Безымянный Владимир Михайлович

Русское видео

Владимир Безымянный

Русское видео

Алиби для автора

Андрей Грибанов

Беги, парень, беги! Беги… Как это говорится, — от себя не убежишь… Но себя и бояться нечего. Бояться надо другого. Мафия! Вот от этих не скроешься, не стоит и пытаться. Во всяком случае в одиночку, без денег, без поддержки… А, выкрутимся, Глуздов — человек солидный, обещал — не подведет. Неужели ошибка? Жил же, как люди, среди блатных, так нет, — в честные решил податься! А тут мрази еще больше, чем у жуликов. Не страшнее, нет, но отвратнее. Ни чести, ни совести. Ноль. У блатных знают: нарушил слово — может пойти по-всякому. Оружие сейчас у каждого второго, да и лежит недалеко. А если честный, из этих, с положением, вздумает наколоть, — ищи потом на него управу… За неимением ствола только и остается хвататься за нож. А такого ножом не испугаешь. Сам что твой буйвол, так еще шофера завел: бронебойными бей — отскочит. Ничем не взять. И ни черта не понятно. Как в детской игре: «Да и нет — не говорить, черное и белое не называть». И все вроде нормально: я свою часть сделал — а результатов нет. А они ох как нужны сейчас! Сил больше нет ждать. И мысль грызет неотвязно — ведь мог он и передумать, только по какой-то причине не говорит. Уж лучше бы сразу сказал… А если ошибка, если все-таки не на ту карту я поставил? Может, с Нугзаром уже прокрутилась бы комбинация? Ну да, задним умом все мы крепки. Сам виноват — на двух стульях не садись. Вот и оказался на полу. Хорошо, если не в яме. А в общем-то, пожалуй, и в яме. И довольно глубокой. И неизвестно, выберусь ли вообще. Заперся в развалюхе и рад. Тут не до жиру. Как в камере, а то и похуже. Но тогда знал — жив останусь, хоть и просидел семь месяцев неведомо за что. Обошлось. А ведь могли и срок навесить. Чего-чего, а странностей в деле хватало. Менялись статьи по ходу разбирательства, потерпевшие становились обвиняемыми, прокурор как тяжелым катком орудовал вошедшим в моду словцом «рэкет», всякого было в изобилии на этом двухнедельном судебном заседании. Обычно приговор выносится быстро — пара-тройка дней, неделями тянутся лишь головоломно запутанные хозяйственные дела. Тут же и мудрствовать особо не приходилось. Милиции потребовалось разыграть заданную тему, она и старалась. Даже чересчур. Воспользовались первым мало-мальски подходящим заявлением, а оно оказалось пустышкой. Поначалу все пошло как по нотам. Разом во всех городских газетах запестрели заметки: «Городской прокуратурой и УКГБ Днепропетровской области на центральной площади задержана группа рэкетиров в составе четырех человек…». Потом стали писать «трех» — Лешу выпустили, продержав без санкции прокурора на двенадцать часов больше положенного. Да что там — даже пакостнику следователю все было ясно с самого начала… Конечно, эти, потерпевшие, теперь каются, что заварили кашу… А когда им внушали, что надо платить положенное, так боль в расшатываемых вилкой зубах небось застила все на свете… Да, надо, надо было предугадать, что дело имеем с суками! Но ведь и объяснял же я болванам этим, лжегерпетологам, что не с их пещерной бухгалтерией лезть на глаза властям. Смешно, они на суде такое показывали, будто специально старались обратить на себя внимание. Ну и обратили. Это же надо — так по-идиотски состряпать донос на самих себя! Кто их за язык тянул говорить, что дурацкий этот «Био» не платил налогов, не сдавал деньги за билеты в кассу и фактически — сами они и выболтали — замотав необложенных полсотни тысяч? Тут, правда, вместо «они» вполне можно бы и «мы» говорить. Но думаю, что после этого процесса претензии государства к «Био» и ко мне — разные вещи. Однако и меня краем подставили. Хорошо, хоть я вовремя распрощался с кооперативом. Впрочем, деньги за рептилий могли бы и вернуть. Когда публика сбегалась на моих жаб и ящериц — выручку на всех делили, нормально, но и расставаться надо тоже по-человечески. Да, действительно, Сахно немало змей и прочей твари в Средней Азии наловил, но и на моих гадов народ шел валом. Одна лягушка-великан чего стоила! Как кормежка — липли к стеклу, не оторвать. Только и слышно: «Хватай их, Наполеон! Вот еще муха, хватай!». Наверное, все сопляки в городе знали мою супержабу…

Напрасно я связался с шизанутыми братцами Русиными. Вернее, если уж положа руку на сердце, так это со мной они напрасно связались. Ну, ясно — поднабрались, как водится, вот я и запетушился (словцо-то каково! дотюремная еще лексика): «Ни за что они не пойдут заявлять — у самих рыло в пуху!». Кто мог подумать, что болваны от испуга обмочат штаны и забудут об осторожности. Но и Русины хороши! Тоже мне, мафиози новоявленные: «Да мы с мертвого получим, прав, виноват — какая нам разница! Пусть только дернутся!». Что там моих чистых пять тысяч — это я сразу сказал. Какая, в сущности, мелочь по сравнению с былыми подъемами, когда посетитель шел, как лосось на нерест, и деньги за билеты заполняли за день картонный ящик из-под сигарет! Тратились, правда, еще быстрее, чем приходили.

Я-то понимал, что их еще и делить придется. Доли мы не обсуждали, но и так видно было — братцы из тех, кто бесплатно пальцем не пошевелит, не говоря уже о прямой уголовщине. Старший, Олег, изображал из себя этакого «крестного отца». Вадик же во всем подчинялся брату, не особо размышляя о последствиях. Да и не годилась для этого дела его крохотная носатая птичья головка. Олег умнее, хитрая бестия, но и он, «приняв на грудь», только сладко жмурил поросячьи глазки, узкий его лоб с залысинами багровел и «крестимый отец» забывал обо всем. Оба длинные, поджарые, но с крепким разворотом плеч, мускулистые, из тех, кто хорошо держит удар, а чаще сам бьет первым. В свои тридцать — Олегу на год больше, Вадику — меньше, они неплохо сохранились. Отличные экземпляры.

Бородатого Сахно долго искать не пришлось. Около часа просидели в машине, пока он не появился из дверей рядом с афишей своей, а когда-то нашей общей «Выставки редких и экзотических животных», за сигаретами что ли. Шел слабый снежок. Можно было, конечно, выдернуть его прямо из фойе кинотеатра, где располагалась теперь экспозиция, но зачем нам эта дешевая реклама? Тщедушный, сутулый Сахно не смог отказать Вадику, пригласившему его присесть на сиденье игоревых «жигулей» рядом со мной. Звать на помощь он не стал: мужчина все-таки, посовестился. И очень скоро пожалел. В этом отношении с бабами сложнее: никаких приличий не соблюдают. Ну, конечно, выдали ему — добавки не понадобилось. Он только просил срок расчета отложить на неделю. Чтоб было похоже на правду. И пили ведь с ним вместе потом, с гадиной! В суде даже охрана каталась со смеху, когда на вопрос, чем занимались у меня в доме, Сахно загнусавил: «Ну, выпивали понемногу…»

Да. Так вот, конечно, кроме центральной площади, лучшего места для расчета мы не могли подобрать. Стоянка такси, народу тьма… Я еще обратил внимание (а может, это только сейчас кажется — много ли увидишь после бутылки водки натощак), что на стоянке толчется как никогда много таксистов-частников. А тут еще Вадик, поджидая нас на площади, как назло, встретил Лешу — не то одноклассника своего, не то собутыльника, и, истекая слюной от предвкушения «капустки», нарисовал ему натюрморт — подсобка «Гастронома», где штабелями звонкие полные ящики. Там в отделе самообслуживания работала его последняя пассия.

Денежки не запоздали. Сахно явился за минуту до срока, с аккуратным пакетом — форматом чуть больше сотенной купюры. Дальше все шло, как в «Криминальной хронике» по ящику, — классическая операция «захват рэкетиров». Едва я уселся вместе с Сахно на переднем сидении машины, свесив на асфальт усталые ноги и, развернув газету, принялся пересчитывать пухлую пачку червонцев, как площадь всколыхнулась. Прямо к нам с трех сторон, игнорируя правила, неслись мышиного цвета «жигули». Разворот, кошачий визг тормозов, — и вот уже плотные, спортивного вида парни совсем рядом и наверняка не за тем, чтобы поздравить нас с гонораром… Когда я обрел способность трезво рассуждать (это произошло на удивление быстро), то стоял не в самой удобной позе лицом к машине, опираясь о багажник. Доброжелательный мужчина в «адидасовском» спортивном костюме любезно попросил поделиться оружием. Ну, эту просьбу я проигнорировал. Оружия никакого не было. Только это и радовало. Когда подъезжали к стоянке вдвоем с Олегом, он, почти уже у места, вдруг вспомнил «об одной мелочи» — попросил меня подержать у себя невесть зачем взятый однозарядный самодельный пистолет. Ссориться мне не хотелось, но я решительно отказался. Зато служителей закона Олегова игрушка развеселила. Слава богу, что ему не пришло в голову посостязаться в стрельбе с милицейскими «Макаровыми». Думаю, и вытащить бы не успел, как лег бы на снег рядом со своим братцем. А братец и в самом деле лежал. Правда, по нему не стреляли. Когда Вадик попробовал толкнуть одного из «захватчиков», помня баталии в пивном ресторане, завсегдатаем которого был, то уже через мгновение любовно прижимался щекой к бордюрному камню. Метрах в трех валялась его огненно-рыжая ондатровая шапка, яркая, как и всякая базарная дешевка…

Это потом, на суде, они казались такими безвредными и несчастными — прямо тебе бедные сиротки на педсовете в интернате. Не то, что на воле — море по колено, лужа по уши. Цвет лица у них, конечно, не блистал. В камере, да с получасовой прогулкой, не больно разрумянишься. Ну, и диета тоже — синие жидкие каши, где ныряют рыбкины глазки, да какие-то странные клочья. Говорят, попадались и когти невиданных зверей, но сам не видел, не едал, врать не стану…

Я понимал, что топлю братьев своими показаниями, но не очень-то меня это беспокоило: каждый свою шкуру спасает сам. А потом… Потом напишу отказ от той колонии, куда поедут братья. Есть, мол, там «кровные враги», и разъедемся себе по этапам. А вот когда на суде реально забрезжила свобода, пришлось поломать голову, как на нее выходить. Не бежать же, только вылезши из-за решетки, в райотдел с просьбой о защите — засмеют. Противное положение — ни то, ни се, ни блатной, ни ссученный. Вроде нынешнего, только полегче. Ну, сейчас, если мафия поймает, шкуру не уберечь — кислотой попортят. А ведь хотел как лучше. Самому бы мне двухсот тысяч сроду не набрать, хоть и на два месяца, как дядя Лева говорил. Это все может и на полгода растянуться. Знаю я эти непредвиденные обстоятельства, обязательно выплывающие в любом деле. Даже при дядиных оборотах двести тысяч — сумма непомерная. Конечно, единственная в городе независимая газета, выпускаемая его кооперативом, должна приносить приличный доход. Еще бы — рубль за два серых, чуть приправленных «жареным» из местной политической жизни, листка. А с этого рубля полтинник не кооперативу, а лично шефу — Льву Аркадьевичу Михелису. Суммы, безусловно, побольше, чем на областном радио — основном (для финотдела) месте его работы. За столом, размякнув, дядя излагал свою политическую программу: «Мне бы вставить фитиль коммунистам и аппаратчикам, а деньги — дело второе. Особенно, если их немного уже есть». Разумеется, подхватывая с каждого тиража «фитилей» пару десятков тысяч, легко демонстрировать бескорыстие. Я тоже своих убеждений не скрываю — у меня их просто нет, как и у любого нормального человека. Политикой занимаются либо те, кому жрать нечего и последнее рванье износили, либо те, что набили закрома, а теперь морочат лозунгами головы: надо же куда-то направить ярость голытьбы. Так сказать, канализация для общественного недовольства. Если зарабатывать прилично — так, чтоб хватало на нормальную еду и одежду, не до болтовни. Некогда. Это в тюрьме лясы точить готовы все без исключения…

