – большой тесаный камень, какие закупали в Швеции когда–то для рижских мостовых.

Следователь прокуратуры Ирина Спулле – сорокалетняя, энергично жестикулирующая женщина, с очень черными волосами (не может быть, что она их не красит), в кожаном пальто, делающем ее похожей на комиссара из фильма о гражданской войне, – загибает один за другим пальцы на руке, перечисляя Ивару азбучные истины. Наверно, бедняжка, понимает, что ее настоящее место не здесь, что среди нас она заблудилась, как Красная Шапочка в лесу, и боится, что мы тоже это понимаем. Вот почему ее жесты становятся все категоричнее. Мне уже доводилось с ней работать, пусть теперь Ивар послушает, что прежде всего надо попытаться, во–первых, установить личность потерпевшего, что это можно сделать по документам, обнаруженным в его кармане, или… Документы! Могу поспорить, что этот бедолага не помнил, что такое документы, уже лет пять, по крайней мере: либо сам их потерял по пьянке, либо у него их вытащил такой же бродяга, чтобы взять напрокат стиральную машину и тут же за углом продать ее. Уважаемая следовательша, такому документы не нужны, потому что вытрезвитель таких не принимает ни с паспортом, ни без него. Документы! У него в кармане даже старого трамвайного билета не найдется, потому что трата денег на общественный транспорт в его сознании ассоциируется с идиотизмом последней стадии.

На левой руке Спулле загнула уже все пальцы, теперь начинает загибать на правой. Интересно, что она будет делать потом – ведь в азбуке криминалистики не десять истин, а гораздо больше. Какой беспомощной, женщина, ты чувствуешь себя здесь! Должно быть, столь же беспомощной, сколь удивлен был я, когда узнал, что ты ухитряешься выведать из нескольких свидетельских показаний, спокойно сидя за письменным столом в своем кабинете. Умом? Хитростью? Интуицией, свойственной прекрасному полу? Не знаю, но это тебе удается – вот что важно. Но на сей раз, клянусь, выведывать нечего. Нам с Иваром предстоит всего лишь отыскать тех, с кем покойный в последний раз пил политуру или тройной одеколон – другие напитки они не признают, остальное выяснится само собой. Обычно при этом между ними возникает пустяковый спор, причину которого частенько не помнит ни виновный, ни пострадавший; виновный на следствии лишь тупо повторяет: «Он меня оскорбил!», но не может сказать, как именно. А пострадавший – если только результат, вызванный агрессивностью хронического алкоголика, оказывается не столь трагичным, как на сей раз, – готов простить все синяки и раны, хотя тоже не помнит, какие ему были нанесены оскорбления.

Спулле все еще загибает пальцы, и инспектор по уголовным делам Ивар Хинтенберг, немного склонив голову, пристально смотрит на нее с высоты своего роста в метр девяносто. Весь его облик говорит о серьезности и желании запомнить. Даже модные светлые усы излучают серьезность. Роль громоотвода он выполняет добросовестно. Это мне законный гонорар за инструктаж, проведенный в штабе дружины, куда явиться ему помешали тяжкие холостяцкие заботы.

– Я поехал, – говорю коротко и направляюсь к машине. Мотор уже работает.

Большой холодный зал, пол его выложен плитками – в клетку. Помесь часовни с холодильником. Это из терминологии Ивара, конечно.

Покойник наконец уложен на широкий мраморный стол, и медик расстегивает на нем синий плащ, под которым оказывается коричневый фланелевый халат, перетянутый проволокой. Под ним несколько рубах. И все это отвратительно воняет.

– Этого типа следовало бы причислить к тварям, которые никогда не моются, – ворчит медик, берет массивные портновские ножницы и, перевернув закоченевшее тело на живот, разрезает всю одежду как шкурку банана – от воротника до подола.

– Надеюсь, его близкие не возбудят против меня гражданский иск. Иди сюда, прощупаем!

Не находим, конечно, ничего. Так же, как в карманах. Абсолютно ничего. Даже носового платка.

– Татуировки нет, должно быть, не сидел… Пиши, я буду диктовать…

Беру блокнот и ручку.

Личность не установлена.

Обнаружен там–то и там–то, мужчина, возраст (приблизительно), рост (точно) и т. д. и т. д.

Описание одежды.

Цвет кожи, полнота.

Голова.

Лицо.

Шея.

Грудь.

– Волосы серые, глаза темно–коричневые, маленькие… Сам свинья, и глаза как у свиньи! Записал?

Исходя из сведений, которые я сейчас записываю в блокнот, я составлю запрос в вычислительный центр, хотя маловероятно, что мне там чем–нибудь помогут.

– Как быть с отпечатками пальцев? – спрашивает медик.

– Надо снять!

– Ты начальство – как скажешь, так и сделаю.

Только на сей раз толку от этих отпечатков не будет – могу поспорить.

– Оттиснем!

Медик продолжает диктовать:

– Зубы верхней челюсти из белого металла.

– Стальные.

– Правильно, зубы стальные. Но ты должен писать: из белого металла.

– Что я и делаю.

Я уверен, что, записывая, только попусту трачу время, и вычислительный центр не поможет мне, потому что разделяю мнение нашего уважаемого медика: пребывание людей такого возраста в местах заключения следует связывать прежде всего с татуировкой, которая тогда, в дни их молодости, была там очень популярной, придавая особый вес как крупному вору, так и мелкому воришке. Если не хочешь, чтобы тебя считали маменькиным сынком, на запястье или плече ты должен иметь наколку имени или хотя бы инициалов оставшейся на свободе возлюбленной подруги, но особое уважение снискаешь, если будешь разрисован, как афишный столб. «Отсидку» в зрелые годы начинают редко, хотя встречаются и такие. Лишь поэтому я и записываю, хотя считаю, что было бы намного разумнее начать поиски собутыльников покойника, которые слоняются где–нибудь там же, в Садах, или возле ближайших магазинов, торгующих вином. Я нисколько бы не удивился, если бы узнал, что они уже горячо обсуждают случившееся и что виновный им пусть приблизительно, но известен.

Утром я захожу в помещение, на дверях которого рядом с другими дощечками висит довольно невзрачная – «Вычислительный центр Министерства внутренних дел». Рабочий день здесь только начался, и мой приятель в своем кабинете приступил к сортировке запросов.

Настоящими друзьями мы себя не называем, но хорошими приятелями – да, потому что служба часто сводит нас вместе. Не только здесь, но и на разных собраниях и совещаниях, большая часть которых существует для переливания из пустого в порожнее и повторения давно известных истин – об этом обычно свидетельствует шелест бумаги в задних рядах, где сидящие обмениваются газетами и другими периодическими изданиями. Мы оба – из задних рядов и незаметно для себя перешли от уважительного «вы» на простое «ты» (высокомерные англичане его не признают).

Он прекрасно выглядит в своей ладно пригнанной майорской форме. Не понимаю, зачем он носит ее в будни, ведь он не милиционер, а математик и даже имеет ученую степень. Должно быть, и он, как многие всезнайки, тоже имеет отклонения от нормы. К счастью, страсть к казенным мундирам и блестящим нагрудным знакам отличия для общества не опасна.

– Привет!

– Садись, я сейчас… – он продолжает сортировать запросы по стопочкам. Срочные, очень срочные и чрезвычайно срочные. Таких у него ежедневно около полусотни и больше. Из всей республики, не только из отделов внутренних дел. Другие организации тоже нередко нуждаются в знаниях электронного мозга.

Кабинет величиной с кухню в домах новой постройки, напротив письменного стола – стена из оргстекла, чтобы видны были монстры в зале, никак не укладывающиеся в моем сознании. Я только знаю, что все вместе это называется электронно–вычислительной машиной, что среди подобных себе она считается довольно мощной: она содержит в своей памяти сведения, которые не могла бы вместить картотека в десять миль длиной и в десять шириной. Если раньше, задержав какого–нибудь парня с мотоциклом, номер рамы или мотора которого не совпадал с номером, записанным в техническом паспорте, автоинспекция неделями вынуждена была слушать сказки о том, каким путем мотор попал к нему, то теперь в течение десяти–пятнадцати минут вычислительный центр отвечает: «владелец такой–то, проживает там–то». Случилось даже, что владелец еще и не обнаружил факта кражи, а вор уже в милиции хнычет: «Я так больше делать не буду!» Во времена карточек, которые еще нельзя считать давно прошедшими, ничего подобного быть не могло. Для вычислительного центра иногда достаточно лишь нескольких признаков, чтобы отыскать ту или иную личность. Свидетель, например, только и знает, что человека зовут Янис, живет в Пардаугаве и прихрамывает на левую ногу. Таких может оказаться человек тридцать, а если другой свидетель еще скажет, какой у Яниса цвет волос, то число разыскиваемых сразу сократится по крайней мере наполовину, и у значительной части этой половины, в свою очередь, будет железное алиби. Среди оставшихся виновного уже отыскать можно, профессионал же – отыскать обязан.

К сожалению, вычислительный центр появился на свет не так давно и с совершенно пустыми кладовыми памяти, их срочно заполнили материалами из картотек отделов внутренних дел, но у них были сведения лишь о тех людях, которые уже когда–то конфликтовали с законом. К тому же в карточках имелось лишь несколько пунктов, поэтому многие «полочки» в вычислительной машине оказались незаполненными, ведь ее память практически неисчерпаема.

– Тебе, конечно, чрезвычайно и архисрочно, – усмехается майор, кончив сортировать запросы.

– Как всегда.

Он берет мой листочек, делает на нем какие–то пометки – так до сих пор и не знаю, что означает эта вереница цифр – их шифр или индексы, снимает телефонную трубку, и я вижу, как тут же в зале за стеклом трубку снимает девушка. Упаси бог открывать дверь – колебания температуры и вибрация воздуха, говорят, очень вредны для здоровья умной машины.

Он диктует. Девушка, придерживая трубку плечом, усердно записывает. Она симпатичная, и я с сожалением констатирую, что Ивар в ней непременно разглядел бы еще больше достоинств и, конечно, опасность оказаться женатым. Эта мысль меня даже радует, ведь в данном случае я – просто любитель чистого искусства.

Затем мне предлагают журнал «Дадзис» и я пробегаю раздел «Чего только не бывает на свете», успеваю также перелистать и просмотреть карикатуры, и тут происходит чудо – передо мной на стол ложится гладкий бланк из серого картона…

Грунский Алексис Леопольдович, родился в 1923 году в Лудзенском уезде. Женат, имеет дочь.

В верхнем правом углу карточки – фотография. Должно быть, очень старая. Тупое, невыразительное лицо с большими мешками под глазами.

На другой стороне карточки клетки для сведений дактилоскопии, именно по ним и осуществлена идентификация. Значит, все же был осужден.

Вот и нужная графа.

Нет, осужден не был. В 1967 году ему было предъявлено обвинение по статье 139–й, часть первая (тайное хищение личного имущества граждан), но дело прекращено в связи с амнистией. Наверно, побыл некоторое время в изоляторе предварительного заключения и оставил на память отпечатки своих пальцев, которые затем перекочевали в электронику вычислительного центра.

Может, отправиться в архив и разыскать уголовное дело? Только не верится, что с этим может быть что–то связано, ведь прошло слишком много времени – пятнадцать лет. К тому же это не могло быть какое–нибудь сверхпреступление, если попал под амнистию. Статья тоже об этом говорит.

Профессия – печник.

Адрес.

Это самое главное. Отправляюсь в управление – может, удастся раздобыть транспорт – сейчас многое значит скорость. Когда вышел из дома? С кем его видели в последний раз? Элементарно.

Глава V

Перелистываю справочник, чтобы выяснить, к какому району относится местожительство Грунского и кто там участковый инспектор. Участковые инспекторы для нас, следователей по уголовным делам, самая надежная опора. К сожалению, ни один из трех указанных в книге телефонов не отвечает.

Ждать я не могу – нет времени, вызываю машину и успеваю позвонить Спулле в прокуратуру – обрадовать ее, что личность жертвы установлена.

Едем через старый воздушный мост, мимо башни ВЭФа и сворачиваем на улицу Бикерниеку. Я подумал: вдруг участковый инспектор вернулся. Делаем небольшой крюк и подъезжаем к его комнате рядом с домоуправлением, но комната заперта, а в домоуправлении никто не знает, куда он ушел и когда появится – дел у него много, сидя в кабинете, много не наработаешь. Жаль: только участковый инспектор мог бы проводить меня к постоянным собутыльникам Грунского.

– Когда вернется, попросите его никуда не уходить, подождать меня, – говорю я бухгалтеру домоуправления, и она обещает все выполнить наилучшим образом.

Катим на «Волге» дальше.

Смотрим на номера домов.

Серый двухэтажный дом с темно–зелеными оконными рамами. Чистый, аккуратный дворик, два–три гаража. На качелях, подвешенных к суку одинокого дерева, летает длинноногая девчонка–подросток в бежевых колготках.

Шестнадцатая квартира находится как раз напротив дверей коридора, рядом с вереницей кладовок. Снаружи хорошо слышен разговор в квартире. Женщина тараторит без перерыва, мужчина лишь изредка вставляет слово, другое. Звоню, и дверь почти сразу открывается.

Женщине лет тридцать, мужчине примерно столько же. Он сидит за столом, ест суп. На маленькой тарелочке лежит кусок вареного мяса и ломоть черного хлеба. Он смотрит на меня сердито, словно ворона, трапезу которой неожиданно прервали.

– Скажите, пожалуйста, здесь проживает Алексис Грунский? – спрашиваю я. Никаких документов у меня не требуют, а сам я не тороплюсь их показывать.

– Нет, здесь такой не проживает! – быстро и нервно бросает женщина.

За это время я успеваю окинуть взглядом кухню, за которой видна небольшая комната (дверь туда раскрыта настежь) и, судя по цветастым портьерам, дальше есть еще одна. Средний уровень среднего достатка, самая дорогая вещь – цветной телевизор (должно быть, приобретен в рассрочку), но все сверкает чистотой. Нигде не видно подходящего места, где могла бы повалиться спать такая скотина, как Алексис Грунский. Ну, разве что в комнатушке за портьерами.

– Однако, насколько мне известно, он здесь прописан, – говорю я.

Мужчина, схватив пальцами кусок мяса, шлепает его на ломоть хлеба, зажимает все это в большущей красной ладони и вскакивает из–за стола. Теперь я вижу, что одет он по–рабочему, видно, трудится где–то рядом и прибежал пообедать.

– Я пошел, – бросает он женщине, но, наверно, адресуется это и мне.

– Надень фуражку!

– Не надо, я так…

– Надень, тебе говорят! Простудишься!

– Извините, кто вы? – спрашиваю.

Осторожный, испуганный взгляд бродячей кошки. Такие большим крюком обходят все, что хоть отдаленно грозит неприятностями, а у него неприятности уже, видно, были, и не раз.

– Я ее муж.

– Вы здесь живете?

– Покажи мои документы, я побежал, – он решил исчезнуть со сцены с ломтем хлеба в правой руке и фуражкой в левой. – Сейчас придет машина с раствором.

– Пройдите в комнату.

Действительно, цветной телевизор – я не ошибся. «Горизонт–723».

– Алексис Грунский является ответственным квартиросъемщиком этой квартиры. Кроме него, здесь проживают его дочь и внучка. – Пересказываю то, что прочел в карточке домоуправления.

– Дочь – это я… – женщина заметно волнуется, уголки рта дергаются, вот–вот расплачется. – Чего он хочет? И вообще – откуда вы? Из исполкома?

– Я из милиции.

– Он хочет вернуться сюда жить? Я не впущу его, пока не отдаст те триста рублей, которые получил от нас, и квартплату… Пусть немного, но все же деньги. С годами накопилось… За все те годы, что мы платили за все вдвоем с матерью, он копейки в дом не принес… Приходил пьяный, валился спать не раздеваясь, а по ночам вставал жрать! Мать пыталась прятать еду, но разве спрячешь от такого – находил, сжирал все до крошки. Когда я была маленькой, залезала под одеяло и плакала, потому что знала – завтра опять весь день впроголодь… – У женщины вдруг полились слезы. Она открывает шкаф и, порывшись по полкам, наконец вытаскивает папочку, в которой, должно быть, хранит разные документы, и протягивает мне тетрадный листок в клетку, аккуратно обрезанный по краям.

«Данной распиской я, Алексис Леопольдович Грунский, подтверждаю, что действительно получил от своей дочери 300 (триста) рублей, обязуюсь оставить ей квартиру и никогда сюда не приходить, 16 мая 1980 года».

Жест, с каким она мне протянула листок, свидетельствует о том, что она думает, будто листок действительно имеет юридическую силу.

– Так и не приходил больше?

– Он не знал, что я выхожу замуж.

– Вы мне не ответили.

– Пришел осенью, когда уже похолодало, и обещал деньги отдать. Так я и поверила! Где он их возьмет! У него никогда таких денег и в помине не было.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, когда это было.

– Осенью. Может, в октябре или ноябре. Уже было холодно.

– В этом году?

– Нет, в позапрошлом, в восьмидесятом. Деньги он получил весной – мне тогда пришлось залезть в долги, – а осенью снова хотел сесть на шею. Но ничего не вышло: у меня тогда уже был защитник – муж. Он работает на стройке. Официально мы, правда, не зарегистрировались, но это совсем другой вопрос.

Если бы меня это хоть чуть–чуть интересовало, я очень быстро мог бы узнать от нее о маленьких бытовых хитростях, из–за которых брак не оформили печатями и подписями: муж наверняка прописан в общежитии и ждет, когда ему дадут хотя бы комнату в коммунальной квартире. Получив ее и зарегистрировав брак, комнату и эту квартиру они поменяют на отдельную трехкомнатную с частичными удобствами, а если повезет, то и на трехкомнатную со всеми удобствами в каком–нибудь районе новостроек.

С улицы в кухню заходит длинноногая девчонка, которую я видел на качелях во дворе. Заметив меня, она просит мать подойти поближе и что–то шепчет ей на ухо. Взяв кошелек, женщина отсчитывает ей несколько копеек. Девчонка тут же исчезает за дверью, мне приходит в голову, что она вряд ли от нерегистрированного мужа.

– Когда вы в последний раз виделись с отцом?

– Давно. Не помню когда, но очень давно. Он тут не показывается.

Вдруг женщину охватывает страх. Я вижу это по лицу, по движениям, но больше всего ее выдает голос.

– Он, видимо, жаловался, и вы хотите его поселить здесь? Мать всю жизнь из–за него страдала: у нее даже приличной одежды не было… За неделю до ее зарплаты мы питались только черным хлебом с маргарином. На завтрак – ломтик кирпичика, намазанный маргарином, вечером – опять ломтик кирпичика, но уже обжаренный в маргарине. – Она заплакала навзрыд.

– Вы хотите, чтобы моя дочь мучилась так же? Он месяцами не работал, целыми днями валялся на кровати и тащил из дома все, что мог продать, а потом пришли ваши из милиции и сказали: «Мы не вмешиваемся – дело семейное». Когда мать, наконец, развелась с ним, то оказалось, что стоимость того, что он украл у нас, недостаточно велика, чтобы его выселить. И вообще, мол, надо еще доказать, что он украл. А он продолжал избивать меня и мать и сделался еще большим барином, чем до развода. В каком виде я ходила в школу! Наша классная руководительница всегда рассказывала о своем трудном и бедном детстве и платьице за два лата. Однажды она и мне начала это говорить, да осеклась, заметив мою выношенную до дыр юбчонку. А теперь вы силой закона хотите его снова сюда засунуть, чтобы он продолжал портить мне жизнь!

Слезы прекратились так же внезапно, как начались. Женщина смотрела на меня пристально, как бы предупреждая.

– Может, есть другой выход? Не накличьте беду – муж у меня нервный! Вообще–то он терпеливый – хоть кол на голове теши, но если его терпение кончится, то он уже не сознает, что делает, – и снова сильный, истерический плач. – Как бы я хотела перебраться в другое место! Если бы вы знали, как тут на меня смотрят! Раньше мать посылала меня в магазин за костями. До смешного дешевыми, без мяса – за несколько копеек килограмм. Мне было стыдно сознаться, что мы из них варим суп. Тогда такие покупали только для собак, и я тоже рассказывала, что у меня есть собачка, которая любит косточки. Потом уже продавщицы отбирали для меня самые лучшие и отвешивали с избытком, даже с ошметками мяса. «Для вашей собачки», – ласково говорили они. А я, глупая девчонка, думала, что они ничего не знают. Словно на этой окраине можно что–то скрыть от соседей! Даже теперь, зайдя в магазин, я трясусь от страха, что мне кто–нибудь скажет: «Для вашей собачки!» Знаю, что все это вздор, что продавщицы уже давно другие, но все равно стараюсь побыстрее уйти. Если вы его вернете сюда, я убью его собственными руками!

Говорю ей, что так угрожать глупо, что за такие угрозы в кодексе предусмотрена статья. Так мы и расстаемся: она остается в неведении, зачем я приходил. О смерти Грунского я не сказал, так как считаю это преждевременным. Вначале надо узнать, какими приемами пользовался зять, защищая интересы своей жены. А что, если они встретились где–нибудь на узкой тропинке? И хотя сам я в эту версию не верю, принимать во внимание ее следует.

Участковый инспектор ждет меня. Знакомимся – встречаться нам не доводилось, хотя он, говорят, работает в милиции уже несколько лет.

– Грунский? Знаю, конечно. Дрянь последняя! Собираю документы для отправки в Олайне, но он пропал – как в воду канул. Правда, я не очень–то его и разыскивал – у меня ведь есть и другие такие же молодцы – претенденты на свободное место…

Почему Грунский оставил дочь в покое и не пытался больше вымогать у нее деньги, хотя один раз это ему удалось? Совершенно очевидно, что она бросала бы ему по пятерке, лишь бы он ушел и не стучался в дверь. Тут какая–то загвоздка. Великодушными такие субъекты бывают лишь в романах классиков, а в жизни они позорят звание человека. Такому все равно, вымогать ли деньги у дочери, внучки или у совсем чужого человека, главное – получить деньги и купить свое пойло.

– Там появился новый член семьи.

– Да, гражданский муж. Вначале он дважды получил по пятнадцать суток и чуть было не вернулся, но сейчас жалоб нет. Я недавно расспрашивал дворника, как ведет себя, – жалоб нет, помогал даже ремонтировать сарайчики и соорудил во дворе качели.

– Что значит – вернулся?

– Он из колонии. Сначала переписывались, а после освобождения самолично явился с чемоданом к возлюбленной и остался. Я, правда, думал, что ничего из этого не выйдет: начал–то он с того, что два раза вздул тестя. По заслугам. Здорово вздул – я уже сказал: чуть было не вернулся назад. А потом ничего, прижился и живет. Жалко, что ли?

– За что имеет судимость?

– Кража личного имущества и хулиганство. Но ничего серьезного – так, дурацкие шуточки. Стащил мотоцикл или что–то вроде этого.

Затем я спрашиваю о приятелях Грунского, вернее, о его собутыльниках, но инспектор ничего конкретно сказать не может – Грунский давно уже не появлялся в этом районе.

Очевидно, мои надежды быстро найти виновного не оправдаются – сначала надо установить последнее место проживания Грунского, тогда, может быть, что–то узнаем и о его компании. Ведь такие пьянчуги далеко не ездят и общественным транспортом почти не пользуются. Им не так уж много и надо: пункт по приему стеклотары, продуктовый магазин и винная лавка. Первый и последний объекты – наиважнейшие в их жизни, и местных пьяниц там наверняка хорошо знают. Продавцы с ними всегда начеку: то они жульничают, то одалживают копеек пять–десять, то пытаются стащить бутылку пива из груды ящиков в темном углу магазина. Их появление – сигнал тревоги для продавцов. Да по многу их и не собирается – так, с дюжину возле каждого винного магазина. Но тут уж смотри в оба.

Сторож Садов почтительно поясняет мне, что Ивар «отправился на место происшествия», и любезно предлагает себя в проводники, чтобы я не заблудился. Это значит, что мой подчиненный еще тоже не сдвинул воз с места. Тут впору и загрустить.

Отпускаю машину и следую за сторожем, но, заметив Ивара, который стоит на трубе через канаву, быстро отделываюсь от сторожа.

Ивар глубокомысленно смотрит на зеленую поверхность воды в канаве – самой воды под слоем водорослей практически не видно – и позвякивает мелочью в кармане. Есть у него такая привычка, меня она очень раздражает.

– Все данные биографии известны, фотография тоже есть, но никто не знает, где он жил последние два года, – говорю я, мужественно перенося звяканье мелочью. Одумавшись, Ивар, к счастью, сам вскоре вынимает руку из кармана.

– Его убили где–то в другом месте, а сюда привезли на машине, – изрекает Ивар. Довольно тихо, но значительно, как бы исключая другие мнения. Нет, следов, не замеченных экспертом, он не обнаружил, зато при помощи шеста измерил глубину нескольких канав – и эта (слой ряски, глубина), по его мнению, – наиболее подходящая, чтобы спрятать труп. Кроме того, при помощи сильного магнита, привязанного к веревке, он обшарил илистое дно этой и двух ближайших канав, но орудий преступления не обнаружил – только гвозди и другой ржавый хлам. Поэтому он считает, что предмет, которым был убит Грунский, преступник увез с собой: здесь на расстоянии броска почву осмотрел также эксперт с помощниками, но и они ничего не обнаружили.

– На машине убийца мог бы отвезти труп и подальше, – возражаю я.

Ивар пристально смотрит на канаву, потом снова сует руку в карман и снова звякает мелочью непроизвольно, автоматически.

– Что–то тут не так, – наконец раздраженно бросает он. – Пока тебя не было, я тут облазил все, но безрезультатно. Я прошел с полкилометра в обе стороны – ничего.

– А что ты искал?

– Камень. Такой же тесаный булыжник, какой был привязан к туловищу Грунского. Привязан он был, между прочим, одножильным электрическим проводом. Таким пользуются при ремонте автомобиля.

– И поэтому ты решил, что его привезли на машине. Скорее уж на тачке, чем на «роллс–ройсе»: у таких бродяг лимузинов не бывает. Приятели у них тоже не из высшего общества. Ты–то сам набивался бы ему в друзья?

– Нашел высшее общество!

– Грунский всегда был подонком–голодранцем, даже когда работал. Такие же голодранцы по пьянке наверняка и стукнули его по затылку, а когда поняли, что укокошили, приволокли по земле или привезли на тачке и бросили в канаву. Твои замеры глубины подтверждают, что преступники хорошо знали местные условия. Значит, здешние – знали, в какую канаву бросить.

– Сюда удобно подъехать на машине. – Ивар стоит на своем. – Дальше можно удобно развернуться.

– А я даже не верю, что его далеко тащили. Погода тогда была хорошая: они могли тут пьянствовать под любым кустом, на природе, так сказать, Ты дозвонился до участкового инспектора?

– Да, он придет. Говорит, что найти бродяг, ночующих в будках, совсем нетрудно. Надо только пройтись и внимательно посмотреть, где запотели окна, и вытряхнуть их оттуда. Но я остаюсь при своем мнении – Грунского привезли на машине уже убитым.

– Продолжай, продолжай…

– Булыжничек весит килограммов десять. Я заглянул во все сады по соседству, но нигде не заметил такого же второго или хотя бы углубления на почве – от этого.

– Дальше по асфальтированной дороге – что–то наподобие свалки. Всякий строймусор и прочее, – говорю я, хотя звучит это неубедительно, ведь я уже догадываюсь, что Ивар, как всегда, нащупал рациональное зерно.

– Бедняга–пьянчужка, едва таскающий собственные ноги, не потащит камень целые полкилометра, если здесь же под рукой, – Ивар показывает на сад напротив, где большими кусками доломита выложены цветочные клумбы, дорожка от калитки до садового домика и вокруг него, – если под рукой их сколько хочешь. Грунского перевязали, словно конфету для новогодней елки, и привезли на машине. Камень на нем уже был. Чтобы не терять даром времени, быстро вытащить из кузова или через двери – и в канаву. Только черт его знает, как труп мог переместиться на десять метров вперед. Может, какой–нибудь палкой подтолкнули, чтоб был подальше от дороги.

«Почему словно конфета для новогодней елки? Дурацкое сравнение!»

– А куда девался булыжник?

– Спулле велела положить в машину, наверно, у экспертов.

И все же в версии Ивара пока мало логики. Почему убитого Грунского привезли именно сюда, если была машина? Имея машину, ведь можно найти место и понадежнее. Хотя здесь – тоже достаточно надежное, если бы старичку не пришло в голову понизить уровень воды в канаве. Убийцы испугались, что по дороге их остановят дружинники автоинспекции? А если машина была использована лишь в пределах территории Садов? В таком случае место убийства следует искать на другом конце Садов. Придется искать и там, но позднее.

Глава VI

От скорости сто десять километров в час кузов машины начал вибрировать, и этот звук вывел Спулгу из состояния безразличия и оцепенения. Она словно проснулась, взгляд ее скользил по асфальту впереди «Волги» – от большой скорости дорога как бы сузилась: казалось, встречные машины проносятся мимо, почти касаясь лакированных боков «Волги».

Виктор, сидя за рулем, курил не переставая. Он забывал стряхнуть пепел, который сыпался на панель приборов, на брюки, но Виктор не обращал на это внимания. Сигареты, видно, были дорогие: не гасли, если он несколько минут не затягивался. Где он успел раздобыть сигареты? Ведь Виктор не курит. Может, они лежали в ящике письменного стола? Когда она, с растрепанными волосами, словно помешанная, промчалась мимо сторожа клиники, без стука ворвалась в кабинет Виктора и взахлеб стала рассказывать… Нет, она не помнит, чтобы Наркевич вынимал сигареты из ящика. Может, он снова начал курить? Почувствовала бы? Но что вообще можно почувствовать при поцелуях вежливости, к тому же и сама она любит подымить в компании приятельниц.

На повороте машину занесло, но задние колеса, коснувшись щебенки на обочине и оставив в ней глубокую борозду, выровняли свой бег.

– Ты угробишь нас обоих, – тихо сказала Спулга. Упрека в голосе не было, она лишь констатировала.

– Ничего, зато у нас будут роскошные похороны. Престижные гробы с бронзовыми ножками. Как ни у кого! – не отрывая взгляда от шоссе, ответил Наркевич. Холодно и совершенно бесстрастно.

Вдали показался Лиелциемс, и Виктор вдруг спросил каким–то странным тоном – не то грубым, не то сомневающимся:

– И все же, кто тебе звонил?

– Знаешь, из того серого домика, который стоит на углу. Я с ними почти не знакома, но иногда мы раскланиваемся. В магазине или на улице.

– И ты им сразу же дала наш городской телефон?

– Не будь таким наивным. Конечно нет, но могу поспорить, что во всем Лиелциемсе не найдется записной книжки с телефонами, в которой огромными буквами не было бы записано: профессор Наркевич – на работе, профессор Наркевич – дома и профессор Наркевич – на даче. Много ли здесь таких знаменитостей? Раз–два и обчелся. Кому не захочется похвастать таким соседом?

– Милиционеры были еще там, когда они позвонили?

– Они только сказали, что девушку увезли на «скорой помощи».

– Куда?

– Откуда им знать!

– Ты ведь даже не спросила их об этом, а утверждаешь. Будто я тебя не знаю!

Спулга тихонько заплакала.

– Не действуй мне на нервы! Замолчи! Плакать поздно. – И несколько мгновений спустя продолжал: – Вот тебе плоды твоего воспитания! Получай! Сполна! Они все твои! «Какой прелестный ребенок, какой умный ребенок! Японцы вообще до пяти лет позволяют ребенку делать все что ему заблагорассудится! Чтобы не деформировать будущую личность!» А то, что у японцев совсем другая культура и другие традиции, этого ты не хочешь понять. Там, например, если пьяным появишься на улице, то навсегда можешь поставить крест на своей карьере. Это ты знаешь?

– Наурис ведь и твой сын!

– Троечник! Да и троек–то он вряд ли заслуживает. Скорее всего, учителя ставили их ради меня.

– А теперь вообще меньше тройки не ставят.

– Разве ты не знаешь, как он сколачивает компании и как они «балдеют» в кафе, что, кроме этого, его ничего больше не интересует? Только кабаки, девчонки и фирменные джинсы. И еще деньги, которые ты ему даешь, хотя знаешь, на что они будут потрачены!

– Зато на «Волге» я его в школу никогда не возила, а ты возил. Каждый божий день!

– Разве я специально везу? Просто по пути. Что ж ему пешком идти, если я все равно еду мимо?

«Дело вовсе не в воспитании! Воспитание было нормальным. Какая же мать не захочет чуть–чуть побаловать своего ребенка, если есть возможность! Разве дети становятся от этого циниками, ворами и насильниками? Насильник – даже представить себе страшно. В нашем роду ни один мужчина никогда не сказал женщине даже грубого слова. Это все идет от тебя, от той окраины, где ты вырос, от твоих плебейских кровей и генов. Я хорошо помню, как ты впервые переступил порог нашего дома и, увидев паркет, хотел разуться до носков. Как не знал, что делать с вилкой, наверняка всю жизнь хлебал только ложкой. А мне, дурочке, тогда стало жаль тебя! Ты, раскрыв рот, ловил каждое слово моего отца. Я только потому влюбилась в тебя, что ты был необычным, как странное насекомое, каких я раньше никогда не видела. Я представляла тебя первозданной, свободной силой, а ты оказался всего лишь бесстыжим котом, который лазает по помойкам и ворует со стола. Если бы до этого я ходила на вечеринки или встречалась бы где–нибудь с такими, как ты, для которых строят темные лестницы, выходящие во двор, то с моей стороны дальше сочувствия дело не зашло бы. Да и сочувствия ты вряд ли удостоился бы. Отца – да, вот его ты ловко обвел вокруг пальца! «Подумайте, у меня объявился студент, который интересуется медициной! Обычно ко мне приходят интересоваться зарплатой, квартирой, должностью, а этот интересуется медициной! Что–то невиданное за последние двадцать лет: студент медицины, интересующийся медициной!“ Отец совершенно не знал жизнь, иначе он никогда не позволил бы мне выйти за тебя замуж».

– А та история с машиной? Тебе следовало бы знать, с кем Наурис дружит. Винарт жил не за тридевять земель, а здесь же, по соседству, и ты должна была поинтересоваться, что это за тип! При моей–то нагрузке на работе я еще должен быть нянькой совершеннолетнего сына? Если уж ты, из–за причесок да маникюров, упустила то время, когда надо было заниматься воспитанием сына, то займись этим хоть теперь! Это твой долг!

– Не проскочи поворот!

– Не учи меня ездить!

«Волга» свернула с главной дороги на грязную улочку. Здесь от весеннего солнца раскис лишь верхний слой земли, и теперь она превратилась в жидкую грязь. Машина закачалась на ухабах, как буксирчик на больших, бьющих в борт, волнах…

– Не будем ссориться, Виктор… Лишь бы все обошлось…

– Хорошо еще, что она осталась жива.

– Сумасшедший, о чем ты говоришь! Наурис никогда…

– Ты думаешь о том же, о чем и я, только не хочешь в этом признаться. Даже самой себе! Конечно, я сделаю все, что в моих силах. Пусть мне покажут отца, который на моем месте поступил бы иначе! Я имею не только право спасти своего ребенка – это мой долг! Я и спасу его, даже если весь мир станет швырять в меня камнями!

Спулга погладила его руку, лежащую на руле.

Милицейские машины уже уехали, оставив на глинистой земле только отпечатки протекторов.

Вдоль забора к оврагу протянулась утоптанная тропка, которой раньше здесь не было.

Как бы ведя к месту, где была изнасилована девушка.

«Наурис наверняка звал ее в дом, но девушка отказалась…» Спулгу зазнобило. «Тогда он попробовал затащить ее силком, но она вырвалась и побежала через засохшую крапиву, репейник и увитые хмелем кусты орешника, надеясь, что он не захочет оцарапаться, но он, возбужденный, побежал за ней, догнал и…»

– Пойдем посмотрим? – Спулга кивнула в сторону оврага.

– Мы там ничего не потеряли, – жестко ответил Виктор, отпирая ворота. – Я буду сидеть у телефона и ждать звонка Эдуарда Агафоновича, а ты сходи к соседям. Сначала надо разобраться, что и как произошло, только тогда мы сможем избрать верный способ защиты. И быстро: времени мало, сейчас дорога каждая минута. Главное – не строй из себя несчастную мать. Это сделал не наш сын! Запомни!

Соседи не могли рассказать ничего существенного. Сказали только, что под утро со стороны овражка они слышали крики о помощи, а сосед даже набрался храбрости и вышел во двор, но к тому времени крики уже прекратились, и он решил в милицию не звонить.

«Поди знай, кто и о чем кричал там во тьме, наживешь еще неприятностей, если милиция явится и ничего не обнаружит – скажут, ввел в заблуждение. Мальчишки–подростки тоже имеют привычку орать всякие глупости, думая, что хорошо шутят. А вдруг… на другой стороне овражка кто–то лупит свою жену или дочь, только что явившуюся домой, и та орет во всю глотку, чтобы ей попало меньше, чем заслужила. Ночью сейчас еще подмораживает, поэтому по утрам слышно далеко, вот и узнай, где этот крикун находится – может, здесь же, а может, за десять верст. Недавно отсюда я слышал, как перекликались петухи – в Лиелциемсе ведь никто кур не держит, – значит, это петухи с птицефермы, которая возле межи Трех Господ – вы же не местные и не знаете, – даже по прямой отсюда будет километра четыре, не меньше.

Милиция приехала вместе со «скорой помощью». Непонятно, кто им мог сообщить. Может, кто–нибудь, выпускал собаку побегать, ну кто бы еще полез в этот заросший овраг? Чего там искать! Девушку несли наверх на носилках и как только «скорая» отъехала, появилась еще одна машина – милицейская. Большая. Несчастная девушка – вы не местные, наверно, не знаете, – из здешних. Если ехать по этой же дороге дальше, на Кубрены, то чуть в стороне, справа, среди больших деревьев стоит дом. В прошлом году ремонтировали крышу, местами подлатали новой дранкой, теперь пестрота – просто ужас! Они жили вдвоем с матерью, отец, пьяный, ехал на тракторе, перевернулся, и его раздавило. Но это было уже давно, девчонка, наверно, тогда еще и в школу не ходила. Да, видно, что та самая девушка – мать выла и причитала, и «скорая помощь» забрала ее с собой. Чужого человека не взяли бы – не так ли?»

– Почему они решили звонить нам? – Виктор слушал рассказ Спулги, и мускулы на его лице нервно дергались. Он вытряхнул из небольшого пузырька на ладонь несколько таблеток, высыпал их в рот и проглотил, не запивая. Вытряхнул еще и протянул Спулге.

– Что это за таблетки?

– Успокоительные, очень нейтральные.

Спулга взяла таблетки и ушла на кухню. Виктор прислушался – из крана полилась вода.

Он знал эту девушку, видел несколько раз. Приятель Науриса Илгонис катал ее на гоночном мотоцикле, посадив перед собой на длинное сплошное сиденье, на таком можно сидеть вдвоем, а при желании можно устроиться даже втроем. Виктор вспомнил, как Илгонис рассказывал, что они познакомились на каких–то мотогонках. Илгонис даже знал, где она работает в Риге, но во второй половине лета роман по неизвестной причине оборвался. «Твою малолетнюю преступницу я встретил с настоящим колхозником. Издали видно – передовик! Сам немного похож на трактор», – однажды сказал Наурис Илгонису. В тоне слышалась откровенно–злобная насмешка, но тогда Виктор не придал этому значения. Илгонис ответил с легкостью закоренелого донжуана, весьма характерной для шестнадцатилетних: «Пройденный этап», или что–то в подобном духе.

– Звонили потому, что все произошло возле нашего дома, – возвратившись в комнату, сказала Спулга. – Они подумали, может, дому причинен какой–нибудь ущерб.

– Ну это они могли проверить, просто заглянув через забор.

– Вчера днем они видели во дворе Науриса.

– Милиция об этом знает?

– Их пока никто ни о чем не расспрашивал. Науриса видели с компанией, были тут и девушки, но была ли среди них эта, они не знают. Наверху в комнате Науриса все перевернуто вверх дном. – Спулга всхлипнула.

– Замолчи! – прикрикнул на нее Наркевич. – Сколько они просят?

– Ничего они не просят, кажется, очень порядочные люди. Они просто хотят выполнить свой соседский долг – ведь нам все равно тут жить рядом.

– Значит, будут молчать?

– Так они дали понять. Мол, и молодежи хочется иногда развлечься. Наурис, наверно, часто сюда наезжал.

– Завтра ключ от дома я заберу, и без моего ведома его не посмеет взять никто! Сегодня утром Наурис явился в котором часу?

– Наверно… около шести или семи, я не знаю! Когда ты проснулся, его уже не было – ушел на лекции.

– Прекрати!

«Не говори мне, что ты ничего не видишь. Ты просто не хочешь ничего видеть – вот это правда!»

Зазвонил телефон, и Виктор схватил трубку. Узнал голос Эдуарда Агафоновича.

– Девушку увезли в районную больницу и пока милицию к ней не допускают.

– Настолько серьезно?

– Он душил. Предполагают, что он считал ее удушенной, когда бросил.

На верхнем этаже раздался сдавленный крик ужаса: Спулга слушала разговор по другому аппарату. Виктор и не заметил, как она вышла из комнаты.

– Лицо у него якобы было обмотано шарфом, но девушка говорит, что все равно узнала его. Так рассказывает персонал больницы.

– Как можно в темноте узнать человека, да еще с завязанным лицом?

– В том–то и дело, что можно! Однако адвокату это дает возможность зацепиться, если мы решим все отрицать. Только вряд ли на сей раз это лучший выход из положения.

– Агафонович, я навек твой должник.

– Мне намекнули, что его надо поместить в психбольницу…

– Значит… А институт?

– Ты, наверно, еще не сознаешь, что случилось! Изнасилование несовершеннолетней и попытка убийства. Хорошо, если в этой ситуации удастся хоть жизнь спасти. На прощанье он, балбес, сорвал с девушки золотой медальончик на цепочке.

– У них здесь была вечеринка… Может…

– Нет, девчонка приехала первым утренним поездом, шла со станции, он напал из–за угла. Но она говорит, что узнала его. Еще вот что плохо. Примерно через час Науриса видели на станции в Лиелциемсе, он был очень взволнован, собирался ехать в Ригу. Первое и самое главное – найти медальон. Через верных людей отправить следователю. Пусть скажет, что нашли его где–нибудь на дороге дня два назад.

– У меня хорошие соседи. Спулга говорит – очень порядочные.

– Чересчур порядочные вовсе и не нужны.

– Думаю, все устроится: они меня, кажется, понимают. Сами позвонили мне.

– Таким образом, свидетельство девушки об ограблении не совпадет с этой версией. Тогда можно будет опровергать и все остальное, что она скажет. Где Наурис сейчас?

– Надеюсь, на лекциях.

– Тогда я поеду за цепочкой и переговорю с ним.

– Можешь дать ему по морде.

– И дам, если потребуется! Спулга пусть разыщет мать девушки и поплачется: две несчастные женщины могут столковаться. И щедро обещай, на деньги не скупись – я еще не встречал людей, которым деньги были не нужны. Хоть последний костюм продай, но откупись. Пусть мать поговорит с дочерью. Мол, чем теперь помочь, разве что как–нибудь деньгами возместить. Мол, какая им выгода, если парень за решеткой погубит свою жизнь? Суд ведь не назначит никакой денежной компенсации. Разве только мы, мол, сами… Но вначале не обещай больше одного куска, а то разбудишь в старухе жадность и тогда она не будет знать меры. Если с матерью этот номер не пройдет, разыщи ближайших родственников – в подобных случаях они обычно смотрят на все более трезво.

– В принципе я эту девчонку знаю. Отец у нее алкоголик, разбился по пьянке, сама… Еще несовершеннолетняя, а уже шляется по ночам. Может, ничего особенного и не случилось, просто хочет сорвать с нас кое–что?

– Меня–то хоть не дурачь, я ведь не следователь!

– По–моему…

– Смотри на вещи реально и приготовься к самому худшему. Он, свинья, не только душил девушку, но и бил, пинал ногами: она вся в синяках.

Наступила неловкая тишина. Эдуард Агафонович испугался, не сказал ли он лишнего, а Виктор не успел ничего ответить, потому что в это время увидел Спулгу – шатаясь, она спускалась по лестнице. Словно шла с закрытыми глазами, натыкаясь на стены то одним, то другим плечом. В расстегнутом пальто, с опущенными руками, казалось, она сейчас рухнет на ступеньки.

– Спулга!

– Ничего… Не волнуйся… Сейчас пройдет…

– Что может быть самым страшным и к чему я должен приготовиться? – выкрикнул в трубку Наркевич.

– Я здесь не могу найти никого, кто был бы знаком с районным инспектором. Говорят, он еще сосунок, только кончил школу милиции. Такие иногда бывают чересчур принципиальными. Может не посчитаться с реальной жизнью, а будет фасонить…

– Что ты там бормочешь? Ты был у Звиргздулиса?

– Он тоже с ним не знаком. Позвонил кое–куда – без толку! Только и выяснил, что имеет звание лейтенанта и школу милиции закончил с отличием.

– Столько я разузнал бы и без вас!

– Мне показалось, что Звиргздулис не желает впутываться в это дело. Все время цитировал статьи из уголовного кодекса, словно это чему–то поможет! Насколько я понял, он хорошо знает: если вокруг имени Наркевича поднимается шум, то шум будет грандиозным, а это не в его вкусе и не в его интересах. Но один разумный совет он все же дал: попробовать прийти к соглашению. Оказывается, есть вот какая возможность: уголовное дело можно прекратить, если парень и девушка изъявят желание пожениться и зарегистрируют брак. Говорят, на практике иногда бывает трудно отличить, когда совершено насилие, а когда девушка отдалась добровольно. Заявление в милицию в подобных случаях нередко пишут родители девушки, хотя и не знают фактических обстоятельств дела.

– Наурис на ней не женится! Мы не можем принять такую девчонку в свою семью!

– Не будь опрометчив, Виктор. Ты все еще не понимаешь, насколько серьезна обстановка. Или не хочешь понять. Ему грозит с м е р т н а я к а з н ь! Его могут за это р а с с т р е л я т ь! Я не утверждаю, что это непременно должно случиться, но это м о ж е т с л у ч и т ь с я! Когда человек тонет, ему все равно, каким образом спасаться, – к берегу плыть или шагать по дну. Для него важно лишь выбраться на сушу!

– Инструктируй, Агафонович, что мне делать.

– Поезжай в больницу. Ты должен побывать у девушки до милиции. Хелга тебя поймет и не откажет. Она даже будет чувствовать себя польщенной, если ты ее будешь просить. Кто она такая? Главврач небольшой провинциальной больнички. И вдруг к ней с просьбой обращается сам профессор Наркевич… Дай понять, что в будущем она может получить работу в Риге.

– Если все уладится, я действительно мог бы взять ее к себе в клинику, говорят, она вполне сносный специалист.

– Не забивай себе голову мыслями о том, как выполнить свое обещание: хватит и того, что ты придумаешь, как лучше и больше наобещать. Возьми карандаш, я скажу тебе адрес, где живет свидетель, который видел Науриса на станции. Не обязательно, чтобы он категорически отказывался от своих прежних показаний, достаточно и того, если он станет сомневаться. Я, в свою очередь, разыщу кого–нибудь, с кем Наурис вчера вечером якобы ехал поездом в Ригу в одном вагоне.

– Агафонович, если все закончится благополучно, то я…

– То, что я сказал об обещаниях, Ко мне не относится. До свидания! Привет Спулге – действуйте!

Действовать! – сейчас единственное лекарство, времени для размышления нет.

Он довез Спулгу до дома, где жила девушка; разворачиваясь задним ходом, чуть не сбил покосившийся помост, на котором стояли два алюминиевых молочных бидона, и помчался через Лиелциемс в больницу. Бросив взгляд в зеркало, он увидел, как Спулга, боясь испачкать сапоги, лавировала по меже – подъездная дорога к дому совсем раскисла.

До районной больницы пришлось ехать около получаса, наконец показалась старая ясеневая аллея, выложенная мелким булыжником. Аллея вела через парк к старинному дому, вокруг которого сгруппировались хозяйственные и жилые здания, перестроенные в соответствии с нуждами больницы.

Немного в стороне вокруг столика сидели несколько пациентов в зимних пальто, надетых на пижамы. Они усердно курили, надеясь таким образом прогнать скуку.

У главного входа стояла оперативная машина милиции с синей полосой на серых, забрызганных грязью бортах. Шофер за рулем читал книгу.

Поздно.

И тут у него мелькнула мысль, что, может, еще не все потеряно – милиция–то явилась, а что, если Хелга их тоже не пускает к девушке. Он бросился искать кабинет главврача, но там уже никого не было. Вдруг на лестнице услышал голоса и увидел Хелгу с двумя мужчинами, спускающимися с третьего этажа. Тот, что помоложе – по виду совсем мальчик, – был в форме, с лейтенантскими погонами.

Хелга узнала Наркевича сразу, хотя они не виделись со студенческих лет. Тогда они, правда, тоже не часто встречались – разве что на спортивных состязаниях или вечерах – Хелга училась на другом курсе.

– Какая честь, профессор!

– Ну что ты, мы ведь почти соседи. По крайней мере, летом. – Почему она притворяется? Ведь если присутствовала при дознании, то прекрасно знает, зачем он явился. Хочет что–нибудь урвать для себя или просто издевается?

– Будьте знакомы. Профессор Наркевич – представители власти из милиции.

Когда прозвучало его имя, в глазах обоих мужчин Виктор увидел нескрываемое любопытство.

– Мне сегодня утром показали ваш дом, – первым заговорил лейтенант. – Вы уже знаете о происшествии?

Наркевич утвердительно кивнул.

– Очень неприятно, – сказал лейтенант.

– Именно об этом я и хотел поговорить с вами, – важно сказал Виктор и, повернувшись к главному врачу, извинился: – Прости, Хелга, неджентльменское поведение, но я охочусь за инспектором все утро. – Он подумал, что сейчас правильнее было бы назвать ее по фамилии, но никак не мог вспомнить. А если бы и вспомнил, то, может, этим даже обидел бы ее – ведь женщины обычно меняют фамилию, а некоторые даже по нескольку раз.

– Мы спешим, нас ждут, – немного смутившись, сказал лейтенант.

– Ваш коллега может ехать один. А мы будем следовать за ним на моей «Волге», так что времени не потеряем.

Парень посмотрел на старшего, будто ожидая его совета.

– Поезжай, – кивнул тот. – Наверно, у человека что–то серьезное.

Лейтенант сидел напряженно, внимательно всматриваясь в ямы на размытой дороге, словно никогда таких не видел. Наркевич понял: этот первым не заговорит.

– Уверен, что это ваше первое серьезное дело. Вы ведь у нас недавно. Квартиру вам дали?

– Только комнату.

– Почему не квартиру? Вы же молодой специалист. Вот и хорошо, что мы встретились, кажется, этот вопрос я смогу уладить.

– Буду очень благодарен. У меня брат живет в Алуксне, тогда я смог бы взять его к себе. Он хочет учиться на культработника… Пусть хоть с печным отоплением и без всяких удобств, но отдельную. А тут я в кухню даже войти стесняюсь, в другой комнате живет большая семья, у них там очень тесно, и в кухне всегда что–нибудь варят, мастерят или делают уроки. Я не жалуюсь, но…

– Понимаю. Сам был молодым. Женился, вскоре родился сын. Единственный сын, поэтому мы его немного баловали. Может… Расскажите хотя бы, что там случилось в овраге. Соседи говорят ужасные вещи.

– Да и в самом деле ужасно. Парень изнасиловал девушку и хотел убить. К тому же ограбил ее.

– Девушка утверждает это? Я девушку знаю, у нее с моим сыном в прошлом году был роман. Как говорят, старая любовь, которая не ржавеет. Между прочим, она на меня произвела не очень приятное впечатление – показалась довольно легкомысленной.

– Я еще ночью узнал, что что–то произошло, только не знал, что именно. Этот негодяй хотел медальон с цепочкой выменять на водку. У нас тут одна старуха живет – спиртным спекулирует, но он не сразу нашел нужную дверь и поднял на ноги весь дом. Мне позвонили и сказали, что видели парня, который предлагал медальон с разорванной цепочкой, а у самого руки и лицо исцарапаны. Даже если бы девушка его не опознала, я все равно сегодня же посадил бы его.

– А что, если она ошибается? Специально указывает на него, чтобы отомстить. Вдруг виновен совсем другой?

– Теперь ему некуда деваться! Сам сознался, экспертиза тоже даст еще кучу материалов. Нигде не работает, не учится, сидит у родных на шее – таких надо давить как вшей!

«Не учится? Неужели уже не учится? Не могли же его исключить, не позвонив мне!»

– Как отмучил восьмой класс, так… В мозгу всего одна извилина, да и та настроена только на пьянство! Месяц грузчиком в потребсоюзе, два месяца в леспромхозе – вот и весь трудовой стаж за три года. Местные ведь знают друг друга, в конторе колхоза разговор с ним был короткий – ступай себе, откуда пришел, такие работнички нам не нужны. Сегодня утром, когда его арестовали, родственники разрыдались, а об этой девушке никто не заплакал. Я не удивлюсь, если потом, когда она появится на улице, на нее пальцем будут показывать!.. По какому вопросу вы хотели говорить со мной? Чем я могу быть полезен? Мы уже сейчас приедем, и времени для разговора не останется.

Наркевич не помнил, что пробубнил в ответ. Наверно, что–то вроде: сейчас не время беспокоить вас, не пожар, до свидания, я подъеду в другой раз, рад был познакомиться.

Придя в себя, он стал клясть Спулгу и соседей, звонивших из Лиелциемса. За попусту растраченный рабочий день, за их глупость, за свое идиотское виляние перед каким–то лейтенантишкой и за то, что был вынужден обратиться за помощью к Эдуарду Агафоновичу. Именно к нему он попадал во все большую зависимость. Эдуард Агафонович как–то незаметно руководил всей его жизнью, и избавиться от него можно было лишь за дверьми операционной.

Странно, но ничего похожего на ликование он не испытывал. Именно теперь, когда от счастья следовало бы лопнуть. Лучше уж чувствовать себя подло одураченным или незаслуженно оскорбленным. Однако он испытывал всего лишь хрупкую радость, что беда на сей раз пронеслась мимо.

Лужи раскисшей грязи во дворе, где осталась Спулга, были большие и, видно, глубокие: он оставил «Волгу» на главной дороге, рядом с молочными бидонами, и пошел за женой. По меже, балансируя, как она. Межа набухла от воды, но по дерну можно было пройти, не проваливаясь.

Посреди двора он увидел колодезный сруб с ведром, привязанным к журавлю. Дом был заперт на висячий замок. Почуяв людей, в хлеву замычала недоенная корова.

Забыв о своем светлом пальто, Спулга сидела возле двери на старом жернове, служившем ступенькой. У ее ног сгрудились довольно большие цыплята с грязными перьями на худых боках. Спулга безучастно крошила буханку черного хлеба и сыпала цыплятам, которые клевали проворно и жадно.

Хозяйство не выглядело запущенным, но все здесь указывало на нехватку мужских рук. Вот тут не хватило мужской силы, там мужского навыка, и все это женщины смогли компенсировать лишь благими намерениями, но не качеством.

Профессору вдруг захотелось сказать жене что–нибудь особенно гадкое:

– Радуйся, на сей раз это был не он!

Спулга, обеими руками закрыв лицо, неудержимо, взахлеб зарыдала. Буханка упала на землю, в стайку цыплят. Испугавшись, они сначала бросились врассыпную, но быстро опомнились и снова принялись клевать.

– Виктор, почему мы перестали быть людьми?

Он не мог вникнуть в смысл сказанного. Почувствовал, что в этих словах есть какая–то правда – да, может, и немалая, – но осмыслить все равно не мог.

Глава VII

К вечеру – еще нет и пяти – оставляю Ивара в Садах, а сам возвращаюсь в управление: я вызвал повесткой одного человека, который мне нужен как свидетель по другому уголовному делу. И вообще от моего присутствия в Садах вряд ли будет толк – все равно скоро совсем стемнеет.

Мы ничего не обнаружили. Ни малейшего фактика не прибавилось к тому, что было установлено вчера. Участковый инспектор, на помощь которого мы больше всего рассчитывали, оказался нытиком. Кроме жалоб на то, что слишком много работы, мы ничего от него не услышали. Он попытается! Обязательно! Конечно, это были пустые обещания! Только повернул за угол – забыл. Кажется, ему до Садов вообще нет дела – разве заблудился бы вместе с нами в лабиринте тропок, бывай он здесь чаще. И в конце концов завел нас совсем в другую сторону. Вот в квартале новостроек, который находится на глазах у начальства, он наверняка бывает. И там у него порядок – не случайно нам рекомендовали его как одного из лучших участковых инспекторов. Не может быть, что другие здесь работают еще хуже.

О Садах ему, наверно, напоминают, только когда случаются уголовные преступления, но если он при этом ухитряется улизнуть от тех, у кого взломали будку для садового инвентаря или жилой домик, то наверняка процветает, и ему можно только позавидовать.

– Из дома ты мне все же позвони, – говорю Ивару на прощание.

– А ты собираешься остаться на работе дольше?

– Ни минуты. До шести и точка.

– Если ничего нового не будет, звонить не стану.

Ах, любимчик женщин вовсе не намерен идти домой? Значит, у Ивара опять свидание?

Так он мне и не позвонил.

По пути я купил вечернюю газету, но в электричке даже не развернул ее.

Где же вы обретались, покойник Грунский?

Я все еще склонен думать, что там же, в Садах.

Не под открытым же небом. Это при наших–то неблагоприятных климатических условиях. Не говорю уже об элементарнейшей гигиене. Ладно, рубашку вы меняли раз в квартал, но ведь бороду–то вы брили не раньше, чем дня три–четыре назад. Где находится та полочка, на которой вы держите бритву и помазок? Не думаю, что вы были обладателем тайно приобретенного особняка, да и на такого, кого могла бы взять к себе на иждивение сострадательная и одинокая женская душа, вы тоже не похожи. В таком случае вы были бы обстираны и ухожены. Это уж точно, покойник Грунский!

Завтра получим официальное заключение экспертов, но от него я тоже ничего нового не жду.

Дурацкая ситуация. Чувствую, это дело повиснет у нас на шее как медаль, всем на посмешище. Если не найдем, с кем он водился или где жил, – повиснет, это точно.

Почему я так прицепился к этим Садам? Грунского ведь «доставили» на машине, значит, в момент убийства он находился где–то в другом месте. Может, вовсе и не в Риге.

А если не в Риге, то и закопали бы или утопили бы тоже где–нибудь не здесь – лесов и озер в Латвии предостаточно. Зачем рисковать – везти труп на машине? Может задержать автоинспекция, может случиться авария. Что тогда? Тогда дорога прямо в тюрьму. И все же, значит, в Риге. Если только… Если только не было какой–нибудь особой причины везти именно сюда и сбросить именно в эту канаву.

Причина… Пока что я могу придумать лишь одну причину – ты, покойник Грунский, обретался именно где–то здесь или поблизости.

Да этот тесаный шведский камень. Вдоль дорог такие не валяются. Разве что… Надо позвонить и узнать, где сейчас ремонтируют трамвайные пути. Обычно там можно увидеть брусчатку, сваленную в кучи. Может, таким образом удастся хоть немного установить маршрут, по которому везли Грунского на машине? Не ездили же за камнем специально. Просто он оказался под рукой. Как и электропровод, какой используют при ремонте автомобилей. Преступник решил – надо привязать какую–нибудь тяжесть, заметил шведскую брусчатку, открыл багажник – ничего лучше электрического провода не нашлось. Вот и взял его. Но тут сам собой напрашивается еще один вывод: машина не новенькая, не только что из магазина, а уже такая, когда приходится возить с собой и инструменты, и запчасти.

Утром иду к Шефу докладывать о нашей беспомощности.

Он пьет чай и рассказывает, что, всего несколько минут посидев у раскрытого окна, схватил насморк и кашель.

Мы с Иваром у него на хорошем счету, в лености он нас никогда не подозревал.

Ход работы по делу Грунского у Шефа возражений тоже не вызывает.

– Все нормально, – говорит он хмуро. – У нас все нормально, и у преступника тоже все нормально.

Какая муха его укусила? Неужели не скажет, в чем дело? Излагаю версию о брусчатке, электрическом проводе и автомашине.

– А не идешь ли ты на поводу у Хинтенберга?

– Не понимаю.

– Он фантазер. Так вас занесет черт знает куда, и пройдет целая неделя, прежде чем вы снова выберетесь на верную дорогу. Причем уйдет лучшая неделя – первая.

Я молчу. Шеф, тоже помолчав с минуту, продолжает:

– Это в фильмах все сложно, а в жизни все гораздо проще. Преступник где–то там же, в Садах… Хм… На огородах…

Я все молчу – не хочется выглядеть подхалимом. Ведь и я думаю почти так же. Камень мог оказаться под рукой. Чем больше я теперь брожу по Садам, тем больше убеждаюсь, что там можно найти все что угодно. Чего только я не видел там! Велосипедное колесо с цветными бумажными лентами между спицами – его приладили на вишню для отпугивания скворцов. Зубоврачебное кресло перед верандой: сидя в нем, можно нежиться в лучах закатного солнца. От одного его вида у меня мурашки забегали по коже, но у владельца, видно, не бегают. А добро, перекочевавшее сюда после ликвидации былого великолепия на Большом кладбище: литые чугунные ножки от скамеек и целые скамейки, звенья цепей и целые цепи, мраморные надгробные плиты разных форм, которыми выложена дорожка от калитки до дверей будки. Жаль, что надписями вниз: было бы что почитать. Я, наверно, не удивился бы, увидев даже открытый сундук с золотыми монетами. Так что необычного в том, что где–нибудь возле изгороди лежит булыжник шведской брусчатки? В Риге таких, наверно, не меньше миллиона.

– Ты думал о мотивах?

– Конечно.

– Просто так ведь, от скуки, людей не убивают.

– Мы думаем: драка по пьянке или агрессивное похмелье.

– Да, как ни прикидывай, ничто другое не подходит. Отбить у кого–нибудь жену он вряд ли смог бы, от убийства с целью ограбления он себя тоже дальновидно подстраховал: все свое богатство переводил на спиртное и заливал его в глотку, опасных политических противников, думаю, у него тоже не было… Много вам еще осталось?

– Мы прочистили примерно четвертую часть Садов… Эти Сады неохватны и непроходимы, как джунгли. И с наступлением темноты там делать нечего.

– И рабочий день кончается, – говорит Шеф.

– И рабочий день тоже кончается.

– Как начальник я должен поторопить тебя. А что ты думаешь о гражданском муже его дочери?

– Тогда это случилось бы с большим шумом и на глазах у всего дома. И вряд ли он ходил к Грунскому: гражданскому зятю от старика ничего не нужно было. Скорее, Грунский приходил к нему.

– Я все же поручил разработать версию.

– Спасибо, у нас с Иваром одной заботой будет меньше. Не мешало бы еще кого–нибудь в помощники.

– Сам знаю. Только негде взять. Звонил в районное отделение – тоже нет. Все заняты по горло и выше. На сей раз это святая правда: у них появились тертые домушники, ни дня покоя нет. Чистят квартиры днем, пока люди на работе. Вещи – как в воду – нигде не выплывают.

– Мне рассказывали. Теперь в отделении иногда, говорят, сидит только дежурный, остальные маршируют по улицам и смотрят, не появится ли кто в черных очках, с мешком через плечо.

– Не издевайся над коллегами, тебе тоже маршировать приходилось не раз. Я тебе дам курсантов человек двенадцать, продолжайте садовую акцию. Пусть они ходят и расспрашивают, только ты конкретно объясни им, о чем расспрашивать. Поверь мне, беднягу Грунского волокли совсем недалеко.

– Вблизи канавы ничего нет, мы там все обшарили.

Хотя конец беседы протекал в привычном, нормальном русле, я все же не могу забыть начала. «У вас все нормально, и у преступника тоже все нормально». Это выражение принадлежит не Шефу, оно заимствовано у кого–то другого. Шеф опытный, деловой человек, профессионал и понимает, что такие подстегивания расследование вперед не продвинут.

Однако все проясняется скорее, чем я надеялся. Как только я вернулся в кабинет, раздался телефонный звонок. Это Ирина Спулле из прокуратуры, она говорит, едва сдерживая смех.

– Вы там разыщите убийцу поскорее, а то трудящиеся не решаются по вечерам выгуливать своих собачек!

– Есть сигналы?

– Звонили даже мне! Ваш Шеф, должно быть, здорово получил по шапке. В новых домах возле Садов живет в основном большое начальство. Эти большие начальники сами–то обычно – ничего, а вот средненькие орут во всю глотку. Они, видите ли, привыкли прогуливаться именно там, никакой другой зеленой зоны у них поблизости нет… И так далее. Как в мегафон да с высокой горы! Хоть уши затыкай – а то перепонки лопнут! Ладно, это так, между прочим, для утреннего взбадривания… – В этот момент Ивар изумленно присвистывает и делает гримасу удивления. Сегодня мы еще не успели обменяться с ним ни словом, даже поздоровались, лишь кивнув друг другу. Перед ним на столе заключение экспертизы, и наверное именно в нем он прочел что–то, так его поразившее. Но я не должен отвлекаться, пока Спулле не повесила трубку.

– Короче говоря, сегодня меня в кабинете не будет. Если что горит, звоните по номеру Анды.

– Ясно!

– У вас есть номер Анды?

– Есть.

– Значит, не диктовать?

– Я же сказал, что есть.

– Нехорошо быть таким невежливым, когда разговариваешь с дамой.

– Я обязательно исправлюсь.

– Рада слышать. Желаю успеха в работе!

Ивар уже с довольным видом потягивается на стуле. Его длинные ноги вылезают из–под моего письменного стола – комната у нас небольшая и узкая, и мы свои столы сдвинули вместе. Все равно спинки стульев касаются стены и стирают с нее краску. Окно прямо напротив двери. По своим размерам наша комната, пожалуй, больше подошла бы мужчинам–невеличкам.

– Песок за отворотами брюк. Сзади. Белый песок с небольшой примесью глины. Почва в Садах – ты же сам видел – черная, как смола.

Мы, конечно, думаем об одном: почва за отвороты брюк сзади попадает в том случае, когда человека волокут по земле. Она, конечно, может попасть туда и по другим причинам, но на практике с этим приходится редко встречаться.

Если, конечно, речь идет о нормальном человеке, ведущем нормальный образ жизни. К сожалению, эти два условия трудно отнести к Грунскому.

– Кроме того, на плаще сзади в нескольких местах пятна масла, которое применяют в «Жигулях». Уже отработанного.

– Не был бы он таким вонючим… – начинаю я, но Ивар не дает мне закончить.

– Третье – хлороформ.

– Где?

– В желудке. Если доверяешь моей памяти, хлороформ – довольно сильный яд.

– Спустись в библиотеку и посмотри, нет ли у них чего полезного, а я тем временем внимательно прочту заключение.

Пока Ивара нет, у меня достаточно времени не только прочесть, но и обдумать.

Да, тут действительно написано: «Количество и концентрация позволяют предположить, что совершено отравление, однако оно ни в коем случае не могло вызвать смерть». А кто мне перечислит названия всех тех гадостей, которыми этот субъект охотно накачивался, лишь бы забалдеть? Для врачей «отравление», а для него «кайф». Некоторые для этого глотают таблетки, купленные в аптеке, потом достаточно запить их бутылкой пива; говорят, есть такие, кто нюхает средство для выведения пятен до тех пор, пока восхитительно не закружится голова. В наш век дороги к блаженству бывают сложными и разными – в Америке, например, во время сухого закона всякими суррогатами травились и умирали от отравлений тысячи людей.

Ивар возвращается с раскрытым словарем: «Хлороформ – бесцветная жидкость, растворяется в алкоголе».

– Как будто создан для того, чтобы отправить Грунского на тот свет.

– Теперь меня удивляет усердие, с каким было сделано убийство. – Я встаю. – Поехали, время уходит.

У участкового инспектора мы раздобыли и срисовали приближенный план Садов – с его помощью все же легче ориентироваться. Мы разделились и работаем каждый на своем участке, но знаем, где искать друг друга, если возникнет необходимость. Обещанные Шефом курсанты тоже прибыли и, исполненные решимости, направляются туда, куда мы указываем.

За всю жизнь Грунского его фотографию вряд ли рассматривало столько народу, сколько в эти дни. Нам очень повезло с погодой: тепло и солнечно, как весной, и хотя владельцам огородов делать здесь уже нечего, солнце заманило сюда людей «посмотреть, как там», а заодно и кое–что сделать, не откладывая на весну, когда будет дорога каждая минута.

– С чем ушли, с тем и придут. Станут они надрываться!

Ивар настроен скептически в отношении способностей курсантов. Надо надеяться только на себя!

Я с ним не совсем согласен. Бывали разные случаи.

Узкая тропка под ногами из–за грязи стала скользкой, словно ее намылили: падая, я машинально хватаюсь за ветку изгороди и до крови протыкаю ладонь: ветки сплошь усеяны длинными колючками. Наконец тропинка выводит меня к дороге, по которой может проехать даже автомобиль. Теперь стук, в сторону которого я иду, слышен громче. Немного поодаль замечаю мужчину и женщину. Это они стучат, пристраивая к старой будке новую. Каркас уже готов, бревна–стойки вкопаны в землю и скреплены досками крест–накрест. Осталось обшить заднюю стену – прибить концы досок к бревнам. Женщина поддерживает доску в нужном месте, а мужчина случит большим молотком.

Сегодня я уже расспросил о Грунском двадцать три человека. С этими тоже надо переговорить.

Занятые своим делом, они не сразу замечают меня, и, чтобы не кричать на весь участок, я прохожу через открытую калитку.

– Бог в помощь строителям, – приветствую их.

Женщина ловко, как куница, оборачивается, но руками продолжает придерживать доску, чтобы не сдвинулась. Лицо побагровело от неловкой позы и напряжения. Мужчина мельком глянул на меня и продолжает забивать гвоздь.

Стою, жду, опершись о столик, вкопанный в землю. Ишь, как здорово – доска, наконец, прибита плотно, будто приросла, – теперь мужчина готов уделить внимание и мне. Подходя, он шарит в кармане пиджака. Всю пачку сигарет не вынимает – чтобы не угощать меня, окажись я курящим, – и зажимает сигарету зубами.

– Вы по объявлению? – прикурив, спрашивает он.

– Нет, я из милиции.

Мне кажется, в глазах мужчины и женщины вспыхнула какая–то тревога. Пожалуй, я знаю, отчего: стройматериалы у них наверняка откуда–нибудь с участка, где сносился деревянный дом, – в досках полно ржавых гвоздей. Наверно, добывание этих досок осуществлялось не совсем легальным путем. Потому что на пути легального приобретения столько бюрократических барьеров, что преодолеть их никто не в состоянии, вот на свалки и отправляют огромное количество вполне еще пригодных материалов, а в лесах гниют упавшие деревья.

– В чем же мы таком провинились? – спрашивает женщина, и в ее голосе слышится раздражение.

– Надеюсь, ни в чем, – протягиваю фотографию Грунского. Таких нам изготовили много со снимка из его личного дела с последнего места работы. На всякий случай я взял еще одну – посмертную, но не думаю, что ее придется кому–нибудь показывать. – Постарайтесь вспомнить, не встречался ли вам этот человек… Не спешите с ответом, подумайте хорошенько.

– Граф Кеглевич! – восклицает женщина, бросив взгляд на фотографию. – Что он натворил?

– Не спешите с ответом, посмотрите внимательно. – Я притворяюсь, что не заметил вопроса.

– Граф, Граф, – мужчина тоже кивает, выпуская из ноздрей сизый дым.

– Только на снимке он совсем как огурчик, наверно, фотографировался еще в молодые годы, – продолжает женщина.

– Да, Граф дошел до ручки… Пропащий человек… Вы и сами увидите…

– Вот кому бог смерти не шлет! Порядочный человек от такой жизни давно бы сошел в могилу, а этим синюхам хоть бы что! – подхватывает женщина.

– Его фамилия Кеглевич? – спрашиваю.

– Откуда нам знать его фамилию?! Кажется, ее вообще никто не знает. Граф Кеглевич да Граф Кеглевич, а кто просто Графом называет… Наверно, прозвище такое. Думаю, прозвище. Может, графья у него в роду когда–то и были? – как бы ожидая подтверждения, обращается муж к жене.

– Какой там граф! Все это болтовня пьяниц. Ни дать ни взять синька, причем конченый!

– А почему именно Кеглевич?

– Этого мы вам сказать не можем, – она уже отвечает за двоих, видно, по привычке. – Спросите у Петеритиса, может, знает. Он из той же братии, к тому же малость глуповат. Но скандалов они не устраивают и вроде не воруют. У них есть грядки, сажают лук.

– Это все Петеритис, Графа на грядке я не видел ни разу, – возражает мужчина. – Петеритис любит копаться на огороде, и, пока не дошел до ручки, сад у него был вполне приличный.

– Если я вас правильно понял, они живут вместе?

– Какое там вместе? Этот пропойца просто сел на шею бедняге Петеритису. Он мне сам плакался, а теперь, говорит, отнимает всю пенсию, до копеечки. Когда Петеритис не отдает добровольно, Граф бьет его кнутом.

– Так ведь сами же вместе и пропивают! Как начнут, так целыми днями из будки не вылезают, черт знает что они там лакают. Неужели Граф отмочил что–нибудь, раз милиция разыскивает?

– Он не работает.

– А разве он уже не на пенсии?

– Думаю, нет.

– Да, говорят, теперь можно нажить большие неприятности, если не работаешь. И правильно! Посмотрите – к винной лавке не протолкаться ни утром, ни вечером.

– Тоже мне мировой радетель! – жена обрывает мужа. – С тобой не посоветовались!

– А ты помолчи, когда я с человеком разговариваю!

Я совсем не заинтересован в семейном конфликте, поэтому спрашиваю, когда они в последний раз видели Петеритиса и Графа Кеглевича.

– Давно уже. В конце лета.

– И с тех пор они тут не показывались?

– Думаю, что они здесь. Снега еще не было, когда я привозил сюда стройматериалы и видел, как у них дымилась труба. Это с неделю или чуть больше назад, точно число не скажу. Домишко Петеритиса вы найдете легко, это близко. На левой стороне – единственная будка с трубой.

Попросить, чтобы проводил? Не стоит. Один я меньше привлеку внимания. Если не найду, вернусь.

Спрашиваю, как потом выйти к дому сторожа. Мужчина выходит вместе со мной за калитку и, показывая рукой, объясняет:

– Вообще–то, есть тут и более короткая дорога, но вы обязательно заблудитесь. Когда весной все зазеленеет, даже я иногда путаюсь, где сворачивать направо. А знающему дорогу – тут идти минут пять.

Домишко замечаю еще издали. Из–за железной трубы. Черная, высокая – наверно, тяга здесь плохая, – она напоминает вертикально поднятый ствол пушки. Если подойти ближе, видны толково сделанные оттяжки. На них труба устойчиво держится и в осеннее ненастье. В саду несколько больших старых груш, и сам домишко, конечно, тоже очень старый – об этом свидетельствует черепичная крыша и конструкция дома: это как бы миниатюрная копия большого здания. Время не пощадило дощатые стены, но они еще держатся благодаря нескольким слоям облупившейся краски: домишко давно не видал кисти. А вот труба совсем новехонькая, и хотя на фоне спокойного пейзажа она выглядит как инородное тело, но свою непосредственную задачу, видно, выполняет безукоризненно.

Домик в два окна, одно из них обращено к дороге, поэтому я прохожу мимо ровным шагом, стараясь не смотреть в упор, на случай, если в доме кто–нибудь есть. Однако там, по–видимому, все же никого нет – ни возле калитки, ни за ней, на грязи никаких следов тоже не видно.

Отойдя на приличное расстояние, останавливаюсь и делаю вид, что рассматриваю совсем другую модель современной микроархитектуры, а на самом деле все внимание обращаю на собственность Петериса Цепса: на углу домика под дощечкой с номером огородного участка прикреплена еще одна – на ней четко написано «П. Цепс».

Меня удивляет, что собственность не в таком уж запущенном состоянии – на окнах даже занавески. Так или иначе, но вонючка Грунский, он же Граф Кеглевич, сюда не вписывается.

Раз уж Граф, пусть будет Граф. Это нам не в диковинку. Слыхали мы и про чиекуркалнских Атаманов и про Лукового Короля Видземского рынка, но почему именно Кеглевич? Почему именно Граф Кеглевич? Должна же быть причина для такого прозвища. Пока я лишь недоуменно пожимаю плечами.

Я приготовил невинную отговорку на случай, если мне откроют. Притворюсь, что заблудился и ищу выхода из этих лабиринтов.

Калитка заперта, звонка нет.

– Эй! – кричу. – Есть тут хоть одна живая душа? Эй!

– В чем дело, чего орете? – сзади из кустов малины высовывается голова старика с сердитым лицом. Но мой облик его сразу успокаивает: наверно, я не очень похож на дружков из компании Графа и Петеритиса, которую он привык здесь видеть.

– Где хозяин?

– Значит, нет, если не отворяет.

– Мне сказали, что он обычно дома.

– То живет, то вдруг пропадает на целую неделю… Вчера его тоже не было. Какой с него спрос, если тут не все в порядке, – старик выразительно стучит пальцем по лбу. – У такого ничего не поймешь, ничего не узнаешь!

Прежде всего надо найти Ивара. Возможно, что преступление было совершено здесь. Даже очень возможно.

Как сказал Шеф? В кино все сложно, а в жизни все просто.

Умен!

Мои надежды начинают таять. У Ивара тоже лицо вытянулось.

– Цепс… Цепс… Цепс… – бубнит огородный сторож, или смотритель, или еще как–нибудь изящнее (с тех пор, как дворников стали называть операторами улицы, я уже не уверен, что знаю названия профессий), и его кадык ходит вверх–вниз по худой шее. В комнатушке жарко натоплено, а этот мерзляк одет в теплый свитер, из–под которого видны воротник и манжеты фланелевой рубашки. – Цепс… Цепс… Цепс… должен быть! Здесь должны быть все… Я его хорошо знаю, он из старых… Его родственники посадили этот сад еще до войны… Петеритис, не так ли?

– Да, Петерис Цепс… – Я называю номер участка.

– Он раньше жил здесь же, через улицу Иередню, кажется, на самом углу… Наверно, и теперь еще живет… А где же ему жить! Вы его легко найдете, там всего несколько домов…

– Нам нужен точный адрес, – твердо говорю я.

– А как же! Адрес должен быть! Найдем. Здесь ничего не может потеряться!

Ивар смотрит на кучу бумаг в ящике стола с нескрываемым отвращением. Не потому, что из–за небрежности старика мы потратили несколько часов на поездку в исполком и копанье в картотеках, а потому что любовь к порядку, доходящая до бюрократизма, у Ивара в крови. Это его качество может даже разозлить. Да его каллиграфический почерк: каждая буква у него словно нарисована, того и жди примется их раскрашивать. Он даже виньетки умеет рисовать. Во времена до изобретения Гутенберга за переписывание священных книг в тихой монастырской келье он получил бы отпущение всех своих грехов, а их не так уж мало.

С Иваром мы познакомились так, как обычно знакомятся с новичками оперативной службы, прибывшими из университета или из школы милиции. Мне позвонили из районного отделения, что ночью задержана группа, специализировавшаяся на ограблении гаражей. Главарь только что начал сознаваться, чтобы к моменту суда иметь хоть какие–нибудь смягчающие вину обстоятельства. Его слезливые признания были вызваны еще и другой причиной: если милиции удастся найти какую–то часть из проданных вещей, то материальный убыток понесет покупатель краденого, а для виновного удержания по исполнительному листу сократятся как раз на эту сумму. Будучи рецидивистом, главарь не мог не знать этого. Группа совершила около тридцати ограблений, и два из них – в пределах моего участка. Дневников взломщики не ведут, и некоторые факты у них из головы улетучиваются, поэтому очень полезно бывает поприсутствовать во время дознания, задать кое–какие вопросы, относящиеся к интересующему участку, – практика показывает, что в таких случаях можно почерпнуть много полезных сведений.

В углу кабинета, где допрашивали преступника, сидел высокий парень атлетического сложения. Я понял, что он пришел сюда из какого–то районного отделения, с той же целью, что и я. Меня только удивило, что он все время что–то записывал в книжечку. Девять десятых сыщик должен держать в голове, а увековечивать все это на бумаге – задача следователя.

Тут кто–то вошел и сказал несколько слов на ухо моему коллеге за письменным столом. Он сразу выслал арестованного в коридор – оставить там его можно было смело, выход из здания все равно для него закрыт.

– Только что видели Лея Ненасытного. Он зашел в столовую, – сообщил нам коллега, вынимая из сейфа пистолет. Вокруг сразу началось оживленно–нервозное движение: заходили работники из соседних кабинетов, торопливо обсуждали, как действовать, проверяли, надежно ли закреплено оружие под мышкой – кое–кто совал пистолет прямо за пояс, если так казалось удобнее.

Тут выяснилось, что, как всегда, не хватает транспорта, раздобыли двое «Жигулей» и мотоцикл с коляской. Можно было, конечно, подождать помощи из городского управления, но в таких случаях каждая минута на счету, а из управления до отделения ехать с четверть часа. И вообще – просить о помощи не принято, всегда стараются обойтись своими силами.

Меня и того атлетического парня – любителя писать – конечно, сразу включили в команду. В качестве запасных, потому что мы были без оружия.

О существовании Лея Ненасытного я знал только по информативным сводкам, отражающим события в городе за сутки. В последнее время в связи с квартирными ограблениями это имя появлялось в них раза три или четыре: Лея узнали потерпевшие. Хозяин одной из квартир неожиданно пришел домой, когда воры – необычно большая группа из шести человек – уже завязывали узлы и запирали чемоданы. Тогда старший из взломщиков – не Лей Ненасытный, а другой, – угрожая револьвером, заставил мужчину молчать. Затем они привязали его к стулу, заткнули рот и, чтобы не скучал, даже включили телевизор. В том, что в остальных случаях кражи совершила также группа Лея Ненасытного, уверенности не было, однако «почерк» и число участников совпадало. Такая большая группа могла стать, – а фактически в то время уже стала, – чрезвычайно опасной, ее дальнейшее существование было чревато самыми неожиданными последствиями. Револьвер, должно быть, долго держали возле носа пострадавшего – в своем путаном заявлении он очень связно в двух местах написал: «Большой револьвер черного цвета. Ствол восьмигранный, на одной из граней на иностранном языке написано: J. B. Rouge Fils a Liege». Снизу на рукоятке было кольцо для шнурка, но теперь остался только выступ, который служил для кольца гнездом». В такой незавидной ситуаций, пожалуй, запомнишь и более длинные надписи оружейных фирм Льежа.

– Зайди, посмотри, что он там делает, – попросил меня коллега. – Ты не из Пардаугавы, тебя он не знает. Ему двадцать лет. Пышные черные волосы и длинное модное пальто с блестящими пуговицами.

Посты уже были расставлены, недоставало лишь конкретного плана действия. Столовая расположена рядом с рынком, поэтому народу здесь было много, но этих двоих я заметил сразу, только не мог определить, кто из них Лей Ненасытный – оба почти в одинаковых пальто с блестящими пуговицами, у обоих черные растрепанные волосы. Оба одинаково стройны и одинаково помяты, будто ночевали в стоге сена, на лицах – следы недавнего кутежа. Они прилежно хлебали суп, на столе рядом с тарелками стояли нераскупоренные бутылки пива. В столовой пиво не продавали, и, вздумай они распить бутылку, мы могли с помощью дежурного милиционера забрать их за административный проступок и отвести в какое–нибудь тихое место якобы для составления протокола. Но рисковать не хотелось. А если у дверей каждый бросится в свою сторону? Неизвестно, у кого из них в кармане револьвер, перестрелку допустить нельзя ни в коем случае: на улице полно народу. К тому же они и не собирались пить пиво: один встал и полез без очереди за компотами.

На радость тем, кто стоял за мной в очереди, я положил поднос обратно, взглянул на часы и быстро вышел. Этакий сверхзанятой человек, вынужденный, за нехваткой времени, мириться с урчанием в животе.

– Брать надо на улице, другой возможности нет, – сказал я коллеге, сев в машину. – Их двое.

Одна машина должна оставаться на месте, а другая отъехать метров на сто назад. Если, выйдя из столовой, они не станут переходить через улицу, нам повезет.

В тот момент, когда они поравнялись с одной из машин, из потока пешеходов вынырнули четверо, задние дверцы раскрылись как бы сами собой – и через несколько секунд эти двое уже сидели на мягких сиденьях, а по бокам – наши работники. Как они там вчетвером уместились – непонятно.

– Я же тебе ничего плохого не сделал, начальник, чего цепляешься? – развязно сказал более рослый и попытался зубами открыть бутылку с пивом, но ее отняли.

– Чего слоняешься среди бела дня? Почему не работаешь? – должно быть, они с моим коллегой были старыми знакомыми.

– Как не работаю? Работаю. В лесничестве. В Илзенском лесничестве. Мамаша у себя в Риге прописать отказалась.

Парни все еще не оправились от ночной пьянки, не отрезвели они даже в отделении, где им велели выложить все из карманов.

Но револьвера у них не было. Ничего не было. Только деньги – на двоих около двух рублей. И носовые платки, грязные, как половые тряпки.

– Пошли, потолкуем, – коллега повел Лея Ненасытного в свой кабинет.

Значит, револьвер там, где остальные члены группы. А где? Ясно, что адреса Лей не назовет.

– Ты, видно, совсем спился. С Феликсом поддавали? – значит, коллега знает обоих.

– М–м…

– Неужели вдвоем вы так набрались? Мы с тобой давние знакомые, а ты мне тут рассказываешь всякие глупости.

– Честное слово – у Феликса. Утром только вышли подышать свежим воздухом.

– Где же дышали воздухом?

– Везде… В парке Аркадия, около чулочной фабрики «Аврора»… Я ведь ничего плохого не сделал, начальник. Если у тебя что–нибудь есть на меня, выкладывай!

– Вон руки какие чистые, белые? Тоже мне лесоруб!

– Так ведь в рукавицах… Можете позвонить в лесничество и проверить – там должен быть телефон. Если я что–нибудь плохое сделал, пожалуйста, поговорим. Но у вас на меня ничего нет, начальник! Нет. Пустые ящички! Я, может, стал теперь порядочнее, чем вы. – Парень, склонив голову, нахально смотрел моему собеседнику в лицо.

Мне показалось, что разговор вот–вот забуксует. Я не знал еще, что ведшему дознание была известна одна, совсем небольшая информация. Работник, первым заметивший Лея Ненасытного, видел, когда парни выходили из ворот одного дома. Он стал за ними следить и, когда Лей с приятелем зашел в столовую, из автомата позвонил дежурному отделения. Где же остальные члены группы? Остались в доме? Дом работник запомнил, а номер – нет. Сказал, что это большой шестиэтажный каменный дом, во дворе еще такой же. Значит, в общей сложности квартир двести. Но у нас нет ни прав, ни сил совать нос во все квартиры. Ждать на улице? Как долго? Что, если там никого нет? Оставалось надеяться на то, что от Лея удастся получить более точные координаты. Во–первых, хотя бы в котором доме – с улицы или во дворе, во–вторых, этаж. Но как только Ненасытный поймет, чего от него хотят, он сразу закроет рот и из него не вытянешь ни слова: имеет уже три судимости. Уголовник с таким стажем молчать будет просто ради престижа.

– Почтеннейший… Ты же стал совсем как базарная баба. Правду вообще разучился говорить, врешь теперь даже тогда, когда в этом нет необходимости и смысла. Чтобы я поверил, будто работаешь в каких–то там Илзенах!

– Честное слово! Расчищаем просеки от кустов. Я отработал два воскресенья, и бригадир отпустил меня на пару суток повеселиться. А то там в лесу со скуки помереть можно. Я бы в Риге прописался, да мамаша на порог не пускает.

– Довольно ты ей жизнь попортил – ей уже надеяться не на что. Зачем же ты врешь мне, что шел мимо «Авроры»? Врешь на каждом шагу.

– По парку, мимо «Авроры». Факт.

– Да неужели? А мой работник видел, как ты выходил из ворот… Ну, из того большого желтого дома, номера я не помню, а ты мелешь про Аркадию и «Аврору»! Если ты считаешь, что сегодня мы зря тебя взяли, то можем об этом поговорить особо, но ведь ты непрерывно врешь, и в этом я ничуть не сомневаюсь. В каком районе эти Илзены? Я закажу междугородный разговор.

Браво, коллега! Ловушка расставлена безупречно, только наживки маловато. А в соседнем кабинете что–нибудь вытянули из другого парня? Но вам это лучше знать, ведь вы хорошо знакомы с обоими.

– Извиняюсь, начальник, вы правы! По дороге я забежал к жене своего подельника. Ради приличия – расспросить, как у него, что у него… Ну, тары–бары… – Как только разговор коснулся колонии, парень сразу переключился на воровской жаргон. Чтобы покуражиться, как мне показалось.

– Ромка еще не вышел?

– Ему накинули на год больше, чем мне.

– И о чем же вы беседовали?

– Ее не было дома. Ушла куда–то.

– А–а, – протянул коллега. – Вот тебе бумага… Писать есть чем? Нет? Смотри не забудь вернуть, – он подал Лею свою авторучку. – Стол стоит на прежнем месте в конце коридора. Не забыл еще? И все по пунктам. Когда освободился, когда прописался, где работаешь. Я из–за тебя не собираюсь часами ждать междугородного разговора. Задание ясно?

– Все будет в порядке, начальник!

– Марш за работу!

Когда Лей Ненасытный скрылся за дверью, коллега недоуменно пожал плечами.

– Кажется, не соврал, но проверить надо. – И уже решительно: – Причем по горячим следам, пока не ушли. Гурьбой, наверное, не хотели показываться, поэтому и расходились по двое.

– А что говорит второй?

– Сейчас узнаю.

Вернулся он через минуту, вместе с парнем–атлетом и капитаном милиции в форме.

– Быстро. Остальные уже уехали. Феликс говорить отказывается. Он, видите ли, устал и хочет спать. Должно быть, своими показаниями боится спутать Лею карты. Значит, остальные наверняка еще там. Вас в нашем районе не знают, вы под видом дружинника пойдете с участковым инспектором. – Коллега кивнул в сторону капитана в форме. – Неизвестно, что за птички. Они пьяные, но если поймут, что из уголовного розыска, может возникнуть ненужный шум. Быстро к машине!

– У меня просьба, – вдруг сказал атлетический парень, любитель писать.

– Слушаю.

– Первого, кто выхватит оружие, прошу оставить мне. Об этом надо договориться твердо. А то мы можем помешать друг другу. Я служил в десантниках.

О том, что в то время он еще и учился в институте физкультуры, атлет – это и был Ивар – промолчал.

Посты уже были расставлены. Квартира оказалась на третьем этаже, но наблюдение велось и за двором, куда выходили ее окна. Вряд ли оттуда кто–нибудь попытался бы выпрыгнуть, но могли что–нибудь выбросить, например, револьвер.

– Я не верю, что они откроют, – хмуро сказал участковый инспектор. – Проторчим тут дотемна.

Мой коллега и еще кто–то остались на лестничной клетке этажом ниже, а мы втроем поднялись наверх.

Массивные коричневые двери. Инспектор звонил долго. Из квартиры доносились разные звуки, и было ясно, что люди там есть, но дверь никто не открывал.

Инспектор подергал за ручку, и – вот чудо! – дверь открылась, оказывается, она была не заперта. Но открылась только на щель – не пускала предохранительная цепочка.

– Открывайте, я районный инспектор! – прокричал он в щель, предварительно просунув туда ногу, чтобы дверь не захлопнули изнутри.

Наконец появился тощий, заспанный, давно не бритый старик. Еще несколько минут через щель продолжался обмен мнениями – и вот мы проникли внутрь, а старик скрылся в кухне.

Вначале по привычке взглядом ощупали вешалку в коридоре. Здесь! Вешалка была перегружена, одежда висела кучей – небесно–голубые вперемежку с ярко–зелеными стеганые куртки, а среди них длинное щегольское пальто, такое же, как на Лее Ненасытном. Только на этом пуговицы не такие блестящие, зато с гербами.

Мы прошли прямо в комнаты. Если кто–нибудь спрятался в кухне и попытается бежать, на лестнице его схватят как цыпленка. А вот когда будем уходить, проверим, не «зацепился» ли кто.

В проходной комнате вокруг большого круглого стола сидели шестеро парней и фирменная девица лет двадцати двух. Парни молчали, глядя исподлобья.

Вначале районный инспектор стоял немного впереди нас, но Ивар незаметно проскользнул мимо него, и сзади остался я один. Ивар занял такую позицию, чтобы в случае необходимости одним прыжком оказаться рядом с теми, кто сидел по ту сторону стола. Засохшая на тарелках закуска и пустые бутылки в углу возле окна свидетельствовали о том, что пили здесь долго и много. Воздух в комнате продымленный, спертый. Парней гораздо больше, чем мы предполагали, и я подумал, что нам крепко достанется, если что–нибудь начнется. Если у кого–то из них есть револьвер, то у остальных найдутся, по крайней мере, ножи.

– Кого мне поблагодарить за оказанную честь? – с издевкой спросила девица и, демонстрируя перед нами свою грудь, обтянутую блузкой с рекламными надписями, подошла к инспектору. Хозяйка квартиры.

Почему мы в целях маскировки не повязали нарукавные ленты дружинников? Дружинников такие типы не очень–то боятся, если они вообще чего–нибудь боятся. Дружинники для них – мелочь.

Когда группа преступников вместе – это какая–никакая, но сила, угрожающий кулак, хотя каждый держится как бы сам по себе. А разрозненная – ничего страшного собой не представляет: от каждого несет будничной скукой. Только один из них мне не понравился. Он был там самый старший и разодет как павлин: рубашка с жабо и брошью, золотые кольца, а в лице и в движениях мягкая собранность, как у рыси, – не угадаешь, в какой момент и в какую сторону он прыгнет, выпустив когти.

– Почему вы мешаете людям отдыхать? Всю ночь от вас, говорят, не было покоя… Да я и сам вижу…

Тон участкового инспектора вполне соответствует ситуации: к нему, как к должностному лицу, поступило столько жалоб, что он вынужден наконец вмешаться. И он явился сюда, хотя охотнее послал бы собравшихся вместе с жалобщиками к черту – у него и так дел предостаточно.

– Мы не будем так больше, генерал! – Изящные, белые, как мел, пальцы забегали по жабо и броши.

– И вообще, что это за кутеж? Где вы работаете? – инспектор напал на рядом стоявшего светловолосого парнишку с покрасневшими глазами.

– Я работаю в Илзенском лесничестве.

– Документы!

– Извините нас, – вмешалась хозяйка. – Это все мои друзья. У меня вчера были именины. Мы почти и не танцевали, – она недоуменно пожала плечами, но тут из задней комнаты раздался плач ребенка, и она ушла к нему. Через дверь слышалось, как она успокаивала малыша, приговаривая что–то.

– Я не ношу с собой документы, – зло бросил блондинчик, глянув на жабо, как будто ждал от него указаний.

– Интересно, однако, – едет из деревни в Ригу и не берет с собой паспорт!

Двое из сидевших за столом встали одновременно и протиснулись мимо стола к двери.

– Спустимся за документами, – пояснили они. – Мы живем здесь же, в доме с улицы.

Они беспрепятственно вышли в коридор, взяли с вешалки свои куртки. Демонстративно – никакие возражения их не остановят.

– Только быстро обратно: у меня времени немного, – крикнул им вслед инспектор.

– Конечно, дядя! Мы мигом! – с нескрываемой издевкой раздалось в ответ. Уже с лестницы.

Теперь наши силы почти сравнялись, но угроза схватки осталась – ушедшим достаточно было устроить внизу шум или что–нибудь выкрикнуть.

Я был почти уверен, что револьвер у щеголя, хотя одет он был в прилегающий пиджак и такой «J. B. Rouge Fils a Liege» выпирал бы в кармане. Дело, конечно, совсем не в названии фирмы – скорее всего револьвер этой фирмы вообще был единственным в Латвии, в Прибалтике, может даже, во всем Советском Союзе, потому что сработан был еще до революции, а коррозия, как известно, за такой большой срок может съесть даже огромный кусок металла. Дело в системе оружия. Такой револьвер – их носили при себе городовые и лесники, обходя леса, – весил около килограмма, он большой и неуклюжий, как чайник. Куда такой денешь? Заткнуть за пояс?

Я не заметил никаких жестов–намеков, но они вдруг встали разом, все четверо.

– Пошли, генерал! В милиции нас ждут! – Щеголь, смеясь, похлопал инспектора по плечу, и тот от неожиданности растерялся. Тем самым он выпустил из рук вожжи, и распорядителем сразу стал главарь, обвешанный кольцами. – У нас тоже нет при себе никаких бумаг, поехали в милицию, там по своим каналам сможете проверить, кто есть кто. Пошли, нечего вшей искать, нам еще надо вернуться и допить водку.

Я было хотел вмешаться, но решил: не стоит – этот нахал аккуратненько сам себе роет яму.

Каждый из них схватил с вешалки верхнюю одежду, и, держа ее в руках, все во главе с Иваром вышли на лестницу. Шествие замыкал участковый инспектор, а мне было дано задание пригласить к выходу хозяйку квартиры.