Это я хорошо помню. В первые дни после ареста человек чувствует себя скованно, непривычно, замыкается, особенно в КПЗ. С переводом в тюрьму все резко меняется: вместо маленькой сумрачной камеры с окном под «намордником» и узкими нарами на одного-двух соседей, СИЗО встречает подследственного относительно большой и светлой комнатой, заставленной двухъярусными кроватями. За стеклами — решетки, но без «намордников», неправдоподобная роскошь унитаза, а к этому — два десятка изнывающих от скуки оболтусов. Так что затосковать поначалу не дадут: пойдут пакостные «прописки», «игры», «загадки» и прочее — не в радость, конечно, но отвлекает от печальных мыслей. Мне еще тогда повезло. Да если так смотреть, то мне и все время везло… до поры…

Улыбчивый, широкий, не сбросивший вес и в тюрьме, Филя Криков походил скорее на уютного пожилого холостяка-бухгалтера, чем на рецидивиста с богатой криминальной биографией. Разве что жирно наколотые на пальцах перстни с крестами и сложными комбинациями блатной символики не слишком согласовывались с простецким, с едва заметной хитрецой лицом Крикова. Нареченный пятьдесят лет назад анахроничным именем Филимон, сейчас он торжественно рекомендовался: «Филя!». Криков любил себя и гордился исключительностью своего положения в камере — как-никак пять судимостей, пусть и не по таким уж серьезным статьям. Статьи эти стали известны всем сокамерникам благодаря его непомерно длинному языку. С приключениями своими Филя знакомил охотно, вворачивая в рассказ всякий раз новые подробности, расцвечивая его изощренной «блатной музыкой». Матерщины он избегал, предпочитая мягкие закругленные фразы. На первый взгляд, к власти Филя не стремился. Даже, устранился от управления жизнью камеры, как то положено ему было по стажу, авторитетности и прочным дружеским связям с «правилами» многих и многих зарешеченных клеток не только на этаже и в корпусе, а и, казалось во всей тюрьме Перекликаясь на прогулках с соседними двориками, Филя неизменно получал приветствия, пожелания «успехов в нелегком воровском труде» и скорой встречи в «сужденке». Вот уж где наверняка верховодят сплоченные, повязанные друг с другом «авторитеты». В стационарных камерах утверждения приговора и этапа «на зону» осужденные ожидали, разделенные по режимам. Однако всякого рода «боксики» и прочие пересылочные «накопители» собирали в четырех стенах всех подряд — от «общего» до «особого», и уличенного в непочтительном отношении к «авторитетам» (тюрьма слухами полнится) ничего хорошего не ожидало. Краткость пребывания в «боксике» не страховала от наказания, «опустить» человека можно за мгновенья. В тюрьме нужно быть начеку на каждом шагу, жулики всегда готовы строить козни «мужикам». Особенно не сладко приходилось наглым молодым хулиганам, еще не успевшим расстаться с психологией беспредела, привыкшим иметь дело с «быдлом», а не с грамотными, квалифицированными уголовниками, проведшими большую часть сознательной жизни за решеткой и чтящими свои неписанные законы.

Когда меня привезли из КПЗ, пришлось провести в ожидании распределения по камерам несколько часов в большом, человек на сорок, «боксе». Люди разбились на группки, беседовали о чем-то своем, перетекали от одной кучки к другой. Менее опытные, как и я, прислушивались к советам «постоянного контингента», скрывая острый, но словно бы стыдный интерес: как там, в камере, повести себя, чтобы не «опуститься»? Ведь известно, начнешь падать — не остановишься. И оступиться можно на ровном, особенно если повел себя не в соответствии с рангом.

Заметнее всех в «боксе» казались двое рослых молодых парней. Сидели они не первый день, но лица их до сих пор хранили следы характерных питейных отеков и припухлостей. Судя по многочисленным наколкам и мудреному, перемешанному с матом воровскому жаргону, оба, как я решил, так и родились за решеткой. Тем не менее, как выяснилось потом, оба получили свой первый срок — по два года общего режима — явившись в зал суда «под расписку» прямехонько из заводского общежития. Но держались как деловые, так и шарили вокруг — к кому бы прицепиться, где бы урвать? Оба до последней секунды не верили в реальность приговора, считая, что их отдадут родному заводу на поруки. Не тут-то было — шла очередная кампания по борьбе с хулиганством.

В противоположном углу беседовали, сидя на корточках, трое пожилых, сельского вида мужиков в добротных, почти новых черных ватниках. Типичные бытовики, из тех, кого упрятывает законная жена за синяк под глазом или участковый за самогоноварение. Зачастили в зону в последнее время и престарелые сеятели мака, не устоявшие перед соблазном получить пяток пачек «капусты». Перебросившись парой цветистых фраз на своем жаргоне, парни разошлись в разные стороны и, перемигиваясь, двинулись к погруженным в беседу «ватникам». Приблизились оба почти одновременно. Тот, который все же опередил приятеля, по-хозяйски постучал ногой по туго набитому мешку, стоящему чуть в стороне. Таким обладал каждый из троицы — кулачье, этих да не пограбить — грех, все равно барахло вытрясут не на этапе, так в «зоне». Лениво поигрывая действительно внушительными мускулами, первый предложил поделиться добром. Ответом было молчание. Тогда второй накачивая, разогревая себя, длинно выругался, присовокупив словцо, выражающее здесь крайнюю меру презрения. Этого оказалось достаточно. Примолкшие мужики спокойно обменялись взглядами, затем резко, как по команде, поднялись. Под фуфайками оказались полосатые куртки «особого» режима. Гомон в «боксе» прекратился, словцо внезапно выключили громкость в приемнике. Горе-налетчики застыли. И хотя не было ничего особо грозного в «крытниках», взгляды их, казалось, парализовали людей. Оправдания, которые бормотали парни, уже никого не интересовали. Первого, секанув ребром ладони по горлу, подхватили за руки — за ноги и подбросили к потолку. Тело его с сырым шлепком шмякнулось о бетон и застыло, как сломанная кукла, марая его тонкой струйкой крови, сочащейся из уголка рта. Второму было не до приятеля. Он ошалело заметался по камере, по глупости устремляясь в глубину, а не к спасительной «кормушке». Впрочем, путь туда был отрезан. Когда на хрип подвергавшегося наказанию, а может просто на подозрительную возню в камеру ворвались солдаты, с его головы, полупогруженной в фаянсовую полусферу унитаза, стекали последние капли. Опорожнились все трое. Не слишком щедро, но вполне достаточно для того, чтобы этот бывший человек отныне принадлежал к миру педерастов и «чушек». Насиловать его не стали, кому нужен дополнительный срок, но этим скоро займутся другие. После такого душа разговор в «зоне» короткий, особенно на общем режиме, где, полным-полно таких же искателей приключений. У всех «кошачьи» сроки в один-три года, которые они считают за честь отсидеть «по концу, как человек», чем надевать повязку «активиста», лишающую возможности бить себя в грудь в компании дворовых авторитетов.

Но попадаются здесь и настоящие, как Криков. Правду говоря, я таких раньше и не встречал. Среди моих знакомых, уголовной мелюзги, большинство таких, как пострадавшие в «боксе» от собственной тупости хулиганы. С Филимоном же разговаривать было интересно до крайности. Конечно, не следовало думать, что все сказанное им — правда, от этого качество его рассказов не страдало. В конце концов не добыванием истины мы там занимались. Зато было искреннее чувство, и если определить его одним словом, то это — тоска. Не много радостей дарит пресловутая блатная жизнь. Попасть в тюрьму на шестом десятке за банальную гостиничную кражу на сумму около трехсот рублей — вовсе не вершина воровской карьеры. Временами казалось, что Филя действительно решил завязать, не тащится на милицейские подставки, ан нет — на другой день все наоборот. И только, бывало, войдешь во вкус рассказа, поверишь рассказчику, как вдруг почувствуешь затаенную иронию, подковырку. Как в повествовании о негостеприимном белозерском «Пятаке»: «…Там у нас и снимали первые кадры «Калины красной». Красавица «зона», венецианский пейзаж — вода тихая, остров на сваях. Все бы путем: не хуже других «особых», а рукавицы шить — не известняк таскать в карьере. Вот только смертность что-то большая. Сырость, наверное… А вообще — хорошо. И народ с понятием, душевный»

Филя говорил складно, словно строки на бумагу укладывал. Ни дать, ни взять живой бестселлер гуляет по камере, подымается на оправку… Бестселлер… А ведь не вчера мне эта мысль в голову пришла. И вообще задолго до этой дурацкой отсидки. Да только о чем писать? О своей куцей жизнишке? А тут Филя — во всех отношениях вариант беспроигрышный. Если и не получится с романом, то уж хорошее отношение Крикова мне обеспечено. А это значило в тюрьме немало, почти все. На фундаменте дружбы с «авторитетом» можно многое построить. Конечно, в рамках дозволенного, если не делать глупостей. И чем черт не шутит — может, это и есть мой шанс на свободе. Времени для сомнений не оставалось. Тут еще подошла моя очередь выносить мусорную урну: от позорной повинности были освобождены только воры. Ох, как не хотелось, а что поделаешь: закон. Могут и головой в ту же урну сунуть. Но и слишком спешить не годится, всегда есть опасность позволить сесть себе на шею. От урны две ступеньки до дна… Переговорить с Криковым — вопрос считанных минут, и дело решилось, как я и надеялся. Филимон моментально сообразил, что в случае удачи это и для него шанс выкарабкаться из до смерти опротивевшего блатного болота. Уважение жулья вовсе не означало материального благополучия, а на шестом десятке человека тянет к стабильности. Прожив всю жизнь в воровском мире, где нарушение слова всегда чревато серьезными, порой и летальными осложнениями, Криков ни на минуту не допускал, что я попытаюсь его обмануть. Пока сидел в камере, я и сам об этом не думал. Для начала пусть хоть один из нас отсюда выйдет. А там видно будет. Кстати, это еще вилами по воде писано, что из рассказов ворюги может слепиться книга. То, что восемь лет назад на первом курсе я что-то пописывал в институтской многотиражке, пока меня через год с треском оттуда не вышибли, вовсе не означало, что сейчас непременно возникнет шедевр. Что-что, а к сонму непризнанных гениев и будущих нобелевских лауреатов я себя не причислял. В конце концов, не без пользы проведу время. Одним словом, мы начали. О таких мелочах, как запрещенные подследственным ручки и бумага, речи не было. С авторитетными арестантами администрация старалась не ссориться без серьезных причин. Оперу, конечно, «стучали» и об этом, но внешне все оставалось спокойно. Адвокаты передавали моим сокамерникам бумагу и стержни, так что о технической стороне можно было не беспокоиться. Филя заливался соловьем, впрочем, стараясь, как всегда взвешивать свои слова. Особенно подробно он живописал структуру и уловки наркобизнеса, услугами которого многие блатные пользовались, хотя и ненавидели прожорливых, не знающих слова «кредит» торгашей. Каждый из них рассматривался в блатном мире как дойная корова, и Филя, не скупившийся на подробности, у какой-то черты всегда останавливался. Как доблестный разведчик — не все еще можно поведать широкой общественности. Пару раз он терял бдительность, касаясь таких дел, которые еще находились у жуликов «в производстве», но сейчас же спохватывался.