Воспользовавшись этим, заглянул в ванную комнату, совмещенную с туалетом.

Нет, никого не было.

Подошел к задней комнате. Картина – женщина с ребенком – поразила меня своей красотой. И еще поразило то, что во второй комнате я не увидел беспорядка.

– Кто может остаться с ребенком?

– Свекровь.

Наверно, эта молодая мать тоже, стоя тогда между двумя комнатами – между той, что от разгулов провоняла винным перегаром, и другой, чистой и опрятной, – сама еще не знала, какая сторона затянет ее. В ее жизни все решится только с возвращением мужа из заключения. Жаль, но на судьбу крохи, лежавшего в детской кроватке, это тоже повлияет, только позже, а тогда и он находился как бы между этими двумя комнатами.

Я заглянул в кухню.

– Извините за беспокойство. До свидания.

В кухне было безупречно чисто. У стола сидела старушка и дряхлый старик. Только тут я заметил, как широко и неестественно у него раскрыты глаза, горевшие злобой. Мне не ответили, но я не обиделся: мне не столько хотелось с ними попрощаться, сколько посмотреть, не спрятался ли кто–нибудь в кухне.

Как только мы вышли на лестницу, щелкнул дверной замок и громко хлопнул засов. Старик или старуха? Заперлись, как от грабителей.

Фирменную девицу усадили в коляску мотоцикла и нахлобучили ей каску. Для меня осталось место за рулем «Жигулей» – между задержанными должен сидеть кто–нибудь из наших, чтобы они не могли ничего выбросить из карманов, переговариваться и вообще чтобы не чувствовали себя чересчур свободно.

В зеркальце, через которое я все время наблюдал за движением сзади, – ехать пришлось очень осторожно: машина была перегружена, ведь нас было шестеро довольно плечистых мужчин, – я заметил, как нахмурился обладатель жабо. Не знаю, каково было другим, но этот наверняка понял, что попался на удочку и, конечно, не из–за их пьянки явился районный инспектор с машинами и мотоциклом.

В отделении доставленных усадили в ряд перед столом дежурного – вся скамейка оказалась занятой. Один за другим, подходя к столу, они выкладывали содержимое своих карманов: зажигалки, сигареты, расчески, мелочь и другие пустяки. У кого же револьвер? Очередь щеголя–павлина еще не подошла, а мне надо было срочно отлучиться – согласовать с одним из коллег наши совместные действия по обезвреживанию взломщиков гаражей.

Уладив свои дела, я возвратился и в коридоре столкнулся с Иваром.

– Револьвера нет! – растерянно сказал он.

– А вдруг это совсем не та группа? Что, если Лей Ненасытный действительно только мимоходом нанес визит? Кроме того, может…

– Нет, это они! Из Московского района уже за ними прибыли. Их там знают. Самое ужасное – теперь я, кажется, знаю, где был револьвер. Тот, с брошью, обвел меня вокруг пальца. Ведь они по очереди брали свою одежду с вешалки в коридоре. Этот павлин тоже. Только он взял не свое пальто, а солдатский ватник с серым воротником из искусственного меха. Пальто осталось там, это я хорошо помню! Щегольское, длинное пальто с пуговицами–гербами. Револьвер лежал в кармане пальто, поэтому он и взял ватник.

Атлет выглядел совсем растерянным, потому что сознавал свою вину. Я тоже – по крайней мере, частично. А если говорить откровенно, виновен я был всего лишь теоретически.

– Старик запер дверь надежно! Ни за что больше не откроет.

– Револьвер оставлять нельзя. Сотрудники из Московского района сейчас поедут с обыском, один из них уже помчался за списками украденных вещей.

Теперь атлет совсем был не похож на того парня, который умеет только тщательно записывать, каким он выглядел в кабинете, где допрашивали главаря взломщиков гаражей.

Я возвратился в свой кабинет и снова так зарылся в дела, что о происшествии совсем забыл, если бы мне не позвонили и не напомнили о нем. Тогда было очень много работы: Шефа только что перевели на высокий пост, и я практически остался один. Часть начатых дел начальство обещало распределить между моими коллегами, но, когда начали это делать, некоторые стали возражать, выдвигая разные, вполне обоснованные причины. Но начальство старалось быть последовательным; помощника мне не навязывали, а разрешили выбрать самому. Сделать правильный выбор очень важно – ведь помощник должен быть таким, на которого ты всегда можешь положиться как на самого себя.

Зазвонил телефон.

– Говорит Ивар Хинтенберг…

– Слушаю вас… – ответил я приветливо. Приветливый тон по телефону еще никому не принес вреда. Я не знал, кто такой этот Ивар Хинтенберг, потому что тогда нас не познакомили.

– И все же револьвер у этого щеголя был!

– Надеюсь, говоря так, вы опираетесь не только на твердую уверенность, но и на факты. – Это я говорил уже без прежней любезности. Просто я не люблю переливать из пустого в порожнее, да еще в такое время, когда дел по горло. Как только он упомянул про револьвер, я, конечно, сразу понял, кто звенит.

– В кармане пальто я, разумеется, уже ничего не обнаружил. Как только мы попали в квартиру, я обыскал пальто. Припрятал старик – это точно.

– Тогда почему вы делаете такие смелые выводы?

– Внутренний карман был в свежих масляных пятнах. Ведь револьвер старый, его часто приходится смазывать. Потом протирай сколько хочешь, но хоть капля, а все равно просочится и испачкает. Пятен много, есть даже на подкладке.

– А что говорит девица?

– Говорит, вообще не знает, чье это пальто. Ее это, видите ли, не интересует. А щеголь на допросе отпирался отчаянно, но вдруг сознался: вместо пальто надел ватник потому, что на дворе было холодно. Деваться–то ему некуда – свидетелей, которые его видели в этом пальто, отыщется немало. Понимает, сволочь! Если выяснится, что револьвером угрожал именно он, то подмена пальто ватником и масляные пятна в кармане имеют известное значение.

– Может, у щеголя в кармане было что–нибудь другое, может, он спрятал оружие перед тем, как войти в дом, может…

– И вы мне талдычите то же. А я на сто процентов уверен, что револьвер припрятал старик. Это тот еще тип! Я знаю, мне удалось поговорить с ним без свидетелей. Он нам всем перегрыз бы горло, если б только мог!

– Какое у вас служебное звание?

– Лейтенант.

– И как давно вы работаете в уголовном розыске?

– Скоро два месяца.

Когда я зашел к Шефу, он показался мне раздраженным – все не мог привыкнуть к своим новым обязанностям. Проще говоря – он тогда еще не разобрался в том, что входит в его обязанности, и это его бесило!

– Что ты цепляешься к словам? – сердито спросил он. – Конечно цепляешься! Ты же понимаешь, что помощника мы разрешаем тебе выбрать в пределах управления, а не бог весть откуда.

– Как это бог весть откуда?

– Надеюсь, ты хоть его хорошо знаешь.

– Не знаю, а чувствую. Он только недавно начал работать, поэтому никто о его переводе не заплачет.

– Обещать ничего не могу, но поговорю. Только при условии, что потом не будешь меня донимать жалобами: я поторопился, я то, я се, ты был прав… Как фамилия? Хин–тен–берг, – Шеф записал по слогам. – Ивар Хин–тен–берг.

И вот уже четвертый год каждое утро в девять часов Ивар протискивает свое атлетическое туловище в щель между письменным столом и спинкой стула, напротив меня. Пока о выборе помощника мне не пришлось пожалеть ни разу.

Мои воспоминания прерывает радостный возглас:

– Вот где Цепс! Я же говорил, что Цепс должен быть!

Чувствую себя так, словно меня только что разбудили, и стараюсь сообразить, как я оказался здесь. Тесная, жарко натопленная комнатушка, ящик с кучей документов, Ивар и старик в свитере из грубой шерсти, надетом на клетчатую фланелевую рубашку. Над головой он держит серо–коричневый картонный бланк:

– Все должны быть тут! Цепс тоже должен быть! Вот он! – По–моему, самому сторожу находка тоже кажется невероятной и счастливой.

– Вот это да! Мы, оказывается, одного года рождения… Девятнадцатого! Цепс Петерис. А вот и адрес… Иередню… Я же говорил, а вы не верили! А правду говорят, что убийца, который бросил того человека в канаву, уже найден?

– Может быть, но мы еще ничего не слышали, – отвечает Ивар.

– Говорят, нашли и уже взяли, – старик кладет карточку обратно в ящик и закрывает его, торжествуя: у него ничего не может пропасть, у него все на своем месте!

Ивар точности ради еще раз перечитывает записанный им адрес Петериса Цепса, а я задумываюсь над ошибкой, которую мы допустили в самом начале розыска. Мы надеялись, что на следующий же день все огородники будут знать и говорить о случившемся, но оказалось, что информация из уст в уста передавалась медленно и отдаленных уголков Садов вообще пока не достигла. Из опрошенных только один человек поинтересовался, что именно произошло с мужчиной, обнаруженным в канаве (как только узнают, что ты из милиции, о таких вещах обычно спрашивают). Еще двое–трое лишь слышали, что произошло нечто чрезвычайное и более ужасное, чем взлом будок для садового инвентаря или кража яблок и груш: к этому они уже стали привыкать. Остальные не знали ничего.

Деятельность отряда курсантов внесла некоторое беспокойство в спокойную жизнь огородников и несколько всколыхнула ее, словно застоявшуюся гладь пруда. Однако добиться каких–нибудь ощутимых результатов нам с Иваром не удалось.

Удивительно, что здесь жизнь протекает так же безлико, как и в больших городах, где частенько люди незнакомы даже со своими ближайшими соседями. А мы надеялись и даже рассчитывали на то, что известие об этом событии с огромной скоростью облетит Сады и уже к вечеру кто–нибудь преподнесет нам готовые ответы на вопросы: как зовут? где живет? с кем общается?

Через час после рейда по Садам в нашем кабинете под перекрестным огнем вопросов сидит странный человек в полинявшей, поношенной, но чистой одежде. Ему шестьдесят три года, голова имеет грушевидную форму, седые, жидкие волосенки далеко отступили к затылку, поэтому лоб кажется очень широким, как у мыслителя. Под мутными глазами мешки. Он смотрит говорящему прямо в рот, словно тот вещает о неслыханных чудесах.

Когда сидит, держит свои длинные руки между коленями, ходит мелкими шажками, трусцой.

Это Петерис Цепс.

Почти на все вопросы он отвечает:

– Я не помню, – и сразу поясняет: – Мне нельзя употреблять спиртное, тогда я полностью теряю память.

Появление Петериса Цепса вносит коррективы в составленный ранее план действий. Один из его пунктов предусматривал сегодня вечером беседу с гражданским мужем дочери Грунского и проверку его не очень надежного алиби. Теперь этот разговор мы откладываем на будущее – если вообще в нем будет необходимость.

Глава VIII

Он не понимал, как это произошло.

Четвертый день на исходе, уже контролер – так теперь в тюрьме называют надзирателя – запер дверь и брякнул связкой ключей по решетке: «Спать пора!» Вокруг все разделись, и помещение наполнилось запахом застоявшегося пота, гнулись и скрипели нары под теми, кто устраивался на втором ярусе, а он все так же отупело сидел за длинным столом посередине камеры.

– Эй, раллист, – кто–то крикнул ему. – Быстро лезь в берлогу, а то нахлебаешься дерьма!

Он встал и начал медленно расстегивать арестантскую робу.

– Давай, давай! Кончай чесаться – мент сейчас пойдет назад по коридору и будет зырить в глазок! – Голос был хриплый, нетерпеливый, голос старшего по камере. Как–никак, а должностное лицо.

Он залез под одеяло и, уставившись в пестрый матрац, проглядывавший через железную сетку верхних нар (вместо досок), продолжал ждать чуда. Чуда он ждал вот уже четыре дня, с момента объявления приговора суда.

– Меня–то за что? – потерянно спросил он, когда по краям скамьи подсудимых заметил двух милиционеров. До этого он их не видел. Наверное, судья вызвал милиционеров по телефону из той комнаты, куда уходил совещаться с народными заседателями. Наурис, угрюмо уткнув подбородок в грудь, смотрел исподлобья на судью – как боксер на ринге. У Илгониса выражение лица не менялось, со стороны даже казалось, что происходящее вокруг наводит на него скуку – набрав в рот воздуха, он надул щеки.

Внезапное появление милиционеров помешало Винарту внимательно прислушаться к начальной части приговора. Он немного повернул голову назад и подмигнул Магоне. Это могло означать: видишь, достанется мальчишкам на орехи! Магоне – хорошая девушка. Винарта с Магоне познакомил Наурис: он учился с ней в одном классе. Это было в середине лета в кафе на открытой веранде. У Науриса была «физическая потребность хлопнуть коктейля», но свободных столиков не было. Официантка строго сказала, чтоб «не стоял над душой». Наурис уже приготовился отпустить парочку оскорбительных реплик, как вдруг заметил Магоне с подругой и два свободных места рядом с ними. Девчонки потягивали давно остывший кофе и курили сигареты одну за другой. Хотелось ли им ликера, неизвестно, во всяком случае они не отказались, когда Наурис заказал.

– Винарт – представитель рабочего класса! – отрекомендовал его Наурис. – За двойную плату отремонтирует ваши персональные автомобили!

Винарт только–только закончил ученичество и стал автослесарем третьего разряда. Это была завышенная оценка его способностей, хотя во время ученичества он проявил себя как старательный человек. К тому же ему просто повезло – наставником у него был мировой дяденька, который все вспоминал первые послевоенные годы и машины с газогенераторными двигателями: «Тогда из любой молотилки надо было уметь сделать роллс–ройс». Он любил приговаривать: нечего скулить о недостатке запчастей – их всегда не хватало и всегда будет не хватать, надо думать самому, как выйти из создавшейся ситуации. И все же такой высокий разряд Винарту дали, конечно, только из–за матери – она работала дворником в одном из домов на этой улице и за тридцать рублей в месяц еще убирала кабинет заведующего гаражом.

– Бедной вдове надо помочь, – сказал на экзаменационной комиссии завгар, намекая на разницу в оплате второго и третьего разрядов. – Ей никогда манна с неба не сыпалась.

Винарт знал, что дома у Магоне есть мать и отчим, но, наверно, там никто особенно не интересовался ее похождениями, ведь она никогда не говорила: «Сегодня я не могу остаться у тебя ночевать». А когда Винарт работал в вечернюю смену, она еще утром прямо с портфелем приходила к нему, но неприятностей за пропущенные уроки у нее никогда не было – училась всегда на твердую четверку, а таких учеников в классе было немного.

Зимой она сделала первый аборт, и мать Винарта, наверно, догадалась, потому что стала к ней относиться дружелюбно: вскоре девушка жила уже больше в доме Винарта, чем в собственном. В июне ей исполнится восемнадцать, тогда они смогут пожениться, а тут вдруг этот суд – Наурис с Илгонисом угнали «Москвич» и решили на каникулы махнуть в Таллинн, «погулять на всю катушку». Они думали, что машину там продадут, у Науриса даже был адрес покупателя, но не хватало денег на бензин и дорожные расходы. За тридцать рублей они предложили Винарту запасное колесо, совсем новое, и Винарт смекнул, что, продав его, заработает на этом еще столько же, а продать было не трудно: к автослесарям гаража нередко обращались частники с просьбой сделать небольшой ремонт. Завгар закрывал глаза на то, что эти заказы выполнялись после работы. Запрети он, лучшие мастера разбежались бы по другим гаражам, где им это позволили бы, или на официальных сдельных договорах заработали бы гораздо больше.

Катить колесо по улице, конечно, нельзя – да и на проходной мог прицепиться сторож, если таскать колесо туда–сюда, поэтому Винарт велел поставить украденную машину во дворе, за дровяными сараями. Воспользовавшись богатой коллекцией своего наставника, ключи к багажнику он подобрал быстро.

Колесо купил первый, кому Винарт предложил. За восемьдесят рублей. Винарт точно подсчитал цены за покрышку, за диск, за монтирование и балансировку.

– Только на поиски противовеса вы потеряете дня два, – рассудительно говорил Винарт, отпирая багажник, а покупатель долго пересчитывал деньги рублями и трешками, пятерка редко попадалась среди них. Наверно, торгует цветами, решил Винарт.

Путешественников взяли возле поворота на Тую. Винарт сознался: да, колесо он купил, но, чтобы не навредить Наурису и Илгонису, отпирался, что знал об угоне машины. Он думал, что машина принадлежит кому–нибудь из родственников. Колесо найти не удалось – Винарт и в самом деле не знал, где разыскивать покупателя.

Вначале Наурис с Илгонисом честно рассказывали все, как было, а потом в суде – словно сговорились – твердили: о колесе им вообще ничего не известно, а «Москвич» они поставили между сараями, как велел Винарт. И никаких тридцати рублей от него не получали.

– Вы часто говорили о машинах, встречаясь с обвиняемыми? – спросил у Винарта один из защитников.

– Иногда говорили. Я ведь целый день работаю с машинами. Они интересовались. Особенно Илгонис.

– Спасибо, у меня вопросов больше нет.

В начале расследования Винарт проходил по делу лишь как свидетель и вдруг стал обвиняемым.

– Получишь с полгода условно, в следующий раз будешь знать, что покупать краденое вредно, – сказал ему следователь. – Позаботься о хороших характеристиках, а то могут срезать и проценты от зарплаты. Поделом тебе, спекулянтишка!

На суде пострадавший заявил, что претензий не имеет. Сказал, что родители Науриса и Илгониса заплатили ему и за украденное колесо, и за помятое крыло, машина снова в наилучшем техническом состоянии.

– Этому порядочно сунули, стал как прилизанный, – услышал Винарт из задних рядов публики.

– Уважаемые товарищи судьи! – начал уже упомянутый адвокат. – Мне не хотелось бы, чтобы здесь употребляли слово «преступление», ибо случившееся точнее характеризуется словом «проступок». Как мы знаем, у обоих несовершеннолетних юношей возникло непреодолимое желание покататься на машине, ведь они – ни тот, ни другой на «Москвиче» никогда не ездили: их отцы имеют «Волги». У одного личная, у другого служебная. Между мальчиками возник спор о превосходстве «Волги», и чем этот спор закончился, мы уже знаем. Печальный факт. Но не преступление! Ведь ни тот, ни другой в результате этого материально не обогатились, плоды преступного деяния сорвал некто третий. Кто он? Его имя мы можем сегодня назвать. Это Винарт Кирмуж, которого мы также видим на скамье подсудимых. Будучи совершеннолетним и узнав, что оба несовершеннолетних угнали автомобиль, он не только не побудил их вернуть «Москвич» владельцу (они потом наверняка сделали бы это и сами – мы же здесь слышали их показания), а приказал им отогнать машину в глухой двор и спрятать за дровяными сараями, после чего сам стал ее постепенно обкрадывать и за счет этого материально обогащаться. Я ничего не выдумываю – это его собственные слова. Вначале он продает запасное колесо, он продал бы еще много всего другого, если бы оба несовершеннолетних не убрали машину. Трудно переоценить влияние Кирмужа на мальчиков: ведь он учил их отпирать двери машины, ведь он имел целую связку подобранных ключей зажигания, ведь он…

– Наурис всего на четыре месяца моложе меня! – зло выкрикнул Винарт, но адвокат пропустил это мимо ушей, а судья призвал Винарта к порядку.

Облив его целым ушатом грязи, адвокат сменил личину и принялся Винарта оправдывать. Да, сказал он, на фоне этих двоих он действительно выглядит плохо, но нельзя же забывать объективные причины: мальчик уже давно растет без отца, он не тунеядец, он работает. И хорошо работает – это видно из характеристики, не верить которой у нас нет никаких оснований. Не уклоняется от общественных поручений, старательный, в коллективе пользуется авторитетом. Хочется думать, что он споткнулся в первый и последний раз, поэтому я обращаюсь к судьям с просьбой к нему также применить наказание без лишения свободы.

Коллегу, которому суд поручил защиту Винарта (с уголовным делом тот смог ознакомиться лишь за несколько минут до заседания суда), адвокат, таким образом, лишил слова, и тот не мог придумать ничего лучше, как повторить все то же самое, только в другой последовательности.

Теперь, глядя в пестрый матрац верхних нар, Винарт пытался вспомнить, что говорил каждый из них троих в своем последнем слове. Илгонис сказал, что никогда больше так не поступит, и просил суд разрешить ему закончить школу на свободе, Наурис бормотал что–то заумное себе под нос, и неизвестно, с какой стати превозносил своего деда. А он?.. Прошу суд смягчить наказание! Почему я вдруг стал таким мямлей? Наверно, из–за Магоне: перепугался, что нас разлучат. И еще, наверно, думал, что просьба смягчить наказание произведет на суд благоприятное впечатление – они пожалеют меня. Это вместо того, чтобы кричать: «Не виноват я в краже! Они же у меня совета не спрашивали, когда угнали машину! Сами пусть и отвечают! Судите меня за то, что я сделал! Судите меня за куплю и продажу запасного колеса, пожалуйста, вот я!» Вместо этого я начал вилять: «Если все же суд считает меня виновным, то…» Размазня!

Все, что накопилось у него на душе, он изложил Верховному суду в прошении пересмотреть дело. Написанное вселяло надежду, что недоразумение будет ликвидировано, но он снова и снова перечитывал его, внося исправления. Это было на следующий день после возвращения в тюрьму, в карантинной камере. Таких, кто не надеялся на уменьшение наказания, было мало, писали почти все: по обе стороны стола наголо бритые головы, склонившись к бумаге, сражались с орфографией, пунктуацией, правдой и ложью. Кто как умел.

Вдруг Винарт почувствовал, что кто–то стоит у него за спиной; он обернулся.

Глядя через его плечо, прошение читал мужчина, который устроился на нарах возле самого окна. Ему было лет сорок, вид он имел молодцеватый, зато лицо было испитое. Винарт знал, что его зовут Саней, и заметил, что он почти ни с кем не общается.

– Как написано? – с надеждой спросил Винарт.

– Прима, – Саня выдержал паузу. – Теперь надо только хорошенько помять, и этой бумажкой можешь вытереть зад.

Повернулся и стал ходить по собственному пятачку в камере. Так он кружил или трусил по камере целыми днями – словно хорек в клетке зоопарка. Или лежал, или ходил.

Винарт был неприятно удивлен. Он взял свое прошение и пошел к Сане спросить, в чем именно тот видит ошибку и что, по его мнению, следует исправить.

– Никакой ошибки нет, просто зря пишешь. Лишний месяц проторчишь в тюрьме – вот и все.

– Я…

– С какой стати суд будет пересматривать твое дело или сокращать тебе срок наказания? У тебя три статьи, и каждая из них тянет больше, чем на те четыре года, которые тебе дали. Кража – до пяти, вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность – тоже до пяти, а за спекуляцию дают до восьми. Да ты и в самом деле сволочь. Не пытайся меня убедить в обратном. Все сволочи. Как тут, за забором, так и там, за его пределами. Если кто и попадается порядочный, – значит, просто дурак!

Саня снова стал неслышно вышагивать, не обращая на Винарта никакого внимания.

Санины аргументы парня все же не убедили, прошение он отослал, с отчаянием думая о Магоне, переживал то полную безнадежность, то радужные надежды. Вспоминая минуты близости с девушкой, ждал чуда, которое непременно должно свершиться, если в этом мире есть хоть крупица справедливости.

Он пробовал обмануть самого себя и не думать о Магоне, но не получалось. Еще и раньше – на свободе – он не очень–то верил в верность красавицы Магоне, ведь он не был ни красивым, ни смелым, ни сильным. А теперь эти мысли окончательно извели его.

Каждую ночь во сне она являлась к нему с портфелем, набитым тетрадками, в белой школьной блузке, под которой была голая грудь. Ее мать могла бы легко проверить, когда она идет в школу, а когда – к Винарту, потому что, отправляясь в школу, она надевала лифчик.

«Я убью этого адвоката», – просыпаясь, клялся он себе, хотя знал, что никогда не сделает этого потому, что убить он не способен.

Это лицо! Глаза адвоката счастливо сияли, когда он подошел к матери Илгониса. Как весело они болтали, собравшись своей стайкой там же, в зале суда! Победители!

Вдруг куда–то исчезли судья, заседатели и секретарь, в зале стихли аплодисменты после оглашения «справедливого приговора», который возложил на Науриса обязанность с хорошими отметками закончить одиннадцатый класс, а на Илгониса – хорошо учиться и хорошо вести себя. Вдруг и их не оказалось рядом – весело болтая с адвокатом и своими мамочками, они направились в сторону двери, где столпилась выходившая из зала публика, – среди опустевших скамеек осталась одна растерянная Магоне.

– Пошли, – один из милиционеров слегка подтолкнул Винарта к другим дверям, расположенным за стулом секретаря, рядом со столом судьи.

В пустом помещении, где они ждали машину, на которой отвозят осужденных в тюрьму, он все еще чувствовал себя словно оглушенным и ничего не понимал. Рядом в небольшой комнатке для охраны о чем–то совсем будничном переговаривались милиционеры. Потом дверь открылась и милиционер позвал его. В комнате стояла мать Науриса, держа большую сетку с продуктами – то ли из дома, то ли только что купила в магазине. Отдав продукты для осмотра другому милиционеру, она что–то говорила. Винарт все еще не мог вникнуть в смысл разговора, но догадался, что эти продукты – ему, в сетке среди свертков он заметил также пачки сигарет.

– …мальчишеские глупости. Будем надеяться, что тебе это пойдет на пользу, – услышал он последние слова Спулги Наркевич, потом она вышла в коридор, где ее ждали.

Что пойдет на пользу? Продукты? Сигареты? Тюрьма?

– Хороша ветчинка! – Проверявший сетку показал другому. – Такую можно купить только на рынке. Рублей десять за кило.

Сидя в тюремной машине, он почувствовал, как она выехала за ворота, обогнула угол дома и проехала мимо главного входа здания суда, по обеим сторонам которого висели доски с золотыми буквами.

Винарт грубо оттолкнул сидящих рядом и припал к крошечному заднему окошку – ему не терпелось скорее увидеть улицу. Мимо, как в замедленном кинофильме, плыл тротуар – по всей длине квартала.

Магоне он не увидел – она не стала ждать, чтобы помахать ему рукой.

Глава IX

– Адвокат виноват, как же! – презрительно воскликнул Саня. В голосе его смешались презрение и насмешка, которыми он оценил абсурдность Винартовой мысли. – Адвокат лишь делал свое дело. Ему платят деньги, и он на суде защищает! По–твоему, он должен был защищать тебя, а тех – завалить. А ты ему платил? Нет, не платил. Профессорша заплатила, мамаша того, другого, тоже заплатила. Он вообще не должен был в твое оправдание говорить ни слова, тем самым он задевает интересы своего клиента, а за это его моментально вышибли бы из коллегии. Без всякой жалости. А за дверями полно таких, кто хочет попасть на его место. Куда он денется? Пойдет в говновозы – на зеленую бочку? Кто тебе запрещал своевременно и прилично заплатить адвокату, но ты пожалел какого–то дерьмового четвертака. И вот теперь сиди из–за своей скупости, не пожадничал бы – гулял бы сейчас по зеленым лугам, нюхал цветочки и кусал за сиськи свою свистульку! А у нее большие сиськи?

Винарта затрясло от злости, его взгляд остановился на коленвале, который лежал на обитом жестью и залитом машинным маслом столе моториста. «Все равно кончено… Трахну его по башке, мозги вылетят!»

Хотя понимал: Саню в своем несчастье винить нечего. Вчера Винарт узнал, что Магоне собрала пожитки и снова перебралась к своей матери. Сказала, что там сможет лучше подготовиться к выпускным экзаменам и вообще – она ведь ему никто!

«Податливая – теперь пойдет по рукам! Какие только красавчики не глазели на нее! Ей это было не безразлично, и не изменила только потому, что мы жили вместе. Сука!»

Когда они познакомились, Магоне была уже не девушкой – он вспомнил, что ему не составило особого труда овладеть ею. Но и когда они уже были вместе, Магоне оставалась для него какой–то неуловимой, он всегда дико ревновал ее к кому–нибудь: любой мелочью, на каждом шагу она напоминала ему о своем превосходстве. Он добился от Магоне признания в ее грехопадении. Тогда–то он и узнал, кто был его соперником. Довольно перспективный велогонщик – красивый, хорошо сложенный парень, года на два старше Винарта. Увидев его, ревнивец понял – на успех в открытой борьбе рассчитывать нечего. И начал вынашивать тайные планы мести. Они были нереальны, поэтому пришлось отбросить их один за другим: выстрел из пневматического ружья в лицо, когда гонщик на огромной скорости несется по треку; удар бортом грузовика, когда юноша возвращается с тренировки домой. Его не волновало, что парень может погибнуть или стать инвалидом: он нашел моральное оправдание своей мести – спортсмен подло воспользовался детской доверчивостью Магоне. Это была правда: роман длился всего одну ночь. Но причина его желания отомстить крылась совсем в другом. Винарт подозревал, что велогонщик все еще нравился Магоне – они жили по соседству, – и стоит ему лишь поманить пальцем, она побежит за ним.

– Как ты собираешься отомстить адвокату? – спрашивал Саня. Он лежал в почти разобранной кабине грузовика, высунув ноги наружу. В изголовье он положил сиденье из микроавтобуса, который в соседнем помещении гаража ожидал своей очереди на ремонт. – Мститель! Написаешь ночью на коврик под дверью адвокатской квартиры!

– Оболью его машину серной кислотой! Или придумаю что–нибудь еще лучше… Во всяком случае, сделаю его пешеходом! Это для начала… Капот открыть – ерунда, потом можно ослабить винтик–другой, глядишь, и свернет себе шею!

– А ты все же сволочь, и гораздо большая, чем я думал! Ты начинаешь мне нравиться! Будешь держаться со мной – разбогатеешь!

Была весна, но в исправительно–трудовой колонии о ней свидетельствовал лишь тонкий слой грязи во дворе да яркое солнце, хотя все утверждали, что в воздухе запахло весной, и старались находиться как можно больше вне помещений.

Начальник транспортного отдела колонии был расстроен: приближался очередной техосмотр машин. За это обстоятельство Саня должен был поблагодарить судьбу, ведь именно поэтому он, рецидивист, временно находился в колонии облегченного режима. Еще в прошлую отсидку он доказал, что как автомеханик и мастер–практик гениален, к тому же имеет диплом техникума, закончил два курса института.

Только в одном ошибался начальник транспортного отдела – в том, что Саня работает. Он не только ничего не делал сам, но и Винарта заставлял тянуть резину. Саня не был заинтересован в том, чтобы закончить ремонт и снова перейти на черствые хлеба строгого режима. Придя утром в гараж и перемазавшись автолом, они спали до тех пор, пока не появлялся кто–нибудь из шоферов. Чтобы исключить внезапность визита, приставляли к дверям большую железяку, которая падала со страшным грохотом, как только открывалась дверь. И пока к ним шли через первое помещение, оба механика уже трудились в поте лица, а что и как сделано, Саня умел наврать фантастически правдиво. Если же он что–нибудь в конце концов и делал, то шоферы не могли нахвалиться качеством работы. А для стимулирования потихоньку приносили кое–какие дешевые медикаменты и чай для чефира – его Саня требовал довольно категорически. Медикаменты имели ничтожную примесь наркотических веществ, но Саня глотал таблетки горстями и поэтому желанного обалдения все же добивался. В таких случаях Винарту удавалось кое–что выведать и о Сане, потому что в обычном состоянии тот никогда ничего о себе не рассказывал. Винарта интриговало туманное прошлое Сани – прилежного читателя, слушателя и комментатора внешнеполитических новостей. О внутренней политике он тоже говорил со знанием дела, государственных деятелей, словно добрых знакомых, называл только по имени–отчеству.

– Мой папенька приказал долго жить еще на войне, до того, как я родился, но родственнички сумели из этого выкачать кое–какую выгоду. Вообще моя маменька была мощный танк, и неизвестно еще, каких высот она достигла бы, если бы, кроме умения орать и расписаться, умела делать еще что–нибудь. Меня она устроила на мировецкое – ну просто царское! – место, но тамошние порядки на меня нагоняли скуку, и я отмочил кое–что. До самой смерти она командовала организацией, которая прилежно занималась ничем. Я не шучу, у нас много таких организаций и обществ, которые занимаются ничегонеделанием. Если в деревне перестанут пахать землю, то в супе у тебя не будет картошки, если перестанут работать врачи, то придется увеличить штат могильщиков, а если прекратит существование такое ничегошное общество, то хорошо, если лет через десять кто–нибудь вспомнит: «Товарищи, а раньше, кажется, пачки отчетов были толще!»

Заключенные легкого режима вызывали у Сани усмешку. Эту колонию он называл курсами повышения квалификации для начинающих. Здесь, по его словам, успешнее, чем где–либо, обучают друг друга способам добывания денег на свободе.

– Ты только примечай – кто горазд учить других, у того задница голая! А все эти жучки надеются – наберутся ума, станут честными ровно настолько, чтобы по закону к ним не могли придраться. И каждый будет иметь по увесистому мешку с сокровищами! Ты только посмотри на этих дебильчиков! На этих милых маленьких дурачков! Мне известно лишь два пути к деньгам: или занять высокий пост, чтобы краденое тебе подносили, или красть самому! Но лучше уж красть самому, ведь, падая с высокого поста, можно расшибиться в лепешку!

Саня был таким циником и эгоистом, что дальше некуда, и, не скрывая этого, скорее наоборот, выставлял эгоизм напоказ, как в витрине, однако его сообразительность и остроумие нельзя было не признать.

– На адвоката вину не сваливай, профессор продал тебя на растерзание, простофиля ты этакий! – Саня потянулся в кабине. Приближалось время обеда, однако из начальства никто еще в гараж не заглядывал. – Ну и скучища, хоть начинай работу!

– Профессор даже в суд не пришел, хотя всегда был со мной очень любезен.

– Конечно! Чего ему искать в суде? Ему там делать нечего. Позвонил одному, позвонил другому… А может, и не звонил вовсе. У каждого из таких могущественных есть хорошо откормленный холуй. Он и хлопочет от их имени. Так даже удобнее – случись осечка, всегда можно сказать: «Извините, но лично я ничего не знаю!» Ах, как тебя продали, дорогуша! Почему твои дружки–приятели вдруг стали отпираться от запасного колеса? Да потому, что их научили так говорить.

– Я их понимаю. В зале было много народу, – стыдно же перед всеми сознаться в воровстве.

– Дурак ты! Их надрессировали, как и что говорить! Как только колесо удалось свалить на тебя, сто тридцать девятая им уже не угрожала, а сто девяносто седьмая – это так, для того, чтобы слегка припугнуть. Меня тоже в первый раз маменька выручила, только она обтяпала все сразу – даже до суда не дошло: пообещала что–то или сунула кое–что потерпевшему, он забрал свое заявление.

– Тогда с чего в конце речи он стал меня нахваливать, если им хотелось меня сюда упрятать?

– В противном случае их мучила бы совесть, а теперь они могут сказать друг другу: «Мы сделали для него все, что было в наших силах, но наших сил оказалось недостаточно». Скажу тебе даже больше – они верят, что их мальчики действительно лучше тебя. Они свято верят, что ты их, простачков, науськал. А выйдя из зала суда, они тут же забыли о своей нечестной игре и уверовали в то, что справедливость восторжествовала. Ведь они считают себя такими кристально чистыми, что даже дистиллированная вода по сравнению с ними покажется мутной. Кража личной собственности в их понимании – что–то абсолютно невозможное. К тому же в порядочной семье не может родиться такой прокаженный. Поди вдолби им: они хотят верить, что виновен ты, и верят.

Постепенно до сознания Винарта стали доходить слова матери Науриса, когда она пришла после суда с полной сумкой. Ошарашенный приговором, он не расслышал начала фразы, зато конец ее помнил и теперь: «…мальчишеские глупости. Будем надеяться, что тебе это пойдет на пользу!»

– Как я не подавился этой ветчиной!

– Ветчиной многие с удовольствием подавились бы!

– Нет, ты не знаешь…

– Как это не знаю! Подбросили еще на пять рублей для очистки совести! Выйдешь – не будь дураком, ступай к профессору и выжми из них что–нибудь. Он даст. Ему захочется быть добреньким и помочь тебе начать честную жизнь. Но денег не проси, а то навострит уши. К тому же деньги не самое ценное, что из такого можно выжать: пусть позвонит, порекомендует, попросит… Работать ты умеешь, он к тебе может направить таких клиентов, которые не считают каждую копейку, а если еще научишься делать деньги, то станешь первым человеком в Риге.

– Я убью его!

– Брось трепаться! Никого ты не убьешь, а будешь жить, как ягненочек. Женишься, пойдут детки… Нет, не от Магоне. Эта тебе уже наставила рога – задрала хвост и в кусты. С какой стати ей ждать тебя? У тебя что… не такой, как у всех? Если не хочешь разочароваться, то соблюдай один–единственный мудрый здешний закон: только ворота за тобой захлопнулись, всех баб из головы вон!

– Ты меня не знаешь… Я отомщу Наркевичу…

– Обольешь «Волгу» серной кислотой? Да?

– Не смейся… Иногда мне становится страшно самого себя… Обычно я просто съеживаюсь, если меня обидят. Но иногда… Иногда мне все нипочем – хоть по трупам пойду, а своего добьюсь! Что–то гонит меня вперед и вперед – хоть в пропасть. Знаю, надо остановиться, но не могу! Потом мне стыдно за то, что я натворил или собирался натворить. Но достаточно какой–нибудь мелочи – и я снова иду напролом!

– Месть – самое нерентабельное занятие. У нас в строгом режиме ходят такие козлики. Пришить за деньги – это я еще понимаю. Но из мести… Может, ты ему этим даже услугу сделаешь… Может, ему давно жить надоело, просто у самого духу не хватает сигануть в Даугаву.

– Я им всем отомщу!

– И каким же образом?

– Еще не знаю.

– И не узнаешь. Еще и воздуха бульваров не успеешь втянуть в нос, как забудешь эти глупости. Что сегодня на обед? Говорят, гречневая каша. Ужасно люблю гречневую кашу! Всегда думаю: вот выйду на волю – нажрусь каши до самых ушей, а стоит выйти – ложками икру лопаю. Что поделаешь – икру я тоже люблю!

– Я же им ничего плохого не сделал… Я им отомщу. И чем страшнее, тем лучше!

– Да перестань молоть одно и то же – противно слушать. Сколько лет твоей Магоне? Семнадцать?

Винарт угрожающе сжал кулаки, стиснул зубы. На свободе он был, можно сказать, даже трусоватым, а здесь от отчаянья – бейся как птица в стекло, не вылетишь, хоть умри, не выйдешь, – сдавали тормоза, и ему хотелось выместить на ком–нибудь свою злость. Было почти безразлично, на ком. Иногда ему казалось – достаточно пустяка, и он навалится на противника даже намного сильнее его, даже если крепко получит по зубам. Имя Магоне в присутствии Винарта произносить не рекомендовалось.

– Бесконечно грустно, друг мой, сознавать, что меня уже не полюбит ни одна семнадцатилетняя девушка, – сказал как–то Саня. Он даже не заметил угроз Винарта, потому что все его внимание было сосредоточено на изодранной обшивке, где царапины образовали абстрактный рисунок. – А было, было… Все было. Летние вечера, шепот, поцелуи и тонкие рубашечки. Все, что было, то уплыло и никогда не повторится. И я не совру, если скажу: любовь семнадцатилетних – самая сладкая. Сейчас мне с такой девчонкой даже не о чем было бы говорить, сейчас мне было бы стыдно соврать такой… Да, ничто не повторяется! В первый раз я спер «Победу» и хорошо продал, а теперь, когда на улице вижу ее маленькие, узенькие окошечки, удивляюсь – кому такое барахло нужно было. Владелец тогда запер руль на цепь с висячим замком. С «помпой». Попробовал отомкнуть – не удалось. Пришлось занять щипцы – саперы применяют такие для перекусывания колючей проволоки. Удалось! Мы тогда здорово перетрухнули, толкали ее чуть не полквартала и лишь потом дали газу. Однажды я примчался в Юрмалу. А брать нечего – хочешь верь, хочешь нет. Хоть плачь! Поглядел на одну, поглядел на другую – не то чтобы развалюхи, но для продажи не годятся. К тому же последняя электричка ушла, парочки ходят, лижутся, нагоняют тоску по милашке в теплой постельке. Как добраться до Шкиротавы? Схватил инвалидскую таратайку на трех колесах, еще ему, гаду, зажигание по дороге отрегулировал! Оставил таратайку на стоянке возле милиции, дальше поехал на такси… А ты знаешь, как поменять номера на кузове? Это большое искусство, но я могу тебя этому научить…

Винарт долго не мог понять, что за человек этот Саня. Со временем его остроты и воспоминания стали повторяться, и Винарт перестал его слушать: он брал с собой на работу книги и читал. По сравнению с остальными собратьями по колонии Саня был, конечно, представительным и образованным. Иногда он рассказывал о грандиозных планах, которые осуществит на свободе. Говорил, что уже почувствовал груз прожитых лет, поэтому быстренько «сделает тысяч пятьдесят» и поселится в Крыму. Купит домик с гаражом – клиенты всегда найдутся – и начнет честную жизнь. Хороший автомеханик всегда может рассчитывать на хлеб не только с маслом, но и с колбасой, а климат там мягкий и приятный. Надвигается старость, хватит по тюрьмам мотаться.

Он с восторгом рассказывал о Ялте, Массандре и Симеизе, где ему доводилось бывать. О дворцах и парках Ливадии и Алупки, о романтике скалистого побережья.

– А какие там звезды на небе! Словно серебряные рубли! Кастор и Поллукс – самые яркие звезды в созвездии Близнецов, Альдебаран и, конечно, Сириус. Это нельзя описать словами, это надо видеть собственными глазами. Ночи теплые, как парное молоко, выйдешь на балкон и… Море как зеркало, верхушки кипарисов похожи на черные, потухшие факелы, а над головой звезды. Звезды! Все небо усеяно звездами! Так можно стоять часами, не отрывая от них взгляда!

В такие минуты одухотворенности Винарт испытывал к Сане особое почтение, гордился его дружбой, делился с ним продуктами, которые приносила мать или сам он покупал в магазине. В столовой у них был общий ящик, свободное время они обычно проводили вместе, так как Саня не желал вступать в какое–либо общение с «гнидами» – держался от остальных как можно дальше.

В знании механизмов равных у Сани не было, любой замок – запирай машину или не запирай – ему нипочем, он так или иначе проникнет в нее, когда захочет. В гараже, где Винарт работал до заключения, таких знатоков не было.

Прошло несколько недель, полному согласию Винарта и Сани мешала лишь его отвратительная привычка напоминать о Магоне. Иногда казалось, что он это делает нарочно. Назло. Чтобы насолить.

Но однажды, совсем случайно, Винарту довелось играть в шахматы (его включили в команду отделения) с человеком, который был знаком с Саней еще до заключения. Тот, правда, оговорился, что не любит вмешиваться в чужие дела, и высказался с осторожностью, свойственной работникам торговли – сам он был осужден за левый товар, – но сказал достаточно для того, чтобы Винарт призадумался.

– Я помню, они с матерью не раз ездили в Крым. Это была крепкая и властная женщина, но болезнь легких все же свела ее в могилу. Уезжали обычно на время летних каникул – он был такой маленький и красивый мальчишечка, учился в третьем или четвертом классе… Видишь, как низко можно скатиться, если в жизни не на кого опереться. Он ведь образованный, не дурак. Здесь еще ничего, а как выйдет, ходит таким, что жалко смотреть. Наглотается таблеток, пивом запьет и падает там же, где сидел.

Вечером за чаем Винарт не нашел в продуктовом ящичке сахар. Он хорошо помнил, что в одной пачке оставалось несколько чайных ложек, а вторая стояла еще не распечатанной. Спросил у дневального, но тот ничего не мог объяснить. Разве что… Саня приходил ужинать, правда, уже давно, Винарту и раньше казалось, что из посылок матери самое вкусное тает очень быстро, но он стеснялся говорить об этом Сане. Теперь же, оставшись без сахара к чаю, с сухой коркой хлеба, рассердился и решил высказать все начистоту.

Саня сидел на скамейке в углу двора, курил. Глаза у него были странные – словно стеклянные.

«Сахар он выменял на таблетки! У кого–то в зоне есть таблетки, и Саня их выменивает на наши продукты. Какие наши? На мои!»

– Где сахар?

– Откуда мне знать? Оставь меня в покое!

– Нам теперь долго придется сидеть на одной баланде!

– Ты сам забыл пачку на столе, кто–то и прибрал! Уходи… Не мешай… Уже поздно, иди спать… Твоя Магоне, наверно, тоже сейчас распласталась под кем–нибудь… Подумай лучше, как ей отомстить… Рохля… Простофиля…

Винарт побледнел, но на Саню не напал.

Теперь он научился ждать и знал, что настоящий успех кроется в терпении. Не выдав себя ничем, он ждал целую неделю, пока ему наконец не удалось поговорить с глазу на глаз с заведующим транспортным отделом.

Саню перевели в колонию строгого режима.

Винарт остался в гараже – сам себе хозяин и господин. Ему дали двух помощников – таких, которые могут подержать, подать, помыть. Техосмотр машин закончился успешно и вовремя.

Угрызения совести Винарта не мучили. Довольно на нем поездили! Теперь он, благодаря своему уму, выдвинулся в привилегированные. Теперь им не командовали, теперь командовал он, даже начальник транспортного отдела то и дело спрашивал: «Как вы думаете?» Не говоря уже о рядовых шоферах.

Магоне перестала отвечать на его письма, но это уже не огорчало, хотя он твердо решил отомстить и ей.

Глава X

Воздух в нашем крохотном кабинете стал таким, что хоть топор вешай. Кислорода в нем давно уже нет, и живы мы еще благодаря форточке, которая все время открыта настежь. Наверно, если послюнить пален и приставить его к радиатору отопления, зашипит, как горячий утюг, честное слово.

Мне вспоминается ядовитая бумага для мух. Квадратные листы толщиной с тетрадную обложку, такого же фиолетового цвета, с изображением огромных мух и предупреждающими надписями, чтобы кому–нибудь не вздумалось завернуть в такой лист бутерброд. Бумагу продавали после войны еще долго, мы покупали и отвозили бабушке в деревню, она клала ее в тарелку и заливала подслащенной водой. Как только муха подносила свой хоботок к воде, то сразу падала, задрав лапки.

Так и мы трое погибли бы здесь, окажись среди нас хоть один курильщик.

– Начнем все сначала, – голос Ивара я слышу будто издалека. – Итак, вам принадлежит тачка.

– Двуколка, – звучит в ответ.

– Хорошо, если вы хотите, назовем ее двуколкой, хотя, по–моему, это слово имеет совсем другое значение. Но не будем спорить, пусть будет два колеса.

– С шинами. Как у мотоцикла.

– Где вы взяли эту тачку?

– Получил по наследству, – Петерис Цепс отвечает быстро, очевидно, желая угодить Ивару.

– Значит, тачку вы получили по наследству от отца.

– От мамочки, папа умер первым.

– Как она выглядела, из чего была сделана?

– Она была такая зеленая… С такими гнутыми трубками и обита жестью. Я не сумею точно описать. А колеса были как с мотоцикла, только шины поуже.

– Как вы использовали тачку?

– Мы по–разному использовали…

– Например?

– Например, в хозяйстве. Возили картошку из магазина.

– Хорошо, картофель. А еще?

– Ездили на лесопилку.

– Вы один?

– Когда один, когда с Графом. Все зависело от того, как у него со временем.

– Что вы делали на лесопилке?

– Мне там разрешают собирать кору и чурочки, которые остаются при распилке. Это самые лучшие дрова – не надо ни колоть, ни…

Что это со мной? Почему мне вдруг вспомнились давно прошедшие дни и тетушка Криш с нижнего этажа? Очень старая и усохшая бабка с золотыми сережками–полумесяцами. Нет, наверно, они были все же позолоченными. Никакого другого имущества у тетушки Криш не было, она зарабатывала тем, что помогала дворнику мыть лестницу, а квартиросъемщикам – общие туалеты. Когда уставала, садилась на подоконник между этажами и курила настоящую цыганскую кривую трубку. Тогда еще ТЭЦ не обогревала Ригу, почти в каждом дворе можно было увидеть поленницы дров, среди которых мальчишки укрывались, играя в прятки, а в подвалах – было слышно – кололи или пилили дрова. В холодные дни печи и плиты ненасытно пожирали топливо, и к весне кое–кто оставался без дров. Тогда на помощь и приходила тетушка Криш: в нашем районе во многих местах вывешивались объявления, сообщавшие, где бесплатно можно получить щепу. В то время, наверно, ее еще не умели использовать в мебельной промышленности. Впрочем, может, и умели – просто не было соответствующего оборудования. Так или иначе, только от щепы всячески старались избавиться – даже даром отдавали. Старуха набирала щепок, приносила и продавала желающим – за тридцать копеек мешок. И все говорили, что это очень хорошие дрова: среди душистой кудрявой стружки попадались чурбачки и обрезки досок. Мы, мальчишки, видели, с каким трудом старая женщина таскает эти мешки, но никогда не помогали ей, хотя дома и в школе нам внушали, что надо помогать старикам. Мы вовсе не были лентяями – часто помогали взрослым, когда во дворе находилась какая–нибудь работа или когда нас просили об этом. Но, наверно, мы считали себя по сравнению с тетушкой Криш кем–то выше, кому не полагается с ней якшаться, – ведь она жила на копейки, которые платили ей наши матери.

Почему мне вдруг вспомнилось это? Не такой ведь я старик, чтобы потянуло на мемуары. Может, просто потому, что этот Петерис Цепс и тетушка Криш очень похожи? А может, потому, что я легко могу себе представить, как он толкает по двору лесопилки свою тачку, подбирая затоптанные в грязь куски древесины, вижу, как он, в любую минуту готовый пуститься наутек, все же заискивающе и смиренно подкрадывается к пильщикам, надеясь под навесом раздобыть деревяшки посуше – для растопки, вижу, как молодые гонят его прочь, чтобы не крутился возле циркулярки – долго ли до беды, а старики жалеют и разрешают копаться в больших ящиках, куда бросают отходы, – там всегда найдется что–нибудь годное. Я представляю себе, как во дворе он вдруг сталкивается лицом к лицу с каким–нибудь начальником–восьмушкой, которого только что отчитал начальник–четвертушка, и у него из–за этого дрянное настроение. «А ну покажи, что у тебя там в тачке?» – громоподобно кричит тот, и на Петериса–Петеритиса Цепса нападает такая дрожь, что его тощее тело под выгоревшим, изношенным бельем того и гляди рассыплется на глазах. Но на лице застывает угодливая улыбочка. И она не исчезает, пока начальник–восьмушка, обрадованный тем, что может употребить власть, проверяет содержимое тачки, отбрасывая к забору щепки покрупнее. «Это же государственное имущество, балбес ты этакий, я могу упрятать тебя в тюрьму! Я тебе что разрешил? Набрать щепок. А тут полно деловой древесины!» – «В следующий раз буду знать, в следующий раз я… Прошу прощения!» А в садовом домике на его кровати прямо в ботинках разлегся Алексис Грунский, а–ля Граф Кеглевич, и обещает Петеритису «расквасить морду», если он еще хоть раз посмеет привезти такое топливо, от которого одна зола и никаких углей. Пенсию Грунский у него отнял еще позавчера, и неизвестно, сколько от нее осталось, но Петеритис надеется, что Граф будет великодушен и нальет ему глоточек–другой, а тот и ухом не ведет, потому что за время отсутствия Петеритиса он наелся и напился до отвала. «Вымой бутылки, я повезу сдавать!» – приказывает Грунский, и Петеритис понимает, что и из этих денег ему опять не достанется ни копейки, а еда отдалится по крайней мере еще на один день.

Сколько такое можно терпеть? Отчаяние должно было наконец вырваться наружу. Он просто не знал, как избавиться от Грунского, ведь живой он внушал ему животный страх.

– Значит, возили картофель, дрова, – подводит итог Ивар. – Еще что?

– Бутылки возили.

– Много?

– Как когда. Летом, когда мотобол или соревнования в Шмерли, то много – приходилось даже складывать в мешки, иначе не погрузить.

– Выходит, тачка может выдержать порядочный вес. Один, так сказать, сидит, другой толкает.

Намек достаточно неожиданный и открытый, однако Петеритис не реагирует. Он еще больше склоняет голову к плечу и пристально смотрит Ивару в рот. Наверно, хочет показать, что внимательно слушает, но выглядит это так, будто он пересчитывает пломбы во рту говорящего.

Цепс довольно высокого роста, во всяком случае, выше среднего, к тому же конечности у него особенно длинные: когда сидит на краешке стула, зажатые между колен руки с кистями–лопатами свешиваются почти до пола. Слабый, тощий, сутулый человек и, по–видимому, всегда мерзнет: под старым плащом пиджак, по крайней мере три джемпера и наверняка еще теплое белье.

Из–за жары (тепло в радиаторах центрального отопления не регулируется – истопник топит как ему заблагорассудится: то чуть ли не живьем зажаривает нас, то не топит вовсе, и мы мерзнем, словно среди вечных льдов) мы с Иваром сидим в одних рубашках, а Цепс даже не расстегнул свой плащ.

– Только в сухую погоду! – вздыхает Петеритис. – Однажды я вез Графа домой. Тяжело было.

– Так ведь в ту ночь подморозило, – вставляю я.

Цепс поворачивается в мою сторону и смотрит большими наивными глазами ребенка.

– Где вы обычно хранили тачку?

– В сараюшке.

– А где хранились ключи от сарая?

– В кухне.

– Конкретнее.

– В кухне над плитой есть гвоздик для посудного полотенца. Ключи висели под ним. Я… я… я же вам показывал.

– Помню. Мы осмотрели сарайчик, но…

– Тачки там не было.

– А как вы сами это объясняете?

– Наверно, она понадобилась Графу и он прикатит ее обратно.

– А где сейчас можно найти Грунского?

– Не знаю, надо подождать. Иногда он пропадает неделями. У него такая натура: никогда не скажет, куда идет и когда вернется.

– Я напомню, что вы говорили при первой нашей встрече. Тогда вы сказали, что около полудня вы вместе с Грунским вышли из своего домика в Садах, что возле большой дороги вы расстались – он пошел прямо, а вы свернули налево. Вы сказали, что хотели в тот день навестить детей брата, который живет на улице Иередню. Было около двух часов пополудни – ни вы, ни Грунский тачку с собой не взяли. Куда же она вдруг могла исчезнуть, если накануне утром соседи видели, как вы везли на тачке топливо?

– Я не помню.

– Что вы не помните?

– Мне нельзя пить спиртное, тогда у меня полностью пропадает память.

Так продолжается уже шесть часов.

Часы на церкви Петра проиграли «Рига гремит», звуки мягкими клубками скатываются по черепичным крышам старого города и через форточку сыплются в нашу маленькую келью, здесь стихая. Говорят, шестьсот лет назад малый колокол церкви Петра возвещал о начале и окончании рабочего дня. Самое время напомнить об этом Ивару, который опять демонстрирует свою завидную трудоспособность.

Допрос Цепса начал я, но часа через два уже выдохся, а Ивар работает вот уже целых четыре, причем усталости в нем не заметно. Если бы успех определялся длительностью допроса, то ходить бы ему в корифеях.

Я вдруг подумал, что, должно быть, прошло много времени – на улице тихо, не слышно проезжающих трамваев, на привокзальной площади машины возле светофоров не тарахтят вхолостую моторами, лишь время от времени одиноко прошуршит шинами промчавшееся такси. Наше здание тоже погрузилось в дремоту, не верится, чтоб в такой поздний час кто–нибудь здесь работал. В коридорах и на лестнице горит свет, но шагов нигде не слышно.

Только на нижнем этаже, в дежурной части, где не отличишь день от ночи, жизнь кипит, как всегда, тревожно звонит телефон: в милицию ведь звонят только в исключительных случаях. Слышны короткие приказания, выезжают на задания и возвращаются оперативные группы.

Есть ли смысл продолжать допрос? О чем только мы не говорили! Вспомнили даже биографии дедушек и бабушек! Но как только дело доходило до самого важного для нас, Цепс тут же пускал в ход свое универсальное средство: «Мне нельзя пить спиртное, тогда у меня полностью пропадает память!» Но спиртное он пил, разумеется, чуть не каждый день, а память у него пропадает именно в тех случаях, когда нам с Иваром это наименее выгодно. Он ничем не выдает, что знает: Грунский мертв. Нам уже почти все ясно, покоя не дает лишь одна деталь – круглый предмет, которым Грунскому был нанесен удар по затылку.

Когда мы обыскивали домик Цепса, обшарили все сверху донизу и еще вдоль и поперек, но предмета, которым могли убить Грунского, не нашли. Ничего похожего, чем можно было бы сделать такую рану. Затем мы так же старательно обыскали сарайчик и сад. Присматривались даже, нет ли следов свежевскопанной земли: предмет могли закопать. Мы поставили себя на место Цепса, и таким образом, среди прочих, у нас появилась версия, в связи с которой пришлось обыскивать даже ближайшие огороды. Мы предположили, что хлороформ Цепс подлил к водке или к вину заблаговременно. И вероятнее всего – в одну из тех бутылок, которые Грунский прятал за спинкой своей кровати. Деньги на покупку вина Цепсу, может, и удалось бы раздобыть, хотя он сам взялся вести хозяйство, и только он имел право делать покупки. Малейшее нарушение этого порядка влекло за собой суровую порку – Грунский бил Цепса плеткой, сплетенной из тонких тросиков с растрепанными концами, и от порки на теле оставались рваные раны, которые долго не заживали. Бил он, по–видимому, жестоко, с особым удовольствием. Значит, у Цепса не было никакой возможности использовать другие бутылки, кроме тех, которые стояли за кроватью в изголовье. Он мог осторожно отогнуть металлический колпачок бутылки, отлить часть содержимого и добавить хлороформа до нужного уровня.

– Расскажите, как вы тут вдвоем жили, – пытался я развязать Цепсу язык, когда осматривал дом.

Домик был не таким уж микроскопическим, каким выглядел снаружи. Между кухонькой и комнатой тонкая перегородка без двери. Раньше тут стояла плита. Ее разобрали, и Грунский смастерил для обогрева посередине комнаты странное сооружение – нечто похожее на низкую печку с поверхностью, как у плиты, – оно обогревает помещение, можно варить и жарить. У противоположной стены – деревянная кровать с украшением – точеные желуди в изголовье, старый коврик с намалеванными масляной краской грудастыми мамзелями и фазанами. Кроме того, в комнате стол и два стула.

– Кто спит на большой кровати? – под ней я увидел алюминиевые трубки раскладушки.

– Граф.

– Его титул мне неизвестен, а зовут его Алексис Грунский. Давайте пользоваться именем и фамилией.

– Он ведь из графов, сам мне рассказывал.

– Но это ваша кровать!

Хлороформ Цепс мог раздобыть на складе аптечных товаров, где работал подсобным рабочим до ухода на пенсию. На складе сказали, что такое могло случиться. Строгий учет есть строгий учет, но жизнь есть жизнь, и в большом хозяйстве какой–нибудь пустяк всегда может оказаться неучтенным. «Я во всем могла на него положиться, – сказала мне заведующая. – Он отнюдь не дурак, просто чуточку со странностями и простодушный. И очень славный. Даже теперь летом частенько забегает и дарит цветы из своего сада. Обижается, если попытаешься за это как–то отблагодарить».

Хлороформ теряет активность? Наверно. Вполне логично, что произошло все так. Скорее всего Цепс раздобыл хлороформ, когда работал на складе, то есть по крайней мере года три назад.

Этим и объясняется слабость яда и возникшая вдруг необходимость прикончить Грунского ударом по затылку. Однако все во мне протестует против мысли, что этот славный простак мог сделать такое. Налить хлороформ – да, но ударить – нет! Грунский был для него чем–то очень важным и очень сильным, Цепсу и в голову не могло прийти, что его можно так просто, так примитивно одолеть. Кроме того, Грунский сумел настолько запугать его, внушить ему такой ужас, что Цепс уже не в силах был побороть этот страх. А может, совсем наоборот! Может, именно от страха он и сделал это? Он ведь понимал, что месть Грунского будет ужасной, а болезненная фантазия многократно увеличивала этот ужас.

– Кровать моя, но ведь товарищ Грунский очень больной, врачи велели спать ему в тепле. – Он, кажется, искренне переживал за здоровье Грунского.

Рана на затылке убитого – странной формы, и я никак не могу представить себе предмет, который был использован для удара. Можно было бы предположить, что это сапожный молоток, если бы у предмета не было посередине выступа. Предмет был достаточно тяжелым, а Цепс не наделен большой физической силой. Мы даже пригласили детей брата с улицы Иередню, чтобы они посмотрели, чего в домике недостает, но они не поехали, сказав, что давно там не были. Раньше они приходили за яблоками и грушами, но Грунский запретил давать им бесплатно, и они решили, что лучше уж покупать на рынке – там хоть выбрать можно. Они ненавидели притеснителя своего дядюшки и в то же время боялись, что он может наложить свою лапу и на квартиру на улице Иередню, от которой Цепс практически отказался в их пользу. Всего лишь практически, а не юридически – и это мешало им спокойно спать по ночам.

– Ради бога, не трогайте эту бутылку, он запретил строго–настрого! – сложив ладони, просил Петеритис.

– Ничего, мне можно, – я взял прозрачную бутылку конической формы, с белой этикеткой. Это была водка «Граф Кеглевич». С металлической завинчивающейся пробкой.

Бутылка оказалась наполовину пустой.

На полу у изголовья кровати стояли две нераспечатанные бутылки дешевого крепленого вина.

– Уж не от его ли родственников эта бутылка? – Отвинтив пробку «Графа Кеглевича», понюхал. Насмешки Цепс в моих словах не понял.

– Сейчас там обыкновенная водка, но он сыплет туда что–то для лечения. Поэтому он и запретил мне трогать. Ведь одного лекарство лечит, а другого калечит. А мне он добра желает.

– Вначале здесь была чистая водка?

– Да, ему прислали. Из–за границы. Он говорил, что у родственников там есть даже фабрика, но он от них из принципа ничего не хочет брать. Только ежемесячные проценты, которые ему полагаются от его доли наследства; но когда их переводят в рубли, то получается совсем немного. Хорошая была водка, мягкая. Он мне разрешил открыть пробку, и у нас получился шикарный ужин. Я тогда нажарил салаки с луком. Он очень любит салаку с луком.

Ивар вернулся с близлежащих огородов тоже с пустыми руками, не найдя предмета, которым могли убить Грунского. Мы предположили, что Цепс после того, как проломил Грунскому череп, бросил орудие убийства в тачку, рядом с жертвой. Не мешало бы еще раз обыскать канаву, в которую свалили Грунского, может, здесь же, в иле, и отыщется. Плохо, что и тачка исчезла бесследно. Она слишком большая и утопить ее в канаве невозможно. Куда он мог ее упрятать? Спулле без признания в содеянном, без предмета, которым был убит Грунский, и без тачки дело не примет, ведь пострадавший мог накануне тачку кому–нибудь продать или одолжить.

– С вашего позволения мы возьмем стаканы и бутылки с собой, – сказал я. Скорее всего, хлороформ был добавлен к «Графу Кеглевичу», потому что из этой бутылки барин Грунский лакал сам, Цепсу же перепадало куда более грубое пойло.

– Нет, только не это, только не это!

– Мы ведь можем обойтись и без вашего согласия: у нас на это есть соответствующий документ прокуратуры.

Теперь надо дождаться ответа из лаборатории, доливали хлороформ в эту бутылку или нет.

– Этого он мне никогда не простит! – Цепс едва сдерживал слезы.

– Из–за чего вы поссорились с Грунским?

– Мы никогда не ссоримся. Он со мной был строг, но всегда справедлив!

Странно, но я никогда (даже про себя) не желал виновному выкрутиться на суде. И Цепсу тоже – после долгого, шестичасового допроса. Несмотря на его «Мне нельзя пить спиртное, тогда у меня полностью пропадает память!» и на то, что его биография в целом особого интереса не представляет, она ясна нам, как полная колода карт. Жизнь скучная и одинокая, заслуживающая сочувствия.

– Сижу осенними вечерами… Так тоскливо–тоскливо… Открывается дверь… Хоть бы вор зашел! Нет, сквозняк…

Грунскому не составляло никакого труда сесть Цепсу на шею. Конечно, он был воплощением зла, но славный простак, верно, считал его гораздо меньшим злом, чем одиночество. А деспот, поняв свое преимущество, становился все наглее. Что же в таком случае произошло между ними, если Цепс решился на столь отчаянный шаг?

Это один из тех редких случаев, когда невольно начинаешь думать: в колонии ему будет лучше.

Серый, сгорбленный, мешки под глазами, руки, зажатые между колен, почти касаются пола. Вдруг он вскакивает и распрямляется.

– Вспомнил!

– Что вы вспомнили?

– Графа…

– Грунского.

– Товарища Грунского ждала машина.

– Где?

– На большой дороге в Садах. Легковая машина!

Мне хочется сказать ему: послушай, это уже нечестно, мы тебе не сделали ничего плохого, зачем же ты стараешься нам насолить? Ведь все, что ты сказал, нам придется проверять – снова от темна до темна бродить от будки к будке, расспрашивать, разыскивать! Целыми днями! Может быть, даже целую неделю. И только потому, что тебе взбрело в голову выпалить фразу, которая так или иначе тебя не спасет. Можешь увиливать как хочешь, но факты все равно накапливаются – от них никуда не денешься. В конце концов мы докажем, что никакой машины там вовсе не было, а неделя уйдет. Но если хочешь – пожалуйста! Нам за это деньги платят!

– Значит, окончательно пропавшая память вернулась? – спрашиваю.

– Да, да. Я помню очень ясно!

«Вот глупец, как будто это его спасет!»

– Запиши кратко, – приказываю Ивару. – Теперь ночью ничего не проверишь, подождем до утра.

Сам я заполняю бланк о задержании Петериса Цепса. Он, как предусмотрено законом, будет спать на нарах, а где будем спать мы с Иваром – еще неизвестно.

Глава XI

Кухня выглядела как поле битвы. Карине пришло в голову такое сравнение, когда она увидела, как Спулга мечется между холодильниками, не в состоянии сообразить, где что стоит, куда чего добавить и что подавать на стол.

– Ноги моей у нее больше не будет, – негодовала Спулга чуть не плача. Для Спулги любое торжество – нечто священное и благородное, и до сих пор она ничего в таких случаях не делала наспех. – Я же предварительно договорилась с ней. «Пожалуйста, мадам! – Спулга передразнила парикмахершу. – Можете приходить в любое время!» А когда эта торговка рыбой перед моим носом плюхнулась в кресло, я от неожиданности потеряла дар речи. Рот закрылся, и все тут. Стою как немая и таращу глаза. А эта уже накручивает на бигуди: «Как тебе, Фридочка, так или вот так? Извините, мадам, вас я сразу после нее…» Мне бы развернуться и уйти, но деваться–то некуда. Осталась бы без прически в свой праздник. Безвыходная ситуация.

– А ты стань заведующей рыбным магазином, тогда заместительницу сможешь опередить, – усмехнулась Карина. – Успокойся, нечего волноваться!

– Ты смеешься, а я просто киплю от злости. Уж она–то не может упрекнуть меня в скупости. Кроме того, в прошлом году я выхлопотала ее сестре место в больнице.

– Помню, помню. Через меня ты все и устроила.

– Какой стыд! Гости в сборе, а за стол не сесть.

– Не переживай, именинница, они даже не замечают нашего отсутствия, им есть о чем поболтать. Ты только послушай, как мой Алп работает языком. – Карина густо посыпала корицей куриный салат; из гостиной действительно доносился громкий голос Алпа. Он, конечно, опять рассказывал об охоте. Как на одном загоне убил двух лосей – первый шел краем болота, и за густыми сосенками его было почти не видно, но, присмотревшись, Алп прицелился, нажал на спусковой крючок, и зверь упал, ломая ветки. Как дергался в агонии, взрывая длинными ногами мох.

– А другой – точно по тем же следам! Самец! Самец осторожнее, никогда не побежит первым. Идет медленно, оглядывается, через кусты тоже пробирается тихо, как негритянский партизан. А я так же тихонько навстречу: никуда ты, братец, не денешься, все равно выйдешь на тропу. Мы потом вымеряли – восемьдесят четыре шага. Прямо в холку. Большой лось, на рогах четыре ответвления, только один рог не очень красивой формы, а то потянул бы на бронзовый приз.

– Я вот что думаю, товарищ Алп, – заговорил Эдуард Агафонович, – вам надо менять профиль. Зачем вам директорствовать на предприятии, где делают всякие жестянки? Вас надо перевести директором на мясокомбинат. Вы один настреляете для колбас этих… как их… оленей?..

– Лосей.

– Сначала пропустим по рюмочке за те закуски, которых нам никак не дождаться, – провозгласил Виктор.

Карина заметила, как у Спулги задрожали губы – сейчас расплачется.

– Не глупи – расстраиваться не из–за чего!

– Я так не могу!

– Салаты готовы. Может, мне взяться за окорок?

– Что бы я без тебя делала!

Карина выбрала нож подлиннее и начала резать холодный окорок тонкими ломтями. Прислушавшись к разговору в гостиной, она сразу представила себе, что там происходит. Цветной телевизор включен, но звук приглушили, чтобы не мешал. В одном из двух кресел лицом к экрану сидит Эдуард Агафонович – стройный, преисполненный достоинства мужчина средних лет. Хозяйственный работник, последние десятилетия посвятивший медицине, – авторитетный человек с широкими связями.

– Спулга, ты знаешь, Агафоныч пригласил меня на свидание!

– А ведь он недурен.

– Мой Алп тоже недурен и почти наполовину моложе.

– И ты, бесстыдница, сказала это Агафонычу?

– Нет, притворилась, что не поняла.

– Чего не поняла?

– Что он предлагает свидание.

– Умница.

– Пожалуй, можно раскладывать по тарелкам. Чем украсить?

– Петрушка в кладовке на окне.

Алп расположился в другом кресле – высокий, плечистый, с широким лицом и темными, вьющимися волосами. И все же какой бы костюм Алп ни одел, какой бы галстук ни повязал, он выглядит как деревенщина в похоронном облаченье. Мыслит он односторонне, с трудом закончил политехнический, но давно уже директор.

Конечно, большой завод ему никогда не доверят. Хотя… всякие чудеса бывают. Он послушный – никогда не поплывет против течения. А если срывается, то только на подчиненных.

Виктор с рюмкой в руке стал ходить по комнате. Как всегда немного нервничал, не в состоянии усидеть на месте. Элегантный и изысканный – ни дать ни взять аристократ в четвертом поколении.

– Что бы ты сделала, если бы твоего лесного бродягу Алпа прибрала к рукам какая–нибудь красавица–фея?

– Не знаю, – пожала плечами Карина. – Наверно, ничего бы не сделала. А что вообще в таких случаях можно сделать?

– Я тоже так думаю. Скандалом ничего не добьешься, только осложнишь себе жизнь. Может, попыталась бы в пику ему найти любовника. А раньше… теперь–то я могу тебе признаться… Давно уже, как только вы с Алпом стали бывать у нас… Мне тогда казалось, что у тебя с Виктором роман.

– Что за фантазии у тебя сегодня! Включи тостер, пора делать гренки.

– Честное слово, мне так казалось. Какое–то время я даже была уверена в этом.

– И припасла серной кислоты, чтобы плеснуть мне в глаза?

– Почти. Хотела Алпу рассказать, а потом вместе с ним застукать вас.

– Плохой из Алпа компаньон, он же всегда на охоте.

– Виктор буквально ел тебя глазами. А мне было завидно, потому что на меня он никогда так не смотрел.

– Просто жаль, что я сама этого не замечала.

Тихо, как привидение, в кухню проскользнул Наурис и хотел стащить мясо, но его уличили и начали стыдить.

– Нам с Илгонисом смертельно жрать хочется! – оправдывался он, как плаксивый, обиженный мальчик. Немного сутуловатый, но очень даже симпатичный, мускулистый.

«Илгонису сейчас семнадцать, значит, Наурису уже двадцать один», – подумала Карина.

– Всем хочется! Сейчас сядем за стол, – сказала Спулга.

– Если бы вы из своих яств пожертвовали нам хоть косточку, мы бы удалились и не стали мешать вам.

– У меня же сегодня день рождения.

– Мамуленька, я прекрасно это знаю и еще утром поздравил тебя восемнадцатью поцелуями. Илгонис тоже знает, он же тебя поздравил горшком с георгинами.

– Азалией, – поправила Спулга.

– Ну ладно, георгиновой азалией.

– Куда вы собрались?

– Нам просто скучно будет смотреть, как вы киряете! Илгонис хочет показать мне свою новую гоночную машину, может, по дороге высосем по коктейлю в какой–нибудь кафушке.

– Но чтоб не позднее десяти были дома. У Илгониса утром тренировка, – строго сказала Карина. – И никаких коктейлей!

– Мы же пьем только безалкогольные – молочные.

– Не зли меня, – сказала Карина тем же тоном. – Мама с тобой не справляется, а у меня ты получишь трепку в два счета!

– Я убегаю, я испугался, мне тут угрожают насилием! – Наурис быстро выскользнул из кухни. Он и в самом деле немного побаивался Карины, и ему было неудобно: раза два она видела его на улице изрядно выпившим, но ни отцу, ни матери, видно, не сказала об этом. Если бы сказала, то не обошлось бы без воспитательных бесед.

– Как учится в институте?

– Ленится, мерзавец, – ответила Спулга. – Тянет с зачетами, знает, что из–за Виктора не отчислят.

– Может, лучше было бы, если бы поступил в политехнический?

– Виктор надеется, что Наурис продолжит его работу. Ничего, все в конце концов уладится, он ведь еще совсем ребенок. Такой возраст: уже не мальчик, но еще не мужчина.

– Для тебя он всегда будет мальчиком, так же как для меня Илгонис.

Тема разговора в гостиной переменилась, голоса перекрывали друг друга, значит, говорили о работе и ругали техническое снабжение. Наконец верх взял баритон Эдуарда Агафоновича.

– Надо отдать им должное: коньяк они не признают. Только водку. Но и хлестали ее, простите за выражение. Однако все это зря, профессор! Мы от них ничего не получим. Они только на обещания мастера! Никак не возьму в толк – то ли не могут достать эту аппаратуру, то ли боятся. Если все дело только в боязни, то надо попробовать их заинтересовать.

– Или, как в народе говорят, смазать, – вмешался Алп. И стал напевать на мотив известной песенки: – Смазать, смазать, а кого мне смазать? – всех подряд!.. Виктор, накапай мне еще немного.

Несмотря на свой большой рост, хмелел он обычно быстро.

Эдуард Агафонович, не слушая Алпа, продолжал говорить Виктору:

– Я думаю, что скорее всего они не могут. Чего им бояться подмахнуть и наше заявление – мы ведь устроили все почти официально, в худшем случае можно схлопотать замечание или выговор.

– Но они серьезные специалисты, – возразил профессор.

– Ничего мы не получим, – махнул рукой его собеседник. – Зря я пропивал с ними свое здоровье. Специалисты? Возможно. А вы думаете, специалисту не хочется после московской сутолоки подышать ионизированным воздухом Рижского взморья и покорчить из себя барина? Командировочные ему платят, гостиница и дорога – бесплатные, вдобавок на ваши деньги, профессор, я вожу их по кабакам и все время делаю комплименты. Такая командировка в пять раз приятнее отпуска. Если не больше.

– Стареешь, Агафоныч, видишь все в мрачных тонах.

– Нет, профессор, просто я тертый калач. Поэтому еще раз повторяю: придется ехать и искать деловых людей. Кстати, это и обойдется дешевле – по крайней мере, на все будет твердая цена, а не туманные обещания.

– Ящики и основания я вам сделаю даром, – вдруг выпалил Алп, обидевшись на то, что его как бы исключили из разговора.

– Ты правда мог бы? – растерянно воскликнул Виктор. – Алп, ты настоящий друг! Ты мне очень помог бы!

– Дайте только точные размеры и ищите электронику.

– Электронику нам соберут и смонтируют на уровне мировых стандартов. Быстро не получится, но у меня хоть будет гарантия, что не останусь с носом.

– Мы же не сможем оформить, – хмуро возразил Агафонович. Казалось, что возможность изготовить аппаратуру на месте ему явно не по душе. Должно быть, затрагивала его материальные интересы.

– Нержавеющая сталь вас устраивает?

– Конечно.

– Хотелось бы узнать, как он это провернет, – продолжал ворчать Агафонович.

– У меня, уважаемый, в отличие от вас, всего три маленькие премудрости, – Алп развалился в кресле. Агафоновича он считал гнидой, которой не место в этом узком, избранном кругу. Кроме того, его раздражали очень дорогие подарки, которые всегда приносил Агафонович – это ставило других в неловкое положение. «По крайней мере, к Виктору таким образом возвращается часть его денег», – хихикая, говорил Алп Карине. – Три маленькие премудрости, но с ними можно долго и сытно прожить. Если рабочий недоволен, я ему доказываю, что он сам во всем виноват, чтобы ему не взбрело в голову, что и начальник может быть виновен. Если недоволен мастер, я говорю ему, что он виноват вместе с рабочим, а если недовольны в объединении… нет, там недовольных нет: я щажу их нервную систему и наверх подаю только хорошие сведения. Потому что они любят хорошие сведения, с них ведь тоже спрашивают хорошие сведения, вот ради этого–то они и готовы кое на что смотреть сквозь пальцы. Это моя третья премудрость, а свои основания из нержавеющей стали вы получите, дайте только чертежи! Что, мало премудростей? Пожалуйста! Как многие начальники, и я знаю лучше, как мы будем жить, чем как живем. Еще?

– Алп, а ты не рискуешь? – строго спросил Виктор, но вряд ли он отказался бы от предложения, даже если бы Алп ответил утвердительно. Интересы клиники он ставил превыше всего.

– Бог дал человеку шкуру не для того, чтобы он сам с себя ее сдирал.

– Прекрасно, будем считать, что основания у нас уже есть, – враждебно подытожил Эдуард Агафонович. Он чувствовал себя немного обкраденным, но не очень об этом сожалел.

Стол накрылся как по мановению волшебника: подкрахмаленная скатерть спланировала точно на место, нигде не было ни морщинки; большие тарелки с холодными закусками одна за другой опустились на нее, поблескивая, рядами выстроились рюмки, а вилки, казалось, изготовились к тому, чтобы воткнуться в закуску.

Спулга ликовала.

– Надо подвинуть цветы, я расставлю бутылки, – сказал Виктор.

Как всегда, стали спорить и обсуждать, убирать цветы со стола или нет, и, как всегда, одержали верх те, кто утверждал, что на буфете они будут выглядеть еще красивее.

Профессор направился в кабинет, но на пороге остановился и переспросил, не желает ли все же кто–нибудь коньяка.

– Мне водки, как обычно, – сказал Агафонович, и Алп тут же присоединился: – Водки, чистой водки.

– А нам с Кариной чего–нибудь сладенького, – Спулга растянула в улыбке свои густо накрашенные губы.

– А молодежь?

– Молодежь будет примерной, – твердо сказал Алп. – Нечего приобщаться раньше времени.

– Не могло бы старшее поколение, мэм, показать нам пример, как отвыкать? – недовольно и в то же время язвительно спросил Наурис.

– Ты в самом деле хочешь выпить? – спросила Спулга.

– Просто я не желаю, чтобы за меня решали другие.

Наступила неловкая тишина, которую, к счастью, прервало появление профессора. Он нес высокую конусообразную бутылку с белой этикеткой.

– Что это за марка? – воскликнул Алп, изобразив повышенный интерес, чтобы скорее замять конфликт с Наурисом.

– Западногерманская водка.

– «Граф Кеглевич», – прочел Илгонис на этикетке.

– Бутылка словно хотела проглотить яблоко, но оно застряло в горлышке, – сказал Агафонович, разглядывая круглое расширение в верхней части конуса.

– Я даже не знаю, кого благодарить за такой презент, – стал рассказывать профессор, наполняя рюмки. – Весной… Ранней весной… Внизу у гардеробщицы для меня оставили корзину с цветами, а среди цветов сидят три графа Кеглевича с белыми головками. На карточке – пожелание всего наилучшего и неразборчивая подпись. – И тут ему внезапно вспомнилась его собственная рука, на которую он смотрел как бы со стороны, как она, белая, холеная, нервно роется в вещевом ящичке «Волги». Как, наконец, нащупав бутылку «Графа Кеглевича», хватает ее за горлышко, словно противотанковую гранату, и протягивает: «Возьмите же! Это водка… Хорошая водка… Возьмите!..» – Дорогие гости, эти подарки – для меня самые приятные, в таких случаях я знаю, что кого–то снова удалось спасти от когтей Костлявой.

– На одни подарки не проживешь, – вздохнув, сказал Наурис и продолжал есть, не поднимая глаз от тарелки.

Снова наступила напряженная тишина, Наркевич побледнел, но сдержался и ничего не ответил сыну.

– Спулга, за твое здоровье!

– Мы, мэм, пошли, – выпив по полстакана пепси–колы, Наурис и Илгонис встали из–за стола одновременно.

– В кухне на холодильнике лежит мой кошелек, возьми пару рублей, – разрешила Спулга.

– Где вы намерены разгуливать? – строго спросил Алп.

– Маршрут еще не известен, – пожал плечами Илгонис.

– По мне – можешь идти куда угодно, но если я услышу, что тебя видели вместе с Винартом, так и знай – спущу штаны и так выдеру, как… как… – Алп не мог найти достаточно эффектного сравнения.

– А если я его встречу на улице случайно?

– Повернись и ступай прочь! Ни тебе, ни Наурису не о чем с ним разговаривать.

Агафонович попросил слово для тоста. Где только он их наслушался? Может, сам придумывал? Его тосты всегда были длинные и возвышенные, как настоящие грузинские, с новеллистическими концовками. Грузины заскулили бы от зависти, узнав, какие знатоки есть в этой монополизированной кавказцами области за пределами их территории и народа. А может, все же сочинял сам? Дома. Перед тем как отправиться в гости. К тостам он относился не так, как другие, – для него тосты были профессиональной необходимостью, так же, как приглашения гостей в финские бани и рестораны. Кроме того, он обладал умением вливать в себя огромное количество алкоголя и при этом сохранять ясность мышления, задабривать злейших секретарш, делая мелкие, но интересные подарки, и на пятый раз все же проникнуть в кабинет, после того как четыре раза не был допущен. Тосты давали ему возможность громко выразить восхищение, засвидетельствовать почтение, превознести ум – ведь возможности тостов практически неисчерпаемы, надо только уметь их использовать: встретившись с нужным человеком в следующий раз, уже можешь подойти к нему с распростертыми объятиями и с самой солнечной улыбкой из своего арсенала: ведь после невероятно долгого перерыва ты снова встретился со своим единственным, самым лучшим другом: «Дорогой Федор Федорович! Как здоровье? Как семья?» Изобрести новую таблицу умножения – сущий пустяк, а вот попробуй добейся, чтобы пересмотрели фонды и утвердили лимиты!

Профессиональный престиж не позволил Эдуарду Агафоновичу схалтурить и на этот раз: Спулга, порозовев от удовольствия, слушала, как она хороша, какая она прекрасная хозяйка (такая женщина – мечта всякого мужчины!), какая у нее хрупкая, как веточка мимозы, душа. Конечно, Агафонович все это говорил не открыто, а искусно вплетал в портрет Спулги все новые и новые гирлянды душистых цветов, создав наконец полнокровный словесный шедевр, и удостоился заслуженных аплодисментов. Аплодировал даже Алп.

Налили.

Выпили.

Закусили.

Налили снова.

Алп рассказал анекдот, который Карина и Агафонович уже слышали.

Только собрались выпить снова, как отворилась дверь и в комнату мягкими шагами, словно привидение, опять вошел Наурис. В модных вельветовых джинсах, в модной короткой курточке из тонкой кожи поверх модного джемпера.

– Жжжжж… – жужжал он, семеня вокруг стола. – Жжжжж…

Перед носом Наурис держал ладонь, на которой лежала в несколько раз сложенная синяя пятерка. Все внимание он направил на нее, изобразив на лице восхищение, словно держал диковинную букашку, словно гипнотизировал ее, чтобы она под его взглядом, жужжа, поднялась в воздух и улетела.

– Жжжжж… Жжжжж. Моя малышшшечка… Жжжжж…

– Разве больше в кошельке не было? – спросила Спулга растерянно.

– Жжжжж…

«Что мне с ним делать? Бить? Избить до смерти? Выгнать из дома? А поможет ли?» Мысли профессора были лихорадочными, они словно пульсировали. «Пусть исключают из института! Пусть идет хоть в грузчики, лишь бы честно работал. Отведает черствого хлеба – возьмется за ум, снова потянет учиться. Должен сам захотеть, насильно никому в рот не вложишь. А если не станет рваться? Я–то изведал, как холодно внизу, поэтому и пробивался наверх. Но он этого не знает. Воспитательная роль рабочей среды… Заводская атмосфера… Спасибо, я отведал этого досыта! Универсальных средств не бывает! Только шарлатаны могут утверждать, что они есть. Его не заинтересует ни работа, которую ему придется делать, ни зарплата, которую получит, – все равно дефицит придется покрывать из семейного бюджета. Был бы он хоть рвачом или мелким мошенником, как Винарт, но ведь он никто. Если бы хоть к чему–то стремился, тогда это можно было бы использовать и гнать вперед – хоть кнутом и пряником. Но ему ничего не нужно. К сожалению, не нужно. А у меня нет выбора, я должен из этого дрянного материала вылепить что–то путное. Во что бы то ни стало! Почему у нас нет, по крайней мере, еще одного ребенка? Спулга не хотела? Я не хотел? Наверно, мы оба не хотели, если его нет. Хотели пожить повольнее. Как будто жизнь в тридцать лет уже кончается. Вот теперь, дорогая, мы за эту ошибку и расплачиваемся! Жизнь бьет нас палкой, палкой бьет! И только по голове! Не из–за меня же у тебя, Спулга, эта седина, которую ты так старательно подкрашиваешь!.. Служба в армии? Там дисциплина, от которой никуда не денешься… Как только он вылетит из института, тут же принесут повестку: явиться с ложкой, котелком и кружкой. Вдруг именно в этом выход? А если он хочет как–то выделиться, но делает это неудачно? Каждый ведь хочет выделиться, быть первым. В этом предназначение человека. Может, ему нужно только помочь избавиться от комплекса неполноценности? А если дело во мне? Что, если я, как выдающаяся личность, просто пригибаю его к земле? Может, он понимает, что в медицине он станет всего лишь моей тенью, слабым отсветом? Ведь институт я ему просто навязал: взял за руку и потащил туда. Обошли конкурс? Разве это вообще можно назвать конкурсом! Когда поступал я, нас было семь человек на место. Теперь туда поступает половина таких, кому все равно, куда идти и на кого учиться. Когда окончат – а их как–нибудь да дотянут! – вот тогда мы отведаем и ягодок. Этим будет все равно, кого и как лечить. Жизнь устроена так, что парикмахера и сапожника каждый может себе выбрать сам, а врача – нет! Медицинский институт уже не для современных людей с развитыми мозгами: работы много, а зарплата маленькая. Теперь люди среднего достатка смотрят на рядового врача с сочувствием. Диплом стал походить на удостоверение бедности.

Нет, совесть меня не грызет: на тройку Наурис знал. А если кто–нибудь другой из поступавших и знал литературу на пятерку, то это еще не значит, что он стал бы лучшим врачом. В семье Спулги – все потомственные медики, я же в медицине создал целое направление. Парня можно было аттестовать уж за одно то, что вырос в такой семье.

Может, стоит попробовать в другой области, где он превзошел бы меня? Тогда мы не конкурировали бы и ему не суждено было бы прожить свою жизнь в тени моей славы. Может, в актеры? Он наделен воображением, нервозно–эмоционален, успех окрылил бы его. С кем поговорить об этом? Пусть начнет со студии при Художественном театре, а там видно будет…

– Жжжжж… Жжжжж… Моя маленькая крошечка… – Наурис продолжал кружить возле стола.

– Я сейчас, – извинилась Спулга перед гостями и встала.

– Хватит! – вдруг вскипел Виктор. И, кажется, сам испугался своего громкого и резкого голоса.

Спулга снова села на стул.

– Может быть, и в самом деле хватит? – как–то виновато обратилась она к Наурису. – Выпьете парочку коктейлей, и достаточно.

– У Илгониса тоже есть пятерка, – сказал Алп. – Тебе за него платить не придется.

– Я ведь ничего, я только зашел сказать: до свидания! – Наурис даже сделал книксен и, продолжая жужжать, выскользнул в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Ты, именинница, слишком балуешь его, – сказал Наркевич Спулге.

– Не так уж страшно – много от меня он не получает, – оправдывалась она.

– Мы установили твердую таксу, – сказал Алп. – Десять рублей в неделю, и баста.

«У меня стипендия была двести восемьдесят рублей в старых деньгах, а нынешних это было бы двадцать восемь, – подумал профессор. – А как я трясся, чтобы не потерять стипендию, и, странно, на все хватало, даже книги покупал».

– Что касается Винарта, ты неправ, – сказал Наркевич Алпу. – Я, конечно, Наурису не разрешаю с ним водиться, но сам бываю у него, когда надо подремонтировать машину. И тебе рекомендую.

– Мне не надо – у меня на фабрике свой механик.

– Раньше мне приходилось искать человека, который отогнал бы машину в автосервис – ведь там и за полдня не управишься, писать на него доверенность, а теперь я просто звоню Винарту и отдаю ему ключи. Через час моя машина уже готова. Масло заменено, клапаны отрегулированы… Работает безукоризненно. Правда, развал передних колес он не берется делать, с этим лучше в сервис, на стенд. Вот ты, Алп, как специалист народного хозяйства, не объяснишь ли мне, что это за экономическое чудо – Винарт? Во всех школах подряд меня учили: чем крупнее предприятие, тем больше возможностей для механизации и повышения производительности труда – в результате продукция становится дешевле. Винарт и ему подобные работают лучше и дерут за это наполовину меньше, чем в автосервисе, но газеты их почему–то не хвалят, а ругают.

– В детстве он был очень послушным мальчиком. Учеба, правда, давалась ему трудно: много болел, – вставила Спулга.

– Я думаю, за свою жизнь тебе довелось встречать и другие примеры несогласованности теории и практики. Если бы Винарт не научил наших мальчиков отпирать двери машины, они не угнали бы тот «Москвич». В этом я уверен. Сколько он отсидел? – мрачно спросил Алп.

– Года полтора, кажется.

– Но ведь дали больше.

– За хорошую работу и примерное поведение освободили досрочно. Я помог ему арендовать гараж, и теперь он по вечерам халтурит в поте лица. К нему выстраивается целая очередь, на каком–то складе у него есть блат – может достать запчасти. Но за работу дерет! Ей–богу, этот оборотистый парень станет миллионером.

– Ну что вы о таких старых, противных делах! – прикрикнула на мужа Спулга. – Поговорим о чем–нибудь более веселом. Эдуард Агафонович, я хочу чокнуться с вами!

– Желание красивой женщины – для меня приказ, который незамедлительно следует выполнить! – галантно отвечал хозяйственный работник.

Сумерки сгущались: почти во всех окнах уже горел свет, только на улицах лампы еще не зажглись.

– Мы бы им здорово помешали, если бы остались там, – сказал Наурис, теребя в руке несчастную пятирублевку.

– Дома, когда я слышу, как открывается входная дверь, уже знаю что последует: начнется крик, что у меня в комнате беспорядок, что через десять минут – ужинать… Старика я вообще не вижу – вечно на фабрике или на охоте, – подхватил Илгонис.

Они прошли мимо троллейбусной остановки, где толпился народ, мимо кафе–мороженого и свернули в небольшой переулок.

– Своим присутствием мы ежеминутно напоминаем своим мамашам, какими старухами они стали. – Наурис смял пятерку в комок и отшвырнул в сторону. Комок несколько раз подпрыгнул на мостовой, потом исчез в темноте. – Мне противна эта мелочность, которая царит у нас дома.

– Ты что, сдурел? Это же деньги.

– Пусть какому–нибудь бедняку утром достанется в качестве подарка.

Они свернули еще раз и прошли через сквер, где дети катались с искусственной горки.

– Я не верю, что такой супермотоцикл он сумеет раздобыть для тебя, – сказал Наурис, возвращаясь к начатому разговору.

– Сказал, достанет через какую–то московскую контору, которая может купить за границей все, что угодно. На чеки, конечно. Теперь, когда он ремонтирует машины, говорит, у него появился колоссальный блат.

– Все равно получится накладно: чеки один к одному не достать.

– Мы договорились один к двум рублям. Говорят, цена сейчас примерно такая. Конечно, все вместе это влетит в копеечку!

– А какой фирмы?

– BFG–тысяча триста.

– Разве не «хонда»?

– Я недавно видел «хонду» — MBX–восемьдесят. Конечно, это довольно мощная машина при такой небольшой кубатуре. От нуля до шестидесяти километров в час за семь секунд, вес – неполных сто…

– Ты мне об этих премудростях не толкуй, я не техноман.

– Меня не устраивает максимальная скорость. Рокеры на своих «Явах» обойдут в два счета.

– А у этого второго – японского?

– Почему японского? BFG производят во Франции.

– А по мне, хоть в Абиссинии.

– Сто девяносто в час. Практически за мной не угнаться даже на вертолете.

– Когда разобьешься, от тебя и мокрого места не останется.

– Для сравнения с новейшими моделями мирового автостроения, datsum sumy – сто шестьдесят пять; британский rover SD turbo – столько же, токийский subaru leone – столько же; opel mauta GT – сто восемьдесят семь. И только ford sierra способна выжать сто девяносто, но покажи мне такого торгаша, у которого будет двадцать пять тысяч в западных марках – столько стоит sierra. Какой–нибудь боцманишка за несколько сотен покупает там старую колымагу, например, taunas, и воображает здесь черт знает как, хоть все железки давно гремят и разваливаются.

– Ах, не говори мне о деньгах, – пропел Наурис дребезжащим голосом и перешел к волновавшей его прозе. – Ты не можешь мне одолжить три? По пути мы бы зашли в «Яму». Я потом отдам.

Чуть поколебавшись, Илгонис вытащил из заднего кармана брюк три новенькие сложенные сторублевки и отдал Наурису.

– Но до первого требования, – добавил он. – Может случиться, что мне скоро предложат чеки.

– Договорились. – Наурис спрятал деньги. – Никак не пойму, почему они так быстро тают. Есть, есть и вдруг – нет!

Они вышли из скверика на улицу с высокими домами, и Наурис вернулся к разговору о мотоцикле.

– А что ты скажешь своему старику? Он же спросит.

– Скажу, что нашел.

– Я серьезно.

– Там видно будет. Скажу, что можно выменять или выменять и еще немного доплатить.

– Скажи: навязался один дурак покупатель на твой маг – за тысячу. Поживешь немного и без музыки.

– Поживем – увидим, а мысль неплохая. – Они остановились возле телефона–автомата. Наурис нашел в кармане монету, снял трубку и начал вращать диск.

Глава XII

Вот и будка из обрезков досок, которую супружеская чета уже достроила. Выглядит совсем неплохо, только нужно покрасить. Наверно, решили отложить до весны.

А в остальном в Садах ничего не изменилось – все выглядит так же, как и вчера. Разве только будка супругов еще была недостроена; когда мы после осмотра домика Цепса уводили его – он семенил между мной и Иваром, – чету мы не видели. Очевидно, они пришли позднее, но со своей работой управились.

Ивар с Цепсом идут впереди, я немного поотстал. Странно, но за ночь закрома памяти у Цепса заметно пополнились.

– Мы расстались вот тут, аккурат на этом месте, – Цепс останавливается как вкопанный и показывает своими длинными руками. – Я свернул на тропку, Граф пошел прямо. А машина стояла там, немного впереди.

– Разве с тропки вы могли увидеть, как Грунский садился в машину? Сквозь все эти изгороди? – спрашивает Ивар.

– Я и не видел! – Цепс снова молитвенно складывает руки и обращается ко мне. – Я не видел! Я только слышал, как захлопнулись дверцы легковой машины.

– Почему вы думаете, что ждали именно Грунского?

– Он сказал мне, что его отвезут на халтуру.

– В предыдущих беседах вы не сказали нам об этом ни слова.

– Мне нельзя пить спиртное, тогда…

– Да, да, мы знаем, – перебивает Ивар и заканчивает: – Тогда у вас полностью пропадает память.

Цепс ведет нас дальше к тому месту, где, по его словам, он видел машину. Мы, конечно, осматриваем почву, хотя и не надеемся увидеть отпечатки протектора. Разумеется, ничего не находим. Ведь прошло несколько дней – разве что у края канавы могли сохраниться какие–нибудь следы: дорога здесь узкая, поэтому вряд ли машина останавливалась посредине дороги.

А может, следы и сохранились бы, если бы здесь действительно останавливалась машина.

– Красная легковая машина, – рассказывает Цепс, часто моргая. – Железки у нее блестящие–блестящие.

Сколько он будет водить нас за нос? Кажется, вошел в роль. Надо подумать, как его одернуть, чтобы охота врать прошла и чтоб сказал наконец правду.

Ивар нехотя продолжает расспрашивать. В котором часу это было? Как стояла машина по отношению к ним – передом или задом? «Жигули»? «Москвич»? «Запорожец»? Может, «Волга».