Записи увлекли и меня, дни летели незаметно, повествование понемногу выравнивалось, приобретая стройность. Конечно я понимал необходимость профессиональной литературной обработки и очень в этом рассчитывал на своего дядю, брата матери, работающего на областном радио. Передо мной стояла радужная картинка — вот я приду к нему за советом, рецензией, а он уронит слезу от умиления на первых же страницах новоявленного шедевра и уже не выпустят рукописи из рук. Я и Филе прожужжал уши о дяде, чтобы лишний раз убедить его в серьезности своих намерений и реальности издания книги. Надо заметить что уж кем-кем, а бестолочью Филю считать было бы незаслуженно. Он отлично понимал: единственное, что представляет ценность в нашей рукописи — сама канва произведения, фасеты, а вовсе не их обработка, которая доступна любому мало-мальски грамотному щелкоперу. На то и существуют редакторы и прочие умельцы — не мне чета. Гонорар мы договорились делить пополам, а на обложке должны были фигурировать как соавторы. Помимо денег, издание книги моментально превращало Филю из гонимого в любом паспортном столе рецидивиста в интеллектуального гиганта, труженика пера. Как он смаковал воображаемую картину встречи с участковым, когда тот первым подобострастно откозыряет классику отечественного детектива!..

В общем, казалось, что солнышко светит веселее. И даже заглядывает в камеру. С благословения Фили перебрался на верхние нары к окну рядом с ним, и мы теперь целыми днями, погруженные в литературные заботы, валялись там, нарушая режим содержания.

Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Ерунда, безвредные шалости старожилов. На этаже мало нашлось бы камер, в которых Криков не побывал хоть раз. Да и я за полгода досудебного заключения стал личностью более-менее известной, особенно же в этом помогала дружба с Филей. В гостиничной краже, как и в прошлых преступлениях, он сознаваться не собирался. Но дело его было безнадежное. Слишком много навешали на него улик, чтобы благополучно выплыть. Однако казалось, что он не теряет надежды, и это не просто бравада.

Наша литературная идиллия не могла продолжаться бесконечно. Мой суд откладывался: месяц провалялся с геморроем адвокат Вадика Русина; потерпевший Сахно, обозлившись на несчетные оттяжки, отправился в Таджикистан ловить своих змей, словом, кворум никак не удавалось обеспечить. Тем временем Крикову за «тайную кражу личного имущества граждан» как опасному рецидивисту навесили по последней части сто сороковой статьи шесть лет с конфискацией, о чем он сообщил мне по тюремной эстафете. Присовокупив уверения в скорой встрече. Это настораживало. По материалам следствия мое дело на много не тянуло. И я уже считал себя почти на свободе — после небольшого, почти символического срока, назначенного только ради того, чтобы оправдать долгое предварительное заключение. Может, и вообще условного. И уж, конечно, не лагерь особого режима. Так что близкая наша встреча — миф. И не надо об этом думать. Сейчас главное — суд. В камере гадали по костяшкам домино: какой камень выйдет последним, столько лет и отвесят граждане судьи. Естественно, с учетом статьи. Если карманнику выпадало дубль-шесть, это вовсе не означало, что самый справедливый и гуманный суд в мире благословит его двенадцатью годами. Чушь, конечно, но когда у меня несколько раз подряд костяшки расходились без остатка, а затем игра завершилась «пустышечным» дублем, сердце поневоле застучало сильнее.

Суд оказался форменным спектаклем. И если бы не напряжение, мы бы повеселились от души. Две недели толкли воду в ступе, пока не пришли к тому, что было очевидно с самого начала. Чтобы мы не слишком подымали хвост, судья влепил всем троим за злостное хулиганство трехлетние путевки на стройки народного хозяйства, а через адвоката передал дружеский совет не злоупотреблять кассационными жалобами. Всегда, знаете ли, можно вернуться к исходным статьям обвинения. А там букет: вымогательство и бандитизм. Не будь мы под стражей, пошли бы домой из зала суда дожидаться разнарядки на народные стройки, теперь же придется до этапа париться в «сужденке». В этот день мы туда и ввалились всей троицей, волоча торбы со снедью и сигаретами. Нарушение правил передачи конвой воспринимал равнодушно. Наверняка его безразличию поспособствовали и родные. Я у мамы — единственный сын, блудливая сучонка Катерина, бывшая жена — не в счет. Такие годятся только для выкачивания алиментов, а случись что с человеком — рады подтолкнуть, чтобы вернее шел ко дну. Мать Русиных билась в истерике. Ее можно понять. Два сына — и оба разом в тюрьму. Уж какие они ни есть. И совсем смурные сидели потерпевшие — мои бывшие коллеги-кооператоры. Рядом с Сахно притулился председатель кооператива «Био» — Одининцев. Морщинистый, как черепаха, черный от загара, измученный и глубоко несчастный. Неизвестно, кому из нас сейчас хуже: «на хвост» «Био», судя по всему, плотно сел ОБХСС. Ну, что ж, за что боролись, на то и напоролись. В этой истории не выиграл никто… Кроме меня, вероятно. А может, и я проиграл.

Обоснованность моих претензий к «Био» суд подтвердил, так что обвинения в вымогательстве и тем более рэкете отпали сами собой. Когда же дело дошло до финансового положения кооператива, я увидел, как скривились и без того потрепанные физиономии моих бывших коллег. Они что, думали с государством в игрушки играть? Теперь поехали, не соскочишь… Правда, один бог знает, когда они долг отдадут. Разве что после выплаты недоимки по налогам, то есть никогда. Но после семимесячного тюремного томления я был согласен на все, лишь бы выпустили. Не до жиру. Правосудие — темная лошадка с норовом, рядом лучше не задерживаться. К этому решению мы пришли втроем, его же одобрили и адвокаты. А история встреченного в камере угрюмого Дани окончательно убедила нас в правильности выбранной позиции. Получив за групповое ограбление «потолок» по статье — шесть лет, он возмутился и, будучи уверен в своих тылах, подал на пересуд. Дело пересмотрели, грабеж переквалифицировали на следующую по порядку статью — разбой, и дали уже восемь. Мало того, кроме увеличения сроков, он начисто лишился всех льгот, предоставляемых нетяжелой 141-й статьей, и теперь, даже если будет из кожи вон лезть в «активе», освободится не раньше, чем если бы полностью отбыл первый срок.

Словом, мы предпочли сидеть и не трепыхаться. Через неделю приговор был утвержден, и первым же этапом меня отправили отбывать условное наказание в дивное местечко — на кирпичный завод. Все ломали головы, чем руководствовались вершители наших судеб, определившие обоих Русиных в соседний Новомосковск. Все, кроме меня, помнившего свою беседу с опером, в которой к обстоятельному изложению всего услышанного в камере, я присовокупил крохотную просьбочку — не отправлять меня, твердо вставшего на путь исправления, в одно место с хулиганами Русиными.

Не знаю, как уж там приходилось «на химии», но кирпичный завод — вполне подходящее место для перевоспитания грешных душ. Адская жара, пыль, грязь, гнуснейший бардак на производстве не оставляли сил для иных желаний, кроме одного — после работы замертво рухнуть в постель. Пили многие, поначалу и я, хотя и без того уплывал, едва коснувшись головой подушки. Да и похмелье мучило. Откуда брались кретины, работавшие здесь добровольно, без приговора, ума не приложу. Правда, «вольняги», выполняя ту же работу, получали вдвое большую зарплату.

Ну, да не на заработки же я сюда приехал. Из маминых слов после суда я понял, что она будет искать ход к моему новому начальнику, чтобы купить мне досрочную свободу. Так и вышло. Немногим больше года провел я в общей сложности не на свободе за попытку вернуть свои денежки путем, несколько отличающимся от общепринятого. А тем временем в «Био», как я слышал, закрутилась долгая канитель с финотделом, БХСС и прочими контролирующими организациями. Я же, не спеша, по часу-другому после работы, приводил в порядок свою рукопись. Матери отдали ее еще на суде. Честно говоря, то, что получилось, нравилось мне куда больше писаний именитых мастеров жанра. Им не хватало главного — ощущения решетки изнутри. А значит и многие мелкие, но необыкновенно важные детали психологии героев ускользали от них. Не тот был и колорит. Ясно — сколько раз в аннотациях я читал: «…Автор — в прошлом майор линейной милиции… Долгие годы трудился в прокуратуре…», но никогда — «Вор-рецидивист с огромным стажем захватывающе повествует о своей нелегкой и интересной работе». Мне, конечно, повезло с Филей. Да и на ближайшие пять лет я застрахован от каких-либо претензий с его стороны.

Мои соседи по бараку-общежитию после одеколонного или, в торжественных случаях, плодово-ягодного возлияния, лениво интересовались, что я там мараю. Но после того, как я передал авторитетам «химии» просьбу Крикова оказать содействие и создать благоприятную обстановку для разработки «одного сложного плана», меня окружило уютное безвоздушное пространство.

Верховодил всем в общежитии эстонец Калле — тихий, с плоским невыразительным лицом, первый и единственный, кто был прислан из колонии особого режима дотягивать оставшийся до «десятки» год. Начальник спецчасти сразу предупредил эстонца, что на свободе, он не жилец, и ему одна дорога — назад в зону. По любому поводу — и без повода. Но пока Калле держался. Работать, понятно, не работал, но норму ему писали: имея деньги и вес, на «химии» можно жить — не тужить. Калле и не бедствовал — принес из колонии достаточно, да и здесь имел не бросающиеся в глаза, но достаточно постоянные источники доходов: картишки, налоги с тайных торговцев спиртным и наркотиками, а также со всякой трусливой мелкоты, всегда готовой платить, лишь бы ее не трогали. Рекомендаций Фили было достаточно, чтобы эстонец пристроил меня на работу полегче и обеспечил достаточно спокойное существование. Жил «мужиком», «грея» мамиными денежками желающих за меня поработать и заработать. В блатные дела не совался. Да никто особо меня и не звал: доходы здесь были жидковаты, среда не та, так что едва хватало Калле и его окружению на нормальную жизнь. Литературные же мои труды никого не интересовали — любопытство не поощрялось. А книжонка получалась забавная, хотя и не такай гладкая, как «Малая земля».

Приезжала и моя бывшая благоверная. На черной «Волге», с нынешним своим хахалем Сергеем. Вальяжный, обросший молодым розовым сальцем научный сотрудник и профессорский сынок оказался, в сущности, компанейским парнем, водку лакал наравне с последним «химиком». В любую жару сидел за рулем в белой рубашке с галстуком и красным, смахивающим на депутатский, значком — гербом города Луганска. Все это в сочетании с установленными на «Волге» двумя антеннами отбивало у «гаишников» охоту цепляться к проезжему «начальству». Впрочем, в свои двадцать семь Сергей кое-чего добился: «остепенившись» в институте, руководимом его отцом, занимал в недавно организованной при Госкомприроды лаборатории некую не слишком обязывающую, но прилично оплачиваемую должность, имел просторный кабинет, заставленный новехонькой импортной аппаратурой, которая выдавала с точностью до шестого знака анализы примесей в используемом в лаборатории для промывания схем спирте. Вредные для организма примеси всегда удавалось выявить и выделить. Или нейтрализовать — не знаю что точнее — не специалист. Во всяком случае, к спирту претензий не было.

Заведующий лабораторией, тихий алкоголик, после недавнего посещения вытрезвителя, откуда его выручил с помощью знакомого прокурора Сергей, всецело находился в зависимости от подчиненного. И вопросы трудовой дисциплины отпали сами собой. Госкомприроды, это до недавних пор чисто декоративное ведомство, усилиями ревнителей чистоты среды обитания обрел заметный вес. «Капитаны перестройки» сколачивали политический капитал, стращая обывателей надвигающимися экологическими бедствиями. Аппарат не замедлил отреагировать — возникла новая грандиозная кормушка: каждое предприятие обязывалось получить до конца года специально разработанный «экологический паспорт». Все это, разумеется, не пришлось по вкусу производственникам, озабоченным конечным результатом, а не стерильностью заводских стоков. «Экологический паспорт предприятия» разрабатывала группа инициативных, энергичных, эрудированных подвижников экологии. Параллельно оформлялись документы и создавался кооператив «Днепроэколог». Как-то все так складывалось, что в кабинетах, пороги которых иному кооперативу пришлось бы обивать неделями, защитники окружающей среды встречали хороших знакомых, с радостью идущих им на встречу. Поистине, дружба — величайшее благо, особенно сулящая в дальнейшем эти самые блага в несравнимо большем количестве. И тот же чиновник санстанции, который только что с негодованием выставил подозрительного шашлычника или конфетника (и такое бывает, хотите верьте, хотите нет), пытавшегося сунуть взятку, с приятной улыбкой изыскивал возможности посодействовать развитию экологических исследований. Засевалось основательно, но и урожай должен был обеспечить сеятелей надолго.