– Может быть…

– Я, правда, за свою жизнь еще ни разу не видел ни одной «Волги» красного цвета, – возражает Ивар.

Тогда, значит, это не «Волга», говорит, ведь он в машинах совсем не разбирается. Но что красная – точно, цвета он различает хорошо.

– Не заметили ли номер машины? Не приметили ли человека, сидевшего за рулем? Попробуем еще раз уточнить время. Вы сказали, что это было в два часа дня?

– Скорее, это было уже после двух…

– Кого вы еще встретили на дороге?

– Никого.

Мне уже давно хочется официально сообщить Цепсу о смерти Грунского, чтобы увидеть его реакцию, но я все еще надеюсь, что он забудется и заговорит о Грунском как о покойнике. Этого вполне было бы достаточно, чтобы приступить к разговору начистоту, ведь по теперешней версии ему неизвестно, что Грунский мертв.

– А мужчина, который строил эту будку? – выпаливаю я на всякий случай.

– Он нас с Графом не видел, он наклонился – закапывал опорные стойки.

– Почему вы думаете, что не видел?

– Тогда бы мы поздоровались! Я его знаю, мы всегда с ним здороваемся!

– Не смотрел же он все время в яму, машину–то он должен был заметить.

– Да, так могло быть… Только ему пришлось бы смотреть искоса.

Я про себя порадовался. Если будет свидетель, который скажет, что в это время здесь не стояло никакой машины, то Шеф позволит прекратить розыск и мы наконец перестанем носить воду решетом.

Я попросил Ивара подойти к только что сколоченной будке. Он подергал калитку – заперта. Ничего не поделаешь, придется перелезать через забор. Ивар делает это ловко, но озирается по сторонам.

– Который столб он тогда вкапывал?

– Этот, – показывает Цепс.

– Встань у того столба и стой, – обращаюсь я к Ивару. – А мы пойдем туда, где стояла машина. Вы сказали – здесь. А теперь гляньте, товарищ Цепс, как мы отсюда хорошо видим моего коллегу. Значит, мужчина, который закапывал столб, слегка разогнув спину, мог заметить машину. Вы согласны? Более того: хотел он этого или нет, машину он должен был заметить, ведь она находилась впереди, хотя и не близко.

– Да, теперь это совершенно ясно – он должен был видеть! – согласился Цепс. – А может, машина ждала его совсем недолго? Но лучше всего об этом расскажет сам Граф. Я никак не могу понять, что вы от меня хотите узнать?

Вынимаю записную книжку и тщательно записываю номер садового домика, чтобы потом в гениальном хаосе картотеки, которую ведет сторож, легче было отыскать адрес его владельца.

Мы договорились, что микроавтобус–оперативку оставят мне, а Цепс и Ивар поедут на общественном транспорте. Порядка ради придется расспросить свидетеля, как выглядели задние фонари у красной машины, это помогло бы определить марку. А Ивар будет показывать Цепсу фотографии, рисовать и спрашивать: «Такие? А может, такие?»

Таким образом, рапорт Шефу будет полным как никогда. И рапорт подтвердит, что мы сделали все, что было в наших силах. Надеюсь, к тому времени уже будем иметь и ответ из лаборатории о составе жидкости в бутылках и наличии в них хлороформа. Думаю, что, прочитав заключение, Цепс уже не осмелится говорить нам об исчезновении у него после пьянки памяти, которую он обретает снова, когда ему это выгодно.

Хозяина достроенной будки нет, но его разговорчивая супруга объясняет мне, где его найти.

– Вы никого не расспрашивайте, а прямо ступайте туда, где работает бульдозер! – на прощанье сказала словоохотливая жена хозяина.

Через несколько минут я уже на стройплощадке, обнесенной плотным забором, недалеко от центра. Несколько мужчин собрались возле самосвала, в кузов которого экскаватор ссыпает строймусор, оставшийся после сноса деревянной постройки. Теперь я с уверенностью мог бы сказать, откуда взялись доски, из которых сколочена будка хозяина.

На этот счет у меня уже нет сомнений. Но доски меня не интересуют, как и мужчины возле самосвала.

Тупорылый агрегат–силач маневрирует в отдаленном углу площадки. Иду вдоль забора – тут машины укатали землю, получилось что–то вроде дороги.

Не успел я до него дойти, как бульдозерист замахал мне рукой, показывая, что заметил меня, остановил свою машину и идет мне навстречу, а мотор продолжал тарахтеть на холостом ходу.

– Какой пьяница вас интересует сегодня? – смеясь, спрашивает он.

– А что, если стройматериалы? – резко отвечаю я.

– Все равно их отвозят на свалку и сжигают, – хмуро говорит мужчина. – Попробуй–ка, купи нынче доски в магазине – семь шкур сдерут! А если бы разрешили брать здесь кому чего надо – ведь можно за это и заплатить кое–что, отпали бы погрузки и перевозка. Кому какая польза от того, что еще годные материалы переводят на дым?

– Вы помните тот день, когда… Мне сказали, что вы в тот день вкапывали столбы.

– Кто сказал?

– Неважно, кто. Вы не заметили тогда какого–нибудь незнакомого человека поблизости или…

– Никого не заметил. Только машину, которая стояла на дороге подальше.

– Какого цвета?

– Красные «Жигули».

– Номер? Модель?

– У меня же не было при себе бинокля.

– Было бы хорошо, если б вы вспомнили цвет номера – белый или черный? – Переход на новые номера международного стандарта осуществляется медленно, большая часть машин ездит еще со старыми, черными. Продолжая поиск, мы могли бы сразу исключить большую группу машин, если бы знали цвет номера щитка.

– Не могу сказать, я не обратил внимания. Но вид был щегольской.

– У водителя?

– Нет, водителя не видел. «Жигули» были щегольские. Все сверкало и переливалось – машина из таких, которые каждый день обхаживают мягкой тряпочкой и полировочной пастой. А модель… Ну, из дорогих – хромированная полоска по боку.

– В котором часу машина подъехала?

– Откровенно говоря, я не приметил, ни когда она подъехала, ни когда уехала. Мотор у такой работает тихо – не то что у моего бульдозера – его слышно за четыре квартала.

– Может, машина принадлежит кому–нибудь из владельцев ближайших участков?

– На той стороне ни у кого машины нет! – Мужчина вытаскивает из кармана сигарету и стискивает ее зубами. Точно так же, как тогда возле будки, – не предлагая. Закуривает. – Там остались одни старухи, старики–то помирают первыми. Эти бабы до тех пор отравляют нам жизнь, пока в гроб не вгонят. Потом сами же плачут, да только какой в том толк.

– Подъехала чужая машина… что же вы не пошли посмотреть?

– А вы побежали бы смотреть, если бы были на моем месте? Место здесь тихое – может, кто свою милашку щупает… Не надо быть свиньей. Если бы кто полез подглядывать за мной, я б тому сразу дал в ухо. Он же ничего не крал, не ломал, даже не хулиганил.

– Постарайтесь вспомнить, имела ли машина какие–нибудь особые приметы? Скажем, не была ли какая–нибудь вещица подвешена к заднему стеклу, или занавесочка, может, надпись какая или переводная картинка.

– Может, что и было, но я не помню.

Через полчаса я уже сижу с рапортом в просторном кабинете Шефа. Мы должны решить, освободить задержанного Петериса Цепса или пока еще нет.

– Что ты сам думаешь?

– Слишком много совпадений, – говорю я. – Мотив как на ладони: отбирал пенсию, притеснял, избивал. Вечно так продолжаться не могло – бунт в конце концов должен был произойти. Склад аптечных товаров, хлороформ, пропажа тачки. То, что на дороге в Садах были «Жигули», – стоит недорого, во всяком случае, меньше того, о чем я сказал выше. «Жигули» стояли – да. Цепс их видел – да, но за все время допроса он не сказал об этом ни слова, а тут ему вдруг пришло в голову, что это могло бы пригодиться, и он решил попытать счастья. Откровенно говоря, у меня нет никакой надежды на то, что мы нападем на след машины. Скорее, надо искать след тачки.

– Откровенно говоря, у вас еще вообще ничего нет. Кроме Грунского в глубокой канаве с камнем на шее!

– Это с точки зрения начальства…

– Почему с точки зрения начальства? Если бы ты сидел на моем месте, то…

– Петериса Цепса, конечно, надо освободить, он никуда не денется. Потребую расписку о невыезде, и пусть идет. Если попытается скрыться – тем лучше, значит, он и есть убийца!

– Я сегодня утром говорил с ним. Когда Ивар уехал в Сады искать новых свидетелей, видевших красные «Жигули».

– И какое впечатление?

– Кажется, твой мотив ни к черту не годен. Как будто все правильно: притеснял, обирал, избивал. Мы с тобой исходим из привычной логики, но к Цепсу эти мерки не подходят. Когда я сказал, что Грунский мертв… Я ожидал какой угодно реакции на это неожиданное известие. Удивления. Просьбы показать покойника. Как всегда. «Нет, я отказываюсь верить!» Как обычно говорят в подобных случаях. Но ничего подобного! Только слезы! Безудержные, тихие слезы. Пришлось дать таблетки. Когда он запивал их водой, зубы стучали о стакан. Я спросил, кто, по его мнению, мог сделать это, и он ответил: «Никто, кроме меня, не любил Графа!»

– Не могу сказать, что вы мне оказали большую услугу. У меня был другой план.

– В пользу Цепса свидетельствуют и масляные пятна у Грунского на плаще сзади.

– А я так не думаю. Красные «Жигули» – новая и ухоженная машина, в такой не найдешь и капли масла. Откуда же пятно? Скорее, нас могут интересовать песок и глина за отворотами брюк. Однако Грунский, как известно, мастерил печи, и более ужасного грязнули мне, пожалуй, видеть еще не доводилось.

«Сзади, за отворотами брюк» – так было написано в заключении экспертизы.

– Если лаборатория не обнаружит ни в бутылке, ни в стаканах, взятых у Цепса, хлороформ, я отпущу Цепса.

– И извинишься.

– За что?

– Еще и как извинишься! Нечего было оставлять его здесь, если не был уверен, что сумеешь доказать.

– А разве наш престиж пострадал бы меньше, если бы я выгнал его в холодную, темную ночь на улицу? У меня же нет транспорта, на котором я мог бы доставить его домой.

– И все же извинись.

Я сержусь, и не без причины. Сейчас я извинюсь, а потом, через неделю, мне снова придется его брать. Как это будет выглядеть?

– Я жду от вас вестей получше. Мне тоже звонят и спрашивают.

– Между прочим, в том месте с собаками гулять запрещено, – язвительно говорю я, вспомнив, что рассказывала Спулле о сердитых звонках всяких мелких начальников ей и Шефу. – Там висят даже специальные знаки: собачья голова на синем фоне, перечеркнутая красной полосой.

– Не будь бессовестным. А то… – Шеф горбится.

«А что? Я не начальник, я себе работу всегда найду!»

В коридоре возле нашей комнатушки сталкиваюсь с Йваром.

– Что случилось с Цепсом? – спрашивает он, пока я отпираю дверь. – Я сейчас заходил к нему. Говорят, отказался от обеда, все время плачет. Вызвали врача, чтобы дал что–нибудь успокоительное.

– Шеф ему сказал о Грунском.

– Что–то очень он торопится.

– Я тоже так думаю. – Верхнюю одежду мы сняли, устраиваемся за столами. – Много ли стройматериалов там нужно? Я о канаве. Досок? Реек? Справимся ли своими силами?

– Я даже не смотрел.

– А что же ты все это время делал? Ловеласничал?

– Можно сказать и так.

– Прекрасно! Тебе можно позавидовать! – Моя злость, которая начала копиться еще в кабинете у Шефа, грозит вырваться наружу. Каждый делает, что хочет, а я навешивай себе на шею неприятности. Никто не просил Шефа говорить с Цепсом, Ивару было поручено обследовать, как лучше перегородить канаву, а он этого не сделал. Иначе не проверишь, не лежит ли там, в иле, предмет, при помощи которого убили Грунского. Это можно сделать, лишь перегородив часть канавы с двух сторон, а затем при помощи пожарников выкачать воду. Вдруг найдется не только этот предмет, но и что–нибудь другое, интересующее нас. Искали магнитом… А если предмет был из латуни или бронзы? Или камень? Какой тогда толк от нашего магнита?

– Я познакомился с одним эфирным созданием лет этак около пятидесяти. Вообще–то ничего; только пальцы у нее очень костлявые. Глядя на нее, я подумал, какие же мы все–таки идиоты! Идиоты, достойные восхищения! У нас была своя версия, мы над ней работали, но тут нас Шеф подтолкнул в бок, и мы сразу шарахнулись в другую сторону и тем доказали, что собственного мнения не имеем.

– Словом, ты хочешь извиниться перед Цепсом вместо меня. Пожалуйста!

– Да, действительно, за то, что мы увлеклись этим простачком. «Жигулевские» масляные пятна на плаще Грунского, песок и глина за отворотами брюк…

– Хорошо, что ты уже размышляешь, как начальство. Далеко пойдешь. Шеф мне только что перечислил все то же самое. – Я начинаю вращать диск телефона – надо узнать новости из лаборатории. Обеденный перерыв уже кончился, а заключения все нет.

В трубке частые гудки. Занято!

– Шведская брусчатка, одножильный электропровод, какой применяют при ремонте машин… Мы же начали разыскивать машину, но перебросились на бродяг–собутыльников. И Цепс прав: около двух «Жигуль–люкс» мотался в Садах. Первый раз машину видели около часа дня, но не там, где показывал Цепс, а ближе. Тоже на обочине дороги, только тупиковой, похожей на аппендикс.

Телефон лаборатории все еще занят. Послать Ивара или сходить самому?

– Значит, в Садах ты все же был?

– Я встретил на дороге это эфирное создание с карликовым пуделем и разговорился. О собаках вообще и о пуделях в частности. Что он ест? Умеет ли дать лапу? Сколько раз в день приходится выгуливать?

Хороший хозяин, отвечает она, выводит три раза – утром, в обед и вечером.

Значит, вы хорошая хозяйка, говорю.

Да, правда, я стараюсь. У нас в бюро обеденный перерыв с двенадцати, и я успеваю прибежать и вывести.

– На прощанье я сказал ей, что рад был познакомиться.

– Это она тебе сказала о красных «Жигулях».

– Нет, она мне сказала, что хороший хозяин выводит собаку погулять и в обеденное время. Будучи по природе смышленым, я начал ждать. И дождался гражданина Зелигмана с колли и гражданку Качеровскую со зверем, породу которого определить не берусь, потому что кинологию нам не преподавали.

– Твое введение очень приподнятое, но, кажется, несколько длинновато… Алло! Лаборатория? Вас беспокоят… Я очень рад, что вы узнали меня по голосу, но я бы больше обрадовался, если бы мог получить ответ на материал, который передал вам. Будет? Я не сомневаюсь, что будет, но в котором часу? В четыре? Хорошо, ловлю вас на слове. Как? Очень хорошо, мне это просто не пришло в голову. До свидания!

– Что они тебе там прощебетали!

– Что даже самая красивая андалузка может отдать только то, что имеет.

– Там вообще очень речистые собрались. Итак, я окончил свое вступление и приступаю к главному. Гражданка Качеровская видела красные «Жигули» там же, где их видел Цепс, но только издали. Это было около двух. Зато сразу после двух на другом ответвлении дороги гражданин Зелигман прошел мимо машины совсем близко. Конечно, номер он не запомнил, хотя даже подумал, что следовало бы, потому что водитель ему показался очень молодым. Лет четырнадцати, сказал Зелигман. «Ну самое большее, пятнадцати. Такой чистенький, красивый, причесанный мальчик. Глаза как изюм в шоколаде! Сам тоже… не мальчик, а конфетка!»

– А…

– Позвольте мне закончить, пока у меня вдохновение не иссякло! – возвышенно говорит Ивар. – Когда Зелигман с собакой незамеченным подошел к машине, то увидел, что багажник у нее открыт, а парнишка роется в инструментах. Наверно, из–за раскрытого багажника он не сразу заметил Зелигмана, и тому показалось, что, увидев его, парнишка вроде чего–то испугался. Но тогда он не придал этому значения, пошел себе дальше, потому что подумал: в какой–нибудь из садовых домиков тут неподалеку зашел его отец или кто–то, с кем он приехал. Поэтому очень удивился, когда увидел уже издалека, как парнишка сам сел за руль и отъехал. Причем задним ходом, потому что развернуться там негде. Задним ходом и на большой скорости.

– В «Жигулях» никого больше не было?

– Нет.

– Красные «Жигули» – не редкость. Может, это была совсем другая машина?

– А ты сам веришь, что могли быть две одинаковые?

– На всякий случай надо обмозговать это со всех сторон. Вначале мальчишка на дороге–отростке, потом, дождавшись Грунского…

– Не сказано, что именно его, ведь Цепс не видел, как Грунский садился в машину, только слышал, как захлопнулась дверца.

– Не перенимай мои манеры и не цепляйся к каждому слову. Надо привести сюда Цепса и расспросить про мальчишку! Зелигман показал тебе место?

– Следов протектора нет, да и к домам, кажется, с самой осени никто даже не подходил!

Цепс не видел никакого мальчика и от Грунского ни о каком мальчике не слышал. Известие о смерти потрясло Цепса настолько, что его трудно было узнать, кажется, жизнь потеряла для него всякий смысл. Теперь он смотрит не в рот спрашивающему, а на носки своих грубых ботинок и отвечает механически. Его безразличие ко всему окружающему поразительно – словно он переживает смерть единственного сына или брата, а не негодяя, который только и делал, что обижал его.

Извиняться мне не хочется, и я сплетаю такую замысловатую фразу – даже внимательно следя за разговором, с трудом разберешься, что я чувствую себя немного виноватым. Но я мог бы сказать ему все что угодно: Цепс все равно ничего не слышит. На прощанье я охотно помог бы ему, но не знаю, чем ему можно помочь. Кажется, теперь я понимаю настоящий трагизм его слов, случайно произнесенных вчера: «Сижу… Так грустно… Открывается дверь… Хоть бы вор зашел! Нет, сквозняк…»

Заключение лаборатории следующее: ни в одной из бутылок хлороформ не обнаружен.

– Поди туда – не знаю куда, принести то – не знаю что… – бормочет Ивар.

Скоро закончится еще один рабочий день, и мы будем подбадривать друг друга словами: «Утро вечера мудренее». Так и будем обманывать друг друга, ведь знаем: найти красные «Жигули–люкс» среди тысяч им подобных, мчащихся по улицам, невозможно, так же как невозможно отыскать подростка, которого видел мимоходом какой–то дяденька. «Глаза как изюм в шоколаде!» Что под этим подразумевается? Карие? Большие? Безнадежных ситуаций не бывает лишь теоретически, а практически часть преступлений остается нераскрытой. С одной стороны, мы должны быть реалистами, с другой – против такой реальности надо бороться и продолжать действовать даже в безнадежной ситуации. В любом случае время подбросит нам какую–нибудь информацию, и тогда можно будет продолжить поиск или начать все сначала.

На сей раз на душе особенно неприятно от того, что у нас нет даже идеи по продолжению поиска. Хорошая идея – это вдохновение, это допинг. Сейчас от цели нас отделяет стог сена, который надо разобрать по соломинке, чтобы отыскать потерявшуюся в нем иглу.

– Этому мальчишке должно быть больше пятнадцати лет, если у него есть водительские права, – рассуждает Ивар, – может, сходить в автоинспекцию… и…

– Кто тебе сказал, что у него есть права?

– При определении возраста легко ошибиться.

– Да, твоему эфирному созданью не пятьдесят, а сорок девять… – огрызаюсь я и вдруг ловлю себя на мысли, что ответ, или то, что мы ищем, витает где–то тут рядом, в кабинете, что я сейчас его схвачу и все встанет на свои места. И жизнь снова покажется радостной и прекрасной.

– На обочине дороги он копался в инструментах, и крышка багажника была открыта? Значит, машина была украденной, а он менял номера! Потому он и испугался, увидев Зелигмана.

У меня уже нет сомнений, что именно так и было. Я беру из папки сообщение о событиях в городе за интересующий нас день и зачитываю Ивару. Всего одну строчку. Громко и уверенно. Словно я уже читал об этом или даже сам написал.

– Около двенадцати тридцати со стоянки возле завода «Видземе» угнана красная машина марки ВАЗ двадцать один ноль шесть с государственным номером… Номер тебя интересует? Только я думаю, что его уже заменили!

Глава XIII

Почти в такой же клетушке, как наша, только этажом выше – фактически в двух клетушках, – обитает группа, которая занимается кражами и угонами автомобилей. Не скажешь, что люди там томятся от безделья: автомобили слишком дороги и слишком беззащитны, чтобы воры могли пройти мимо них равнодушно.

Сейчас только девять, а Саша уже распекает по телефону начальника автобусного парка – во время ночного рейда обнаружен украденный «Икарус», виновный задержан, а в парке еще не хватились пропажи.

Двери кабинета обиты хуже, чем у нашего: слышны шаги по коридору – туда и обратно. Как всегда в начале рабочего дня.

Саша продолжает говорить по телефону, знаками приглашая нас с Иваром присесть. Стульев только два, и на том, который в углу, сложены картонные коробки с мелкими, одинаковыми деталями. Каждая в отдельности завернута в папиросную бумагу, наверно, вещественные улики против кого–нибудь из спекулянтов, которые день–деньской слоняются возле автомагазина. Сообразив, что предлагает занятый стул, Саша жестами показывает Ивару, чтобы он поставил коробки наверх, на шкаф.

Обоюдно аргументируемый разговор по телефону заканчивается минут через пять.

– Что у вас?

– Красные «Жигули» со стоянки возле завода «Видземе».

– Не знаю. Ничего не знаю. Надо спросить у Володи, но его сегодня не будет: мы только в шесть утра закончили ночной рейд. У меня глаза совсем слипаются.

– Надо позвонить Володе.

– Напрасно: он выключает телефон, – Саша откидывается на спинку стула и смотрит в потолок, будто там написано, как поступить в данной ситуации. – Надо поживее сматываться домой, а то засну на ходу. Около одиннадцати появится Вилманис, мы его отпустили пораньше, но он тоже еще ничего не будет знать. Посмотрю в сейфе, если уж вам так срочно, но ни на что особенное не надейтесь.

Наконец Саша отыскивает тоненькую папочку с двумя–тремя листками.

– Практически ничего, – перелистывая их, говорит он.

– Совсем ничего?

– Да, пожалуй, ничего. Там стоянка как–то очень глупо расположена, поезжайте и поговорите сами с потерпевшим, он там же, на «Видземе», работает. Как у вас вообще? Мы нагружены делами, как верблюды, у каждого штук по двенадцать, не меньше. Никогда раньше в начале зимы такого не бывало. Покрышек сейчас в магазине нет, спекулянты дерут втридорога и отвинчивают колеса чуть ли не на ходу. Придешь утром на работу – а тебя уже ждут пять–шесть заявлений.

– Мы за тебя помолимся, если случится проходить мимо церкви, – говорит Ивар и встает. Координаты владельца красных «Жигулей» он уже увековечил в своей записной книжке.

– Только не забудьте! – кричит нам Саша вдогонку и опять набирает чей–то номер телефона. – Таких обещальщиков у меня целый пучок. Только никто еще не помолился!

На удобном чешском трамвае подъезжаем почти к самым воротам «Видземе». Но прежде чем пройти через вращающиеся двери проходной, сворачиваем за угол завода, где вдоль одной стороны асфальтированной улицы далеко тянутся заводские корпуса с огромными окнами в мелкий переплет, сильно закопченными, хотя моют их несколько раз в год. Промышленный район – копоти здесь всегда много. Пока идем по территории, я рассказываю Ивару, что в «Видземе» есть бригада из трех человек, которая занимается исключительно мытьем окон – двое трут щетками, закрепленными на очень длинных бамбуковых шестах, третий смывает из шланга. За полтора месяца они вымывают все окна завода, возвращаются к начальным позициям и снова идут по кругу. И так моют и моют, пока не подходит пенсия.

Стоянка большая, не охраняемая, машин мало – десятка два. Некоторые накрыты брезентом – эти в зимней спячке, владельцы, наверно, живут в домах через дорогу. Стоянку сделали потому, что раньше здесь была еще одна проходная, которую после перестройки корпусов закрыли. Тогда машин стояло много, а теперь нет смысла оставлять машину здесь и потом идти пешком до проходной целый километр утром да километр вечером. Но, очевидно, есть и другие мнения на этот счет.

Владелец красных «Жигулей» – Викелис (он же главный технолог цеха) подходит к нам, он окрылен надеждой, но уже первые наши вопросы рассеивают ее.

Разговор происходит в его «аквариуме»: три стеклянные стены позволяют видеть весь цех с конвейерными линиями, а четвертая – окно – выходит прямо на стоянку.

– Как мы копили! – кисло улыбается он. – Годами отказывали себе во всяких радостях. Уже было скопили, уже можно было и покупать, да тут цены на машины повысили… Знаете, когда наконец мы ее пригнали домой, то уже и радоваться не могли. Но жена очень хотела иметь машину… Почему я решил, что здесь, под окнами, будет самое надежное место? Казалось бы – приобретенье тут, на глазах, только по бокам его не можешь похлопать: эти окна вообще не открываются. Я же видел. Я же видел, как эти мои десять тысяч укатили! Воры выехали на улицу и свернули направо. По всем правилам, спокойно, пропустив транспорт, ехавший по улице. «Не может быть!» – чуть не закричал я. «Ведь в моей машине имеется сигнализация! Сейчас она завоет, а мотор заглохнет! И я, дурак, не сразу позвонил в милицию, а побежал к проходной и потом еще вкруговую по улице до стоянки. Чтоб догнать легковую машину, которая за эти несколько минут далеко укатила в неизвестном направлении. Автовладельцем я был целый месяц. С меня довольно! Хорошо, хоть была застрахована. Какую–то часть денег получу обратно. Мы с женой подсчитали, что на эти деньги семья могла бы ежегодно проводить отпуск на лучших курортах более десяти лет.

– Как выглядел вор?

– Я не видел.

– Событие у вас такое, что его, наверно, обсуждал весь завод. До вас не дошли никакие слухи?

– Как это понять?

– Если кто–нибудь заметил бы что–то подозрительное, то, наверно, это дошло бы и до вас?

– Конечно.

– Так были какие–нибудь отголоски разговоров?

– Абсолютно ничего. Можно лишь сделать вывод, что вор был прекрасным знатоком своего дела. В доме напротив стоянки живет один наш работник. Он утверждает, что когда выходил из своего парадного, то видел мою машину еще на месте. Он не спеша шел прямо на работу. Я с ним столкнулся уже во дворе завода по эту сторону клумбы, которая разбита вокруг Доски почета. Значит, машину украли в течение шести минут.

– Слишком точно вы определяете, чтобы я вам поверил сразу.

Технолог Викелис слегка покраснел.

– На следующий день мы сделали небольшой эксперимент, – смущаясь, признается он. – Отрезок пути от места нашей встречи до дома прошли вместе. За неполных шесть минут.

Я ничего не имею против детективов–дилетантов, когда они не мешают нам в работе. Иногда дилетанты поражают свежестью идеи, но в данном случае такого не скажешь.

– А не видел ли ваш коллега, выходя из дома, какого–нибудь человека? Автомашину?

– Нет – это точно. Мы с ним об этом говорили долго и основательно. Он никого не заметил, к тому же автомашинам там останавливаться запрещено. Значит, если бы кто–нибудь там был, это сразу бросилось бы в глаза. По моей просьбе он опросил всех жильцов своего и соседнего домов – никто ничего не заметил. Единственная мера предосторожности – не покупать машину!

– Жить тоже не стоит – можно умереть!

На том мы расстаемся.

– Да, это специалист, – говорит Ивар. – Увести за шесть минут, при сигнализации! Это ему, видимо, не впервой!

– Ты знаешь, у Саши, по–моему, есть альбом с фотографиями угонщиков.

– Да, альбом есть, только вот полный ли он?

Пока это единственный путь, по которому мы можем идти.

Начинаем обсуждать, какая польза от альбома группе, которой руководит Саша. В случае особой необходимости можно ведь использовать фоторобот.

– Альбом удобнее, – возражаю Ивару. – Для изучения, так сказать, в домашней обстановке. Это нашему отделу от такого альбома было бы мало проку: наши клиенты меняются, а у них в основном старые знакомые.

– Но и фотографии стареют.

– Значит, не так быстро, если они не отказались от альбома. Никто ведь не ищет себе лишней работы, альбом – их личное дело. Шеф им никогда его не навязывал. Я помню, как он пожимал плечами, а Саша сердито настаивал. Где мы найдем Зелигмана?

– Я знаю. Это недалеко, возле Привокзальной площади.

Не прошло и часа, а мы уже сидим в стекольной мастерской, за кулисами. Такое сравнение я вспомнил потому, что приемная, – заказчики дальше нее не проникают, – светлое, чистое и аккуратное помещение. Тут, наверно, ни одной пылинки не сыщешь. За столом сидит красивая женщина, вся в накрахмаленном, с пачкой квитанций, проложенных листами копировки, на стене – образцы рамок и реек, в витрине – полки с образцами гравировки, которую здесь также можно заказать на стеклах для книжной полки или секции. Только секция, мне кажется, не очень подходящее слово для мебели: очень напоминает о морге и паталогоанатомах.

Дальше – два помещения, которые с первым не имеют ничего общего, так же как в театре темная кладовая для реквизита не имеет ничего общего с яркой сценой. В большем помещении слышен плеск воды, в квадратных ящиках, сколоченных из простых планок, вращаются шлифовальные камни, похожие на мельничные жернова. Раздается скрип и скрежет, переходящий иногда в пронзительный визг, словно кто–то острым ножом режет живое тело, тут работают мужчины в длинных прорезиненных фартуках, и везде – к ящикам с точильными камнями, к ножкам столов и просто к стене – прислонены стекла разных размеров. Уже обработанные или еще только ожидающие обработки. Непонятно и удивительно, как ловко мужчины обходят их – ведь своими длинными фартуками они могут задеть стекла и те со звоном разобьются на мелкие кусочки.

Второе помещение занимает очень длинный и широкий стол, обтянутый зеленым сукном. На нем мастер Зелигман режет большие листы стекла на куски нужного размера. Со стороны кажется, что это чрезвычайно просто: колесико с алмазом скользит как по маслу, лист переламывается точно по линии; в отходы идут лишь узкие полоски, которые мастер ломает руками и бросает в специальный ящик.

Пока мы и двое понятых из клиентов рассматриваем необыкновенную обстановку мастерской, мастер Зелигман, позевывая, перелистывает Сашин альбом. Как настоящий мастер, он уселся на стол и, не доставая ногами до пола, раскачивает ими. Очки сдвинул на лоб, альбом положил на колени.

Фотографий не очень много – штук пятьдесят, может, чуть больше. Вначале мы хотели отобрать из них только юношей лет до двадцати, но махнули рукой: таких, кто возрастом постарше, было совсем немного, да и те все – рецидивисты.

– Этот! – Зелигман вдруг перестал листать. – Гарантирую!

Я заметил, что мастер воскликнул это сразу, как только перевернул страницу. Это можно считать хорошим признаком, очевидно, сходство на фотографии большое. Во всяком случае, было бы гораздо хуже, если бы он разглядывал долго и лишь потом сказал: «Он!» С одной стороны, это, конечно, свидетельствовало бы о его серьезном подходе к заданию, но с другой – он мог сказать так и наудачу. Многие люди, к сожалению, считают, что упрятать кого–нибудь без вины за решетку, – зло гораздо меньшее, чем оставить виновного на свободе. Это какой–то непонятный рефлекс самозащиты, в основе которого, наверно, убежденность, что невиновных не бывает, что все воруют, грабят и обманывают, только не всегда можно доказать виновность в преступлении. Другого объяснения я не нахожу. А вот когда речь заходит об убийстве, то такое отношение наблюдать не приходится – тогда свидетельские показания люди дают после более тщательного обдумывания, тогда никто не указывает на более или менее похожего – скорее наоборот. Факт смерти накладывает печать особой сознательности. Шестая заповедь второй книги Моисея гласит: «Не убий!» Сообщая или свидетельствуя по поводу убийства, человек берет на себя часть ответственности за будущий приговор суда. Современный человек может не знать, что такое заповедь, что такое Книга Моисея, может не знать даже, что такое Библия, но он должен знать и помнить – «не убий!».

На фотографии юноша во весь рост, одетый по–летнему – в спортивной рубашке с короткими рукавами. Рядом другая фотография, увеличенная с первой. Только лицо. Милый, симпатичный, хорошо воспитанный мальчик. Из тех, кто умеет поклониться, шаркнув ножкой, у кого и в будни «спасибо» и «пожалуйста» – наиболее употребляемые слова. Смуглое лицо, густые темные волосы и большие карие глаза. Вспомнилось, как сказал Зелигман, «изюм в шоколаде». Сколько ему может быть лет? Четырнадцать? Пятнадцать? Уж никак не больше. – Мы вам очень благодарны, – говорит Ивар мастеру–стеклорезу.

– У меня у самого есть машина, и я знаю, что это значит! – Зелигман горд, что свой долг выполнил. – Пока машина новая, с нее нельзя глаз спускать! Этих мошенников я знаю, – он кивает в сторону альбома, – их следовало бы сажать на долгий срок, а то рога не обломаете! Или плеткой по заднице, до синяков, да так, чтоб сесть не мог. Почему бы такому не красть? Поймают – папенька заплатит. У кого есть, чем платить, тот заплатит. А кому платить нечем, с того вообще ничего не получишь. Я только потому свою машину страхую, что если украдут или просто обчистят, то не придется ждать, пока станут высылать по пять рублей в месяц. По страховке платят сразу, потом уж они сами с них получают по исполнительным листам. А вы страхуете или нет?

– Я твердо решил застраховать, как только куплю! – Ивар согласно кивает. Ох, получит он у меня на орехи: этот порядочный мужчина вовсе не заслужил такой иронии. К счастью, Зелигман ее не уловил.

– Да, да! Застраховать нужно непременно! – он советует и понятым, которые подписывают заполненный мной бланк. – Тогда и ездить можно смелее.

– А вы не помните, как юноша был одет? – спрашиваю, чтобы увести разговор от неисчерпаемой темы страхования и судебных сфер.

– Спортивная куртка вишневого цвета, под ней джемпер с высоким воротом, – без запинки отвечает Зелигман. – Я хорошо помню, словно он стоит перед глазами.

Вот и вся информация, которую мы пока имеем.

– Поедем брать? – спрашивает Ивар, когда мы снова оказываемся на улице и шагаем в сторону управления.

– Надо подготовить к этому начальство, – отвечаю я.

Шеф на радостях угощает меня хорошим чаем.

Глава XIV

«Таким другие его не знают – знаю только я. Одна я».

Женская рука свободно свесилась с дивана – почти до самого пола. Обнаженная, с нежным смуглым оттенком – от загара при искусственном горном солнце, – такая же изящная, как сама женщина.

Мужчина, кутаясь в мягкий полосатый халат, сидел на низенькой скамеечке и ворошил в камине тлеющие угли – их отсвет образовал красный вытянутый прямоугольник на полу просторной комнаты. (Не стройте свой дом по типовым проектам. Хороший архитектор к холлу присоединит квадратные метры, которые полагаются под теплицу, и у вас будет по крайней мере одно помещение, где вы не будете чувствовать тесноту двадцатого века).

«Медицина – религия, а он – ее пророк.

У меня нет ни малейших угрызений совести. И не будет. Есть только гордость, что я принадлежу ему и что я нужна ему».

Двенадцать лет подряд изо дня в день она ждала, когда он позвонит ей на работу и скажет:

– Во вторник ты можешь? С двух до четырех.

– Подожди, я сейчас посмотрю, – она быстро листала график работы. – Нет, никак не могу: в половине второго начинается заседание у главного и, как всегда, затянется часов до трех.

– А на будущей неделе в четверг?

– Подожди, посмотрю… Знаешь, кажется, могу, только ты накануне обязательно позвони.

– Я тебя целую.

– По телефону не хочу.

– Нет, хочешь.

– Да, хочу.

– Получай! И до четверга.

– Спасибо, было очень сладко! Только не забудь мне предварительно позвонить!

Но когда наступал желанный четверг, то он либо сам не мог встретиться (сваливалась на голову какая–нибудь делегация, заседание и не присутствовать нельзя было), либо ей не позволяли срочные, очень неотложные дела.

Встречались они редко: хорошо, если раз в три–четыре месяца, а может и реже – на летний отпуск Алп увозил семью под Цесис. Говорил – ради того, чтобы семья побывала на свежем воздухе, а на самом деле ради себя. Там его знали и уважали, и они вместе с председателем и главным агрономом колхоза ночами напролет мотались с ружьями по лесам, охотясь на диких кабанов, которые выходили в поисках корма иногда в сумерки, а иногда совсем уже на рассвете. Утром Алпа привозили на «газике», во дворе они громко обсуждали, почему и кто из них промахнулся, и договаривались, в котором часу встретятся вечером снова. Днем Алп отсыпался: ведь он «выматывался, как собака», Илгонис ковырялся в своем мотоцикле, а потом гонял на нем по холмам вдоль реки – готовился к мотокроссу. Однажды она упрекнула Алпа в том, что он не помогает старикам заготовить сено, ведь это, в конце концов, его родители, но он только засмеялся в ответ: охотясь по ночам, он заготовил кормов для скота больше, чем она, Карина, накосила бы на сенокосилке, запряженной парой лошадей. Это была правда – комбикормов в доме всегда было вдоволь.

«Двенадцать лет. Уже двенадцать лет!»

Иглонису тогда еще не было пяти, Алп работал всего лишь старшим мастером.

В тот раз она тянула жребий, и ей не повезло! Дежурства в праздничные дни средний медицинский персонал разыгрывал в начале каждого месяца, и график составляли с учетом результатов жеребьевки. В День медика работу ей предстояло начать в восемь вечера, когда в Доме культуры торжественная часть уже подойдет к концу, оркестр доиграет приветственный марш и все будут усаживаться за празднично накрытые столы.

Она, как и другие медсестры, тоже готовилась к этому вечеру и так же надеялась, что несчастливый жребий – один из десяти! – обязательно обойдет ее. Однако ей не повезло.

Вечер был заманчив своей грандиозностью и демократичностью: тут не было ни проректоров, ни доцентов, ни руководителей кафедры и главных врачей, все были просто веселыми участниками вечера, приглашавшими дам, и те некоторым даже смели отказывать; каждый пел, дирижировал, все вместе выбирали королеву бала, каждый мог попытать счастья в лотерее или блеснуть знаниями и остроумием в викторине.

Карина пришла на работу раньше, чтобы коллега – счастливица! – которую она сменила, успела забежать домой и переодеться.

– Еще оперирует, но сейчас уже кончит, – сказала та, торопливо надевая пальто. – Кофе уже можешь смолоть.

– Успеха на вечере!

– Мы о тебе будем вспоминать с глубокой скорбью!

– Кто из врачей сегодня дежурит?

– Кто–то из молодых. Очень неразговорчивый. Фамилию я не запомнила.

– Беги, – с грустью улыбнулась Карина. – Опоздаешь.

– Ну, привет!

Комната, куда врачи возвращались после операции, была довольно большой. По предложению одного из руководящих хирургов ее обставили так, чтобы она как можно меньше напоминала больничное помещение, и врач до начала следующей операции – перерывы между которыми были совсем короткими – мог отдохнуть не только физически, но и душой.

Два глубоких кресла, обтянутые тканью горчичного цвета, такой же глубокий диван и журнальный столик между ними.

Как только хирург сел в кресло, Карина поставила перед ним дымящийся кофе.

– Ваш кофе, доктор!

– Спасибо, – пробубнил он в ответ и стал пить небольшими глотками, глядя в окно, как будто там, в темноте, что–то можно было увидеть.

Угрюмый, неразговорчивый, наверно, очень устал.

Карина решила, что ей следует что–нибудь сказать. Стоя возле шкафа, она переставляла посуду, ей были видны только резкие линии его неподвижного профиля.

– Может, налить еще?

– Нет, мне достаточно, вполне достаточно одной.

– На вечере уже, наверно, танцуют.

– Не знаю. Возможно.

– В прошлом году в это время уже вовсю танцевали твист.

– Я не был, не знаю. Я на вечерах вообще давно не бывал. Очень давно.

– Вы, наверно, не танцуете.

– Почему сразу так? Мне очень нравятся всякие вечера и вечеринки, только времени мало. На конкурсах танцев я даже дипломы получал. – Он умолк, допил свой кофе и после паузы добавил, как бы уточняя: – На свете очень много всего, только времени мало.

Карину развеселила чрезмерная серьезность молодого мужчины и прямо–таки стариковское отношение к своим обязанностям. Когда он ушел оперировать, она даже посмеялась над ним с одной из коллег, дежуривших в приемной.

– Ужасно скучный! – согласилась та. – Наркевич – правая рука главного. Знаешь, остальные врачи очень довольны – он охотно дежурит по праздникам и воскресеньям. Его даже в канун Нового года или Лиго не приходится уговаривать – он тут как тут. Как только жена от такого не сбежала!

– Странный все же…

– Очень честолюбивый. Он или взберется очень высоко или свихнется. Скорее всего второе: нормальный человек такое не выдержит. Мне кажется, я понимаю, почему он стремится дежурить именно в праздники. Тогда он может сам оперировать, а не только ассистировать. В праздники никого нет, он сам себе начальник, даже принимает решения, сам все делает так, как считает правильным. Ни у кого не было таких больших возможностей для практики. Пожалуй, никто особенно–то к этому и не стремился. А он к операциям рвется так, что его трактором не удержишь. Ужасный фанатик!

– Если чего хочешь добиться, то иначе ведь и нельзя.

– Так недолго и угробить себя!

Карина вспомнила, что еще от кого–то слышала об одержимости Наркевича. Тогда в высокопарных тонах речь шла о долге и солидарности медиков, а она этого странного энтузиаста защищала и завидовала ему. Во–первых, потому, что он сумел пробиться сквозь большой конкурс, поступить в медицинский институт и закончить его с отличием. Сама она после средней школы поступала в институт дважды, и оба раза безуспешно, затем встретила Алпа, влюбилась, потом родился Илгонис и ее великая мечта сократилась до медицинской школы. Но медицину она продолжала считать святой миссией и по–прежнему обожествляла ее.

Потом она вспомнила чей–то другой разговор о фантастическом трудолюбии Наркевича и его отказе от заманчивых возможностей сделать карьеру, о самопожертвовании, которое для его близких оборачивалось жестокостью, но ведь без этого ничего и не достигнешь – взбираясь на стеклянную гору, мешки с золотом оставь у подножья. Она вспомнила насмешки, которыми такие разговоры сопровождали люди, сами ни на что серьезное не способные, обычно старавшиеся убедить: «Я просто не хочу!» Или судачили о его человеческих слабостях и мелких неудачах, будто сами таковых не имели, но при этом не упускали случая похвастать дружбой с Наркевичем в студенческие годы.

Операция затянулась.

Уже было далеко за полночь, когда позвонили из Балви и сообщили, что машина местной «скорой помощи» повезла больного к вертолету, который доставит его в Ригу.

– Он не сможет… Да и никто не смог бы, – протестовала Карина. – В операционной он уже четыре часа без перерыва!

– Но кто же тогда? Ты? – Сестра из приемного отделения уже давно безуспешно звонила по телефону, пытаясь найти кого–нибудь, кто мог бы оперировать вместо Наркевича.

– Но ведь наша больница не единственная в республике?

– Зато наша больница единственная, где есть необходимая аппаратура для такой операции!

В приемном отделении на письменном столе под стеклом лежал список домашних телефонов хирургов. Медсестра – пожилая, опытная женщина, – водя пальцем по списку, набирала номер за номером.

Не отвечает.

Нет дома.

Не отвечает.

– Все на вечере, где же им быть! Вот ведь сумасшедшие люди – надумали болеть в наш праздник. А ты, крошка, не сиди здесь! Нам его надо взбодрить: ступай варить кофе! Да покрепче! И подлей спирта. Только смотри не переборщи!

В комнату он вошел совсем бодро, откинулся в мягкое кресло и вдруг на глазах у Карины сник: веки закрылись, тело обмякло.

– Вот кофе, доктор!

Он отпил, поднял глаза и открыто, по–детски улыбнулся:

– Вряд ли поможет, сестричка!

И Карина подумала: он даже не осознает, насколько он велик, думая лишь о своей слабости.

– Я налью еще, доктор!

– Не надо… Посидите просто так, так очень хорошо… Почему я вас раньше не замечал?

– Я совсем недавно перешла в это отделение… Временно. Может, все–таки еще немного кофе, доктор?

– Нет, ни в коем случае. Просто посидите. Очень вас прошу… – В его глазах, ставших очень добрыми, что–то загорелось.

Он был рядом. По–мальчишески застенчивый, уставший, идол, достойный поклонения. Он взял руку женщины в свою – нежно, без всяких претензий.

Карину совершенно обезоружила его робость.

«Я же сумасшедшая!» – пытаясь образумить себя, мысленно прокричала она, но ее красивая грудь под накрахмаленным халатом предательски волновалась, губы, ожидавшие поцелуя, сделались сухими.

«Если это должно случиться, то пусть случится теперь! Я совсем не владею собой! Какое величие души у этого мужчины!»

– Какая ты красивая, – говорил он после того, как она отдалась ему. Она все еще не могла опомниться от неожиданности, от того, что все это случилось. – Какая ты у меня красивая, – повторил он тихо, с восторгом, присущим лишь подлинному благоговению.

И когда он ушел оперировать, медсестра из приемного отделения, торжествуя, сказала, что кофе со спиртом следует запатентовать как уникальное бодрящее средство, только она не знает, сколько ложек сахара надо на чашку кофе.

– Много, – сказала Карина и ушла в свою комнату, чтобы собраться с мыслями.

От неожиданности?

От счастья?

От стыда? Нет, напротив, она бессознательно гордилась выполненной миссией – ведь она вернула его в операционную.

До сих пор у Алпа не было причин жаловаться на жену, сейчас такая появилась бы, но он, конечно, ничего не заметил. Так бывает с самоуверенными людьми, которым сопутствует удача, которые нравятся другим и самим себе. Но трещина в их отношениях появилась еще до рождения Илгониса и продолжала расширяться по мере того, как Карина узнавала мужа. Он не был тем, за кого выдавал себя до свадьбы и каким она его тогда видела. Алп, правда, и не притворялся – таким он, наверно, был всегда, только Карина, должно быть, по молодости и неопытности, раньше этого не замечала. Иногда ей казалось, что настала пора разводиться, но в решающую минуту она всегда отбрасывала эту мысль, вспомнив о том, что ее родители прожили долгую жизнь, хотя и как кошка с собакой, к тому же у Илгониса с отцом был хороший контакт и врозь им было бы трудно. Сын и охота – вот, пожалуй, и все, что Алп любил по–настоящему. И если даже ей повезет и она выйдет замуж еще раз, что станет с мальчиком?

Она была уверена, что связь с хирургом Наркевичем – это всего лишь порыв, который можно оправдать сложившейся тогда ситуацией.

«Радуйся, что бог ниспослал тебе хоть краткий миг бескорыстной любви, ведь это редкое благо».

Однако уже на следующий день он разыскивал Карину по телефону, зашел в отделение – в восторженно–приподнятом настроении, забыв о том, что после дежурства ему полагается выходной.

Сам собой напрашивался вывод, что он будет приходить еще.

Он считает меня шлюхой, плакала она, чувствуя себя оскорбленной, но после нескольких его звонков все же согласилась встретиться. Ей казалось, что так она сможет поставить все на свои места в их отношениях, ведь в отделении вот–вот могли вспыхнуть сплетни – фанатичный Наркевич был в центре внимания всего медицинского персонала больницы.

Дальше было банальное посещение кафе на окраине, и она ждала, что он предложит ей такое же банальное свидание на квартире какого–нибудь разведенного или неженатого коллеги, который даст ключи часов до девяти вечера, но этого не последовало, и Карина уже готова была поверить, что действительно значит для него гораздо больше, что она для него – та единственная женщина, которую, к сожалению, мужчина обычно встречает в зрелом возрасте и которой уже не суждено стать его женой.

Карина пришла на свидание с намерением сказать: «Нет! Никогда больше! Я не желаю, у меня ведь есть семья!» Но, увидев, как он беззащитен, робок и какое благоговение светится в его взгляде, не смогла его отвергнуть. Кроме того, ей льстило, что столь необыкновенный мужчина – у ее ног. Скоро она поняла, что он ищет в ней не только женщину, но и доброго друга, с которым можно быть откровенным, не боясь предательства.

Она ясно осознала свою миссию и испытала от этого удовлетворение – ведь ни дом, ни работа не могли ей дать ничего подобного. Имей она близкую подругу, с которой можно было бы поделиться, она сказала бы: «У нас все не так, как у других. Другие сначала три раза встретятся и лишь потом переспят, а мы сначала переспим, а потом три раза встретимся».

Спулге, жене Наркевича, с которой он ее потом познакомил, Карина не завидовала: постоянно жить с этим комком нервов, с этим капризным ребенком, должно быть, трудно, слишком много в нем противоречий.

«Двенадцать лет! Неужели он не замечает, что я старею, или только притворяется?»

Она уже не боялась, как вначале, что он бросит ее, и тогда жизнь в чем–то утратит смысл. Если бы так случилось, она, наверно, кинулась бы в водоворот приключений, чтобы как–то заполнить пустоту, но он по–прежнему оставался верным и нежным, и она понемногу осмелела и решилась привязаться к нему сильнее.

Воспользовавшись статусом прочной семьи, она взяла на себя кое–какие мирские заботы профессора и пребывала в уверенности, что жертвует собой ради него, более того – ради медицины. Жертвенность, которой от нее никто не требовал, делала ее в собственных глазах значительнее, в ней она стала видеть смысл своей жизни, но от сына она отдалилась так же, как уже отдалилась от мужа, хотя со стороны это не было заметно.

И все же она отказалась перейти работать в клинику Наркевича: инстинкт самосохранения подсказывал, что, находясь все время возле него, она скорее потеряет его – исчезнет неповторимость и тайная романтика редких минут близости.

– Правда нужна лишь тому, кто надеется с нее что–нибудь сорвать. Неправда строится для того же. В сущности, это сестры–близнецы, только одна из них блондинка, другая – брюнетка.

Во время свиданий он засыпал ее своими парадоксальными афоризмами, которые никогда не произносил в другом обществе. Это ее развлекало: подмеченные им нелепости жизни были охарактеризованы очень точно. Наркевич обладал феноменальной памятью: он никогда не записывал афоризмы, а просто откладывал их на задворках памяти и, встретившись с Кариной, стрелял ими, словно праздничными ракетами. Позднее она стала подозревать, что является всего лишь громоотводом, в который небо разряжает излишки своей энергии, однако ей хотелось думать: он сочинил это ради нее, так думать ей было просто необходимо.

– Лечение у нас бесплатное, гробы – за счет клиентов. Берегите профсоюзные средства!

– Послы – порядочные люди, которых отправляют за границу лгать в интересах своего государства.

– Каждый хочет выделиться или стать хотя бы светящейся точкой, о которую любопытные обожгут пальцы.

– Хирургия – это не просто перетаскивание камней. Это перетаскивание камней по веревке, натянутой высоко над ареной.

Юмор в парадоксах Виктора таял постепенно, но безвозвратно. Он пытался юмор заменить каплями желчи, даже агрессивностью.

В последние годы у Наркевича бывали мучительные дни глубокой депрессии, которую он потом объяснял перенапряжением. В клинике всегда чего–то не хватало, всегда что–нибудь плохо отремонтировано (о том, что ремонт может быть и качественным, помнят лишь старшие поколения), часто конфликтовали средний и младший медперсонал: то между собой, то с больными. Но Карина думала, что больше всего профессора терзает редкая возможность оперировать. Загруженный мелкими, никчемными делами, конференциями, собраниями и приемами, попусту тратя время и получая к тому же на десерт неприятности в семье, Наркевич превратился в комок нервов с сильным детонатором внутри. Последствия взрыва могли быть ужасными, но пока, правда, профессор был лишь несдержан, мелочен, высокомерен и невнимателен к другим – в свои черные дни он переставал считать людей людьми.

Когда депрессии стали повторяться, Карина и Спулга решили, что он болен какой–то неизлечимой болезнью и, чтобы не огорчать близких, не говорит о ней. После подобных приступов он длительное время бывал не только удручен: во всех его действиях была какая–то странная обреченность, которая сменялась таким мощным наплывом бодрости, что бодрость эта казалась фальшивой, рассчитанной на публику.

Спулга безуспешно уговаривала Виктора показаться специалистам, но, когда он отказался категорически (его категоричность тоже была маниакальной), решила – профессор о своей болезни пока только подозревает и очень боится, что специалист подтвердит его подозрения. Врачу в подобных случаях вообще очень трудно – его не убедишь ложным диагнозом, с точностью вычислительной машины он сам подсчитает, сколько шансов осталось на жизнь. Обе – и Спулга, и Карина – жаждали правды.

– Мир тесен, а людей много и будет еще больше. Поэтому мы должны радоваться большим и малым войнам, автокатастрофам и убийствам, благодаря им отодвигается время, когда мы подохнем от голода, как те шестьдесят миллионов, которые подыхают каждый год. Но нас научили лицемерить и говорить: «Убивать – грех!» И пускаем слюни. А как быть в таком случае, когда убийство одного может спасти жизнь троим?

– Не говори так!

– Мы тоже в конце концов воздвигнем памятник Тому Роберту Мальтусу.

– В таком случае ты тоже причиняешь вред человечеству.

– Хирургией? Конечно! Я же не могу родить человека заново, я могу лишь кое–как подлатать его, и чаще всего он продолжает существовать за счет здоровых, пригодных для отбора индивидуумов. Это нечестная и неоправданная деятельность – хирургия. Право на существование должны иметь лишь нужные и сильные.

– Зачем же ты оперируешь? Шел бы в какую–нибудь строительную бригаду. Там сейчас, говорят, очень нужны люди.

– Почему я оперирую? Знаешь, я и не оперирую. В операционном зале я самоутверждаюсь. Мне нужны аплодисменты, как актеру на сцене. И еще мне необходимо сознание того, что я один могу то, чего не могут трое вместе взятых.

– Ты становишься циником и несправедливым даже к самому себе. Мне не раз хотелось подергать за усы твою самоуверенность – отказать, когда ты звонишь. Но в последнюю минуту никогда не решаюсь на риск. Что поделаешь – я родилась слабой женщиной!

– Ты пожалела бы об этом!

– Почему?

– Потому что такая красивая, как ты, должна принадлежать только мне.

Он подошел к дивану, опустился на колени и прильнул щекой к ее обнаженному плечу, с которого сползло одеяло. И вдруг она подумала – хорошо ли это в моем–то возрасте? – но позволила одеялу соскользнуть еще ниже, обнажив и грудь.

«Мой большой, капризный ребенок. Мой умный. Мой!»

И вдруг поймала себя на мысли, что встречаться с ним больше не хочет. Что она старалась быть с ним лишь из–за его тяжелых депрессий, вызывавших страх за него, заставлявших быть все время настороже.

«Я устала от него. От его невыносимого характера, которого раньше не замечала. А может, он таким раньше не был? Я считала тебя смелым, а ты оказался подозрительным и осторожным. Даже свои афоризмы ты не записываешь, чтобы в случае чего их нельзя было обратить против тебя самого. Когда ты успел так измениться? Раньше… Ведь не были же завязаны у меня глаза! Тогда ты не считал осторожность признаком ума!»

– Наше поколение проматывает земной шар точно так же, как сто лет назад легкомысленные наследники проматывали целые родовые поместья. Черт с ними, с этими тысячами!

– Глобальными категориями мыслят редко, чаще лишь болтают.

«Почему ты говоришь это мне? Что я могу изменить? Правду говорят: любовь слепа. Только это уже позади – слишком бесстрастно я теперь анализирую твои слова и поступки».

Он целовал, ласкал ее, но Карина оставалась холодной. Ей было грустно сознавать, что теперь его понесет по течению, словно брошенную лодку. Прямо на твердые лбы порогов.

«Должно быть, не все еще угасло во мне».

«Мы знаем, кому и сколько можно дать лекарств, но не знаем, кому и сколько можно дать власти и славы».

Он не заметил ее отчужденности.

– Крышу надо ремонтировать, – сказал Виктор, откинувшись на спину рядом с ней. На лбу у него выступили капли пота, но он не стал его вытирать. – Поднялись на чердак – ужас: если сейчас же не начать ремонт, завтра в операционной потечет прямо на голову. Официально ремонт можно включить в план лишь на будущий год. Слава богу, Агафоныч нашел какого–то старикана. А тот просит сразу всю сумму чистоганом, говорит, один раз его уже надули!

– Виктор, ты должен подумать о медсестрах и о санитарках тоже. Стоит сбежать одной – побегут остальные. Что тогда будешь делать? Ты думаешь, они преданы медицине? У них же у всех семьи, но не у всех мужья директоры, как Алп, и, подсчитывая тощие доходы своих жен, они злятся и говорят: «Шла бы хоть на курсы водителей троллейбусов: сразу восемьдесят два рубля в месяц – почти столько же, сколько у дипломированного врача, а после окончания курсов – вдвое больше».

– Нет, не хочу думать! Ни о крыше, ни о медсестрах, ни о врачах! Довольно! Я отказываюсь! Пусть сами берут шапку в зубы и встают на четвереньки, как я! Деньги! Со всех сторон только и слышишь: деньги! деньги! деньги! И еще подарочки, подарочки тоже! Спулга: «Деньги! Мы должны жить соответственно своему социальному положению!» Наурис: «Деньги! Я твой сын и не могу выходить из дома с одним рублем в кармане!» Я тоже кричу, и у меня получается громче всех: «Деньги! Деньги давайте! Деньги на стол!» Я знаю, как плохо бывает, когда денег недостает, но я знаю, что так же плохо, когда их чересчур много. – Он говорил уже почти спокойно, стараясь подавить нахлынувшую вдруг злость. – Все хорошо, что в меру, и деньги не являются исключением из этого правила. Принято считать, что при помощи денег можно добиться чего–то необыкновенного. Я – тому живой пример. Я получал много денег и купил себе Славу, но при этом потерял Уважение. Эти понятия – как две чаши весов: как только одна поднимается вверх, другая опускается вниз. Теперь я снова считаю, что Уважение – ценность куда большая, но вернуть его уже не могу. И как проклятый продолжаю взывать к деньгам, хотя знаю – они ничего не способны изменить в моей жизни. А если и изменят, то только к худшему. Я построил для себя роскошный дворец, но оказалось, что мне в нем негде приклонить голову…

Он долго лежал, не произнося ни слова, и смотрел на затухающие в камине угли, которые подернулись тонким слоем золы.

– Я подарю тебе кольцо с бриллиантом за пять тысяч. Хочешь? В витрине ювелирного магазина я видел объявление.

– Нет.

– Ты боишься Алпа?

– Для Алпа я что–нибудь придумала бы. Просто я не хочу.

– Потом пожалеешь.

– Нет.

– Оказывается, ты тоже умнее меня! – Он сказал это с горечью и после долгой паузы продолжал: – К нам ходит один инженер. Уже годами ходит. Он бесплатно ремонтирует и собирает нашу электронную аппаратуру. Говорят, в нашей клинике умер то ли его сын, то ли дочь. И он рад, что ему позволяют приходить и бесплатно работать, – он верит, что благодаря ему другой ребенок операцию перенесет и выживет.

Самое ужасное, что я таким дурачком уже не способен быть! Однажды я неожиданно для самого себя понял, что завидую ему. Все мы – словно тяжелые чугунные маховики, которые однажды запустили и они уже не в состоянии остановиться, разве что оси повыскакивают из гнезд или от удара они рассыплются на куски. Десятки нитей связывают нас с занимаемой должностью, комфортом, признанием, привычками, и чем дольше мы живем, тем меньше мы способны и желаем порвать их. Над этим инженером–простачком я про себя посмеиваюсь и в то же время сам себе противен. Мне бы хоть на один день избавиться от самого себя! А что, если этот простачок не так уж бескорыстен? А что, если он, сволочь, копит моральный капитал для старости? Он ему кажется более надежным. В таком случае он не только честнее, но и умнее меня!

«И этим ты хвастаешь передо мной! Тем, что сам себе противен. Но даже испытывая отвращение к себе, ты не хочешь слезать с тех высот, на которые взобрался. Как ты заботишься о том, чтобы с каждым днем выглядеть все более внушительным. Вы–гля–деть!»

Они выехали в Ригу, и, обгоняя, Наркевич лавировал между машинами, которые, как обычно в конце рабочего дня, заполнили автостраду. Задержавшись с Кариной на даче, он теперь наверстывал время, чтобы не опоздать к началу лекции в институте, где уже ждали студенты.

– Мне тогда надо было уйти от Спулги.

– Почему?

– Мы смогли бы пожениться. Ты не гонялась бы за красивой, как в «Бурде», жизнью.

– Хорошо, что мы этого не сделали. Останови, я пересяду на трамвай.

– Я же могу подвезти поближе к дому.

– Не учи женщин хитрить. Они умеют это делать лучше.

– Во вторник?

– Не знаю, – она быстро вышла из машины. – Может быть. Наверно. Позвони!

«Почему я не могу сказать ему сразу? Больше никогда! Никогда! Никогда!»

Через несколько минут он уже входил в аудиторию.

Шелест бумаги и разговоры прекратились сразу.

Глава XV

План действий мы обсуждаем в кабинете у Шефа. После встречи с Зелигманом прошло несколько часов. Но мы с Иваром, конечно, не сидели сложа руки, а по разным каналам собирали информацию об Илгонисе Алпе – так зовут мальчика из Сашиного фотоальбома. Ему семнадцать лет, учится в последнем классе средней школы. Но в определении возраста Зелигман, кажется, ошибся. Сейчас мы уже знаем, что Илгонис носит красную спортивную куртку и серый джемпер, знаем, что в тот день в школе он отпросился после третьего урока, сказав, что должен быть в спорткомитете, знаем, что там не появлялся.

Он кандидат в мастера по мотоспорту.

Кроме того, нам известно, что он замкнут, заносчив – ни в школе, ни в мотоклубе ни с кем особенно не дружит.

Успеваемость хорошая, поведение примерное.

Около трех лет назад вместе с двумя другими подростками постарше был судим за незаконный угон машины. Один из них стал продавать детали угнанной машины (это ничего, что не знаем, какие именно) и был приговорен к лишению свободы, другой, как и Илгонис, отделался испугом.

– Что с ними стало? – спрашивает Шеф.

Следователь прокуратуры Ирина Спулле долго роется в сумочке, ища спички. Наконец обнаруживает их перед собой на столе, рядом с пачкой «Космоса».

– Наркевич учится в медицинском институте на втором курсе, – отвечает Ивар Шефу.

– Как учится?

– Мне сказали – нормально. А Кирмуж после отбытия наказания вернулся в гараж, где работал до заключения. В тот день Кирмуж находился в гараже еще после двенадцати, а…

– И часто он работает сверхурочно? – спрашивает Шеф.

– Насколько я понимаю, в тот день он халтурил. Ремонтировал машину – то ли свою, то ли родственника. Начальник ему разрешил. Я не очень–то расспрашивал, чтоб не вызвать подозрений. Живет с матерью, не женат.

– А Наркевич?

– Был на лекциях. До шестнадцати ноль пяти.

– Уж не сын ли известного профессора Наркевича? – спросила Спулле.

Ивар пожимал плечами.

– Может быть, – бурчит Шеф. – Какое это имеет значение.

– Браво! – громко смеется Спулле, но, глянув на угрюмого Шефа, умолкает и продолжает уже деловито, как будто этого ее «браво!» и не было вовсе: – Что касается меня, то я согласна на любые жертвы!

– В пределах закона… – вставляет Ивар.

– Конечно!

– В пределах закона жертв не бывает, – заканчиваю я. – Может быть, прокуратура хочет нам что–нибудь порекомендовать?

Закурив, Спулле отрицательно качает головой. Странно, но, в отличие от других женщин, курение ей идет. Может потому, что не мается с сигаретой, как черт с оглоблей, а держит ее в ухоженных пальцах элегантно и непринужденно.

– Чтобы продвинуться вперед в расследовании убийства Грунского, мы должны найти красные «Жигули». Для экспертов. А уж следы они обнаружат, если его перевозили на этой машине. Не знаю, что именно они там обнаружат, – может, волосы, может, пятна крови, может, хлороформ, – но что–нибудь да обнаружат, и тогда, Ирина, к началу следствия у вас будут доказательства, подтвержденные документами.

– В качестве аванса никакого постановления об обыске не будет, – Спулле понимает меня с полуслова. – Вам только дай волю… Все равно что джинна выпустить из бутылки: обратно не загонишь.

– Красные «Жигули» – не эфир, испариться они не могли, – спокойно продолжаю я. – Машину можно сжечь, утопить или закопать, но следы все равно останутся. В мире стало настолько тесно, что упрятать целую машину уже нельзя. В глухом месте – подозрительно, в оживленном – еще подозрительнее. Найдут, и совсем скоро, если очень понадобится. Значит, остается только одна возможность избавиться от машины – разобрать ее на части.

– Или растереть в порошок и развеять по ветру.

– Как только мы задержим Илгониса Алпа, его дружки сразу бросятся прятать или уничтожать то, что им удалось укрыть в надежде на продажу. Мы должны действовать молниеносно, чтобы они не успели. Сейчас мы еще не можем вам сказать, какая именно квартира и какой гараж или дровяной сарай нас заинтересует. Решение об обыске нам необходимо незамедлительно.

– Хорошо, я согласна торчать с вами всю ночь!

– Не надо, – вдруг вступает в разговор Шеф. – Не надо никакой ночи.

– А у Алпа сегодня вечером в мотоклубе тренировка, – докладывает Ивар. – Брать его до этого нельзя – у него там могут быть сообщники. И они сразу начнут путать следы, если Алп не придет.

Никто из нас не сомневается в том, что у Илгониса Алпа был сообщник, хотя о нем не упоминалось. Он так или иначе замешан в деле, но сообщник есть несомненно: в нашей практике почти не встречаются подростки, совершившие преступления в одиночку, хотя у американцев статистика другая – одиннадцать и восемь десятых процента!

– Поэтому я и сказал, что не нужно никакой ночи, – продолжает Шеф. – Маловероятно, что у него есть сообщники в школе. Если задержите утром, то уже до обеда со всем управитесь. Сомневаюсь, целесообразно ли вам самим выезжать на обыск. Скажите только, где и что искать, – другие с этим справятся не хуже вас. Например, под руководством товарища Спулле.

– Вы, может быть, думаете, что мне очень нравится торчать в кабинете. Да я с удовольствием поеду. В котором часу завтра надо быть здесь?

– Мы позвоним, как только узнаем первый адрес. Должно быть, не раньше девяти, – говорю я. – Хотя… Разве можно знать наверняка? Мальчоночка уже прошел однажды через кабинеты следователей, поэтому может закрыть рот на замок.

Вот он идет по улице, видимо, в той же красной спортивной куртке, которую описал Зелигман. Упругой походкой. Сложен пропорционально, но ростом маловат. Не замечает, что мы на «Волге» следуем за ним.

– Не хватит ли ему разгуливать? – спрашивает шофер.

– Пусть немного подышит свежим воздухом, – отвечает Ивар. – Вдруг он намерен с кем–то встретиться, кому–то позвонить. Из дому звонить не всегда удобно: мать или отец могут подслушать.

Когда до школы остается меньше квартала, мы обгоняем его и останавливаемся у края тротуара. Остальное – дело техники, думаю, никто из прохожих даже не заметил, как мы усадили парня в машину. Он ни о чем не спрашивает, не протестует. Не произносит ни слова, сжав губы, сидит на заднем сиденье между мной и Иваром.

Ладно, мы тоже ни о чем не станем спрашивать.

Для психологической подготовки мы запланировали небольшую экскурсию – маршрут шоферу известен. У нас своя корысть, поэтому на сей раз за рулем сидит не работник милиции, а дружинник, шофер такси по профессии.

Сыскное дело – занятие своеобразное. Вот как высказался некий чиновник довоенной рижской уголовной полиции об одном из аспектов этого дела: «Ты должен говорить, что знаешь больше, чем знаешь, а знать должен больше, чем говоришь, что знаешь».

Что касается нас, то мы сейчас руководствуемся первой частью этого выражения: пытаемся внушить Илгонису Алпу, что мы знаем больше, чем знаем на самом деле.

Наконец «Волга», вынырнув из небольших переулков Задвинья на магистраль, пролетает по вантовому мосту, и вот мы уже в Садах. Проезжая по асфальтированной дороге через Сады, шофер резко снижает скорость. Мы сворачиваем налево, потом направо и останавливаемся именно в том месте, где Зелигман заметил мальчишку возле красных «Жигулей». Шофер выключает зажигание. Сидим молчим. Времени прошло немного, но тянется оно медленно. Затем наш шофер выезжает из тупика задним ходом – точно так же, как Илгонис Алп на «Жигулях». Следующая остановка – там, где «Жигуль» поджидал Грунского. И наконец – возле канавы, где был обнаружен труп.

В машине все еще никто не произнес ни слова. Тишина работает на нас. Твое лицо, парень, ничего не выражает, но я прекрасно понимаю, сколько опасных и неприятных вопросов возникает в твоей голове. Ты пытаешься разобраться, много ли мы знаем, чтобы потом, признаваясь, не увязнуть в болоте слишком глубоко. И поэтому решил отмалчиваться, не так ли? Такое, парень, мы видим чуть ли не каждый день, для нас в этом нет ничего нового. Не поможет.

Притормаживаем возле кучи шведской брусчатки. На обочине улицы сложены рельсы, которые поменяли, по новой линии уже несется трамвай, теперь дело лишь за мостильщиками, но их не видно. Мы с Иваром не уверены, что камень для Грунского взят именно отсюда, хотя, по нашим предположениям, это наиболее реальный вариант. Вреда, в конце концов, от того, что парень посмотрит на брусчатку, не будет, и мы не можем отказать себе в удовольствии здесь остановиться.

Подняв хвост вертикально, словно пику, из подворотни важно выходит рыжий кот и, вспрыгнув на кучу брусчатки, начинает лапой чистить усы.

Длинные ряды окон заводского корпуса «Видземе».

Стоянка.

– Проканителься ты тут на пару минут дольше, тебе крепко намяли бы бока, – пристально глядя Алпу в глаза, говорит Ивар.

Мальчишка упрямо ухмыляется. Не отвечает.

– Поехали, – командует Ивар. – А то Викелис заметит, прибежит с палкой.

– Где «Жигули»? – спрашиваю я.

– В лесу. – Это первые слова, которые он произносит с момента задержания.

– Где в лесу?

Вместо ответа – ухмылка и пожимание плечами.

– Ясно. Спасибо, – я киваю. – Поехали.

Удивляешься?

Удивляйся на здоровье!

– Может, позвонить Спулле? – спрашивает Ивар, когда мы заходим в кабинет.

– Обойдемся без нее. Наработается еще, когда начнем обыск.

А, ты навострил уши? Спасибо, это уже кое о чем говорит.

– Ты, мальчик, сними куртку, у нас тут довольно тепло, – дружески говорю я.

– Спасибо, так посижу.

– Чтобы не вышло недоразумений, начнем со знакомства.

Снова ухмылка. Враждебная: мол, знаю, что вы мне скажете и чего вам от меня надо. Напрасно стараетесь!

– Знаешь, в этом кабинете обычно говорят не о краже автомобилей, мы с коллегой занимаемся расследованием особо опасных преступлений. В данном случае – убийством.

Растерянность? Любопытно.

Ивар уже достал из сейфа папку с уголовным делом и, стоя за спиной Алпа, одну за другой выкладывает перед ним на письменный стол фотографии Грунского. Сначала ту, которую мы пересняли с личного дела из отдела кадров, затем остальные: труп в различных ракурсах возле канавы, в морге.

– Как поживает твой приятель Наурис? А Винарт? – Никогда не вредно расспросить подследственного о тех, с кем он был судим.

– Я хотел только покататься… – В горле у него уже пересохло, значит, перепугался изрядно. Однако к убийству он, кажется, не причастен. Или причастен, но косвенно. Убийца вел бы себя иначе. Обычно убийцы ведут себя иначе. – Я взял «Жигули» и заехал в Сады поменять номер. Этот… – он бросает выразительный взгляд на фотографии, – попросил подвезти его до Юглы.

– Перестань врать!

– Честное слово! Потом я бросил машину в лесу.

– Мы организовали тебе экскурсию для того, чтобы сэкономить время, – вмещался Ивар. – Если у тебя голова хоть немножко работает, ты об этом и сам мог догадаться!

– И не стыдно еще честное слово давать? На украденной машине он, видите ли, вез пассажира!

– Правда, как вы говорите…

– Перестань! Сейчас ты начнешь мне рассказывать, что не помнишь, в каком лесу ты бросил «Жигули».

– Помню. – Губы у него начинают дергаться. – Хорошо помню!

– Тем хуже! Машины там может уже не быть, хотя следы все равно должны остаться. Ты уверен, что там, куда ты собираешься нас отвезти, мы найдем отпечатки протектора новых «Жигулей»? Ведь рисунок протектора тоже должен совпасть – владелец–то его помнит.

Перелом наступает настолько резко, что это поражает даже меня. Хотя я уже привык к такому. Во всяком уголовном деле есть виновные, каждый из них защищается более или менее героически, но наступает минута, когда человек осознает: проиграл! И все же не могу припомнить другого, столь эмоционального перелома.

– Выпей воды, – Ивар наполняет стакан.

Парень весь трясется, и вода выплескивается.

– Зачем ты говоришь такие глупости? Он, видите ли, никому не нужен! – прикрикиваю на него. – У тебя же есть мать, отец.

Он героически пытается взять себя в руки:

– Может, вы и правы, но…

– Разве у тебя нет носового платка?

Каким маленьким и по–детски несчастным он сейчас выглядит!

– Когда ты нацелился на красные «Жигули»?

– Еще недели две назад. Совсем новенькая машина… Шестая модель… Но об убитом я правда ничего не знаю! Мне велели в два часа дня быть в Садах и ждать там. Этого мужчину я раньше никогда не видел, он меня тоже, но ему сказали место, где я буду ждать, и номер машины. Он сел в машину, и мы поехали.

– И вы ни о чем не говорили?

– Почти ни о чем. Мне же некогда разговаривать, я должен смотреть далеко вперед – нет ли автоинспекции или дружинников. Хотя обычно днем их не бывает.

– При таких встречах пользуются паролем, если так можно выразиться.

– Нет, у нас не было никакого пароля. Он подошел, открыл дверцу и спросил: «В «Ценас“?» Я ответил: «Да».

– Что такое – «Ценас»?

– «Ценас» – хутор, куда мы ехали. Очень противный тип. Мне он показался даже липким от грязи. От него воняло за версту. Поэтому я и не говорил с ним. О чем с таким говорить! Того и гляди стошнит.

– А тебе не сказали, зачем нужно его везти?

– Мне только сказали, чтобы я обязательно прихватил его по пути – он будет делать камин. Винарт что–то комбинирует с машинами! Покупает совсем старую или после аварии, у украденной перебивает номера на моторе и шасси и продает. Только в таком случае покупатель должен быть особый – он должен понимать, в чем тут дело, и кое на что закрыть глаза. Слепой и тот отличит новую машину от десятилетней или того старее. Если спросить не очень высокую цену, то такие покупатели находятся. Номер на моторе прежде надо заварить, потом отшлифовать и набить новый, какой нужно.

– А в магазине не удивляются, что один человек продает столько машин?

– Не обязательно продавать в Риге. Здесь надо только снять с учета, потом поезжай в любой район и продавай где хочешь. С доверенностями у нотариуса он тоже как–то махлевал.

– Сколько тебе платили?

– От восьмисот до тысячи.

– На что тебе такие большие деньги?

– Мне нужно было. Деньги у меня спрятаны. Я покажу.

– Все деньги?

– Нет, не все.

– Делал ли еще кто–нибудь эту черную работу?

– Пожалуй, да. По крайней мере, в «Ценас» я видел машины, которые пригнал не я.

Даю Илгонису Алпу бумагу, ручка у него, как у прилежного школьника, своя, и отправляю в коридор писать показания. После нашего разговора, думаю, ему хватит работы часа на два.

Переговорив с Иваром, отправляюсь к Шефу.

Ивар тем временем обещает дозвониться до Спулле.

Шеф морщится. Уголовное дело грозит разрастись до грандиозных размеров, а людей у нас и так мало.

– Совершенно исключено! Своими силами в «Ценас» вы можете только напутать! – в голосе его слышна досада. – Вы же не сумеете сделать там квалифицированный обыск. Найдете какую–нибудь деталь и будете десять раз вертеть ее в руках, пока разберетесь, откуда она – от помпы, бензонасоса, и в конце концов все равно в протокол неправильно запишете! Никакие каталоги вам не помогут! А потом из–за вас выслушивай упреки! Пусть машинами займутся Саша и Вилманис. Вы можете поехать с ними – я не возражаю, но в их дела не вмешивайтесь! Ищите свое, вам есть что искать!

Шофер такси в кабинете донимает Ивара расспросами:

– Почему вы оба все время молчали, как немые?

– Чтобы ты мог лучше запомнить, – смеется Ивар.

– Нет, в самом деле? До самого завода – ни слова! Ни мне, ни этому пацану. Когда понадоблюсь – дайте знать.

– Мы суеверны, только поэтому. – Ивар ставит на пропуске свою каллиграфическую подпись и отдает шоферу: – Спасибо! До свидания!

– До свидания!

– До свидания, – киваю и я. Если Илгонис Алп в суде вывернет шубу наизнанку и скажет, что свои показания он дал под нашим нажимом, в лице шофера у нас будет верный свидетель: он подтвердит, что всю дорогу мы молчали.

Глава XVI

Километрах в шестидесяти от Риги вправо от автострады ответвляется довольно плохая дорога. Ни бог, ни строители не позаботились о ее покрытии. Здесь расплылись огромные лужи, но грунт твердый, и мы плывем по ним как в лодке. Вскоре кусты ивняка вдоль канав кончаются, за ними виднеются заросшие поляны, и наконец мы въезжаем в сосновый бор.

Пошел снег, но снежинки, упав на раскисшую от осенних дождей дорогу, сразу тают.

– Разве поблизости нет ни одного дома? – спрашивает Ивар.

– Где–то, говорят, дальше есть. Автобус тоже здесь ходит, но редко, – отвечает Илгонис Алп. – Я всегда шел берегом реки напрямую к шоссе и там «голосовал». Это совсем недалеко.

Мальчишка сидит между мной и Иваром. За рулем Саша, Вилманис – рядом. Сидит, покусывает спичку. Говорит, бросил курить, и это помогает. Кто ему, бедняге, сказал такую глупость!

На заднем сиденье десятиместного микроавтобуса «Латвия» трясутся два понятых, которых мы прихватили на всякий случай, чтобы не пришлось искать среди соседей. Они наметили рейд по магазинам, но на предложение ехать с нами откликнулись сразу – оба молодые и, конечно, стучать костяшками счетов на складах куда скучнее. Это опытные и сознательные ребята – так их охарактеризовали коллеги, – смысл жизни видят в борьбе за полную меру, полный вес и полную сдачу в торговой сети. Меньшего ростом – в клетчатом полупальто с капюшоном и галунами на животе – зовут Видвудом, а как второго – не помню.

– Тут под горкой будет еще один поворот вправо, – говорит Алп.

Саша тормозит прямо посредине лужи.

– Что делать? – спрашивает он меня. Поняв, что я не догадываюсь, что он имеет в виду, продолжает: – Под горкой сухо, снег – словно одеяло… Он заметит, что тут ездили, развернется и – был таков.

– Переезжай горку и ищи просеку, где свернуть в лес. А мы пойдем дальше пешком.

– Сразу лезть не стоит, сначала посмотрим издали, – Саша, продолжая одной рукой управлять, другой достает из вещевого ящичка большой, очень сильный бинокль. – Скажи Шефу, чтобы готовил прибавку к зарплате: думай тут обо всем за вас. На, держи!

Алп ведет нас наудачу, но думаю, что в верном направлении. Когда мы вышли из машины, он показал пальцем в сторону, где по его мнению находится хутор «Ценас».

Мы продираемся сквозь ельник и мелкий кустарник и внезапно оказываемся на дороге, ведущей к пастбищу. Здесь тоже порядочные заросли, но идти легче.

Наконец слышим – впереди журчит вода. Путь преграждает ручей. У нас нет резиновых сапог, чтобы перейти вброд – вода слишком поднялась, поэтому расходимся в обе стороны в надежде найти какие–нибудь мостки или место поуже, где можно перепрыгнуть.

– Это, наверно, та самая речушка, – говорит мне Илгонис, словно мы вместе с ним были в туристическом походе. – Хутор стоит на самом берегу, там когда–то была мельница. Винарт говорит, что ловил здесь форель. Он хотел частично восстановить мельницу, сделать небольшой заслон, чтобы поднять воду до уровня старого пруда и установить колесо с трансмиссией, которое медленно вращало бы стол для гостей в предбаннике сауны.

– Там, где сейчас он разбирает машины?

– Да.

– Как он сумел обзавестись таким хутором?

– Говорит, мать получила в наследство, но, скорей всего, купил.

– Разве речка такая мелкая, что вы ее могли переехать?

– Нет, Винарт на всякий случай сделал мостик.

С опушки открывается панорама на запущенные поля с редкими дубами, справа – большое здание из тесаных валунов, оконные проемы выложены красным кирпичом, слева дорога, которая ведет к покосившемуся сараю.

– Рассказывай, – говорю я Илгонису, но Саша прерывает меня.

– Подожди. Времени достаточно. Пойдем в сарай. Там не будем бросаться в глаза, да и двор оттуда как на ладони.

– Ты надеешься там что–нибудь найти?.. – Вилманис продолжает покусывать спичку. Я так и не понял, что он хотел этим сказать.

– Считай, что я просто хочу прогуляться! Если там не заперто.

Сено в сарае сухое и душистое. И я начинаю думать: сарай, наверное, не является частной собственностью, а сено в нем – да. Никаких железок тут не видно – сарай расположен слишком близко к хутору, чтобы Винарт стал здесь что–то прятать. Дверь мы оставляем полуоткрытой, и Илгонис Алп издали показывает нам старую мельницу, словно гид экскурсантам – развалины крепостей, церквей и другие исторические памятники.

Саша держится особняком, все рассматривает в бинокль и время от времени спрашивает:

– Что это за пристройка там, за углом? А дверьми сбоку разве не пользуются?

Таким образом он выясняет, где погреб для картофеля, где колодец и гравий, но вряд ли ему удастся воспользоваться этими сведениями.

– На машине я въехал, значит, во двор, – повторяет Илгонис, так как на миг упустил нить рассказа. – Остановился. И пошел за ключом от больших дверей – он спрятан в одной из дренажных труб, которые сложены за домом. Прошлой весной Винарт хотел построить коптильню и зарабатывать копчением кур и мяса, в потребсоюзе ему обещали, что мяса будет сколько угодно. Мать у него скоро пойдет на пенсию, сможет продавать на рынке. Но так и не построил. Когда я вернулся, тот мужчина…

– Грунский.

– Да, Грунский… Он со своим мешком уже вышел из машины.

– О мешке ты нам ничего не сказал.

– Наверно, забыл, да вы и не спрашивали. При нем был такой грубый, грязный мешок, и на дне его что–то стучало.

– Как стучало?

– Не знаю, как сказать. Не очень громко. Не так, как железо или детали. Скорее всего там были инструменты. Он же печник.

Мы с Иваром переглянулись.

– Я отпер дверь и загнал машину в гараж… То есть – в большое помещение. Хозяина еще нет, сказал я, вам придется немного подождать, мне надо мотать обратно в Ригу.

– А Грунский?

– Ничего. Сказал, что погуляет, осмотрится. Я попрощался и пошел берегом речушки.

– За сколько минут можно дойти до поселка Игавниеки? – спрашивает Саша.

– Если быстро идти… До шоссе минут двадцать и там еще минут пять. Я на автобусную остановку никогда не хожу, я «голосую» и всегда доезжаю быстрее. Грузовые берут охотно, если в кабине есть место. Особенно те, которые ездят в дальние рейсы.

– Уточним, молодой человек, – говорит Вилманис. Спички в зубах уже нет, и пышные черные усы делают его лицо суровым. – Ты загнал машину в большое помещение и оставил. А дверь?

– Дверь я прикрыл, но не запер. Винарт сказал, чтоб я не запирал.

– И больше ничего ни ты Грунскому, ни он тебе не сказал?

– Он спросил только, где глина, я ответил, что не знаю, пусть посмотрит сам или спросит хозяина, когда тот вернется. «Да, да», – он ответил. Мол, прогуляется и посмотрит сам.

«Что же такое увидел Грунский, из–за чего Винарт отправил его на тот свет?»

– Когда ты поставил машину, в большом помещении все было как обычно? Ничего не изменилось? Расскажи, как выглядит это помещение, я что–то плохо представляю себе. Чтобы мне не упасть в обморок от удивления, когда мы туда войдем.

Илгонис Алп пожимает плечами.

– Ничего особенного там нет… Большое. Очень большое помещение с высоким потолком. Глинобитный пол, стены из тесаного камня. Оконца маленькие, и под самым потолком, так что рукой не достать, есть электричество. В потолок вмурованы крючки, и Винарт закрепил на них блоки, чтобы можно было поднять машину и удобно работать.

– Сколько времени у вас уходило на разборку?

– Много. Иногда даже полдня. Но обычно я не участвовал. Винарт сам разбирал и раскладывал по ящикам. Он очень аккуратный.

– Уточним еще раз, молодой человек, – Вилманис зашевелил черными усами. – Насколько я понял, большое помещение выглядит как гараж. Там есть полки и слесарный стол с тисками, ящики для деталей карбюратора и ящики для коробок передач, а к стенам прислонены стекла, двери, брызговики и разные детали из жести.

– В большом помещении Винарт ничего не оставляет. В доме есть две комнаты поменьше: в одной хранятся детали, а в другой можно переночевать.

– Значит, ни столов, ни стульев, ни… А кузова? Или то, что остается от кузовов?

– Я не знаю, может, он увозит их куда–нибудь в лес и бросает там. Да почти ничего и не остается, если аккуратно разрезать автогеном. Большое помещение Винарт задумал перестроить под зал для гостей, а за перегородкой – сауну. В одном конце помещения есть дымоход. Но пока что там голые стены. Пара табуреток и стол в углу – больше ничего.

Саша ловко взбирается на выступ стены и начинает искать щель в досках, сквозь которую можно было бы наблюдать за двором. Находит, пытается ее расширить. И вдруг падает навзничь в сено, как мальчишка:

– Какое душистое! Вам не понять этого, жалкие горожане!

– Слезай, время не ждет, – с упреком говорит Вилманис. – Будем сейчас искать или приедем утром?

– Надо возвращаться к машине, – Саша спрыгивает с выступа. – Тут все равно нам больше делать нечего. – И слегка подмигивает мне: нужно переговорить с глазу на глаз.

Когда гуськом возвращаемся по старым следам, мы оба тащимся в хвосте.

– Я хотел бы остаться, если не возражаешь… – говорит Саша. – Зароюсь в сено по самую шею и через щель буду наблюдать за хутором. В Игавниеки есть телеграф, он работает круглосуточно, значит, смогу позвонить. Двадцать пять минут – и я дозваниваюсь до вспомогательных сил. На его совести много всего: надо схватить с поличным! Если он работает с таким размахом, как рассказывал малыш Алпик, то он либо совсем ослеп от жадности, либо думает, что застрахован от провала – отпираться будет долго и упорно. И это касается не только нас с Вилманисом. Грунского ведь нашли не здесь, а в Риге. К тому же прошло много времени, выпал снежок – попробуй докажи!

– Я думаю о знаменитом выражении Шефа – в кино все сложно, в жизни – просто. Какие только версии мы не перебрали. А видишь, как все банально оказалось – Винарт хочет сложить камин и приглашает Грунского на халтуру. Пока хозяина нет дома, печник всюду сует нос. И замечает что–то, что ему не следовало замечать. Но Грунский думает иначе, наглости ему не занимать, он всегда заставлял других заботиться о его благополучии. Такой своего не упустит. Однако на сей раз случай оказывается для него роковым.

– Что–то не стыкуется.

– Не стыкуется, – соглашаюсь я. – Но, кажется, мы недалеки от истины.

– Может быть. Думай – у тебя у самого голова на плечах. Но я должен схватить Винарта с поличным! Ради этого я готов провести в сене хоть неделю.

Мне вспоминается недавно показанный по телевидению многосерийный боевик с погоней, в котором авторы и консультанты продемонстрировали всю технику, какой располагает милиция. В конце последней серии у главного жулика за лацканом пиджака оказался прикрепленным мини–передатчик, извещающий о его местонахождении, а в его машине скрытый магнитофон фиксировал все разговоры, в кустах возле каждого перекрестка стоял какой–нибудь скромно одетый гражданин с рацией и важным голосом сообщал в микрофон руководителю операции по задержанию: «Сорок седьмой только что проследовал мимо!» Со всех сторон за неспортивным и рыхлым, но опасным преступником гнались милицейские машины с опергруппами, а чтобы гангстер не мог улететь по воздуху, в небе кружил вертолет. Не хватало лишь вооруженных сил стран – участниц Варшавского Договора, но и они, надо полагать, были наготове – я скорее всего пропустил мимо ушей часть дикторского текста.

– Если он еще не успел разобрать красные «Жигули», то будет отрицать соучастие, – продолжает Саша. – Всю ответственность за это он взвалит на малыша Алпа. Хорошо, в комиссионном магазине я найду сведения о некоторых машинах. Может быть, найду. А как быть с теми машинами, которые превратились в запчасти? Разыскать клиентов – не бог весть какое искусство, но как заставить их дать правдивые показания? К мастеру–частнику обычно обращается солидная и благородная публика, а такие считают ниже своего достоинства быть замешанными в деле, связанном с кражей. Это же позор! С одной стороны, они сочувствуют пострадавшим, а с другой – не хотят снова искать и покупать дефицитные запчасти. Половина из них забывает о принципиальности и честности, когда приходится раскошеливаться.

– Мне нужны сведения о всех машинах, которые прошли через «Ценас», – продолжает Саша. – Но их я могу получить от Винарта лишь в том случае, если схвачу его за руку, когда у него не останется иллюзий, что сможет дешево отделаться. Тогда он будет заинтересован в том, чтобы втянуть и всех остальных – это смягчит ему и наказание, и уменьшит сумму по исполнительному листу. Если ты одобряешь мой план и готов даже получить по шее от Шефа, то я возвращаюсь в сарай. Только оставь мне свою куртку – в машине без нее не замерзнешь.

– Одного? Ни в коем случае.

– Я знал, что ты ответишь именно так! У меня тут компаньон нашелся.

– Когда это ты успел?

– Вот это уже мое дело.

– Вилманис или Ивар? Если ты надеешься на Ивара, то напрасно – он мне нужен в Риге. Я могу прислать его с горячими блинами. Разве что после обеда – сменить тебя. Он бы и рацию прихватил.

– Зачем мне этот ящик! Твой Алпик сказал, что до Игавниеки двадцать минут, а если бегом, то еще быстрее. В худшем случае один останется наблюдать, другой побежит звонить.

– Но Ивар пусть не надеется!

– Да не Ивар вовсе, а тот, в клетчатой куртке – Видвуд. Просил только, чтоб кто–нибудь из вас позвонил сестре, что он не придет.

Когда Саша успел его уговорить? Я и не заметил.

Преодолев ручей и выгон, входим в лес. Вскоре он начинает редеть, между деревьями уже виднеется лакированный бок нашего микроавтобуса.

– Шеф трезво смотрит на вещи, он упрекать не станет. Пистолет есть.

– Есть. Только дай еще несколько патронов.

– Вот с парнем проблема. – Я отдаю Саше запасную обойму. Что–то надо придумать.

– Да, про него я забыл.

Илгонис Алп недоуменно смотрит на мой свитер и, наверно, не может взять в толк, куда подевалась моя куртка, но когда за руль садится Вилманис, он, кажется, все понимает.

Возвращаемся в управление.

Вежливость Алпа восхитительна – он садится только после того, как сажусь я, ни о чем не спрашивает, терпеливо ждет: Ивар ушел наверх с Вилманисом, и мы в кабинете остались вдвоем.

Чтобы немного оттянуть начало трудного разговора, я открываю форточку – пока мы отсутствовали, в комнате стало очень душно.

– Тебе, наверное, уже пора быть дома, – говорю я. – Может, после школы ты наметил какие–нибудь дела?

Илгонис мотает головой. В глазах пустота, он смотрит куда–то вдаль в окно.

– Кто же из вас был этот умник, кто все начал?

– Все мы хороши.

– Это я знаю. Но начал–то один из вас.

– Винарт. Ему попался клиент, которому был нужен мотор и оба моста. Наурис, как обычно, запутался в долгах, а мне в это время предложили детали для гоночного мотоцикла, но по сумасшедшей цене. Алп не дал бы. – И тут же поправляется: – Отец не дал бы.

– Разве спортклуб не обеспечивает запчастями?

– Когда есть, то дают, но чаще их нет. Разыскивать, комбинировать и покупать приходится самим, если на соревнованиях не захочешь плестись в хвосте. Когда мотоцикл не тянет, то и на третье место нечего рассчитывать. Вы думаете, этого Грунского – Винарт?..

– Мы отклонились от темы.

– Я понимаю, вы не хотите говорить со мной об этом, но, мне кажется, вы ошибаетесь. Мне в тот день очень повезло – как только я вышел на шоссе, сразу «проголосовал» и сел в легковую машину. Водитель был настоящий джигит, который мчится ради собственного удовольствия – минут сорок, и я уже был в Риге. Он подвез меня почти до места работы Винарта, и я зашел посмотреть. Он еще работал. Я сказал, что все в порядке, что это шестая модель и машина совсем новенькая – та самая, которую я присмотрел. Винарт спросил, пришел ли старик, я сказал, что уже на хуторе. Хорошо, говорит, тогда все в порядке. Денег, которые он мне обещал, у него при себе не было, и он сказал, чтобы я зашел около десяти вечера, потому что у него много работы и он задержится. А дома, мол, у него как раз пятьсот рублей.

– Так дешево?

– Винарт знает, что мне больше некуда девать машину, вот и жмотничает.

– Дальше… Продолжай…

– В половине одиннадцатого Винарта дома еще не было, и я отправился к нему в гараж. Он только что закончил и мылся в душе. Сказал, что все равно не успел закончить сборку – он ремонтировал свои «Жигули». Извинился, что деньги все–таки не сможет дать, потому что случилась очень выгодная покупка и он не хочет ее упустить – бывают такие спекулянты, которые продают запчасти значительно дешевле, но оптом. Сказал, что у меня, мол, все равно ничего не изменится, если я подожду до утра. И чтоб поднять мне настроение, подарил комплект венгерских свеч зажигания. Я очень обрадовался.

– Оставим прах Грунского на некоторое время в покое и вернемся к вам троим. Итак, инициатором первой кражи был Винарт?

– У него был клиент, которому понадобился мотор и оба моста. Он встретил Науриса и обмолвился об этом, но Наурис ведь ничего без меня не может, разве что сидеть за рулем.

– Неужели он стал с вами общаться? Ведь вы в прошлый раз его предали.

– Винарт понимает, что другого выхода у нас не было. Да и сам он поступил бы так же. Мы ведь не говорили, что он украл запасное колесо, мы просто говорили, что ничего про колесо не знаем. У Винарта еще со школьных лет симпатия, к Наурису. Раньше он ради Науриса готов был хоть в огонь, Наурис мог командовать им, как хотел. Наурис был сильнее, умнее, к тому же – сын профессора; Винарт очень гордился, что с ним дружит такой парень. Раньше его даже приглашали в гости к Наурису домой. И если бы Наурис его попросил как следует, он взял бы на себя даже кражу «Москвича». А теперь все иначе. Теперь Винарт – банкир и сознает свое могущество. Наурис еще пытается изображать хозяина положения, но в конце концов вынужден идти на поклон к Винарту.

– Тогда, в первый раз, – глубоко вздохнув, продолжает Илгонис Алп, – Винарт сам присмотрел машину. Во дворе на улице Авоту. Мы с Наурисом угнали ее в Ропажский лес и разобрали, а вечером на профессорской «Волге» отвезли детали в гараж, который Винарт арендовал для халтуры. До сих пор удивляюсь, как мы вдвоем ухитрились погрузить мотор в багажник. Винарт заплатил очень хорошо и предупредил, чтобы туда в лес мы больше не ездили, но, как я потом узнал, Наурис все же съездил и забрал колеса. Сказал, что продал их за гроши, потому что в магазинах тогда колес было навалом.

– А впоследствии Винарт заказывал вам какие–нибудь детали или вы с Наурисом действовали на свой страх и риск?

– По–всякому было, – Илгонис опустил голову. – Я вам честно рассказал, как все началось.

– Если бы я позволил тебе позвонить домой, ты смог бы придумать какую–нибудь правдоподобную причину, почему не придешь домой?

– Нет, это невозможно. Мать побоится разрешить из–за Алпа. Он требует, чтобы самое позднее в одиннадцать я был в постели.

Мое положение неприятно осложняется.

– Когда вы с Наурисом и Винартом договорились встретиться?

– Никакой особой договоренности нет. Если кому потребуется, тот и даст знать.

– Позвонит?

– Позвонит или придет. Нет, не Винарт – Наурис.