Сергей производил для кооператива по договору некоторые анализы, получая за то сущие крохи с барского стола: по пятьдесят рублей за сводную таблицу. Независимо от того, заполнена она убористыми колонками полученных данных или прочерками, перемежающимися редкой цифирью, почерпнутой в популярных справочниках. Лучше, чем ничего, но если учесть, что среднее предприятие выплачивало кооперативу за составление экологического паспорта тысяч двадцать, становится понятным, отчего Сергей жаловался на несправедливость. «Днепроэкологу» такое сотрудничество на руку: кто-то же должен делать работу — а тут солидный ученый, кандидат наук, анализы проводятся на дорогой и высокоточной импортной аппаратуре, которую кооператив арендует «во внерабочее время». Больше того — сей кандидат наук еще и сотрудник организации, которая проверяет качество этих самых паспортов. Конечно, у верхушки «Днепроэколога» без того хватало связей, но, как известно, лишних друзей не бывает. Кроме того, их весьма привлекала черная «Волга», подаренная Сергею отцом. Скромные сотрудники кооператива вполне могли обеспечить себя транспортом. Но не садиться же «экологиням» самим за руль — а три четверти персонала кооператива составляли представительницы прекрасного пола. И Сергей колесил по городу и близлежащим районам, расширяя сферу деятельности «Днепроэколога», заключая новые договора и завершая работу по старым. Но, в общем, не перегружаясь. Если требовалось взять на анализ цилидрики почвы по углам территории предприятия и в центре ее, никто, естественно, не гулял вдоль километровых заборов. Хватало и одной пробы, да и ту не всегда брали: земля-то везде одна. Влияние же предприятия на состав атмосферы можно определить еще проще: кто не знает, что у нас везде нечем дышать? Расход сырья и ресурсов выписывался в плановом отделе, а когда главному инженеру вместо ожидаемого штрафа представители «Днепроэколога» предлагали слегка стимулировать плодотворное сотрудничество, естественно, никаких колебаний не возникало…

Несмотря на покровительство Калле, дружескими наши отношения назвать было трудно: имея с производством кирпича весьма отдаленную связь, он занимался своими делами, приносящими достаточный доход, и не мозолил глаза спецчасти. Изредка случалось и мне, благодаря все тому же знакомству с Филей, ужинать с блатными в приличных ресторанах. Принадлежавшие к одному миру, воры тем не менее обладали разным влиянием. Калле, несмотря на свою кажущуюся чужеродность — блатные практически не знают национальных предрассудков, — поддерживал прочные связи с Амурским районом, где сосредоточился цвет воровского сословия.

Эта часть города испокон веков находилась под контролем «деловых». Тамошние участковые жирели на подачках жуликов. И хотя время от времени в районе всплывали такие дела, что круги от них докатывались до обеих столиц, все это сказывалось только на размерах отступных. Путалась в ногах разве что пресса. Ну, с местными газетчиками проще — должны понимать, где живут и чем могут кончиться все эти игры в гласность. Но наезжали и москвичи. Да что толку-то? Ну, обнаглел Матрос со своими подручными, зажировали, как нэпманы, решили, что куплены все краснопогонники-прихвостни. Да таких Матросов здесь десятки! Видите ли, «Крокодил» дал серию статей «Амурские войны»! Работяги и затихли, словно и в самом деле от чудища избавились. Так они и без этого могли спать спокойно: на кой «деловому» их нищенские гроши?

Калле не лез на рожон: на особом режиме быстро приучаются скрывать чувства и сдерживать желания. А денег и прочего имел на «химии» больше, чем иные блатные на свободе. Не хвастал своими заслугами, не трещал о подвигах, больше слушал, чем говорил. В поисках новых сфер приложения своей действительно большой власти не чурался, казалось бы, совершенно бесполезных знакомств. Я довольно быстро сообразил, что эстонца интересовали в первую очередь дельцы разного рода, индивидуалы и кооператоры. Из тех, кому есть чем поделиться. А уж убеждать здесь умели — в изобретательности людям Калле не откажешь.

Как-то спьяну я рассказал эстонцу о деятельности «Днепроэколога». Он как бы невзначай поинтересовался, что это за буржуй ездит ко мне на собственной «Волге», а я наговорил лишнего и тут же пожалел. Этот если и займется рэкетом, то всерьез, не то что мы с братцами Русиными. Неплохой, конечно, Сергей парень, а свое спокойствие дороже. Да ему-то ничего особенно не угрожает — не тот масштаб. Прицел брался выше.

Отказать Калле в просьбе свести его покороче с Сергеем — немыслимо, вся моя жизнь на «химии» всецело завидит от него. Конечно, можно было посоветовать Катерине не появляться больше со своим дружком, но это проблемы не снимало — на своих «жигулях» Калле с легкостью ездил на деловые встречи даже в соседние города, а экс-супруга обитала совсем-неподалеку. Знакомство произошло как бы само собой. Эстонец вообще легко сходился с людьми. Дружески похлопывая по плечу высокого массивного Сергея, Калле, хоть и был ниже на голову, не терял внушительности. Поймав быстрый, подгоняющий взгляд эстонца, я вышел из его комнаты, обставленной во вкусе интуристовских гостиничных номеров. Не смотря на то, что хозяин появлялся дома нечасто он полагал необходимым иметь и здесь приличную обстановку. Все знали, что Калле купил в Амурском районе дом, где живет его молодая любовница, но так или иначе приходилось бывать в общежитии, чтобы не портить отношений с местным начальством. До конца его годичной «химии» оставался месяц, и не было никакого резона растягивать ее еще на год.

Отправившись за «пивом» (если где в общежитии оно и могло сохраниться свыше пяти минут, то только у Калле в холодильнике), я бесцельно бродил по коридорам, покурил у себя в комнате, где стоял прокисший запах мужского жилья, и в конце концов, решив, что времени прошло достаточно, вернулся в каллевы хоромы. Там, золотозубо скалясь, сидел Гриша Худой из команды эстонца. Поглазев на меня с минуту, он сообщил, что Калле с Сергеем отбыли по срочному делу. Мне же предлагается выпить пивка из каллевых запасов и посмотреть единственный в общежитии цветной ящик.

Больше к теме экологии мы с Калле не возвращались, а Сергей и вовсе перестал появляться. А потом стало известно, что они с Катериной расстались, и Сергей вернулся под гостеприимный родительский кров. Но мне уже было не до того — миновал год со дня ареста, маячила возможность досрочного освобождения от «условного» наказания. Прямых выходов на начальство не было, но у меня сложилось впечатление, что Калле замолвил словечко где следовало. Помогла и мама своими презентами-подарочками, нарушений режима за мной не числилось, да и судьи понимали, что сижу я в общем-то ни за что. Словом, меня выпустили. Как раньше писали в прессе, «среди провожающих был и товарищ Калле Юхансон». Ну, что ж, домой я явился с практически готовой рукописью и совершенно не представляя, чем буду заниматься в дальнейшем. Зато желаний было множество.

Вопросами трудоустройства власти мне не докучали (славно освобождаться в эпоху демократии и гласности), так что свои планы я мог строить, не отвлекаясь на общественно полезную деятельность. На первых порах мать еще могла прокормить меня, дать немного передохнуть, но «на жизнь» мне теперь требовалась сумма такого порядка, о которой она и слыхом не слыхивала. И занять не у кого, несмотря на наивернейшее обеспечение: не купить мою книгу не могли. Сам бы стал в очередь за такой. Веселый и жуткий, бесшабашный и скаредный, кровавый и слепо мстительный преступный мир раскрывался читателю здесь во всей красе.

При всей самонадеянности, я сознавал, что сей перл, как и всякий ценный камень, нуждается в огранке. Дело было за опытным профессионалом. Вдохновенные враки Фили я записал по-ученически старательно, оставалось «причесать» вихрастое творение и свести кое-какие концы с концами.

Описав ситуацию маминому двоюродному брату по телефону, я добился у него согласия просмотреть рукопись. Для этого необходимо было ее перепечатать, и как я ни убеждал его, что по чистописанию меньше четверки не имел, дядя заявил, что он радиожурналист, а не экстрасенс или графолог. Две недели потребовалось секретарше из института, где работала мама, для дешифровки трехсот страниц моих криптограмм. Двести рублей. И те взять негде. Мать категорически отказалась финансировать мои начинания, считая, видимо, что я слегка тронулся. Загашник слопал судебный процесс, а судьбу моих коллег из «Био» я выяснять не стал. Противно было. А ведь ходили слухи, что они выкрутились все-таки. Плевать. Я и близко бы к ним не подошел. Лучше я пока побуду по эту сторону решетки.

И все же в кафе я пришел не случайно, сколько бы потом ни разуверял себя в этом. Здесь мы бывали с Калле, когда он прихватывал меня с собой на «ужины». Здесь околачивалась полууголовная да и просто уголовная публика всех мастей. Кое с кем Калле и меня познакомил. Но все равно — идти сейчас к нему не хотелось. Стыдно: лопух, едва освободился и уже клянчит не дать ему подохнуть с голоду.

Так что встреча моя с Нугзаром, любившим приговаривать: «Зови меня Коля», была в какой-то мере предопределена — не он, так другой. Кряжистый, чуть выше среднего роста, двигающийся вразвалку, в свои тридцать он напоминал рано расплывшегося от сидячей жизни директора небольшой оптовой базы. Нестандартная фигура и крупное, грубо очерченное лицо со шрамом у основания мясистого носа — недостаток для афериста. Слишком приметен. Так что Нугзару подвизающемуся на второстепенных отвлекающих ролях, требовался помощник — тот, кто непосредственно получал бы из рук клиента деньги. И желательно новенький, не засвеченный. Чтобы не облегчать розыску работу, пары надолго не складывались. И хотя милиция прекрасно знала о нугзаровой деятельности, доказательно обвинить его не было возможности. Потерпевшие, если и запоминали кого, то только не случайно заглянувшего в подъезд, где происходила сделка, внушительного мужика. Все внимание их было сосредоточено на торгующем за полцены царскими червонцами застенчивом молодом человеке. Обаяние — первейшее качество мошенника. Но и оно во многом вырабатывается, как и умение говорить на «суржике» — деревенской смеси русского с украинским. Прослушав меня, словно на экзаменах в театральное училище, Нугзар сообщил, что его требованиям я примерно удовлетворяю.

Червонцы были точь-в-точь подлинные, способы, которыми их можно отличить от настоящих — покупателям неизвестны, да и работали мы с золотыми «показухами», а гарантия молчания — полная. Кто пойдет жаловаться, что при совершении валютной сделки партнер его обманул? Мести обманутых я не опасался — блатную сторону деятельности Нугзар брал на себя. Клиенты наши — народ трусливый, в основном торгаши. Не им с жуликами разборы устраивать. «Кинуть лоха» — наша работа. Такая же, как их — обвесить, подсунуть гнилье, по сути ту же «куклу».

Почти сразу я нарвался на торговцев мандаринами, которые, разобравшись, с чем имеют дело, твердо пообещали мне, что живым мне не быть. Однако все сошло. На рынке к их прилавкам неприметно подошли двое тихих мужчин предпенсионного возраста, оставив своих гориллообразных спутников помоложе, скалящихся воровскими «фиксами», подпирать ограду в двух шагах, и короткими повелительно-презрительными фразами угомонили горячих южан. Но надолго ли? Кончится «работа» с Нугзаром, все припомнится. Тогда «паханов» рядом не будет. Такова цена воровской взаимовыручки — помогают, пока ты нужен. Да ладно, с таким настроением лучше вообще не работать. Сейчас сосредоточиться, а главное — не нарваться на подставку. Приходилось подолгу проверять, путать, прежде чем по условному знаку напарника я понимал, что можно начинать «разводить». И если возникала хотя бы тень сомнения, мы расставались с потенциальным «клиентом». Уверенность должна быть почти стопроцентной. Кстати, если бы Нугзар познакомился со мной не через Калле (сама гарантия безопасности), никогда бы мне не получить столь прибыльную работу. Я рисковал меньше, чем объегориваемые любители легкой наживы: если я занимался лишь мошенничеством, что относительно безобидно и не строго наказуемо, то они добросовестно заблуждаясь, рвались осуществлять валютные операции, подрывая финансовую мощь горячо любимой родины. Я же, наоборот, извлекая деньги из их чулков в обмен на позолоченные бляшки, пускал их в оборот разными способами — накопить сколько-нибудь круглую сумму даже при солидном ежедневном заработке никак не выходило. По доходам и расходы…

Даже сейчас затрудняюсь сказать, чего в этот день было больше — хорошего или плохого. Что хорошего, если облюбованный возле «Интуриста» араб в галабии и джинсах, на чистейшем русском благосклонно отзывается на твое предложение приобрести золотые монеты и, цепко прихватив тебя за рукав, вытаскивает красную книжечку?

Дело было на улице, и вывернуться мне удалось лишь благодаря сумке с десятком купленных в буфете бутылок чешского пива. Где и силы взялись! Получив сумкой удар в лицо, «араб» моментально обмяк и вместо моего рукава схватился за рассеченную, сочащуюся кровью бровь. Когда он воспрянул, я уже был далеко. Памятуя о том, где хранятся отпечатки моих пальцев, хрустящую стеклом и капающую сумку я не бросил, нырнул между домами и прыгнул в поджидающую в условленном месте машину Нугзара. Напарник, ни о чем не спрашивая, рванул с места. Вместе с бутылками разбился и наш столь многообещающе начинавший тандем. Сопротивление сотруднику, причем скорее всего комитетчику, не больно поощряется, а назад в тюрьму никак не хотелось. На всякий случай сказал Нугзару, что взятую с собой «показуху» пришлось оставить неприятелю Мало ли, может, толкну… Нугзар совсем заскучал. «Улику, понимаешь, оставил. Теперь наверняка розыск за мной пойдет. Все, залегаем. Надоело: воруешь, воруешь, а толку? Того, что отложил, при моей жизни и на год не хватит. Открыть бы дело, иметь копейку на законных основаниях и не ходить под тюрьмой!»

Я уже знал, что такая меланхолия накатывала на него всякий раз, как случался очередной прокол. Да и было отчего: от одного эпизода еще можно, хоть и с трудом, отбрехаться. Но если кому-то понадобится, аналогичный эпизод подберут с легкостью. А не будет подходящего, состряпают фальшивый, всегда найдется мелкий крысятник. Далеко ходить не надо — годится любой спекулянт с базара. Конечно, честным быть неплохо. Если бы за это еще и платили! Или придется избавляться от досадной привычки ужинать в «Интуристе».

— Тормозни, Нугзар, на минутку. Я тут кое-что заберу, и сразу домой. Здесь недалеко, а мотаться по улицам что-то мне не хочется. Приметы, наверное, уже сообщили. Заеду домой, переоденусь, да и постричься давно пора. И покороче. Хорошо, не успел.

Перепечатанная в двух экземплярах рукопись ждала меня уже несколько дней. Секретарша беспокоилась — деньги-то в полтора раза больше ее зарплаты. Гроши, в сущности, но как не хотелось вспоминать, что еще две недели назад, до начала «ювелирной» деятельности, я знал в лицо каждый медяк в собственных карманах. А что дальше? Даже если я не ошибаюсь, и книга действительно представляет какую-то ценность, пока что от нее одни убытки.

Так вышло, что по пути домой я все рассказал Нугзару. Против ожидания, Нугзара моя история сразу заинтересовала. Он вообще быстро соображал: тугодумам нет места в такой работе, когда по короткому движению глаз, интонации, случайно оброненному слову требуется составить представление о характере человека и его возможностях. Пришлось дать один экземпляр — «на день, максимум на два». На два, как же! Сам ведь говорил, что собрался с девчонкой на дачу на несколько дней! Домик у него на Днепре — будь здоров. Ну, да не съест же. И отказать неудобно. Высадив меня у дома, Нугзар удалился «знакомиться». Втайне я предвкушал похвалы: написать книжку — это тебе не «куклы» подсовывать.

Взял оставшийся экземпляр и снова стал пробегать текст. Чем дальше, тем больше бросалась в глаза убогость, монотонность языка. Материал, действительно, захватывающий, это как раз не моя заслуга. А все остальное — ужас. Сплошные штампы, натяжки с претензией на юмор и тонкость. Попробовал прочесть пару фраз вслух, и просто заскрежетал зубами. Отовсюду лезли повторы, кишели слова-паразиты, прямая речь путалась с авторской, а повествовательные времена сцепились в такой клубок, что казалось — не разгрести вовек.

Запершись в своей комнате и вооружась двухлитровой кастрюлей кофе, до утра я исчеркал полрукописи. Поспал часа четыре и взялся снова. В каком-то безумии, лихорадочно спеша, все сплошь перекраивая, к вечеру я добрался до финала. Последние страницы проглядывал наскоро, казалось, что там текст получше, а может просто сказалась усталость. Снова поспал и ринулся к дяде — ковать, пока горячо.

Дядя Лева пребывал в благодушном настроении в отсутствие домашних. Он предавался разврату. Так именовала дядину слабость его жена — жидкий чай с невероятным количеством бисквитов. Семья оставила дядю всего неделю назад, а последствия его загула уже давали себя знать. Дядилевино пузцо заметно оттягивало резинку тренировочных брюк.

— Вот тетя вам всыплет, когда приедет! — я пытался поддерживать отвлеченную беседу, но неудержимо сползал к тому, что меня жгло. — Вы бы лучше побегали по утрам, разминка не помешает. А гимнастику для ума я вам предоставлю. За уши не оттянуть. Патентованное средство от монотонности обыденной жизни. Через два интервала, как и было сказано. Правда, кое-где есть исправления…

— Ладно-ладно, забеги через недельку, а пока пей чай…

— Дядя Лева, какая неделька! Здесь и читать-то три часа! Конфетка!

— Оставляй, попробуем твою конфетку. Если не слишком снотворная, может раньше управлюсь. Словом, позванивай…

Как прожить эти дни в ожидании приговора книге? Я так не волновался даже в суде. Сейчас как никогда ясно, что другого шанса честно добыть денег у меня не будет. Неоткуда ему взяться.

Безвылазно сидел дома с бутылкой, пил, малыми порциями вливая в себя тепло и так же понемногу изгоняя грызущую тоску и неуверенность. Пытался по памяти что-то додумать, улучшить, но ничего в голову не лезло. Да и зачем? Если все в целом окажется дешевкой, не стоит суетиться. Коньяк помогал только поначалу. Время тянулось бесконечно. Наконец, в полдень я поднялся, тремя чашками крутого чая вышиб из себя алкогольную дурь и позвонил дяде.

Дядя отозвался только после шестого гудка, когда я, отчаявшись, уже собирался вешать трубку.

— А, господин Буссенар! Ну, прочел, прочел я твой опус. Сам удивляюсь. Приезжай. Не телефонный это разговор.

— Беру такси. Ну, хоть пол слова скажите — как? Неужели так плохо?

— Все, жду. Не выпендривайся, Гарднер доморощенный.

Как назло, такси не было. Две зеленоглазых «Волги» с вальяжно развалившимися водителями надменно пролетели, не обращая внимания на мою исступленно поднятую руку. Наконец дышащий на ладан развалюха «запорожец» доставил меня к дядиному дому.

— Ну-ну! — ехидно, встретил меня дядя. — Ты никак пешком шел? На трамвае экономишь? Еще и с пустыми руками явился. А критика, как известно, любит «смазку». Ладно, не суетись. Что же касается книги… Да, это пожалуй, можно уже назвать книгой. Есть тут нечто. Эдакая, изюминка. Материал хорош, конечно. Но как это написано! Уму непостижимо! Не скалься, не скалься — с самого начала было ясно, что это тебе не по зубам. В каждом деле нужен специалист. И уж тем более в литературном. Тут, знаешь ли, чувствуется рука, привыкшая «писать» не пером, а, извиняюсь, заточкой.

— Ну, дядя Лева…

— Не спорь, лишнее. И должен тебе сказать, что профессионально, и в то же время аккуратно (да-да, шпионаж процветает не только в промышленности) обработать твой текст в состоянии не так много людей. Тебя ведь интересует проза не на уровне школьного сочинения? Мне, например, такую работу не осилить, хотя и не считаю себя полной бестолочью. Да и ни к чему это мне, честно говоря, пока трудящиеся покупают мою газетку… От добра добра не ищут. Мог бы и тебе деньгами пособить, но, разумеется, не такой суммой, которой хватило бы для печатания. Допустим, удастся тебе каким-то образом основать кооператив, чтобы мало-мальски прилично заработать. Но ведь нужно накрутить тираж не меньше стотысячного. Стоимость издания такого объема книги просчитать легко. Типография, бумага, да еще кое-что… об этом пока помолчим. Тебе не одолеть и первых двух этапов. Так что единственный путь к денежкам и кое-какой известности — государственное издательство. Но для этого, повторяю, нужно привести рукопись в пристойный вид. Здесь три сотни страниц. Значит, ищи тысячи три, как минимум. И это еще по-божески: работы здесь много. Это тебе не мелочевку подредактировать. Одним словом, соберешь денежки — приходи. Кое с кем познакомлю. Знаю я тут одного человечка, начинали когда-то вместе, а потом он вот этим делом и занялся. Зарабатывал не хуже маститых членов союза писателей. Не знаю, берется ли сейчас, но я попрошу — сделает. Ничего, затянешь пояс, поднатужишься и за полгода-год подкопишь. Ты ведь больше туда, где такой материал валяется под ногами, не собираешься? В творческую командировку?

— Есть у меня три тысячи, давайте вашего человека, — отступать я не собирался.

Ох, как кстати пришлись «заработанные» с Нугзаром денежки! Страшно, конечно, добытое с таким риском вбухать в весьма проблематичное сочинение. Да что там! В бою в ход идут и последние резервы.

— Есть три тысячи? И давно ты разбогател?..

— А, — я махнул рукой. — Еще до тюрьмы были отложены, на черный день. Жабьи червонцы.

— Заливай! Кому, если не мне, знать, как ты своими капиталами распорядился.

— Нет, дядя Лева, как на духу. Будто знал — ровно три тысячи припрятал.

— Как же ты мог? Ведь знал, что мать из последних сил выбивается. Адвокаты, передачи… Зажал. Ладно, поздно мораль читать. Может, они и вовремя сейчас, эти деньги. Только смотри, ты вступил на ох какой скользкий путь. Тут тебе нет защитников и помощников. Таких, как ты, — тьма, а выбиваются единицы. И если у тебя получится трижды бестселлер, все равно нет никакой гарантии, что ты опубликуешь его где-либо, кроме районной газеты. Подумай. Деньги придется вложить немалые.