– Что произойдет, если ты позвонишь домой и не будешь просить разрешения, а просто скажешь: я жив–здоров, не волнуйтесь, но домой сегодня не приду.

– Алп будет рвать и метать и начнет звонить по всем знакомым, чтобы выяснить, где я. Прежде всего профессору, решит, что я где–то вместе с Наурисом. Кроме того, Алп знает, что я никогда не посмею так сказать, и поймет, что случилось что–то особенное. И вообще – я звонить не буду. Я сыт по горло моралями, дома ничего, кроме них, не слышу. Оставьте меня тут внизу в камере или отправьте в тюрьму – мне теперь все равно. Пожалуйста, хватит на сегодня.

Через какое время начнется цепная реакция? Алп позвонит профессору, профессор разбудит Науриса, у Науриса будет причина поспешить к Винарту. Они оба знают Илгониса и именно поэтому, скорее всего, решат: случилось самое худшее, и поторопятся замести следы – начнут прятать, выбрасывать… Кажется, Саша напрасно сидит в сарае, хотя… Может быть, как раз туда оба и устремятся? Но дело в том, что мы должны взять их по одному. Показаний Илгониса Алпа достаточно для того, чтобы задержать Науриса Наркевича, но достаточно ли для доказательства его вины? Кроме того, приходится считаться с тем, что профессор – сильный противник, и ради единственного сына он бросится в какой угодно бой. Ведь один раз он уже это сделал. Значит, опыт имеет. И помощников найдет юридически образованных и хитрых. Как яхтсмены при встречном ветре умеют прийти к цели, так и эти изворотливые люди используют все способы до последнего, всю гуманность наших законов, чтобы выручить своего подзащитного. Они вынудят меня перейти от наступления к обороне. И тогда заговорит тяжелая артиллерия профессора Наркевича – нашей звезды первой величины, – чтобы окончательно выбить меня с занятых позиций. Во всяком случае, они сумеют добиться хотя бы одного – кражей автомобилей оттеснить убийство Грунского на задний план, хотя я могу дать голову на отсечение, что кражи с этим как–то связаны. Краденая машина, в которой ждут, чтобы отвезти… Хлороформ… Связь есть – это точно, и я должен хотя бы нащупать конец ниточки. На это нужно время, а его–то у меня уже нет.

Ивар приносит из буфета тарелку с бутербродами: мы не ели с самого утра. Разделив их по–братски с Илгонисом Алпом, мы закусываем. Он ест очень аккуратно: губы сомкнуты, жует неслышно, не уронив ни крошки.

– Что бы ты сделал, если бы я отпустил тебя домой?

– До утра?

Ивар смотрит на меня с удивлением: мол, думаешь, у тебя шкура дубленая, все выдержит? Ни Спулле, ни Шеф такой шаг не одобрят. Риск может ускорить ход расследования, но может и замедлить его раза в три.

– Может, и дольше, а может, до утра. Сам еще не знаю. Если бы это зависело только от меня, я оставил бы тебя на свободе до суда. Только не питай на этот счет иллюзий – вторично суд условно не приговорит.

– Спасибо за откровенность. Лучше останусь здесь. Мне будет трудно ждать ареста, и от отчаяния я могу наделать глупостей. Боюсь, сам себе не доверяю…

Ивар прав – я чуть было не совершил ошибку. Но, освободив Илгониса, я выиграл бы хоть полдня – ведь не побежал бы он к сообщникам, побоялся бы, что на суде это всплывет и при определении наказания это обязательно учтут. Он прекрасно понимает, что игра проиграна.

Ивар вынимает из шкафа «Орбиту». В отличие от меня, музыка ему не мешает работать, он утверждает даже, что при музыке меньше устает.

Стрелка искателя скользит по шкале, на коротких волнах – писк и шум.

Ритмичная музыка, поет низкий женский голос – должно быть, негритянка.

– Позвони Винарту и пригласи его на какую–нибудь вечеринку. Я обеспечу музыкальный фон, – говорит Ивар. – Адрес придумай такой, чтобы он не нашел.

– Не буду я звонить.

– Почему?

– Это нечестно.

– А красть машины – честно?

– Все равно звонить не буду.

Браво, мальчик! Ты еще не опустился на дно, из тебя, может, еще получится мужчина. Хотя ты мне и доставляешь немало хлопот. Большинство в подобных случаях готовы не только звонить, но и глотку перегрызть.

– Пора кончать. По кроватям! – командую я.

Хотел сказать «по домам!», но из–за мальчишки постеснялся. У него еще долго не будет дома.

В три часа ночи меня будит телефонный звонок. Саша.

Он почти в отчаянии.

– Может быть, удастся перехватить под Ригой, – успокаиваю я его. – Назови номер машины, я свяжусь с постами автоинспекции.

Записываю.

Звоню в автоинспекцию, мне обещают помочь.

Звоню Ивару. Трубку не поднимают. Вспоминаю, что позавчера он дал мне еще один номер телефона, сказав: «Если нигде меня не найдешь, звони, может оказаться, что я там».

А, голос мне знаком, нам случалось говорить по телефону, только такой заспанной я вас еще не слышал. И мимоходом мы, кажется, однажды виделись. Когда вы звоните, всегда вежливо спрашиваете: «Пожалуйста, нельзя ли позвать Ивара?»

Я обращаюсь к женщине именно с этими словами.

Небольшая заминка.

– Сейчас!

Все в порядке. Ивар сразу побежит, и он, конечно, будет первым, я ведь выезжаю из Юрмалы.

Надеваю форму, чтобы никому не пришло в голову проехать мимо, когда я подниму полосатый жезл автоинспектора. Этот жезл отличная штука. Кто–то сказал однажды: «Это все равно что поднять руку с червонцем. Даже больше!» Не стану спорить – червонца мне жаль.

Глава XVII

Ему всегда хотелось быть на месте того, другого.

Нет, это была не зависть, – зависть появилась гораздо позже, – просто он не хотел быть самим собой: себя он иногда презирал и ненавидел. Не потому что тот, другой, жил в светлой, просторной квартире и его шикарно одевали, а у Винарта брюки на заду всегда блестели и штанины были слишком короткими. И не потому, что Наурису всегда дарили новые вещи, а старые Спулга Раймондовна без лишних церемоний отдавала его матери, если в ближайшее время у Винарта не было ни дня рождения, ни именин или вообще какого–нибудь праздника, когда принято делать подарки. А в праздники или на день рождения Спулга преподносила непосредственно Винарту то коньки Науриса (прямо с ботинками), то почти не ношеный джемпер или набор столярных инструментов, который он только открыл и посмотрел, – все это было аккуратно завернуто и приложена поздравительная открытка. Это были вполне хорошие вещи, в комиссионном магазине их можно было бы легко продать, и пока Винарт еще не ходил в школу, ему они очень нравились, потому что, одеваясь в вещи Науриса, он походил на него. Матери вещи нравились и позже, когда он, плача от стыда, отказывался надевать Наурисовы джемпера и куртки, лишь бы не слышать реплик, брошенных вслед или сказанных в глаза: «Опять ограбил платяной шкаф Наркевича!» Когда он рассказал об этом матери, она лишь проворчала сердито: «Откуда им знать, может, я заплатила за эти вещи!» Спулга отдавала помногу, целыми свертками – Наурис был здоровым и рос быстро, а Винарт часто пропускал занятия из–за болезней и был освобожден от уроков физкультуры.

Он восхищался силой Науриса – левой рукой тот мог поднять двухпудовую гирю двадцать восемь раз подряд. Гиря стояла в саду за домом, Наурис был еще подростком, когда, сбросив рубашку, продемонстрировал: «Считай!» Мускулы перекатывались под кожей. Лицо сначала покраснело, затем стало бледным. Глаза застыли, словно стеклянные, и дух его как–будто воспарил далеко, если вообще дух был в этом теле, которое двигалось механически, как машина.

– Двадцать восемь!

Гиря с глухим стуком упала в траву.

– А ты?

– Я даже поднять не смогу.

– Попробуй!

– Не хочется.

– Попробуй, тебе говорят!

Винарт схватил двухпудовую гирю, но смог подтянуть только до груди.

– Бросай на землю, хиляк, еще грыжу заработаешь!

Наурис уже надел рубашку, вынул из кармана брюк две шоколадные конфеты – это всегда были самые лучшие: «Кара–Кум», «Южная ночь» или «Трюфели» – и самую помятую бросил Винарту, прицокивая: «Тцц! Тцц!» Винарту казалось, что он бросает с таким расчетом, чтобы конфету можно было поймать в воздухе лишь теоретически, практически же ее всегда приходилось поднимать с земли. Винарт уже несколько раз давал себе слово, что больше ни за что не станет поднимать конфеты, но во рту предательски набегала слюна и он убедил себя, что, поступив так, незаслуженно обидит Науриса. В школе они сидели за одной партой до восьмого класса, окончив который, Винарт пошел работать.

Если бы ему удалось победить хоть в одном виде спорта!

После уроков, когда собирались играть в футбол, из–за Науриса капитаны чуть до драки не доходили, а Винарта брали лишь в том случае, если, кроме него, не было никого другого – даже из младших классов. Как он тогда старался! К сожалению, чрезмерное старание обычно бывает непродуктивным – он запутывался в собственных ногах, и мячом сразу завладевал противник, или мяч с подачи летел совсем не туда, куда нужно. У него была весьма скромная мечта: играя вместе с Наурисом в нападении, забить несколько голов – хоть хитростью, хоть недозволенными приемами. Но они почти всегда оказывались противниками, и Наурис одним своим присутствием парализовывал его, а товарищи по команде позже говорили: «Блошиный король заодно с Наурисом!» Наурис же самодовольно смеялся и бросал ему конфеты: «Тцц! Тцц! Тцц!» Мало или много их было у него, но Винарту они доставались всегда. Блошиный король! Откуда только взялась эта блоха тогда! На уроке химии. Сидит себе на щеке. Он поймал и раздавил ее ногтем, а Наурис с отвращением отвернулся: «Блошиный король!» Винарт решил, что теперь все подумают: дом их полон блох, потому что мать работает дворничихой, а в другом домоуправлении еще моет лестницы и живут они в полуподвальной квартире–дворницкой. Квартира вообще–то была ничего, только темновата.

Мать рассказывала, что раньше было принято дворникам давать чаевые и дед в календаре отмечал все юбилейные даты жильцов, а в первый день Нового года у него обычно набирался полный карман серебряных латов, потому что он звонил в двери всех квартир подряд и говорил свое пожелание: «Счастливого Нового года, уважаемый господин!»

– Копченый окорок тогда стоил двадцать сантимов кило, а деревенское масло на рынке – один лат шестьдесят сантимов. Из довоенных жильцов осталась только Спулга, она одна еще поддерживает старый порядок и никогда меня не забывает.

Мать плакала, когда пришлось обменять дворницкую квартиру.

В старших классах Наурис начал лениться, и Винарт решил обогнать его в учебе. Он зубрил иностранный язык и готовил домашние задания прилежно, как никогда. Мать недоумевала – мальчишку не оторвать от учебников. Наурис по утрам и на переменах просил у него списать домашнее задание, но в конце четверти оказывалось, что у Науриса отметки все же лучше – ему достаточно было лишь чуть–чуть подтянуться, и пятерки сыпались сами собой: один раз прочел стихотворение – и уже помнил его наизусть, один раз перечитал новые иностранные слова – и уже знал их.

Улица была пуста, и шаги гулко отдавались в тишине. Тьма наступала со всех сторон, окна лишь кое–где светились. Во многих окнах мерцал голубоватый отсвет. Винарт пытался вспомнить, что же сегодня такое интересное показывают по телевидению – почти все смотрят.

Судя по запаху, Наурис пил коньяк.

– Вообще ты мне подложил свинью, – сказал Винарт. – Пока домой, пока обратно – целый час пропал!

– В другой раз носи деньги при себе!

– Ты поил его коньяком?

– Нет, водкой. Коньяку я дернул в Игавниеки, пока ожидал автобус.

– Надо было «голосовать».

– Не хотелось стоять с поднятой рукой, словно нищему. Мне нужно было выпить чего–нибудь, чтоб успокоиться. Хлороформ–то его не свалил! Полстакана выпил и вдруг словно захлебнулся. На губах выступила пена, взревел и кинулся вон. Я не сразу сообразил, что делать, ноги у меня словно одеревенели.

– Ты что, мало подмешал?

– Хлороформа? Скорее, у моего старика он выдохся от долгого хранения в шкафу. В водку я налил лошадиную дозу. Как быстро он бежал и как орал на бегу!

– Разве у хлороформа такой характерный вкус, что он не допил и побежал?

– Не знаю, – Наурис пожал плечами. – Узнать он меня не мог: мы виделись только один раз – он тогда делал нам камин. В таком случае он сказал бы, когда мы собрались пить. На закуску у меня была копченая салака. Я выложил на стол и развернул бумагу. «Эй, босс! – кричу. – Иди салаку жрать!» Слышу, скребет где–то за трубой. Чтоб быстрее сообразил, я звякнул стаканами. Прибежал сразу. Грязные руки потер о бока.

«Сухого или водки?»

«Лей, что покрепче!»

«Смотри, не нажрись, не сможешь работать».

«Лей, не жмись! Нечего звать, если жмотничаешь».

«На, лей в кишки!»

– Подожди меня здесь, я схожу за деньгами, – сказал Винарт. На него вдруг напала какая–то странная слабость, голова слегка кружилась, ноги подгибались. Только сейчас он начал соображать, что натворил – он нанял убийцу.

– Как он бежал и орал! У меня волосы встали дыбом! Ну, думаю, сейчас свалится, должен свалиться… Ни черта! Бежит под горку и орет без слов – как недорезанная скотина! Я прямо вспотел от страха: заберется в лес, ищи его потом там! Я за ним во весь дух, а револьвер тяжелый, болтается в кармане – когда поехал, на всякий случай взял из тайника. Хотел уже было бабахнуть в него, да вовремя опомнился – будет шум. Услышит какой–нибудь лесник, подумает, что браконьеры, и нагрянет потом. Возле речушки он споткнулся. Когда поднимался, я стукнул его рукояткой. Прямо по затылку – бац, бац – и готово. Он только как–то жалостливо просипел.

– Дальше ворот не ходи…

– Хорошо. Знаешь, закопать его я не смог. Тыкал лопатой и тут и там – везде такой грунт, что о яме нечего и думать. Оттащил в кустарник у заливчика, где никто не ходит, прикрыл хворостом.

– Ты спятил!

– Между прочим, мы не договаривались о том, чтобы закопать.

– Там его оставлять нельзя!

– Да успокойся ты, кто его станет искать!

Винарт из последних сил поднялся по лестнице и вернулся с деньгами – пачкой пятирублевок в банковской упаковке. Он хотел бросить ее Наурису так, чтобы ему пришлось поднимать с земли, он уже десятки раз пробовал на слух, как прозвучит: «Тцц!», но так и не сказал ничего – отдал Наурису в руки.

Больше всего ему хотелось сейчас, чтобы убийца исчез, его присутствие внушало ему ужас, потому что это был не человек, а какая–то модель человека, сотворенная бесстрастными конструкторами: у нее есть разум и мускулы, но совершенно отсутствуют эмоции, и она никогда не узнает, что кому–то может быть больно, она может убить задешево или совсем даром – шутки ради или так просто, мимоходом.

Он надеялся, что одержит верх над Наурисом, но оказалось, что это невозможно, как невозможно одержать верх над неживым, но мощным механизмом.

Наурис снова оказался сильнее, в глубине души Винарт завидовал ему и восторгался им – человек, который посмел убить.

– До свидания.

– Чао!

Он уже не мог дойти до квартиры, сел на ступеньку лестницы.

«Я хотел свить веревку, на которой водил бы их обоих с профессором, а вместо этого свил петлю, которая меня самого удавит!»

Он понял, что зашел слишком далеко, но какой теперь толк от этого вывода?

И все же он заставил себя вернуться в гараж, потому что около десяти часов должен был прийти Илгонис.

«Илгонис в суде сможет засвидетельствовать – Кирмуж работал весь вечер в гараже».

Находясь полтора года в заключении, он не переставая думал о мести. С первого дня до последнего. Отомстить Спулге, профессору, Алпу, Илгонису – всем. За себя, за Магоне, за то, что Магоне у него больше нет.

Шли месяцы, но жажда мести не очень усиливалась, но и не унималась. Ночами, когда он просыпался, или вечерами, когда ворочался без сна, он отрабатывал ее план. На самом деле это была лишь игра, которая помогала коротать время и ждать освобождения, но он старался уверовать в нее. На свою силу он не мог рассчитывать, он мог надеяться лишь на хитрость и злость. Он упрячет Илгониса и Науриса за решетку! И чем больше будет срок, тем лучше, тем больнее это ударит по родителям! Когда зачитают приговор и Науриса с Илгонисом поведут из зала суда, он, стоя в дверях, скажет с улыбкой: «Это я вас предал! Я донес в милицию!»

Продавая мотор и оба моста с первой из украденных Илгонисом и Наурисом машины. Винарт, все устроил так, что его соучастие доказать нельзя было никак – клиент покупал непосредственно у Науриса и Наурису же отсчитывал деньги. Винарт был от этого довольно далеко, во всяком случае, так далеко, чтоб закон не мог задеть его. Казалось, он уже выждал достаточно, настала пора действовать, но деньги текли и текли, его престиж как мастера, умеющего достать дефицитные запчасти к мотору, рос, его благосклонности уже добивались. Честолюбие ему было не чуждо, он понял, что теперь на голову выше Науриса, который стремительно катился вниз, хотя и оставался еще барином, теперь даже большим барином, чем прежде.

«Я ведь могу спокойно наблюдать, как он медленно тонет, причем сам при этом нисколько не пострадаю!»

Теперь старшие бухгалтеры и главные инженеры, товароведы и журналисты разговаривали с Винартом иначе и обсуждали всякие проблемы как с равным. Мысли, услышанные от одного, он мог другому выдавать за свои, иногда он даже испытывал чувство превосходства, показывая клиенту изношенные детали и объясняя, по какой причине это произошло и что частично виноват в этом завод, где не полностью соблюдается технологический процесс. Будни тоже стали приятнее, он чувствовал себя на особом положении: клиенты старались ему услужить, кто как умел (рука руку моет!), мать совсем загордилась – даже в булочную ходила через служебный вход.

Теперь он все сильнее нуждался в услугах воров и потерял последнюю возможность отомстить, потому что понемногу утратил и осмотрительность, которую так соблюдал вначале.

«Разве это будет месть, если я и сам пострадаю? И вообще, можно ли отомстить Наурису? Можно ли отомстить бетонной глыбе? Ее можно разбить на куски, но отомстить ей нельзя».

Жизнь была прекрасна, хотя и полна мелких страхов: к скупщикам краденого закон относится довольно терпимо.

Но тут на голову свалился этот Грунский, которого он никогда даже не видел.

– Знаешь, о чем я подумал… Не сохранились ли у тебя контакты с кем–нибудь из колонии?

– Так, иногда на улице кое–кого встречаю…

– А не было ли среди них какого–нибудь настоящего потрошителя? Такого хулигана, у которого в башке пусто, а кулаки как чугунные гири. Видишь ли, в чем дело… Моих знакомых… Можно сказать, друзей семьи… А ты тут между делом мог бы кое–что заработать. Их терроризирует отвратительный, спившийся субъект. Они уже все перепробовали – и по–хорошему, и по–плохому, ничего не помогает.

– Пусть обратятся в милицию.

– Нет, в милицию нельзя – дело семейное. А что милиция! Не приставят же к ним сержанта. Может, на какое–то время упрятать его в Олайне? Он, кажется, нигде официально не работает.

– Это будет долго тянуться. Я знаю таких, кто месяцами слоняется на свободе, хотя направление уже получил. Не хватает мест.

– Найдись у тебя надежный парень, который пересчитал бы ребра этой сволочи и внушил бы, что тот получит еще, если сунется, куда не следует, то, может, он и отстал бы. Твой парень получит денег столько, сколько надо, – это уж я лично гарантирую. Знаешь, ведь бывают такие люди, с которыми иначе нельзя – только палкой по башке.

– Старый?

– Да, тут волноваться нечего! Лет шестьдесят, к тому же совсем спился!

– С такими стариками надо обращаться осторожно: еще испустит дух, когда начнешь говорить по душам.

– Ха! Так было бы даже лучше! О таком никто не заплачет, и искать его тоже не станут!

«Вначале еще ничего, а теперь уже предлагает убить! Он и впрямь этого хочет! Просто такая мысль не приходила ему в голову», – подумал Винарт.

– Разговор у нас с тобой с глазу на глаз. Тебе совсем ни к чему знакомиться с моими друзьями, а мне не обязательно видеть твоего хулигана. Только чтоб не получилось так: возьмет деньги и прости–прощай!

– Фирма гарантирует!

– Я могу организовать так, чтоб он тебе позвонил. Как бы для того, чтобы сделать камин. Он печник. Этому вонючке очень по душе, когда к нему обращаются: господин Грунский. Более того, он настаивает на этом! Наверно, все же не следует давать ему номер своего телефона – надо придумать что–нибудь другое, чтобы познакомить вас.

– Думаете, оттуда, – Винарт выразительно поднял глаза к небу, – ему удастся кому–нибудь позвонить!

– Ты… серьезно?

– Нет, шучу! А вот тот тип, которого я имею в виду, может, не понимает шуток?

– Ну вот, еще раз подтверждается то, что природа не терпит пустоты! Даже гангстеры, оказывается, нужны. Поговори, дело не срочное, но я очень хочу помочь этим людям – они мне дороги и близки. Убивать, может, и не обязательно, а… Сколько это будет стоить?

– Таких расценок, профессор, не бывает. Но я думаю, что не очень дорого.

– Ловлю тебя на слове! Он довел этих людей до отчаяния. Им ничего другого не надо – просто чтоб больше не появлялся.

Винарт закончил регулировку карбюратора, вытер тряпкой запачканные маслом руки и захлопнул капот.

– В порядке?

– Фирма гарантирует. Засорился жиклер, поэтому мотор и глох на малых оборотах.

– Сколько?

– Не возьму же я с вас деньги за такой пустяк!

– Я так не согласен!

– Хорошо, сочтемся, когда приедете в следующий раз.

– Только не забудь! До свидания!

«Волга» стремительно рванулась с места, как на гонках – профессор любил ездить быстро.

Позже Винарт оправдывался сам перед собой: «Я вовсе не хотел быть замешанным в убийстве, идея добавить в водку хлороформа принадлежала Наурису.

Ведь я в медицине ни чуточки не разбираюсь, знаю только, что хлороформ применяют, когда необходим наркоз. Но ты не возразил, когда Наурис предложил это! Потому что хотел, чтобы Наурис стал убийцей, подумал – он окажется в твоей власти, но просчитался и теперь понял – он и тебе может всадить нож в живот. Без лишних эмоций – даже из–за денег. А теперь ему всегда не хватает денег, и он уже не выбирает средства, когда хочет их добыть. Как он однажды из–за пустяка подрался с парнем возле пивного ларька в Межапарке. Так двинул ему кружкой в лицо, что тот сразу свалился, заливаясь кровью. Ты испугался неприятностей – люди разбежались с криками: «Милиция!», ты пытался оттащить его, а он продолжал пинать лежащего парня ногами и под конец на глазах у всех сорвал с его руки часы. Нет, ты не собирался шантажировать Науриса и профессора, достаточно было сознавать, что ты способен на это. И все же тебе не удалось остаться в стороне, ты замешан, ты соучастник! Кто придумал привезти Грунского на украденной машине, а потом разобрать ее? Ты! Кто придумал, что Илгонис привезет жертву и больше ничего знать не должен? Ты! Ведь ты боялся – вдруг Наурис не сумеет своевременно угнать машину, а Грунский узнает Науриса и, заподозрив неладное, откажется ехать.

Соучастие в убийстве. Соучастие в предумышленном убийстве. Ужас! Какой я дурак!

Спасаться! Спасаться немедленно, пока еще не хватились. Когда станет допрашивать милиция, будет уже поздно! До допроса не должно дойти ни в коем случае!

Наурис скоро попадет за решетку, тут уж нет сомнений. Может быть, профессору и Спулге удастся его выручить еще раз, но поможет ли это? Разве что на неделю. А вообще–то… Провал не мешало бы ускорить. Только не из–за машин, а из–за чего–нибудь другого. Пусть обчистит квартиру… Телесные повреждения тоже сгодились бы… Этот парень возле пивного ларька в Межапарке… А если уголовное дело было заведено уже тогда и сейчас виновного разыскивают?

Свидетелей было много, следователь, может, даже обрадовался бы звонку… Очень было бы полезно в этой сложной ситуации Наурису на какое–то время исчезнуть со сцены. И для меня, и для самого Науриса полезно. Только про машины милиция не должна дознаться! А этот парень из Межапарка все же не годится – еще приплетут меня, ведь за мной судимость.

Грунского нельзя оставлять в кустах. Весной на него наткнутся рыболовы. Надо закопать».

Через несколько мгновений у Винарта созрел другой план. Лучше.

Ключ от профессорского гаража несложный, он его видел десятки раз…

Ехать. Сейчас же. Чтобы к утру вернуться.

Ночью ехать надо осторожно: только по середине шоссе, чтоб была возможность объехать с обеих сторон, вдруг кто–нибудь тащится без света, стоит на обочине или выскочит перед самым носом.

Хороша профессорская «Волга» – тянет что надо.

Он переехал речку. Вот и «Ценас». Луч фар погладил каменную стену дома.

Винарт включил свет в большом помещении и взялся за дело методично, медленно, как опытный криминалист.

Чтобы не смазать отпечатки пальцев, он брал стаканы со столика пинцетом, и каждый клал в отдельный полиэтиленовый мешочек. Затем настала очередь бутылки с водкой, вторую – с вином – он не нашел нигде. Видно, Наурис прихватил с собой и, выпив по дороге в Игавниеки, бросил где–нибудь в кустах.

Бутылка была почти полной – смесь водки с хлороформом, – и прежде всего он заткнул ее пробкой.

«Я, товарищ следователь, ничего не могу сказать по этому поводу, лично мне ничего не известно. С Грунским, – если вы утверждаете, что его фамилия Грунский, то я обязан вам верить, – я договаривался как с печником. Он обещал мне сложить камин, и я попросил Илгониса Алпа, чтобы тот его привез. Но, как потом выяснилось, он к работе не приступал. Договаривались мы по телефону, я даже не видел его ни разу. У меня к нему нет претензий, но за несделанную работу платить я тоже не намерен. Что? Умер? Ну, теперь–то мне хоть ясно, почему он не звонил больше».

Часть инструментов печника валялась на полу возле трубы, часть была в мешке.

Он все собрал.

У Винарта на хуторе было несколько небольших, но надежных тайников – Наурис и Илгонис знали только об одном из них. Между огромными ржавыми шестернями, когда–то приводившими в движение жернова. Вооруженный лишь карманным фонариком, он чуть было не замерз, ощупывая ледяное железо. Наконец все же отыскал щель, но глубоко совать руку было противно – словно в нору водяной крысы.

Есть! Пальцы нащупали и вцепились в промасленную тряпку, которой была обернута жестяная коробка. Сверток был большой, из щели вылезал с трудом, как пробка из бутылки.

Вернувшись в большое помещение, он положил сверток на стол и развернул тряпку. Коробка почти вся покрылась ржавчиной, хотя кое–где еще сохранилась краска и отдельные слова можно было разобрать: «В/О «Плодэкспорт“, солодовый экстракт».

На удивление, крышка подалась довольно легко.

Револьвер был завернут еще в одну промасленную тряпку.

Большой, тяжелый, весом с килограмм. Винарт не стал трогать оружие, чтобы не оставить отпечатков своих пальцев.

Еще с детства огнестрельное оружие вызывало в нем неприязнь, смешанную со страхом, – почти такую же, какую вызывала кровь. Видя, с каким восторгом мальчишки рассматривают оружие, он тоже пытался изобразить большой интерес, но у него это никогда не получалось правдоподобно.

Устройство револьвера было очень старое и простое, он увидел, что курок не взведен. Это его немного успокоило.

Опытным глазом слесаря он сразу отметил, что на рукоятке недостает кольца, куда вдевался шнурок. Городовые и царские урядники, которых теперь можно увидеть лишь на старинных фотографиях да в фильмах, крепили кобуру к ремню плетеным шелковым шнуром, завязанным замысловатой петлей. А на этом револьвере кольца не было, от него осталось лишь гнездо в том месте, где было кольцо.

Может, оно сломалось, когда Наурис рукояткой ударил Грунского по голове?

Восьмигранный ствол, почти по всей длине его выгравирована надпись: «J. B. Ronge Fils a Liege». Наверно, название оружейного завода. Конечно, название.

«Зачем Наурис купил его? На кой черт он ему понадобился? Не задумал ли он что–нибудь ужасное? От него надо отделаться поскорее. На хутор больше ни одной машины! Пусть отгоняют в лес и разбирают сами. Транспорт для перевозки запчастей пусть тоже ищут сами».

Эти красные «Жигули», которые еще целехонькими стояли посредине помещения, он тоже отогнал бы и бросил где–нибудь, если бы не возможность быстро и хорошо подзаработать: некоторые клиенты ждали «посылки с запчастями прямо с завода».

«Засунуть револьвер обратно в щель или перепрятать? Вместе со стаканами, бутылкой и инструментами Грунского?»

«Скажу честно, товарищ следователь, подозрения у меня были. Эта жидкость в бутылке из–под водки, которая стояла на столе, имела странный запах. Я еще подумал: кто способен это пить? Меня, товарищ следователь, за полтора года заключения выучили – знаю, какое значение имеют вещественные доказательства, поэтому я их все собрал и положил в надежное место. Мое положение, в конце концов, самое неприятное: ранее судим, владелец хутора. Хотя со случившимся я никак не связан. Вы спросите, почему я не сообщил о том, что по пьянке мне рассказал Наурис. Я боялся! Выйдя из тюрьмы, он со мной рассчитался бы. А я не хочу стать инвалидом из–за какой–то глупой ссоры двух пьяниц. Нет, я не знаю, кто принес бутылку – Наркевич или печник, кто из них начал ссору, тоже не знаю. Наурис мне сказал только, что догнал вонючего старика возле речушки и ударил его рукояткой по голове. Револьвер? Нет, я не видел. Спрятан? Да тут везде можно спрятать. Знаете, однажды я заподозрил недоброе… Наркевич с коробкой, завернутой в тряпку, лазил по останкам железного механизма мельницы. Может, там и надо искать. Что потом было? Испугался, конечно, когда осознал, что натворил, и на отцовской «Волге“ отвез убитого в Ригу. И сбросил там в канаву: одежда на старике вымокла. Не мог же он его просто так бросить на улице! Не вносите это в протокол, я не подпишу! Да, боюсь! Вы Наркевича знаете один день, а я – двадцать лет. Ваши эксперты в машине за сиденьем найдут много всего. Будет там и кровь Грунского, и волосы Грунского тоже. Я к вам отнесся как к человеку, а вы хотите, чтобы меня избили до смерти. Не подпишу, ни в коем случае, хоть в тюрьму отправляйте!»

Винарт не мог и предположить, что Грунский окажется таким тяжелым и что до заросшего ивняком заливчика так далеко. Когда он, по нескольку раз останавливаясь, чтобы перевести дух, наконец дотащил старика до «Волги», стало ясно – в багажник он его не впихнет.

Он раскрыл с обеих сторон задние дверцы и, словно мешок, втащил труп на сиденье. С волос Грунского тоненькой струйкой стекала кровь, разбавленная водой, хотя, когда труп лежал на земле, рана казалась Винарту засохшей.

От отвращения его стошнило.

Потом он запер дом и, стоя с одножильным электропроводом в руках, огляделся. Ему нужен был камень. Взгляд его скользил вслед за лучом карманного фонарика по гранитным стенам дома, по фундаменту, но ничего пригодного он не заметил. «Найду по дороге», – решил он. Ему хотелось как можно скорее убраться отсюда.

«Волга» перенеслась через брод и закачалась на лесных ухабах.

Глава XVIII

К моему удивлению, я прибыл не последним – не хватает Саши. Вилманиса тоже не видно. Нет, Вилманис уже тут, стоит в стороне, разговаривает с одним из дружинников.

Шофер пустого служебного автобуса, подобравший меня по ту сторону Воздушного моста, притормозил и на прощанье поднял руку.

– До свидания, – говорю я и спрыгиваю в песок на обочину шоссе.

Наверно, изменилось направление ветра – стало намного холоднее, пронизывает сквозь шинель. Облака, черные и низкие, проносятся почти над верхушками сосен. Может быть, завтра наконец выпадет снег?

Контрольный пункт автоинспекции расположился почти сразу за пограничной чертой Риги. На горке. Огни города, как желтые светлячки, рассыпались позади.

Отличная двусторонняя магистраль стрелой пронзила темный лес. Лишь вдали, в самом конце магистрали, виден свет фар какой–то автомашины.

«Жигули» добровольцев–дружинников сбились стайкой, рядом – желтая милицейская «Волга» с фонарем–маяком на крыше.

– Выйдите из машины, пожалуйста, – говорит инспектор водителю, сидящему за рулем. – Я хочу проверить рулевое управление.

– Разве в этом году ввели еще один техосмотр? – Водитель высовывается из «Жигулей» и недовольно обращается к Ивару, который при свете карманного фонарика проверяет документы.

– Машина всегда должна быть технически исправной! – строго – не слишком мягко и не чересчур жестко – говорит инспектор. Белая и величавая, как лебедь, машина, хромированные молдинги так и сверкают.

На водителе модная кожаная куртка, облегающие вельветовые брюки – как с витрины магазина. Роста среднего, осанка полна достоинства. Лицо продолговатое и было бы приятным, если бы не рот, с прямыми, как от разреза ножом, губами. Ни дать ни взять – щеголь высшей пробы, если бы не большие красные руки со следами заживших и совсем свежих ссадин и с въевшимся в поры грязным машинным маслом.

У меня нет сомнений, что это Винарт Кирмуж: с другим Ивар не стал бы разговаривать.

– Вы, наверно, знаете майора Будулиса, – как бы между прочим бросает Винарт, и Ивар, все еще рассматривая документы, кивает. – Наши гаражи в одном кооперативе. Он всегда заходит ко мне проконсультироваться по вопросам ремонта. Больше, чем в автосервисе, дерут разве что в Луна–парке.

Ивар все еще просматривает документы, инспектор уже вышел из машины и направляется к дружинникам, остановившим две другие машины.

– Мы с майором довольно близкие друзья, когда встретите его, передайте привет.

«Быстро, однако, цыпленок оперился! Речь и манеры как у настоящего дельца!»

Тут я почувствовал – кто–то дергает меня за рукав. Саша. Я не заметил, как он появился. На руке у него моя куртка.

– Уж я голосовал, голосовал, но кто же ночью остановится! – Саша говорит тихо, отводя меня в сторону. – Да еще в такой куртке! Похож на взломщика первой категории. Кирмуж приехал и сразу задним ходом подогнал багажником вплотную к большим дверям. Я отправился звонить и даже не посмотрел, что он там загружает. Хорошо, что вы успели. Видвуд остался в сарае, продолжает наблюдение, он расскажет больше.

– Ничего не случилось бы, если бы ему здесь удалось проскочить мимо, – подходя к нам, говорит Вилманис. – Поймали бы возле гаража.

– Мы были вынуждены задержать мальчишку у себя. Может… Нет, я все–таки не верю, что именно это его напугало.

Слышно, как Ивар говорит, уже громче:

– Мне что–то не верится, что этой машине уже десять лет!

– Так ведь я поменял практически весь кузов! Спросите у майора Будулиса, он тоже видел, как я сваривал, потом красил. И все молдинги сменил – мне друзья привезли из Тольятти. Если сам умеешь и есть из чего… У меня есть кое–какие возможности достать запчасти, иногда могу помочь.

Лексикон профессионального дельца: «есть кое–какие возможности», «могу помочь». И предлагает без всякого стеснения, видно, мы уже дошли до того, что такое стало общепринятым, стало нормой.

– Знаете, у меня тоже есть кое–какие возможности, нам не мешало бы их обсудить, – Ивар, конечно, не может не дурачиться. – Откройте багажник.

– Зачем?

– Хочу посмотреть на ваши возможности.

– Там ничего нет!

Наверно, Ивар заранее договорился с дружинниками: двое тут же встали как понятые. Любопытство подталкивает к багажнику и нас.

– Вы, конечно, вправе потребовать от меня санкции прокурора, – миролюбиво продолжает Ивар. – Но в таком случае я буду вынужден задержать вас примерно на полчаса или немного больше.

– Пожалуйста! – Владелец отпирает крышку багажника своих белых «Жигулей», и взгляду открывается довольно вместительное пространство.

Лежит там лишь полуось с подшипником. Недолго бывшие в употреблении.

– Я же сказал, что тут ничего нет! Что вы вообще ищете! Опять кто–нибудь сбежал из колонии? – сердито спрашивает Винарт Кирмуж.

– А это? – Ивар кивает в сторону багажника и начинает писать протокол осмотра.

– В воскресенье я был на толкучке в Шяуляе. Там и купил, да поленился выгрузить из багажника. Ездить за неделю пришлось много и машину в гараж не ставил. – Увидев, что Ивар записывает, он, однако, начинает беспокоиться. – Между прочим, эти детали я купил не для себя, а для Ходунова. Послезавтра он с семьей выезжает на отдых в Татры, поэтому и просил меня подготовить машину к поездке. На вашем месте я к этому генератору даже притрагиваться не стал бы. Вы, конечно, понимаете, о каком Ходунове я говорю. Если не верите, спросите у майора Будулиса, он подтвердит! На сей раз – не тот случай, когда следует усердствовать. Что? Вы меня даже задерживаете? Да у вас не все дома! Извините, конечно, за выражение…

Потом он пытается выяснить, почему его задерживают, и, не получив ответа, упрямо замолкает. За руль его белых «Жигулей» садится Саша.

– Знакомое здание? – спрашиваю я его, когда мы останавливаемся возле управления милиции.

– Не имел чести бывать здесь.

Саша с Вилманисом покидают нас – им надо хоть немного вздремнуть. Потом они позвонят Спулле и начнут подготовку к обыску на хуторе «Ценас». Тянуть с этим нельзя. Нетрудно догадаться, что оттуда придется везти много всего, поэтому надо позаботиться о транспорте и помещении, чтобы все это разместилось более или менее наглядно. Ивар тоже отпрашивается на полчаса.

Из–за того, что Винарта Кирмужа взяли так быстро, я еще не обдумал план допроса, поэтому позволяю ему рассказывать о своей жизни вообще. О судимости, о заключении… Доволен ли работой, кто его друзья? Посмотрим, что именно он попытается скрыть из того, что знаю я.

Судя по его разговору с Иваром на контрольном пункте, он будет держаться упорно, вызывающе.

Слушать мне интересно – стараюсь понять, за кого он хочет себя выдать. Нет, имя называет настоящее и местожительство тоже настоящее, большая часть биографии также соответствует действительности, но, как только подходим к вопросу: «Кто же ты?», всякий раз у него наготове какой–нибудь козырь.

Однажды мне довелось быть на судебном заседании, где допрашивали квартирного воришку. Руководствуясь материалами дела, судья спросил его: «Как вы были одеты?» Во время суда на нем был серый ватник, который он получил в изоляторе.

В глазах парня за барьерчиком на скамье подсудимых вспыхнуло презрение. Он, ответчик, возомнивший себя патрицием, почти с отвращением смотрел на судью и заседателей – плебеев, на их обыденные приличные, но скромные костюмы и галстуки.

– Я всегда одевался фирменно!

– Конкретнее, пожалуйста!

– В соответствии с временем года. Летом я носил белую курточку. Супер–модель – три продольные линии по рукавам, на спине красные буквы «Marlboro». У меня были одни простые джинсы «Wrangler», а другие – вельветовые «Ted Wiljams». Это редкая фирма, думаю, что вторых таких в Риге нет. Туфли за восемьдесят рублей. На шее – золотая цепочка с моим знаком зодиака, на левой руке – серебряная цепочка с пластинкой автогонщика и золотые часы. Девушки, с которыми я встречался, тоже всегда были одеты фирменно…

– О девушках можете не рассказывать, продолжайте о себе.

– На осень я купил пиджак из темно–зеленой кожи. Бразильский. Фирмы «Harlou». К нему соответственно все остальное. В таком виде, как вы, я не ходил. (Понимай: мне было бы стыдно таким ходить.)

На его совести было несколько краж, поэтому он не мог не сознавать, что столь вызывающее хвастовство повлияет на меру наказания: отношение этого тунеядца к жизни и его благополучие вызовут у людей справедливое возмущение и подозрения, что некоторые его кражи остались нераскрытыми (преступления, которые рассматривались в суде, не свидетельствовали о том, что он загребал тысячи, без которых столь роскошная жизнь невозможна). Окончания заседания суда я в тот раз не стал ждать и не могу сказать, разоблачили судьи его ложь или нет. Но я знал, что это ложь, – я был в его квартире во время ареста и видел разворошенную постель с грязными измятыми простынями за пестрой ситцевой занавеской, кроме него, в комнате проживала старая тетка или какая–то другая дальняя родственница. Видел я также, как из–под кровати вытащили чемодан, набитый крадеными вещами, и его собственные нехитрые пожитки – их можно было надеть сразу все и рассовать по карманам. Да, среди вещей было кое–что модное, но не столь роскошное, какое могут себе позволить лишь спекулянты. Не было там ни золота, ни серебра, ни «Wrangler».

Вещи, которые он перечислял суду, были выдумкой, у него их никогда не было, он всего лишь нацеливал на них свою жизнь, как на далекий, едва видимый свет маяка – ни на что другое он свою жизнь сориентировать не умел, не хотел или не видел в том смысла. Куртка «Marlboro» и пиджак «Harlou» были его путеводными звездами, к которым он стремился и шел, не разбирая дороги. Окончил девять классов, его интересовала лишь внешняя оболочка жизни, а то, что у нее есть и содержание, до его сознания даже не доходило. Откуда только берутся такие убогие людишки, их идеал – рай с молочными реками и кисельными берегами, в котором порхают ангелы, одетые в вельветовые брючки, а с неба падает американская тушенка и льется какао фирмы «Hersley».

Лгал он убедительно и нагло, и если бы этого требовала мода, то он выдал бы за свой даже орден Меркурия, которым наградили почтового голубя: птица преодолела почти восемьсот километров, пролетев из Дании до Англии, и доставила важное секретное сообщение. И все же слушать эту ложь было полезно – ведь он рассказывал о том мире, в котором хотел бы жить. Когда я слушал его, у меня мурашки по телу бегали: такой не остановится в выборе средств. И еще одна мысль сверлила – если мы не одолеем его, то он одолеет нас!

А каким свой мир разрисует мне Винарт Кирмуж? И какое место он отведет в нем себе? Будет ли мир вращаться вокруг него, или он будет вращаться вокруг этого мира?

– Я хотел бы позвонить, с вашего разрешения, – Винарт протягивает руку к трубке.

– К сожалению, я не могу вам этого позволить.

– Смешно! – обиделся он.

– А разве у нас тут, как в комнате кривых зеркал?

Он еще колеблется, не знает, какой способ защиты избрать – пассивный или активный. Пассивный – не позволяет самоуверенность: он хороший мастер, знаток своего дела, знакомства с ним добиваются, и, наверно, он уже не ремонтирует машину любому и каждому. Клиент, по его мнению, должен быть если уж не столпом общества, то хотя бы его подпоркой. И прежде всего потому, что с рядового владельца «Жигулей» много не сдерешь – после покупки машины у него еще полно долгов, и хотя копейки он не считает, однако учитывает каждый рубль, потому что семейный бюджет переведен на положение строжайшей экономии.

А вот с живущими на широкую ногу можно вести себя свободнее – ведь они живут, как правило, не на зарплату, а на дополнительные доходы, удел которых – таять скорее, чем тают деньги, заработанные нелегким трудом. Живущих на широкую ногу обычно не интересует стоимость нужной им детали, они лишь спрашивают: «Вы сможете достать?» И сами ориентируются на цену черного рынка, как будто не существует ни автомагазинов, ни государственных прейскурантов. Особый интерес для таких людей представляет лишь качество работы, а умелые руки Винарта обеспечивали его всегда – он лучше проторчит под машиной лишний час, но добьется своего: сорвавшиеся с места «Жигули» его клиента не сможет обогнать никто.

– Скажите, по крайней мере, почему меня задержали, – Винарт нервничает не на шутку. – Среди ночи тащите сюда… За что?

– Генератор, кажется, был в употреблении.

– Ну и что? Новые на толкучке не продавали.

– Где, по–вашему, такой, почти новый генератор мог раздобыть человек, который продал его вам?

– Может, сменил мотор, а генератор оказался вполне еще пригодным. Спросите лучше, сколько я за эту дрянь заплатил. Бешеные деньги!

– Похоже, что генератор с краденой машины.

– Может быть. Откуда мне знать? Это дело милиции. Ходунов просил меня достать генератор, и я его купил. Он едет в Татры. Вы знаете, кто такой Ходунов? – Винарт выхватывает из кармана записную книжку и, раскрыв ее, подсовывает мне: – Позвоните и спросите – вот его домашний телефон.

– Ночью?

– Тогда выпустите меня. Его машина завтра к обеду должна быть готова!

– А если генератор в самом деле краденый?

– Интересно, как вы намерены это установить? Сделать меня виновным? Ха–ха, смешно! Мне просто смешно! – Винарт наглеет, он решил, что тут мы бессильны. – Почему вы не ловите тех, кто спекулирует возле магазина? Чем они, по–вашему, спекулируют? Конечно, краденым! Там можно достать что угодно! Но там ваших почему–то не видно. А возле магазина, где скупают золото… Десять лет одни и те же физиономии перекупщиков. Все их видят и знают, только ваша контора не знает! Не зря говорят, что там работают на процентах. А меня хватают среди ночи из–за какого–то дерьмового генератора! Ну да, ведь надо делать вид, что работаешь…

– Откуда вы ехали?

– Это к делу не относится.

– Я повторяю вопрос.

– А я повторяю, что это к делу не относится. Я был у женщины, адрес которой называть не желаю.

– Где вы там на мельнице прячете женщину?

– На какой мельнице?

– На хуторе «Ценас». Я имею в виду ваш хутор. Ах да! Вы ведь его купили на имя матери!

Более чем озадаченным отправляю Винарта Кирмужа в коридор писать объяснение. Ему теперь есть над чем ломать голову. Продолжать ли сказочку про толкучку в Шяуляе? А если у нас есть сведения, что он только что был на хуторе «Ценас»? Думаю, он попытается вылезти сухим из воды, утверждая, что был на толкучке, был у зазнобы, а по дороге заехал на хутор, чтобы… Уж он–то придумает какую–нибудь более или менее важную причину! Такие предположения, которые можно назвать и версиями, мой мозг способен вырабатывать в большом количестве и как бы даже без моего участия. Увы, чаще всего они не оправдываются, но это меня не огорчает.

Духовные ценности, кажется, Винарту не нужны. Правда, ради общественного мнения он готов перед ними почтительно снять шляпу, но на самом деле они ему ни к чему. Для престижа ему вполне достаточно двух–трех клиентов из сферы искусства. Вообще к артистам и художникам он относится с некоторой подозрительностью – слишком легкомысленным и праздным делом они занимаются. Уважение он испытывает лишь к титулованным представителям этой сферы да к высоким ценам на картины в Художественном салоне.

Должностным лицам – вот им он кланяется, потому что от них всегда можно получить какие–нибудь реальные ценности в виде резолюции «Не возражаю» или «Обеспечить!» на уголке заявления или прямо со стройки от прораба – цемент, релин, финские обои.

Мне представляется, что многие люди, подобные Винарту, все видят не так, как мы: деревья, улицы, дома – все. Весну – сквозь рыночную цену на редиску, зиму – сквозь количество угля, необходимого для отопления теплицы. Я вспомнил, как в зоопарке возле вольера с американским бизоном некий глава семьи со знанием дела говорил, показывая на холку могучего животного: «Резать сначала надо вот здесь, потому что там, вдоль спины, эти толстенные кости ни один топор не возьмет! В нем пудов пятьдесят чистого мяса!» Детишки обступили своего умного папочку и смотрели на него, разинув рты, а я, кажется, понял, почему бедняги индейцы, не имевшие пристрастия к мясу и ценным шкурам, из шестидесяти миллионов бизонов сумели сохранить их всего две–три сотни.

Однако такие рационалисты создают материальные ценности. Даже в свободное время. В отличие от тех, кто в свободное время их только потребляет. Создание ценностей для рационально думающих является и работой, и хобби. Эмоциональный голод их не гложет, ведь создание ценностей обеспечивает их эмоциями в избытке: то градом или заморозками побило рассаду, то снизился уровень грунтовых вод, то возникла неожиданная конкуренция на рынке со стороны потребсоюза – пригнали из Азербайджана или еще откуда–то четыре вагона цветной капусты.