— Я год думал. Этот вопрос решен. Давайте своего приятеля…

С Валерием Евгеньевичем Глуздовым мы встретились тем же вечером. Видя мое нетерпение, не стал откладывать дело и дядюшка. Все-таки под напускным безразличием были в нем какие-то родственные чувства ко мне. А может, и сам он поверил в успех. Как и условились, Глуздов легко опознал меня по розовой книжечке журнала «Агитатор». Дядя, склонный к экзотике, специально раскопал его для меня в темном чулане. Ростом с меня, светловолосый, с красиво посаженной головой и цепким живым взглядом, Валерий Евгеньевич свободной повадкой и плавной, чуть слишком изысканной речью сразу располагал к себе, ничем не напоминая ни книжного червя, ни кабинетного сидельца. Так, с моей точки зрения, должны были выглядеть какие-нибудь журналисты-международники. В мятых, но превосходных джинсах, легкой, чуть выгоревшей голубой рубашке, плотный, но ни в коем случае не обрюзгший, он удачно вписался бы в кадры «Международной панорамы».

Искусно направляя разговор, Валерий Евгеньевич упомянул и о своей загруженности, о вероятной сложности работы («О, первый опыт, когда неизбежно приходится сверху донизу все перелопачивать!»), но я отчаянно упорствовал, и он наконец смилостивился и пригласил меня к себе — знакомиться с рукописью. Жил он, если по прямой, не более чем в километре от меня. Стандартная двухкомнатная квартира в девятиэтажке, обставленная уютно, без излишеств. Все необходимое, однако, было в наличии. За свинцовыми стеклами серванта толпились голландские банки с гранулированным кофе, который он поглощал в неимоверных количествах, там же маячили этикетки приличного джина и вермута. К спиртному, как оказалось, он был совершенно равнодушен. На столе громоздилась старинная немецкая пишущая машина, по углам стояли два телевизора: компактный японский с видеоплейером, побольше — советский, принимающий обычные программы, здесь же коробка видеокассет. Светлая мебель, обитая гобеленовой тканью, три полки с книгами — преимущественно филология и юриспруденция, пепельницы в углах — вот, пожалуй, и все. Во всяком, случае, к роскоши хозяин не питал пристрастия.

Я успел просмотреть трехчасовую кассету похождений Чака Норриса, пока хозяин дома не перевернул последнюю страницу. Сигаретный дым мягко выползал в открытую балконную дверь, но Глуздов с минуту потирал ладонями лицо, словно отяжелевшие веки щипало.

— Хорошо, я, пожалуй, возьмусь за работу. Как ты знаешь, далеко не все в мире зависит от денег. Мне интересно — и только тогда я уже делаю свое дело. Если бы твой текст мне не показался, черта с два я стал бы тратить время. Тем не менее за работу такой сложности я беру двести пятьдесят рублей за лист. Триста страниц — тринадцать печатных листов. Перемножим… вычтем мою благосклонность ко Льву Аркадьевичу… Итого — три тысячи. Кстати — ты действительно раньше никогда не писал? Не так уж и скверно для первого раза.

Все как на «химии», подумал я. Не можешь работать сам — плати. Все повторяется.

— Как раз на столько я и рассчитывал. Необходим аванс? — деловито спросил я, пропуская последние слова мимо ушей.

— Предпочитаю все сразу по завершении работы.

Начать наведываться к нему Глуздов предложил недели через три. Единственный канал связи с ним оказался довольно любопытным.

— Если у меня окончена работа, то каждое утро с десяти до четверти одиннадцатого я прогуливаюсь у подъезда. Это и есть место встречи. Дверной звонок не работает, дверь квартиры выходит в запертый тамбур, общий с соседями, так что не постучишь. Застал меня сегодня по телефону Лев Аркадьевич у сына, живущего с моей прежней женой. Теоретически это возможно, практически — маловероятно… Впрочем, вот на всякий случай номер. Через двадцать дней можешь начать заглядывать к подъезду. Ждать во всяком случае не больше месяца. Так или иначе, быстрее эту работу никто не сделает.

Спорить не приходилось. Усталый, терзаемый всяческими сомнениями, я возвратился домой, где меня поджидало неожиданное известие.

— К тебе тут какой-то Коля приходил. Сказал, завтра с утра зайдет, просил подождать. Здоровенный такой, носатый. Глаза странные: вроде бы и улыбается, и на тебя смотрит, а все равно куда-то в стену. И улыбка такая… тяжелая, одно слово.

Порой мама разгадывала людей так точно, что я только диву давался. Обаяние Нугзара не оказало на нее никакого действия.

Появился Нугзар в десять, чем удивил меня несказанно. Любивший поспать, он всегда страдал от необходимости вставать пораньше в выходные, когда приходилось искать наших покупателей среди базарного люда. Никак решил снова «поработать»? Нет уж, я лучше подожду легальных доходов.

— Вставай, Андрей, нечего валяться. Тут такие дела…

— Что, неужели на хвост сели? — сон мгновенно улетучился.

— Да нет, не шарахайся. Я не о том. Оказывается, ничего себе повестушки ты пишешь. Я так прочел не отрываясь. Моя даже обиделась, грамотный говорит, шибко, ну так и вали в библиотеку… Есть там, правда, странички — похлеще протокола. Но ничего: пообтесать — и вперед. Приличные гроши можно сорвать. А Ваню Белого, про которого ты пишешь, встречал я в Николаеве на пересылке. Крутой был бузотер. Жаль, скурвился… Но я так и не понял — ты на ротаторе, что ли собрался ее печатать?

— При чем тут ротатор? Будет нормальная книжка. Я пока отдал текст работать — чистка там, то-се. Лучше всего — издать ее как-нибудь через кооператив, чтобы весь доход остался в кармане. Как только все это провернуть? Связи нужны, — ну, и деньги, понятно…

Разумеется, трепался я не впустую. Самому мне книжку не потянуть. А иным путем денег мне не видать. Если в газетных киосках бойко торгуют по рублю «Приключениями космической проститутки» на четырех страничках, то нормальную книгу станут хватать с разбегу. Да не по рублю, потому что цену назначу я сам. Какая разница, кто будет заниматься технической стороной дела? Да кто угодно! Причем Нугзар-то как раз не «кто угодно». Сразу решится проблема с деньгами, да и связи у него отлажены. Как среди городской администрации, так и среди блатных.

— Ты давай действуй. Финансовую сторону я беру на себя. Тысяч пятьдесят хватит? И люди есть в исполкоме — что угодно оформят. Только выясни, какие бумаги нужны, с кем переговорить. Я-то в этом мало что смыслю. В общем, договорились, я считаю — доход пополам? — заметив, что я замялся, он протянул руку ладонью вверх. — Доволен будешь. У нас все по-честному, как в «червонцах».

По-честному! — думал я. Это когда он за углом торчал, пока я с фальшивками крутился. Невелика штука прикинуться ментом в штатском, неслышно подобраться и рявкнуть: «Что здесь происходит?» — чтобы я успел поменять «чистый» товар на «куколки». И дурак сумеет. А я подставлялся, как последний. Но теперь поздно, надо было помалкивать. Оттолкнуть протянутую руку компаньона — нажить сильного врага. Черт! Все равно придется кого-то брать в дело, так лучше его. Я хоть знаю его немного. По чести говоря, я ведь и сам имею к этой книге отношение, немногим большее, чем Нугзар, основное — кривая биография Фили плюс экологический рэкет любовника бывшей жены. По крайней мере, вложенное не пропадет. Да и то, что заработаем. С Нугзаром как за каменной стеной.

Почувствовав, что я колеблюсь, Нугзар добавил:

— Да и консультации тебе понадобятся не только литературные… У специалистов другого профиля. Как бы в твоей повестушке не оказалось лишнего.

— Могут быть накладки?

— Не может не быть! Есть, конечно, такие «работы», где не стучишь — дня не простоишь. Да что там дня — часа. Почти все «наперсточники», «кукольники», спекулянты-кусочники. Не только отстегивай ментам долю (а есть такие, что и не берут. Да-да, не смейся), но и обязательно информируй… И так, чтобы был результат. Сдавай «домушников», валютчиков… А нет — пожалте бриться, готовьте торбу. В любом случае твою писанину надо просмотреть подробно, посоветоваться с кем положено. Людям не понравится книжка, которая обламывает готовую «работу». На чужом горбу в рай въехать не дадут. Тебе ведь о делах рассказывали не для того, чтобы лохов распугивать…

Делать нечего, ударили по рукам. Откуда мне было знать, что вскоре подвернется иной — и какой! — вариант.

Вставив в дверь телескопический глазок, я все равно старался на звонки не открывать: никого из своих не ждал, а скрип шагов слышен снаружи нежеланным гостям. Но на этот раз звонок трезвонил настойчиво, как никогда прежде. Недотепы, что ли, какие решили проверить, дома ли хозяин? По слухам, в микрорайоне прокатилась волна квартирных краж. Так у меня и взять-то нечего кроме фальшивого червонца. Или участковый решил навестить, запамятовал про отмену «тунеядской» статьи? Все мои предположения развеялись, когда я увидел, что перед стеклянной дверью тамбура прочно стоит Валерий Евгеньевич Глуздов собственной персоной.

Основательно усаживаясь на кухне, Глуздов не спешил объясниться. Невесть зачем достал из изящного, тонкой крокодиловой кожи портфеля пухлую книжицу в блеклом картонном переплете, сунул мне под нос:

— Ознакомься.

А с чем тут знакомиться? Эти осточертевшие «Мертвецы приходят в полночь», торчащие в витрине всех киосков «Союзпечати» и универсамов, проникли, по-моему, в каждую щель в Днепропетровске и окрестностях. На вокзалах и в аэропорту эта халтура, продавалась круглые сутки. То есть не могла не продаваться с таким названием. Каюсь, сам купил ее в отделе сопутствующих товаров вместе с банкой салата из морской капусты. Не знаю, насколько «Мертвецы» содействовали пищеварению, но благосостоянию автора, некоего Курочкина, и кооператива «Просветитель» — несомненно.

Вместо ответа я вынес из комнаты свой экземпляр:

— Как же, читывали. Сам пал жертвой. Любимая книга… Перелистываю избранные страницы в утренней задумчивости на унитазе. Выбросил, дурак, пятерку, на это паскудство.

Валерий Евгеньевич расхохотался чуть громче, чем следовало, покосился за окно. Рядом с нашим подъездом лоснилась новенькая черная «волга» с открытым люком на крыше. Я такой здесь сроду не видывал. Тем более в середине дня, когда народ на работе. У нас во дворе и вообще машин негусто. «Номера частные… Неужели его?». Словно уловив мои мысли, собеседник энергично запротестовал:

— Не думай, чего-чего, а этого я не боюсь. Ну, угонят мое корыто — есть, слава богу, аукцион, без колес не останусь. Или ты решил, что я на старости лет за гроши исправляю ошибки великовозрастным двоечникам? А такой книги у тебя все-таки нет. Дарю.

И, раскрыв «Мертвецов» на титульном листе, он размашисто надписал: «Андрею Грибанову в знак уважения от смиренного автора этого паскудства Валерия Глуздова (Курочкина)».

После немой сцены я, захлопнув разинутый было рот, запинаясь, выдавил:

— Извините, что я так… Я же не знал…

— Псевдоним, обычное дело. Неплохо защищает от рэкета, а то мои доходы кое-кого не на шутку беспокоят. У меня и еще кое-что припасено, но об этом позже, когда познакомимся поближе. А, думаю, придется. Если ты, конечно, не возражаешь. Хотя, не буду скромничать, тебе надо бы только радоваться. Что касается литературных достоинств «Мертвецов», то я на этот счет не обольщаюсь — обычное коммерческое предприятие, которое себя оправдало. Кстати, у тебя тоже получился не «Восточный экспресс». Но свежо, кое-что просто в точку. Иначе зачем бы мне с тобой связываться? Если ты столь же равнодушен к славе, как и я, то вполне можешь огрести за свое творение без всяких хлопот круглую сумму наличными. Конечно, в разумных пределах, но на машину, во всяком случае, хватит. Ведь хочешь колеса?

«Катит лоха», — с внезапной злостью подумал я.

— Нет, Валерий Евгеньевич, так у нас вопрос не стоял.

— Шучу, шучу. Но ты молодец! Дело в том, что я всегда говорю и действую в открытую. Особенно когда дело серьезное. Так вот, я еще не закончил. Речь не о том. Литературная обработка, конечно, литературной обработкой, но я хочу, чтобы ты знал вот что. Будь твое творение и в десять раз интереснее, будь оно хоть истинным шедевром, все равно годы уйдут, пока тебе удастся его опубликовать. Придется ждать и бороться, а потом окажется, что все это вчерашний день. А тем временем кто-нибудь напечатает нечто подобное…

Последние слова Глуздов произнес со странной интонацией, как бы с легкой угрозой. Потом добавил, открыто улыбнувшись:

— Ты не думай, я от таких вещей далек. Но мало ли… Много народу читало повесть?

— Читали. Не много, но…

— Этого достаточно, поверь моему опыту. Часто изюминка скрывается в самом замысле, так что достаточно только разглядеть ее…

— Но читали-то не литераторы, а те, о ком моя книга. Им не до литературных забав.

— Найдут, к кому обратиться. Заплатят, заставят. Или и то, и другое.

— Так что же делать? Какой-то замкнутый круг!

— Ну, выход всегда найдется. Кстати, а ты представляешь себе сложности при создании кооператива: во-первых, деньги, и много…

Я утвердительно кивнул, думая о Нугзаре. Следующими же словами Глуздов поколебал мою уверенность в компаньоне.

— Ну, насколько я знаю, тебе двести тысяч добыть неоткуда: ведь не с заграничных же гастролей ты вернулся. Занять такие деньги можно только под залог и проценты, которые сожрут тебя вместе с твоей книжкой. Но иметь деньги — это еще не все. Нужно, чтобы у тебя их взяли. А берут не у каждого. Только у того, в ком уверены. Местных связей, добавлю, недостаточно, потому что многие вопросы решаются только в Киеве. А сырье? Ты положение с бумагой в стране представляешь? А размещение внепланового заказа в типографии? Пугать и отговаривать тебя я не хочу. Напротив, при нужде кое-что, может, и подскажу, посоветую. Но будь осторожен — чтобы не вышло так, что дело застопорится на середине: деньги вложены, проценты идут, а книги нет как нет. Вот тогда, при всем желании, и я тебе не помощник.

— Да, утешили, нечего сказать, — я подавленно замолчал.

Сумма, которую назвал Глуздов, подавляла. Двухсот тысяч у Нузгара просто нет, занять их и думать нечего. Блатные, жизнь которых строится на шатком равновесии, неохотно дают взаймы. И если бы только это! Обллит! Можно все преодолеть и споткнуться в самом конце. Там, говорят, такие ребята сидят, что только держись…

— Валерий Евгеньевич, а может попробовать вместе? Не осилить мне в одиночку. О лучшем соавторе мне и мечтать не приходится. Помогите, ведь действительно может получиться неплохая книга. Вы-то, наверное…

— Я… Вот что, ты попробуй еще по своим каналам. Ведь рассчитывал же ты на что-то? Впрочем, судьба и Лев Аркадьевич не случайно нас свели… Попробуй, а там поглядим. В любом случае я свои обязательства выполню. Ну, что же, — Глуздов поднялся, протягивая крепкую, чисто вымытую руку. — До встречи?

— Послушайте, Валерий Евгеньевич! Что же тут думать! Если вы согласны, то обо мне и говорить нечего. Лучшего варианта и быть не может!

— Вопрос еще, согласен ли я. Это нужно обмозговать. Может, мне выгоднее переиздать «Мертвецов», несмотря на их паскудство? Да и работа большая, не говоря уже об этической стороне дела: книга-то, по сути, написана, что же я, явлюсь на готовое?

— Да где там готовое? — завопил я. — Без вас же ничего не выйдет!

Глуздова тем не менее пришлось уламывать довольно долго, пока он наконец милостиво не согласился. Зато уже через час стратегия, в которой не оказалось места для моих прежних компаньонов, была выработана. Валерий Евгеньевич брал на себя сырьевую и финансовую стороны дела, а также литературную обработку. Мой вклад — рукопись как таковая, то есть то, что уже сделано, и соответственно — десять процентов стоимости каждого проданного экземпляра. Негусто, если учесть, что доля старшего компаньона вдвое больше. И в то же время — много, потому что все гарантировано: бумага, производство, сбыт, уже существует кооператив, готовый предоставить свой расчетный счет для поступлений. Словом, все на мази…

Нугзар знал, что рукопись редактируется, и пока меня не трогал, занимаясь своими аферами. Я же, обретя надежную опору, старался не напоминать ему о своем существовании, и даже пару раз при встречах заводил разговор о бесперспективности нашей затеи, надеясь отпугнуть компаньона. В ответ на мои штучки Нугзар рубанул без обиняков:

— Ты, если снюхался со своим писателем, наплачешься. Небось уже посулил ему долю?

— Ну, что ты, зачем?

— Смотри, твои дела. Раз уж так сложилось, что у этой книги двое соавторов и, значит, дольщиков, и одним ты выбрал меня, то мне, честно говоря, безразлично, кто там будет вторым…

…Вот и торчу третью неделю на даче. Надоело все до чертиков, но еще больше надоело прятаться дома от Нугзара, заставляя маму без конца врать, и слушать через день голос в прихожей:

— Ну как это опять нету? Он что, вообще не приходит? Вы сказали, что Коля заходил!? А он? Вы ему передайте, ведь помочь ему хочу, сам ко мне обратился…

Ничего не понимающая, растерянная мама… А тут еще Валерий Евгеньевич исчез. Свет в окне, бывает, горит, а как туда попасть? Звонок не работает, не ломиться же во внешнюю дверь… Нет, подожду еще день… ну, неделю. Звонил по телефону его сыну, но если и брали трубку, то лишь для того, чтобы ответить: «Нет, не приходил. Обязательно передадим. До свидания».

Нет, что-то нужно делать. Необходимо окончательно определиться. После нашего разговора я и видел-то Глуздова всего раз, и чего это стоило: с шести утра, запасшись детективом, торчал на лавочке у заветного подъезда. В восемь подъехала белая «шестерка» с сурового вида субъектом за рулем и азербайджанскими номерами. Угрюмо повозив автомобильной электробритвой по трехдневной щетине, он, не запирая дверей и даже не подняв боковое стекло, смерил меня предостерегающим взглядом и занырнул в подъезд. Спустя полчаса снова возник, а за спиной у него маячил Глуздов. Он так натурально обрадовался мне, что опасения мои ненадолго развеялись. Любезно подвез домой и уверил, что все идет по плану, дело движется и в назначенный срок — совсем скоро — кооперативное издательство благополучно разрешится нашим совместным творением. Мне было даже позволено взглянуть на результат наших усилий — готовую рукопись. Так сказать, для сравнения.

Честно говоря, не понравилась она мне. Проступило в ней то, что никогда не одобрят друзья из мира по ту сторону решетки. Слишком много узнают простодушные «клиенты» о том, как конструируется и действует серьезная афера. Я поразмыслил и решил, что дожидаться выхода книжки следует где-нибудь подальше от чужих глаз. Скажем, на даче.

Бабушка умерла полтора года назад, и теперь в ее «особняке» — вполне сносном жилом домике в сорока минутах езды от города — поселилось запустение. Да вот теперь еще и я. Удобства там, что называется отсутствовали. Водой из колодца я загодя наполнил все наличные емкости. Но предмет, изящно именуемый «ночная ваза», меня все-таки шокировал. С этим приходилось таскаться в конец огорода. Пообрезать бы еще малину, чтобы под ногами не путалась, да не садоводством же я приехал заниматься в конце концов! Хорошо, что еще не совсем стемнело, а то точно бы без ног остался на этой горбатой дорожке. Совсем бабка хозяйство запустила. Эх, будут денежки — дворец отстрою, если не Зимний, то по крайней мере летний. А это что там чернеет? Собака? Не похоже… Никак сортир собрались обворовать? И в самом деле…

— Эй, кто там? Ты что здесь делаешь? По ребрам захотел? А ну, вали отсюда, пока…

Два выстрела хлопнули негромко, как-то по-домашнему. На короткий односложный вскрик полуглухие старики соседи не обратили внимания. И только когда в сельпо завезли долгожданное кислое пиво, а Андрей не явился, хромой Федосеич, один из немногих мужчин, оставшихся в деревне, забил тревогу…

Майор Стронин

Еще студентом юридического Ваня Стронин страдал оттого, что его фамилия так удачно рифмовалась с анекдотически знаменитой фамилией оваловского персонажа. Теперь же он сравнялся с героем — обладателем стального всепроницающего взгляда и в звании, да и популярность его в горотделе была ничуть не меньшей. Нравилась майору этакая трепетная интонация в голосах стажеров: «Товарищ майор говорил… Ну, ясно же, сам Стронин отчет составлял… По политической части Иван Иваныч кому угодно фору даст…». Однако помимо воспитательной работы Стронину приходилось вплотную заниматься и розыскной, так как не достиг пока Иван Иванович начальственных высот, хотя и имел к тому недюжинные задатки. Коллеги Стронина не сомневались, что звезде на его погонах недолго витать в одиночестве.

— Наш золотой фонд, — тепло говаривал начальник горотдела, прихватывая Ивана Ивановича в коридоре под локоток. — Таких организаторов поискать!

Маститых специалистов, как известно, по мелочи не используют. Ищи потом объективные причины, если загублено расследование. Тем паче, если его случайно завершит какой-нибудь сопливый стажер. А вот в серьезных случаях и народ привлекается серьезный. Один напортачит, другие поправят. Да и сложностей хватает. Как никак убийства крепких молодых парней у нас случаются не каждый день. Таким образом дело это и досталось Стронину. Тем более, что у парня оказались весьма подозрительные связи, дающие хоть какую-то надежду. Это тебе не гоняться за канувшим во мрак наркоманом, зарезавшим таксиста из-за тридцати рублей выручки.

Налицо были две гильзы от не значащегося в картотеке «ТТ», отпечатки резиновых сапог сорок третьего размера и смазанные следы протектора мотоцикла, который не видел никто в этом стоящем на отшибе сельце. Жил Грибанов на даче один, во всяком случае ни малейших следов стороннего присутствия в доме не было. И за те три недели, что он пробыл здесь, гости к затворнику не жаловали. Небольшая сумма денег лежала в сумке открыто, вместе с десятирублевиком царской чеканки, оказавшимся на поверку чистой липой. Но хорошей, искусной липой.

Минимум необходимых продуктов и немногочисленные бутылки — все из местной торговой точки, кроме блока «Мальборо». Одежда неброская, но удобная. В кармане просторной серой фланелевой куртки эксперты обнаружили пять граммов маковой соломки, однако, по заключению врачей, потерпевший не употреблял наркотиков. Собака след не взяла. Да и какой там запах у мотоциклетного следа? Особого беспорядка в доме также не было. К себе Грибанов никого не звал, только пару раз воспользовался услугами хромого Федосеича, непревзойденного специалиста «сгонять за пивком», если платит пославший.

Мать Грибанова, Анна Андреевна, в деревню не наезжала, будучи равнодушной к подсобному хозяйству. Тем более ее обеспокоила внезапная страсть сына к затворничеству.

— Ох, чуяла я — не к добру это он притих. До тюрьмы-то, знаете, девчонки, рестораны эти загородные чуть ли не до утра… Не знаю уж как он с деньгами устраивался — это вам виднее. Бывало, неделями домой не заглядывал. Я говорила: чем швырять, лучше бы отложил сколько-нибудь, подкопил. Небось, когда стало пусто в кармане, дружки, поразбежались. А пошел взять свое кровное — получил два года. Один бог знает, сколько мне все это стоило здоровья и денег — что суд, что освобождение!