Я только не понимаю, почему сельские жители Латвии, еще с давних времен склонные к рационализму, все же сажали возле своих домов липы, дубы и кусты сирени, а непрополотая грядка с цветами всегда была несмываемым позором для хозяйки. Почему в латышской деревне, где и ныне работают от зари до зари, читают книг больше, чем где бы то ни было, хотя у них, как и в Риге, есть возможность смотреть три (а кое–где и четыре – еще эстонскую или литовскую) программы телевидения?

В дверь кабинета стучат.

– Войдите.

Винарт Кирмуж. Наглость с лица исчезла, он явно озабочен и смущен. К тому же допустил тактическую ошибку: не оставил в коридоре на столе лист с объяснением, а держит его в руке – мне отлично видны несколько строчек в правом верхнем углу. Значит, написал всего: тому–то от того–то, проживающего там–то.

– Может, вы все же разрешите позвонить? Профессору Наркевичу.

– Почему именно ему? Ведь у нас много и других знаменитостей.

– Это очень важно.

– Для меня важно, чтобы вы написали объяснение. Я жду!

– Извините…

Дверь закрылась.

«Конечно, не профессор ему нужен, он хотел предупредить Науриса, что находится здесь».

Разве крайний рационализм не самый надежный путь, чтобы выбиться в люди? Только вопрос – в какие? Вроде бы в работящие и честные, только честность их кончается там, где начинается собственное благополучие. Тогда в дело можно пустить сильные средства. Кирмуж в этом смысле, конечно, не очень характерный пример. Он зашел слишком далеко. Достаточно даже машин, не говоря уже об убийстве Грунского. И это, конечно, несчастный случай. Да, убийство, но с Винартом несчастный случай, потому что оно не вписывается в его биографию рвача. Таскал–таскал горячие угли чужими руками, но неожиданно обжегся и сам. Ошибся. Но почему? Он отнюдь не принадлежит к тем, кто ради минутного каприза готов заплатить любую цену, деньги он считает осмотрительно и дверь черного хода в своем доме всегда держит открытой, чтобы в случае чего можно было улизнуть.

Возвращается Ивар.

– Ну что, этот пижон еще ничего не написал?

– Он желает говорить с профессором Наркевичем.

– Интересно, что он хочет сообщить Наурису? Наверно, у них есть договоренность о каком–нибудь шифре.

– Может быть.

Ивар откидывается на спинку стула и вытягивает свои длинные ноги до моего стола.

– Начнем? – спрашивает он.

– Не возражаю.

– Подожди! Есть другое предложение, но ты не согласишься.

– Говори уж.

– Чего хочет он? Подкинуть информацию. Чего хотим мы? А нам надо получить эту информацию. – Ивар понемногу увлекается своей идеей, хотя выкладывает ее весьма сдержанно. – Это сэкономило бы нам и время, и труд. Вот увидишь, он еще раз попытается поговорить с тобой. А ты поломайся, не сразу соглашайся, чтобы я успел сбегать вниз в дежурную и позвонить на телефонную станцию…

– Лучше начнем.

– Что начнем?

– Допрос.

– Я так и думал, что ты не согласишься. А жаль…

– Давай не будем вредить сами себе.

– Ты великий теоретик, я рад за тебя. В преклонном возрасте наверняка буду вспоминать тебя с благодарностью.

Кирмуж все еще не справился со своим делом. На листе бумаги всего три строчки: толкучка, генератор, Ходунов и все. Внизу витиеватая подпись.

– Если не позволите мне позвонить, я отказываюсь говорить! – угрожает он.

– Этим вы нас не удивите: вы ведь уже отказались писать. – Ивар что–то ищет в своем письменном столе, находит и кладет перед Винартом собственноручные показания Илгониса Алпа. – А прочитать… Окажите нам небольшую услугу!

Я смотрю на Винарта, пока он читает: на его лице вспыхивают и бесследно исчезают красные пятна.

– Мы не запрещаем вам, – продолжает Ивар, – это печальное признание Алпа измять, порвать или даже съесть, если появится аппетит, у нас есть такое же второе.

Не дойдя до середины, Винарт Кирмуж прерывает чтение. С таким мне еще не приходилось встречаться: обычно соучастники преступления стремятся перечитать показания по нескольку раз, если уж такая возможность предоставляется, ведь потом на этом нужно строить свою защиту, признание или умалчивать о чем–нибудь.

Он начинает говорить. Каких только интонаций нет в его быстрой, хаотической речи: унижение и отчаянная мольба, ненависть и лесть, угрозы и торгашеские обещания продать по дешевке. Чего–то он лишился. Чего–то такого, на что очень рассчитывал. Его корабль тонет, на этом корабле у него был отличный спасательный круг, но Винарт уже не может его отыскать или он ему стал недоступен. Он унижен и одурачен, ведь все было так хорошо им продумано и разложено по полочкам, он все предусмотрел, ничего не оставив на самотек. Как в игре в «очко» – противник некорректной игрой получил девятнадцать, в прикупе взял валета и сорвал весь банк.

– Я ничего не скажу. Я ничего не стану писать. Я подожду, пока вы мне позволите поговорить с профессором Наркевичем. Все равно он в ближайшие дни узнает о моем аресте и явится сам.

– Ну, пожалуйста… будьте людьми, разрешите мне позвонить ему… Я только скажу, что нахожусь здесь – и все. Зачем я вас упрашиваю – в конце концов, это ведь и в ваших интересах. Поняли? Неужели не поняли? Я хочу избавить вас от неприятностей.

– А если я предложу вам сотрудничество? Я много знаю, но могу узнать еще больше. По хозяйственной линии. В основном по хозяйственной. Конечно, если мы договоримся…

– Вы еще пожалеете… Вы горько пожалеете!

Это угрозы, в которые Винарт Кирмуж и сам уже не верит.

Глава XIX

Какая безмятежная белизна вокруг! Сады будто уснули, до подбородка натянув толстое пушистое одеяло. Снег глубокий и рыхлый – поглощает все звуки. На какое–то время снегопад прекратился, лишь отдельные тяжелые снежинки кружатся в воздухе. Настолько редкие, что увидеть их можно лишь в потоке света от уличных фонарей.

Я стою на небольшом холме, впрочем, пожалуй, и не на холме: просто Сады расположены ниже, я могу их обозреть, как на старинных картинах генералы обозревают поле битвы, где плотными рядами со штыками наперевес друг другу навстречу маршируют отряды воинов, кони встают на дыбы, а над пушечными стволами вьются облачка дыма.

Сражения на моем поле битвы закончились, но война еще продолжается – еще будут и жестокие бои с оружием в руках, и дипломатические переговоры. Только в Садах баталий уже не будет, они могут спать спокойно, высунув сквозь белое покрывало свои покосившиеся изгороди, метелки фруктовых деревьев и разноцветные будки.

До самого горизонта – где снег сливается с тьмой – в Садах не видно ни одного огонька, ни одного освещенного окна, только в противоположной стороне, где город, сверкают гирлянды огней. Но эта абсолютная тишина, наверно, обманчива: на только что выпавшем снегу вдоль гаражей, среди засохших стеблей крапивы уже протоптана дорожка. По этой тропке провел меня старик, обнаруживший в канаве труп Алексиса Грунского.

Прежде чем продолжать путь к профессору Наркевичу, мне надо позвонить в управление – нет ли вестей от группы Ивара.

В телефонной будке девушка, одетая в шубку из искусственного меха, что–то шепчет в трубку. Так, чтобы я не услышал: стекло в двери будки выбито. По тому, как она неотрывно смотрит в сторону, я догадываюсь: она будет говорить до тех пор, пока из–за поворота не появится троллейбус, и тогда она побежит к остановке. Вскоре отмечаю про себя – я был прав.

Звоню, дежурный отвечает, что от Ивара – ни слуху ни духу. Это меня вполне устраивает – от хутора «Ценас» до телефона в Игавниеки несколько километров, не бросит же он все и не пойдет пешком по снегу только ради того, чтобы удовлетворить мое любопытство. Мы с ним договорились, что позвонит он только в том случае, если события будут развиваться вопреки намеченному плану.

Отыскав в кармане еще одну двухкопеечную монету, звоню Ирине Спулле домой.

Отзывается низкий мужской голос.

– Слушаю.

– Нельзя ли позвать к телефону следователя прокуратуры Спулле.

– Кто спрашивает?

С опозданием, правда, называю свою фамилию, к счастью, мужчине известно, что я существую на этом свете, поэтому он сразу становится любезнее.

– Разве вы не вместе уехали?

– Куда?

– На обыск. Хотя… Кажется, она в последнюю минуту решила, что должна быть при обыске. Значит, ее у вас нет?

– На обыск уехал мой коллега.

– Тогда ищите Ирину там.

– Спасибо.

Не верится, что женщина дезертировала нарочно. Скорее, ей в голову пришла внезапная идея. Мое положение, и без того неустойчивое, осложняется еще больше. Ведь если мне удастся прижать Наркевича к стенке и он признается, то Спулле могла бы быстренько примчаться и запротоколировать это признание. Все до мельчайших подробностей, как только она и умеет. Наркевич тогда не посмеет уже изменить свои показания – он непременно запутался бы в этих мельчайших подробностях. Я успокаиваю себя: так не бывает, чтобы все шло, как задумано. Но ведь Ирина поклялась, что будет дома, что вечером никуда не уйдет.

Может, позвонить Шефу? А что это даст? Операцию отменить мы уже не можем – Ивар, конечно, уже начал действовать.

Значит, будь что будет – в омут все равно придется броситься, и чем скорее, тем лучше.

Дом хотя и трехэтажный, но высокий. Построен в строгом деловом стиле, получившем распространение в архитектуре Латвии второй половины тридцатых годов. Все здесь свидетельствует о просторе и комфортабельном жилье. И о высокой квартирной плате в те годы.

Архитектор расположил дом подальше от улицы, от ее шума. Сзади оставил лишь место для гаражей, а площадка перед домом засажена декоративными кустами. Видно, что и теперь за ними ухаживают, в отличие от запущенного Межапарка, где таких домов гораздо больше.

Вы недурно устроились, профессор! Но я тут же одергиваю себя, потому что не могу себе представить, кто еще больше, чем Наркевич, заслуживает чести иметь квартиру в таком красивом доме.

Парадный вход закрыт. Нажав на кнопку звонка третьей квартиры, жду. В динамике или микрофоне что–то заскрипело, потом голос Спулги Наркевич спрашивает:

– Вы к кому?

– Я хотел бы повидать профессора. Мы с вами уже говорили по телефону…

– Вы от Эдуарда Агафоновича Лобита?

Ну и дела, снова приходится врать! А если незаурядный снабженец за это время все же звонил из Москвы, то я окажусь в весьма глупом положении. Какого черта я приплел тут Эдуарда Агафоновича! Получилось, конечно, эффектно! Но только и всего! Как мальчишка!

– Да.

Щелкает электромагнитный замок, теперь я могу войти.

– Поднимитесь, пожалуйста, на второй этаж.

– Спасибо.

Лестница устлана ковровой дорожкой с арабским орнаментом. Это придает уют и заглушает шаги.

Прихожая в квартире шестиугольная, стены и потолок отделаны ясеневыми панелями и, судя по количеству дверей, отсюда можно пройти во все четыре комнаты, но я, наверно, ошибаюсь, ведь из прихожей в спальню вход обычно не делают.

Хозяйка очень вежливо (и в то же время сдержанно) встречает меня в дверях и протягивает плечики для верхней одежды, затем мое пальто тут же исчезает в стенном шкафу. Так, должно быть, принято в самых изысканных домах самого изысканного общества.

– Надеюсь, профессора в столь поздний час вы долго не задержите, – с чарующей улыбкой говорит Спулга Раймондовна. – Хотя бы ради меня постарайтесь этого не делать.

Я умею производить на женщин хорошее впечатление. Теперь по всем правилам ритуала я должен бы задержать ее руку в своей, затем поцеловать и произнести что–нибудь галантное. Но это было бы чересчур большим нахальством, и я сдерживаю себя. Хотя… Кажется, в этом доме только откровенным нахальством я и смогу чего–нибудь добиться. Нахальство ошеломит их, и они не сумеют сразу сориентироваться, как вести себя, и напротив – в реверансах запутаюсь я.

– Все зависит от профессора, уважаемая… я постараюсь.

Лишь слегка дрогнувшая нижняя губа выдает Спулгу: мое негалантное поведение задело ее.

– Он заказал чай. Может, вам кофе?

– Спасибо, вечером я тоже предпочитаю чай.

– Сюда, пожалуйста, – постучав, она открывает дверь. – Виктор, к тебе…

Профессор встает из–за письменного стола, идет мне навстречу и протягивает руку. Очень простой, готовый внимательно выслушать. Что это – поза?

Конечно, я представлял его себе совсем другим. Он невысок, пожалуй, даже низкого роста, подвижный, жилистый, какими бывают боксеры легчайшего веса. В стеганой домашней куртке с атласными отворотами он словно становится меньше. Лицо тоже худое и бледное, только широкие сросшиеся брови как бы прочертили на нем черную полоску.

Я думал, что увижу кабинет Наркевича более роскошным. Хотя бы одну настоящую картину кисти старых латышских мастеров – а здесь всего лишь две гравюры под старину в рамках красного дерева, обе на медицинскую тему: крестьянин с ковшиком и другими принадлежностями для кровопускания и бородач среди колб, пестиков и котелков – то ли аптекарь, то ли алхимик. В комнате, конечно, стоят удобные старинные кресла, в углу шкаф с матовыми стеклами и книжная полка, набитая томами в переплетах и журналами в ярких обложках на разных языках – должно быть, исключительно специальными, медицинскими. Книги, рукописи с истрепанными страницами разбросаны тут и там как попало, не верится, что в этом хаосе можно найти необходимое. Только словари стоят в строю – спинка к спинке. Вот что, профессор, вам скоро понадобится еще один словарь, и его вы сможете получить лишь у меня: хабара – доля украденного, хава – рот, ноздри, хаза – воровской притон, халява – проститутка, ханыга – опустившийся пьяница…

Откуда у меня вдруг эта злость? Мне кажется, что профессорский беспорядок на полке – особый, нарочитый стиль, фон, на котором этот невысокий мужчина выглядит значительнее, величественнее. Ну и что?

– Чем могу вам помочь? – спрашивает профессор. У него теплый обезоруживающий взгляд.

– Я обманул вашу жену – я не от Эдуарда Агафоновича. Я из уголовного розыска.

Я готов предъявить ему служебное удостоверение, документ о задержании показывать пока рано: козыри надо припасти напоследок.

– Так… – Профессор Наркевич встает и пересекает комнату. – Так, – повторяет он и вдруг, зашатавшись, останавливается. Но через несколько секунд овладевает собой. – Я так и знал, что этим кончится… Я виноват! Что я теперь должен делать? Следовать за вами?

Это моя первая ошибка. Более подходящего момента, чтобы сказать: «Одевайтесь, идемте!», не будет. Почему я мешкал? Меня ошеломило то, что он сдается без борьбы? Так же, как ошеломляюще на боксера действует брошенное секундантом на ринг полотенце, хотя предыдущие раунды прошли с переменным успехом. Или дело во внезапно возникшей у меня жажде услышать исповедь Наркевича (ничего подобного я никогда больше не услышу). Она была бы неоценимой для успешного завершения дела. По дороге он может опомниться – из подавленного, мучимого угрызениями совести человека, душу которого облегчила бы исповедь, превратиться в злобного, затравленного зверя, для которого все средства хороши, потому что терять ему уже нечего. И я не пожелаю – ни себе, ни Ивару, ни Шефу – тех тяжелых ран, которые он способен нанести в таком случае.

– Вам здесь удобнее?

– Лично мне все равно, где говорить! – отрезал он.

В дверях появляется Спулга Раймондовна. Она ставит поднос с чаем на столик передо мной.

– Пожалуйста, обслуживайте себя сами…

«Milford aromatic teatime, Black curraut» – читаю на одной из коробочек. Предприятия Австралии. «Lipton of London Darjeeling Himalaga», – читаю на другой. «Этот чай вырос на склонах высоких Гималаев и в мире самый…» и т. д. Моя мать хотела, чтобы я изучал языки. Говорят, у меня были способности.

– Профессор, расскажите все по порядку…

– Разве вы еще не знаете?

– Каждый смотрит на события по–своему. Кроме того, один воспринимает больше, другой меньше.

– В тот вечер шел дождь… Такой противный нудный дождь, и мне совсем не хотелось ехать, но Спулга, извините, моя жена, настояла, чтобы я отвез на дачу уголковую сталь: мол, без нее печник на следующий день не сможет продолжить работу. С мастерами нынче шутить нельзя, теперь у нас их меньше, чем докторов наук… И никто не может объяснить, почему, ведь они зарабатывают гораздо больше.

…Лил и лил хмурый осенний дождь, такой начинается с мельчайших, как туман, капель и продолжается целую неделю – как зубная боль, не позволяющая ни работать, ни спать, но утром ветер сменился, порывами стучал в окна и уже можно было с уверенностью предсказать: либо к вечеру начнется настоящий ливень, либо совсем прояснится.

Около пяти позвонила Спулга и спросила, достал ли Эдуард Агафонович уголковую сталь.

– Конечно, – смеясь, ответил профессор. – Хотя Агафонович из принципа меньше двух вагонов ничего не достает. Эти железки лежат передо мной на письменном столе.

– А они отпилены, как я говорила? Длина должна быть семьдесят сантиметров.

– А семьдесят один уже не годится – печка развалится и рассыпется в пыль? Пардон, не печка, а камин!

– Зачем ты дразнишь меня?

– Я ее дразню! Я ведь и сам ему говорил, что железки должны быть длиной точно в семьдесят сантиметров…

– Ты, наверно, считаешь себя очень остроумным!

– Считаю.

– Измерь, пожалуйста, чтоб не пришлось ехать еще раз. Я обещала мастеру, что ты сегодня привезешь. Ну измерь, прошу тебя, я подожду у телефона.

На сей раз раздражительность Спулги почему–то не могла испортить ему настроение. Найдя в ящике письменного стола обыкновенную короткую школьную линейку, которой он разлиновывал тетради, когда в том была необходимость, стал прикладывать ее к местами поржавевшей, отливавшей голубым цветом стали, напевая в духе Дреслера:

Есть линейка у меня,

И скажу вам не тая,

Что линеечка моя

Уж измерит все и вся…

– Один кусок на целый миллиметр длиннее. Что мне теперь делать? Какие будут указания?

– Виктор, этого я не заслужила! – Он услышал в трубке всхлипывания и понял, что зашел далековато. – Отвези, пожалуйста, он ждет! Мастер ждет.

Ехать в такую погоду в Лиелциемс не хотелось, но, логически рассудив, он решил, что заставлять мастера ждать попусту, конечно, нет смысла. Найти хорошего мастера–печника очень трудно – они набрали уже заказов на несколько месяцев вперед, и слава богу, что Спулге удалось где–то такого раздобыть. Камин стал ее мечтой, так же, как до этого косметический ремонт квартиры. Теперь вокруг устройства камина, как вокруг оси, вращались все ее заботы: где достать хорошую глину? Где взять огнеупорный кирпич для внутренней обшивки зева? Хватит ли глазированного кафеля? Последний вопрос особенно тревожил Спулгу, потому что какой–то ловкач всучил ей за большие деньги кафель от разобранной старинной печи–голландки и теперь выяснилось, что это лишь часть всего кафеля, докупить точно такой же было негде, а мастер сомневался, хватит ли.

Сам мастер профессору не понравился: неряшливый и наглый, избалованный заказчиками. Однако все, кому он делал печи, хвалили его работу, а в данном случае это было главным.

Когда он выехал за черту Риги, дождь усилился, капли тяжело падали на асфальт и стучали по капоту и крыше «Волги».

Минут через двадцать из темноты справа вынырнула белая доска с надписью «Лиелциемс», но до первых домов оставалось еще с полкилометра.

Лиелциемс – место «ни то ни се», хотя знатоки рассказывали, что название за ним закрепилось лет двести назад, а получило оно его от длинного, сложенного из больших камней–валунов трактира с конюшнями, в котором останавливались крестьяне, с возами льна отправлявшиеся на базар в Ригу. Должно быть, трактир стоял на казенной земле, потому что в скором времени по обеим сторонам дороги стали вырастать домишки ремесленников и мелких землевладельцев; среди них выделялся двухэтажный с башенкой и флюгером дом лавочника. Даже теперь проезжий народ, проголодавшись, останавливает свои легковые машины возле старого трактира – днем здесь заурядная столовая, а вечером вполне приличное кафе с оркестром–трио. И у всех восторг вызывают в основном две вещи: мастерская чеканка флюгера и большая кирпично–красная надпись «Колониальные товары», которая проступает на доме лавочника между первым и вторым этажом через несколько слоев краски. Никто не может понять, почему проступает именно эта надпись, а не другие, никто и не сомневается: кроме нее обязательно должны быть и другие.

Лиелциемс начал разрастаться всего лет десять назад, но сразу превратился в модное место отдыха: здесь было все, чего могли желать дачники, – асфальт для «Жигулей», близость столицы, леса с маслятами и лисичками, море, до которого можно доехать за пятнадцать минут на четвертой скорости, озеро и железнодорожная станция в пяти минутах ходьбы, а от домов – рукой подать до небольшой, но прозрачной речушки, журчащей на дне оврага. Земельные участки распределяли председатель колхоза и поселковый исполком, и каждый участок приходилось вытягивать у них клещами. Это удалось лишь особенно выдающимся, от которых тоже может быть кое–какая польза.

Недалеко от трактира вскоре возник первый перекресток: поселку было выгоднее расти вширь, появились поперечные улочки, которые получили красивые цветочные названия.

Дома строились удивительно оригинальной формы, имели крепкие заборы.

Когда профессор свернул с главной дороги, в багажнике застучали железки.

Нигде не светилось ни одно окно.

Втянув голову в плечи, чтобы не натекло за воротник, он открыл ворота – во дворе машине было легче развернуться. Потом, зажав под мышкой железки, забежал под крышу, нависшую над крыльцом, и стал искать по карманам ключ. Старался вспомнить, не забыл ли его в «Волге» – там он хранился постоянно. Нет, все в порядке: ключ нашелся, но замок никак не отпирался. Он подергал за ручку, петли тихонько скрипнули, и дверь отворилась. Она, оказывается, была не заперта.

Темень прихожей, как черная раскрытая пасть акулы, испугала его.

Не переступив порог, нащупал выключатель.

– Черт побери, что за шуточки!

Через прихожую тянулась вереница больших грязных следов.

В большой комнате пахло дешевым одеколоном, словно здесь только что брилась целая рота солдат.

Включив свет, он увидел печальную картину: часть трубы была разобрана, прямо на паркете выстроились стопки старого голландского кафеля и куча сухой глины, а под грудой огнеупорного кирпича натекла лужица – печник, видно, внес их в комнату мокрыми: кусок рубероида на сложенных возле сарайчика кирпичах не уберег их от дождя. И в довершение всего – в комнате на всем лежал слой сажи вперемешку с пылью.

«Вряд ли удастся вычистить мягкую мебель», – подумал профессор. В нем смешалось все – злость, отчаянье, отвращение. Но преобладало отвращение. Ведь он строил и лелеял этот дом для прекрасной и утонченной жизни – жизни в белых перчатках. Где все будет чистым, благородным и одухотворенным, где он полностью сможет отдохнуть от стонов и крови на операционном столе. От слез, проливаемых родственниками пациентов, от истерик, которые устраивали жены пациентов. Сам о том не задумываясь, он намеревался красиво состариться в этом доме. Рига уже утомляла его своим шумом и суетой – к нему приезжали бы за советом и он принимал бы в библиотеке и вещал бы истины как пророк. Пророк медицины, вещающий истины медицины.

Вырвавшись из жизни на окраине, он болезненно стремился к тому, чтобы о ней ничто не напоминало, чтобы вокруг не было ничего грубого, шероховатого. Профессору казалось, что те, кому выпало счастье жить жизнью избранных, все же никогда не считали его своим.

Печать окраины не должен заметить здесь никто, об этом ничто не должно напоминать! Даже в мелочах! В доме Наркевичей не было ни одного пластмассового предмета, из одежды они не носили ничего, что имело бы примесь синтетики, вермут непременно подавали со льдом, а красное вино – подогретым до комнатной температуры.

На дне перевернутого корыта валялись два пузырька из–под тройного одеколона, другие стояли на столе вперемежку с полупустыми консервными банками. Здесь же он увидел и большую трехлитровую банку с селедочными рольмопсами.

Этот пьяница, наверно, облазил и погреб, и чердак!

Вон! Выгнать вон! Сейчас же, не откладывая!

Печник, укрывшись фуфайкой, храпел, развалившись на широкой супружеской кровати. Правда, он подстелил газеты, но покрывало все равно пострадало. Одежда его провоняла грязью и мочой.

– Вставайте! Пора домой!

Мужчина долго хлопал глазами, не сразу соображая, что к чему, затем довольно послушно встал.

– Жуткий дождь, я не доберусь до поезда…

– Я отвезу вас на станцию. Собирайтесь быстрее, у меня мало времени…

Разгром в гостиной удивил даже самого мастера, заметно было, что память к нему возвращается медленно. Он виновато улыбнулся, обнажив свои зубы из нержавеющей стали.

– Камин сделаем – будет прима.

– Да, да…

Профессор вспомнил, что еще держит железки под мышкой, и прислонил их к трубе.

«По башке бы ими съездить этой свинье!»

Наркевич представил себе, как мастер грязными пальцами вылавливает рольмопсы из маринада и ест, причмокивая, и его чуть не стошнило.

– У вас в подвале был березовый сок… Хочется попить… Ну просто жжет внутри… А камин сделаем в два счета…

– Березовый сок я сам люблю. Соберите свои инструменты.

– Пусть останутся.

– Нет, соберите. Корыто тоже.

– Корыто не мое. Я оставлю на углу и скажу хозяину – поедет мимо, заберет.

После этого мастер замолчал, словно его глубоко и незаслуженно обидели, и больше не произнес ни слова.

Хозяин решил, что ту небольшую сумму, которую Спулга дала печнику для материалов, требовать обратно не стоит, потому что он все же кое–что достал, а остальное, конечно, успел промотать. Отобрав ключи, профессор запер дверь дома и ворота.

Мастер сидел на переднем сиденье, надутый, как жаба. Припустил дождь.

Проехав через лужи в переулке, «Волга» выкатила на асфальт. Из–за дождя ехать с дальним светом было невозможно, с ближним светом было видно лучше, с неба лился сплошной водопад, далеко впереди Наркевич увидел красную вертикальную полосу – неоновую надпись кафе. До него еще было довольно далеко – надпись выглядела как одна вытянутая тонкая буква.

– Вы разве не в Ригу едете?

– Я же сказал, что отвезу вас до станции!

Покрышки новые, нечего бояться, что занесет, подумал Наркевич, зло стиснул губы и нажал на педаль газа.

Глава XX

– Я хирург, поэтому у вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов – я в своей жизни видел столько луж, рек и даже, если хотите, морей крови. Чужая кровь – это мои будни за операционным столом, она мне не безразлична, но уже и не волнует меня. Изуродованные люди меня тоже не шокируют – в молодости я целый год проработал в травматологическом институте – заботиться о них мой профессиональный долг. Но там, на шоссе все было совсем иначе… Я не заметил никакой крови, я этого парнишку после удара больше не видел – он остался лежать на дороге справа. До этого я его тоже фактически не видел, заметил только круглое детское лицо с мутными глазами и жиденькими усиками, промелькнувшее в свете фар. Я не видел крови, но сам утопал в крови по горло, она заливала мне рот, и я почти захлебывался ею. Меня обступили инвалиды из подвалов морга – все с открытыми переломами, из живого тела торчали острые обломки костей, с конечностями, перемолотыми в бесформенную массу, с проломленными черепами и красным месивом – то, что может остаться от человека, которого воздушной волной подхватил и подмял под себя локомотив. В середине этого месива, как ни странно, еще билось сердце. Все несчастные, изувеченные люди, которых я когда–то оперировал или видел, оказались рядом и окровавленными ртами что–то кричали мне. А вокруг равнина, темень и дождь, и негде укрыться от них. Вдруг кто–то сильно толкнул меня в бок и крикнул: «Поезжай!» И я поехал… Совершенно автоматически… По обеим сторонам дороги мелькали стволы сосен, дождь лил так, что стеклоочистители не успевали смахивать воду со стекла…

– Тот, кто крикнул вам, был вполне реальным человеком? – спрашиваю у профессора.

– Да, это некий мастер. Он делал мне камин, и я его взял в машину, чтобы подвезти до станции.

– Как его зовут?

– Грунский. Алексис Грунский. Думаю, не ошибаюсь. Может, Алексис, может, Алексей, но фамилия – Грунский, точно. В аварии я не виноват, скорость была небольшая, я даже успел затормозить, но из–за мокрого асфальта машина продолжала скользить вперед, а парень бросился под колеса, как самоубийца. Полторы тонны против Каких–нибудь шестидесяти или семидесяти килограммов. Вы меня понимаете, надеюсь? К тому же, мне показалось, что он упал очень неудачно… Вы меня спросите, почему я уехал, если не был виноват? Вряд ли ответ удовлетворит вас. Не знаю! Не знаю, почему я сбежал. Я десятки раз проклинал себя за этот побег – глупый, беспричинный.

– Где и когда это произошло?

– Вечером двадцать девятого апреля, на двадцать втором километре. Погода была ужасной, весной таких дождей обычно не бывает.

– С вашего разрешения я хотел бы позвонить.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Одна ошибка влечет за собой другую. Я хорошо знаю, что в домашних условиях допрашивать нельзя, что я должен взять профессора с собой и отправиться в управление, что рискую необоснованно: сведения, которые я могу от него получить, имеют гораздо меньшую ценность, чем то, что я могу потерять, и все же… остаюсь. Еще одна фраза, за ней еще одна, и тогда уж точно я пойду. Тогда уж непременно!

Телефон стоит на письменном столе. Высокий, в стиле ретро. Такие аппараты фантастически дороги, яркой позолоты на них не пожалели, но конвейерная небрежность все же бросается в глаза. Игрушка, которую можно подарить для украшения роскошного кабинета.

«Кажется, недостающее звено в цепи событий нашлось. Грунский, конечно, не мог выпустить из рук такую прекрасную возможность. Получив за молчание один раз, он требовал снова и снова».

– Вычислительный центр слушает, – отзывается девичий голос. Странно, но кажется, что я его уже когда–то слышал.

– Я хотел бы поговорить с вашим уважаемым начальством, – называю фамилию своего друга.

– Подождите, пожалуйста, минуточку, я посмотрю! Мне кажется, майор уже ушел. – Трубку она положила на стол, теперь слабо слышна музыка, которую передают по радио.

«Утонченному эстету, который во всем соблюдает стерильность и ко всему в жизни прикасается лишь пинцетом, не очень–то приятно было снова и снова встречаться с Грунским. Какое там приятно! Надо бы спросить его, как долго он мыл руки после каждой такой встречи!»

– Майор уже ушел, звоните завтра.

– Подождите, не кладите трубку! Мне необходима совсем простая информация. Из вашей электроники вы ее получите за полминуты, а мне сэкономите недели.

– Ваш шифр?

– Мы с майором знакомы лично, поэтому я и хотел поговорить с ним. Шифр в данном случае не имеет никакого значения: я звоню не из своего кабинета. – Для вычислительного центра шифр и номер телефона образуют одно целое, при помощи которых в срочных случаях мы можем получить и более важные сведения. – Я же не прошу вас разглашать государственную тайну, меня интересует обыкновенное дорожное происшествие и где найти следователя, который этим занимается!

– Скажите, а Ивар, – голос девушки вдруг становится нерешительным, – Хинтенберг вам не звонил еще?

Ах вот откуда я знаю этот голос!

– Он слишком большой, поэтому с ним ничего не может случиться. Во всяком случае, на этот раз ничего! Запишите, пожалуйста, номер телефона, – я диктую, глядя на прикрепленную пластинку (под слоновую кость), на которой тушью красиво выведены цифры номера.

Профессор медленно перемешивает ложечкой чай в чашке, движения его плавны и размеренны, но я вижу, как на его щеках вспыхивают и гаснут красные пятна. Как у Винарта.

«Почему он не догадывается, что мой визит связан с Наурисом? Со вчерашнего дня тот находится в управлении, в изоляторе предварительного заключения. Должно быть, родители уже привыкли к тому, что он часто по ночам не бывает дома. Им, наверно, надоело говорить с ним на эту тему и они предоставили судьбе самой решать за него, надеясь, что ничего ужасного не случится. Но случилось. Все же случилось. А может, они настолько свыклись с мыслью, что катастрофа неминуема, что смирились и уже не в силах ей противостоять?»

– Профессор, а вы не задумывались над тем, что остальные ребята могли заметить номер вашей машины?

– Я даже не думал об этом. Разве что позднее. А тогда я вообще не думал ни о каком номере. Мне только хотелось поскорее уехать. Будто можно сбежать от того, что случилось! Как проснуться и тем избавиться от ужасного кошмара. – Помолчав, он продолжал: – Если я должен что–то написать или следовать за вами, то говорите.

И я снова упускаю возможность встать и увести его за собой.

«Нет, он, наверно, еще не осознает серьезности случившегося. Наказание, к которому он приготовился, – оно ему неприятно, о, как оно ему неприятно! – вовсе не из уголовно наказуемых. Он приготовился к тому, что его будут стыдить, увещевать – так стыдят мальчишку, который с немытыми ногами залез в постель на чистые крахмальные простыни. И бежал он тогда не от уголовного наказания, а от того, что его будут стыдить и журить».

– Что сказал ваш мастер–печник?

– Ему–то что говорить! Не он ведь был за рулем. Он прекрасно видел, что я нисколько не виноват. Когда мы отъехали уже с километр или больше, я сказал, что надо вернуться назад, вдруг нужна помощь, но он отговорил меня – пострадавший, мол, был не один, неподалеку в кафе есть телефон, а до районной больницы всего три–четыре километра. Не скрою, то, что он говорил, для меня было как маслом по сердцу. Я ужасно не терплю всякие формальности, протоколы – это может вывести меня из равновесия на несколько дней. К тому же я был убежден, что с парнем ничего серьезного произойти не могло – так, синяки, ну, в худшем случае – небольшой перелом. В последующие дни я, конечно, мысленно снова и снова возвращался к этому, анализировал случившееся, но всегда приходил к такому выводу.

– А сейчас вы такого же мнения?

– По правде сказать, не знаю.

– Несколько минут назад вы сказали: кажется, он неудачно упал… Это не совсем совпадает с тем, что вы говорите сейчас.

– Почему не совпадает? Очень даже совпадает. Не хотите ли еще чаю?

– С удовольствием.

Профессор протягивает мне серебряное ситечко в виде грецкого ореха с дырочками, подвешенное на цепочку. Наполняю его ароматным чаем «Black curraut» и опускаю в чашку с горячей водой.

– Сахар?

– Спасибо, я охотнее пью без сахара.

– Почему не совпадает? – профессор повторяет вопрос. – Я был уверен, что падение парня осталось без последствий, но ваше появление здесь поколебало мою уверенность. Не думаю, чтоб вы стали тратить время из–за каких–то синяков.

– После этого происшествия вам случалось встречаться с Грунским?

– Практически нет. Он, правда, продолжил кладку камина, но мы больше не виделись, потому что в хозяйственных делах я полный профан, ими занимается моя жена. К тому же я, кажется, в то время уезжал на симпозиум в Киев.

– Прекрасный чай.

– С ароматом черной смородины это еще так себе, а вот жасминный… Если вам случайно…

Где же мне представится такой случай, профессор?..

«Так они, наверно, и стояли друг против друга в сверкающем чистотой коридоре клиники: Наркевич, скорее удивленный, чем испуганный, – воплощение вечного превосходства в стерильном белом халате, и Грунский – с красным испитым лицом и загноившимися уголками глаз, в вонючем и грязном тряпье, словно мусорщик. Проходящие по коридору оглядываются, сестры морщат кокетливые носики, а санитарка стоит тут же с мокрой тряпкой наготове, чтобы стереть с линолеума грязные следы. Может, следов и не останется, но она все равно протрет пол, на всякий случай.

Казалось бы, стоит только стерильному халату строго глянуть на наглеца и тот превратится в кучу пепла, но нет, он стоит себе и маслено улыбается во всю свою красную физиономию:

– Подкиньте малость от своих богатств! Это я честно заработал – ведь держу язык за зубами, хе–хе. Я же пьяница, и моя совесть стоит дешево, а вы не разоритесь, доктор, но задаром я свою совесть не отдам. Вы прилежно трудитесь, у вас должны быть деньги, а я не работаю, но и мне нужна копейка–другая!

И тогда вы затаскиваете его в свой кабинет или еще куда–нибудь, чтобы не видел персонал, даете несколько рублей (такие сразу много не просят) и упрашиваете в клинику больше не приходить. Он клянется – в пятый, седьмой, десятый раз. И появляется снова, и вы снова просите, а он снова обещает. Потому что он приходил уже не только за деньгами – он приходил, чтобы насладиться своей властью над вами. Этот нравственный урод, обнажающий свои гнойные язвы, ухмыляясь, спрашивает: ну что, нравится? А вы боитесь ответить: нет, не нравится!

Он торжествовал. Не только над вами, профессор. Над всем чистым в вашем лице. Над всеми, кто добросовестно трудится, над всеми, кто не оценил ум его превосходительства, и над теми, кто не позволяет ему залезть в корыто всеми четырьмя.

С какой злобой он думает о ваших страхах! Валяясь целыми днями и глядя в потолок, он думает над тем, как использовать ваши страхи. Нет, это совсем не так–то просто – Грунский ведь боится потерять вас, вы его основной капитал, и на проценты с него он должен прожить до самой смерти. Он заставил противника кормить себя – вы всегда были противниками: что хорошо для одного, то вызывает отвращение у другого. Интеллигент! Для него это слово всегда было ругательством. Он вас уничтожил бы за одно то, что вы интеллигент, если бы смог отказаться от того, что вы давали. И разве он медленно не уничтожал вас? Не спеша. Садистски. Как отрывают лапку за лапкой у бедняги паука или стрекозы».

Звонит телефон.

– На сей раз, наверно, звонят мне, – я встаю.

– Пожалуйста, пожалуйста. Возьмите трубку. – Вижу, что профессору становится трудно владеть собой, его трясет. Разве из–за меня он снова не переживает случившееся? Ведь он знает, что я сейчас скажу. Наверно, у него сейчас снова все мелькает перед глазами: капли дождя на лобовом стекле, мокрый асфальт, силуэты парней в разноцветных куртках и детское лицо с мутными глазами и жиденькими усиками возле самой фары автомашины.

– Вы слушаете? – спрашивает девичий голос из вычислительного центра. – Двадцать девятого апреля на двадцать втором километре шоссе ни одной аварии не зафиксировано. Я вас огорчила?

– Почему огорчила? Я просто несколько ошеломлен…

– Я действительно не хотела огорчать вас, – в голосе слышится что–то вроде насмешки. – Ивар мне рассказывал о вас, и я, кроме того, у вас в долгу за несколько свиданий.

– А тридцатого апреля? Может быть, зарегистрирована позднее?

– Нет ни одного фиксированного случая за весь год. Был только какой–то звонок на центральный пульт, что «Волга» в Лиелциемсе наехала на юношу, но так как об этом нет ни протокола автоинспекции, ни заявления пострадавшего, дела не завели. Если хотите иметь полный текст сообщения, то завтра можете в архиве прослушать магнитофонную запись за двадцать девятое апреля.

– Спасибо, ваша информация была исчерпывающей.

– Стараемся, как умеем. – Девушка звонко смеется. – Спокойной ночи!

«Кто же звонил на центральный пульт? Кто–нибудь из приятелей того парня – до того, как он пришел в себя? Случайный прохожий? Может быть, люди из близлежащих домов – потом им было неудобно звонить снова и говорить: ничего трагичного не произошло. Ошибочные или ложные звонки по телефону в автоинспекцию не редкость. Ближайшая патрульная машина осмотрела двадцать второй километр, ничего не обнаружила, и вопрос казался исчерпанным».

Я растерян. Сажусь к столу.

– Вы поняли, о чем мы говорили?

– Не очень.

– Парень, на которого вы наехали, отделался легким испугом.

– Не может быть! – Наркевич вскакивает.

– Если автоинспекция не выезжала, значит… Возможно, было несколько синяков и порядочный нокдаун, но не более. Вы же сами работали в травматологии, знаете, что в любом случае сообщают…

– Ведь Грунский показал мне могилу парня! Летом. Совсем свежий холмик… Не зная, как помочь его близким, я каждый месяц посылал им немного денег. Значит, этот вонючий тип все время обманывал меня? – Наркевич повышает голос и рассекает воздух указательным пальцем. – А если так, то я спрашиваю: на каком основании вы здесь?

За ошибки приходится платить. Сейчас я пожалею, что своевременно не сказал: «Одевайтесь, идемте!»

– Вы знакомы с Винартом Кирмужем?

– Да.

– Вот поэтому я и нахожусь здесь.

«Только ежемесячно проценты, которые полагаются по наследству, но когда их переводят в рубли, то получается не очень много», – говорил Петерис Цепс о доходах Алексиса Грунского. Вот откуда «Граф Кеглевич» и «проценты по наследству».

Наркевич унизился передо мной, и теперь его прорвало огромным и бурным потоком слез бессилия, который способен снести дамбы, выйти из берегов и смыть легкие постройки. Наркевич не привык к поражениям даже задним числом. Теперь он обвиняет всех – общество, в котором такой Грунский мог процветать, милицию, которая таких грунских не вылавливает. Раза три или четыре профессор прерывает свою страстную речь и спрашивает меня, знаю ли я, кто он и где работает.

И странно – постепенно он действительно вырастает в моих глазах, становится больше и значительнее, а я чувствую себя, как подпасок, которого отчитывают.

Кажется, об убийстве Грунского он даже не подозревает.

«Может быть, Кирмуж врет? А деньги? Ведь Наурис получил деньги! Хотя… Конечно, Винарт не говорил профессору: «Ваше пожелание выполнено – Грунский убит“. Скорее, он сказал так: «Все в порядке, он вас больше не будет тревожить!“ И Наркевич, конечно, не стал опускаться до выяснения, что же произошло с ничтожным алкоголиком, которого он ненавидел из–за бесконечных унижений. Ненавидел его уже за то, что был вынужден с ним встречаться и говорить. Требования Грунского наверняка росли и становились наглее – с каждым новым переводом Наркевич все сильнее запутывался в расставленных сетях. А может быть, не интересовался потому, что боялся узнать слишком много?»

– Если не возражаете, профессор, давайте вернемся к деловому разговору.

– Кирмужа оставьте в покое. Я за него ручаюсь, – бросает Наркевич, словно приказывает. Должно быть, обычно его приказы выполняют.

Нет, этого уже не допросишь в нашем маленьком и узеньком кабинетике – ему это покажется несерьезным, формальным.

– Винарт Кирмуж обвиняется в соучастии в убийстве.

– Глупости!

– Я бы на вашем месте не говорил столь категорично. Кирмуж сознался.

Стоя, профессор крутит чайной ложкой в чашке, хотя сахар, наверно, давно растворился. Он нервничает.

– Кирмуж – друг моего сына Науриса, – взгляд Наркевича суров и остр, как клинок, приставленный к моему горлу. Будто требует от меня признания.

– Да, я знаю, – отвечаю совершенно спокойно, даже скучным голосом.

– Откуда вы это знаете? Кто вам это сказал?

– Уважаемый профессор! Мне поручили зайти к вам и выяснить некоторые вопросы. У меня работа такая. – Я выдерживаю паузу и слегка улыбаюсь. В надежде, что напряженность немного рассеется. – А вы хотите поменяться со мной ролями.

– И все же! Меня это очень интересует.

«А может, у него на уме только сын и был все время?»

– Соучастие в убийстве… В чем оно проявляется? Один бьет, другой стоит рядом?

– Формулировка примерно такая: определенное действие или бездействие каждого участника… Но мы снова уклонились от темы и никак не продвинемся вперед. Скажите, у вас дома есть хлороформ?

– У меня в доме есть разные медикаменты.

– На сей раз меня интересует только хлороформ.

– Есть. Конечно.

– Вы могли бы его показать?

– Всю бутылку? Ничем не примечательная прозрачная жидкость.

– Буду крайне признателен.

Пожав плечами, он выходит, сказав, что шкафчик с лекарствами находится в комнатке за кухней – там прохладнее.

Я поступаю как дилетант, но у меня уже нет другого выхода. Во всяком случае сейчас другого выхода не вижу. Не могу же я идти за ним следом! Вместо того чтобы дождаться Ирину Спулле, которая с понятыми составила бы опись бутылки, содержащей хлороформ, я допускаю, чтобы профессор подошел к шкафу с медикаментами сам.

Двери кабинета обшиты настоящей кожей. Должно быть, это сделано давно – теперь вполне можно обойтись дерматином. В кабинете почти все старинное или хотя бы под старину. На книжной полке, на письменном столе небольшие, приятные безделушки: бронзовая пепельница в виде плавающего листа, на котором сидит мальчик в остроконечной шапочке; японская фарфоровая гейша, она долго качает головой, если ее слегка заденешь; вологодская деревянная шкатулка с кружевной резьбой; гладкая пестрая раковина из Индийского океана и перочинный ножичек в кожаном чехле с серебряным черенком – раньше этот металл из–за дешевизны широко использовали и в изготовлении обыденных вещей. Я завидую людям, которых окружают такие тщательно, как для вечности сделанные безделушки, потому что с каждой, наверно, связаны особые воспоминания. Купленные в комиссионном магазине, они вряд ли интересны – ведь их не продают в комплекте с воспоминаниями.

Звукоизоляция в доме все же не очень хорошая – я слышу, как в кухне или где–то в соседней квартире со звоном разбилась тарелка, миска или что–то стеклянное.

«Я не должен отступать от намеченного плана – профессора следует отвезти в управление. В любую минуту он может узнать об аресте Илгониса Алпа и тогда поймет, что это связано с Наурисом. Что будет потом – трудно предугадать. Ясно одно – этот человек не погнушается обвинить нас во всех смертных грехах. Если в его распоряжении останется телефон, он попытается настроить против нас все инстанции и учреждения. Он обвинит нас в произволе, подлоге фактов и нарушениях процессуального кодекса. Шеф прав – я поступил опрометчиво, явившись сюда. В документе по задержанию записано: «В связи с убийством А. Л. Грунского“, но что, если профессор надо мной лишь посмеется? На Наркевича не наденешь железные наручники и не поведешь его за собой, как упрямого осла».

На книжной полке не видно томов собраний сочинений. Мне всегда казалось, что они нужны лишь ученым–литераторам или как декорация – даже у классиков обычно есть всего несколько вещей, которые читают следующие поколения.

«Если я…»

Дверь распахивается настежь и ударяется о стену.

Свалив на своем пути чайный столик, на меня набрасывается растрепанная Спулга Наркевич.

– Чтоб ты сдох, паршивый пес! – истерически кричит она. – Будь ты проклят навеки! Чтоб ты…

– Что сказали врачи «Скорой помощи»? – озабоченно спрашивает Шеф.

И хотя он не курит, в его кабинете воздух тяжелый: он сидит тут с самого утра, но почему–то никому не пришло в голову проветрить.

– Увезли. Сказали, постараются что–нибудь сделать.

– Что он выпил?

– В том–то и беда, что неизвестно. Падая, он уронил на себя шкафчик с лекарствами – бутылки и ампулы рассыпались по полу. Большинство из них разбилось. Но из классических ядов он, наверно, ничего не выпил: пульс слабо, но все же прощупывался.

– Тебе не следовало говорить о соучастии Кирмужа в убийстве. Когда он не обнаружил в шкафчике бутылку с хлороформом, ему и так сразу стало ясно, что только Наурис мог ее прибрать.

– Может, о Кирмуже не следовало…

– От этого уголовного дела я тебя отстраню.

– Почему?

– Чтобы тогда, когда от меня потребуют отчета, я мог сказать, что кое–что уже предпринял для пользы дела и с философским спокойствием добавить: от мягкотелых лейтенантов мало пользы, от жестких лейтенантов много вреда…

– Я, конечно, допустил глупость, но…

– Чем старше я становлюсь, тем больше в мире замечаю загадочного, мимо чего в молодости пробегал, не задумываясь. Ты спрашиваешь: почему? Не знаю. Могу только ответить: так надо! Вот в этом я уверен.

– Кроме того, ведь я и не лейтенант. Уже давно.

– Но так лучше звучит. Ступай и не обижайся на меня!

На улице идет белый снег. Надеюсь, теперь он надолго.

Content

Латышский детектив
1985

Владимир Кайяк. Чудо Бригиты

Гунар Цирулис. Милый, не спеши!

Андрис Колбергс. Ночью в дождь…