— Что — освобождение? — не понял наивный Стронин. — Это ж не путевка на две недели, за которую, профсоюз платит…

— Конечно, нет. Платить приходилось, чтоб она поскорей закончилась, проклятая. Да разве в деньгах дело! Андрюша бы заработал. Он ведь все говорил последнее время: «Подожди, мама, скоро купаться будем в деньгах. Осталось немного. Вот-вот книжку издадут». Писатель Курочкин с ним работал. А тут в последнее время повадился к нему один ходить, отвлекал. Коля, говорил, меня зовут, передайте, что Коля заходил. А какой он Коля — скорее Гурам или Вардан, их не разберешь. Андрюша запретил его пускать. Чего хорошего, когда над душой стоят?

— А как он выглядел? Приметы можете вспомнить?

— Еще бы не помнить. Шляется всякая сволочь по свету, а Андрюшу уже не вернешь…

…Удобно устроившись в угловом кресле, лейтенант Сидоров сосредоточенно млел от ощущения близости к начальству. Ожидался совместный просмотр видеозаписи, и от этого ощущение контакта, почти родственного, заметно увеличивалось. Появилась на экране заставка, и лейтенант, чуть прибавив громкость — до уровня, который, как он заметил, приятен начальству, заботливо подлил кофе в майорову чашку и подвинул на всякий случай пепельницу. Майор курил редко, под настроение. Самому лейтенанту страстно хотелось подымить, но он терпел, оттачивая так необходимую настоящему чекисту волю.

Под жиденькую музычку поползли титры. Программа эта обычно посвящалась новостям культуры. Но сегодня речь шла не об этом. Сюжет назывался «Миллионы Курочкина» и повествовал о литераторе скромного дарования, но недюжинной щедрости и благородства человеке, пожертвовавшем двадцать тысяч трудовых рублей на борьбу со СПИДом. Ныне автор нашумевших «Мертвецов» завершает новую книгу, материал для которой собирался буквально по крупицам в течение долгих лет. Кооператив «Просветитель» и сам автор, его председатель, невиданно рискуют, издавая книгу на свои средства, но дело ведь не в деньгах, а в наконец появившейся возможности высказать наболевшее, поделиться размышлениями о смысле жизни, принести пользу читателю. Нет и не может быть иной цели у любого честного писателя.

— Честного — не исключается, — заслушавшись, Сидоров едва не опоздал поднести майору зажигалку.

На экране орлиный задумчивый профиль Курочкина расплылся, уступая место выставленным рядами осточертевшим «Мертвецам». Появилась и заполнила весь экран фотография писателя, передающего пушащуюся пачку купюр аплодирующим людям в белых халатах. Для убедительности Курочкина заслонил изможденный спидоносец с символическим шприцем наперевес и призывом следуя благородному примеру вносить деньги на такой-то счет.

— Уф, я думал, конца этому не будет, — отдувался взмокший Стронин. — Конечно, эдаким буржуям есть, что жертвовать, а вот покормил бы семью на три сотни в месяц — и в голову не пришло бы, как этот СПИД получают. Однако имеем неопровержимый факт — убийство Грибанова произошло тогда, когда Глуздов-Курочкин давал интервью на телевидении. Что ж, одним подозреваемым меньше. Терпеть не могу работать с такими типами. Что подозреваемый из него, что свидетель — ни к черту. Все-то права они знают, на все случаи жизни кодекс в «кейсе», с прессой «на ты». А газетчикам сейчас только кинь кость! Да. Раньше бы они у меня статейки в «Трудовой жизни» писали. В издании «для учреждений закрытого типа» найдется кому проследить за качеством материала. Да честный человек, пусть он из говна золото производит, все равно много не заработает. И не должен.

— Жалко, конечно, Иван Иванович, что не писатель ухлопал предполагаемого соавтора. Мало ли что они могли не поделить, но с фактами не поспоришь. Не только был в Киеве, не только давал интервью, но и после этого угощал всех причастных в «Метро». Алиби мощное. Кстати, установлена личность докучавшего Грибанову Коли. Приметы и липовый червонец вывели на Нугзара Квициани, заметного специалиста в этой области. Установлено все: судимости, адрес, дружки, привычки. Даже удалось некоторое время «вести» его незаметно. Зато совершенно точно зафиксировано количество поглощенных им спиртных напитков и кофе в баре «Интуриста». В сущности, можно бы у него отнять права — за руль трезвым он не садится. Тогда и наблюдение осуществлять полегче. Ездит он лихо. Наши, сидя на хвосте у него, едва не влетели в аварию.

— Но Грибанов тоже хорош гусь. Не знаю, как там насчет его литературных занятий — читатели еще своего мнения не высказали, да и вообще о существовании книги известно лишь со слов матери убитого, — но вот по торговле фальшивками он специалист. Объявился потерпевший. Думаю, остальные просто не рискнули заявлять. Продавец персиков, абхазец, решил приобрести у неизвестного, опознанного им по фотографии, четыре царских червонца за семьсот рублей. О чем чистосердечно и заявил, когда выяснилось, что монеты не вполне золотые. Во время сделки фигурировал и подозрительный детина, возникший в момент передачи монет, когда, собственно, и совершалась купля-продажа. Не кто иной, как наш друг Квициани. Но что мы можем вменить нашему опытному, поднаторевшему во всяких юридических тонкостях другу? Да ничего, кроме естественного любопытства. Так что придется его «поводить», может что и получится…

Филимон Криков

Эх, господи, хорошо на воле! Прямо скажем, если бы не надо было воровать, чтобы продержаться «на гребне» — полное блаженство. Впрочем, не следует забывать и о вкусной и здоровой пище. Да и с человеком надо рассчитаться. Конечно, моя свобода Лысому ничего не стоила, все равно — уговор дороже денег. С самого начала было ясно, что на факте обнаружения в моем доме краденого, без свидетельских показаний, недолго держаться приговору. Потому и на суде не стал упорствовать: всплывет, чего доброго, еще какая-нибудь дрянь! А подходящего человека долго искать не пришлось: на «особом» понимают друг друга с полуслова. Лысый, спасибо ему, сразу поверил, что договоренные четыре тысячи принесут его бабе на дом. Ему во всех отношениях повезло, когда я выбрал его из «карантина». Подошел по всем показателям — его счастье. А тринадцатилетнему сроку за разбой явка с повинной по факту гостиничной «кражи личного имущества» не помеха. Да еще и перспектива вместо лагеря не меньше полугода, считая этапы, прокантоваться по тюрьмам, где в силу заслуг и воровского статуса жизнь куда полегче. Конечно, следствие в жизни не поверит, что именно Лысый запаковал в тайник в моем сарае краденое, как и в его вину вообще, но доказать ничего не докажут. Люди здесь проверенные, знающие, чьего берега держаться. Как это говорилось — «истинные арийцы». Отборный контингент! Не то на воле. Иной раз дело зависит от такой мелкоты, что самому стыдно признаться, с кем приходится иметь дело. Тут верх взяли блюдолизы, даром что из блатных. Сначала подстраивались к тем из власть имущих, кто шел на контакт, а там, гляди, и сами ссучились. Честной братве совсем жизни не стало. Или подмахивай властям, или вали на завод: другого выхода нет. Ну, разве что еще подохнуть с голодухи — не станешь ведь жрать падаль после живой крови!

Андрей, конечно, тот еще мальчонка. Да и не очень-то я рассчитывал на эту книжку. Но надо же на что-то надеяться… Хаты молотить — это всегда под рукой. И ведь дело простое — куда ни посмотришь, все что-нибудь издают. Иной раз такую чушь, что я бы этих публицистов на месте власти давно бы спровадил на марганцевые рудники. Совместный труд, как известно, улучшает нравы.

А байки мои продать можно. Мало будет — добавим. И деньги найдутся. На дело и мафия даст. Не бескорыстно, зато — гарантия успеха, «зеленая улица». Это нехай демократы грызутся в своих партиях и течениях, наше течение надежное, сильное, скрытое… Ну разве не гады — отмели адрес Андрея при обыске. Да ладно, не иголка. Фамилию, имя помню, не скажет адресное бюро — своим воспользуюсь. У нас втихаря не уходят. Да он, может, еще «на химии», срок-то едва за половину перевалил. Хотя, у молодежи сейчас понятия не те. За «досрочку» не моргнет — повязку наденет. Надо пошарить на кирпичном, должны же быть корешки из «условников». «Авторитетов» без крайней нужды припрягать не хочется. Картина не ясна, неизвестно, чего ждать. Может, все порожняк. Всегда на тюрьме, в многомесячном безвоздушном пространстве перед судом, витают самые шизоидные прожекты. Но в парне чувствовалась уверенность. Важно, что какой-то там у него родственник связан с этим делом. Лучше бы ему, конечно, не трепаться. Должен понимать: здесь, на воле, счеты с болтунами свести куда проще, чем в камере, где все равно кто-то рано или поздно заложит.

Как не использовать такую возможность! Ведь не на этом же гиганте кирпичной индустрии, в рыжей пыли и сумасшедшей жаре ловить удачу. Кое-кто, наверное, ловит и здесь. Только не я.

Вовремя успел: как раз пересменка. Идут работнички, морды — загляденье. Ну, на «стройках народного хозяйства» народ подбирается известный. Как у нас в Вологодской губернии пели:

На реке Шексне вонючей

Стоит Череповец падлючий.

Там металлурги спину гнут,

А «химики» их жен…

Не очень-то борются за трудовые рекорды «условники»: лишь бы день до вечера. «Химия», как правило, в их жизни — временная передышка. И очень важно иметь «шестое чувство», чтобы учуять, в какой момент разъяренный отрядник вздумает оформить твои документы на возврат в зону. Истинное удовольствие — за день перед этим сунуть ему заявление «по собственному»: за «колючку». Конечно, «химическое» время считается и в случае ухода на тюрьму «раскруткой», после нового преступления, но этот вариант мало кого устраивает.

Долго что-то уже маячу. И пусто, ни одной знакомой рожи. Неужто никого нет? Надо поаккуратней, незачем здесь светиться. Бояться мне нечего, и все же… А это что за цаца на «жигулях»? Кирпичное начальство? С такой физией тачку не катают. Или краснопогонник? Да нет, что-то знакомое… Поглядеть поближе?

— Ба, Филя! Кого вижу!..

…Встречу продолжили отмечать у Калле, в уютном домике на окраине, где можно поговорить спокойно, не опасаясь привлечь внимание. Хозяин дома, радуясь случаю, встрече с приличным человеком, угощал широко. Покуривая в удобном, словно обволакивающем кресле, Калле говорил:

— Найдем твоего парня, не переживай. Если не слишком отбежал. И тогда найдем, но не так быстро. А книжку издаст — ее же не спрячешь. Решил, говоришь, на старости лет кормиться литературой? Ну-ну, твои дела. Тебе виднее. А чем смогу — помогу. Только бы лишнее у вас там не всплыло.

— Ты, Калле, меня знаешь. Что не следует помнить — все умерло. Так, вариации на темы блатной музыки. Значит, не откажешь помочь? Деньги нужны, и вообще…

— Что вообще — это ясно. Напрасно сомневаешься. Я твоего парня помню отлично. Работает с одним из моих бродяг. Не знаю, как по части писанины, афера у него получается неплохо. Товар-то берут у меня, так что я в курсе — имею долю по-стариковски. Сегодня же и переговорим с пацаном…

— Ну, вот: и двух часов не прошло… Вижу, вижу, что не Андрей. Знакомься, Филя, — Нугзар. Взял твоего литератора в работу, а тот в благодарность и завеялся. Пока ты тут прохлаждаешься, я кое-что выяснил. Хреново выходит, между прочим, с книжонкой. Если верно, что говорят. Я имею в виду не рукопись, Нугзар ее читал, есть она. Только иной раз лучше не заработать, чем переусердствовать. Это в первую очередь касается тебя, Филя.

— Меня? Да мало ли кто на тюрьме мог натрепаться?

— Не возникай — наговорил и ты лишнего. Я сейчас не буду выяснять, кто да что. Надо остановить машину, иначе ты попадешь в нее первым… Ты знаешь, как я к тебе отношусь, но не все от меня зависит. Как бы самому под откос не слететь…

И Калле коротким обкусанным ногтем отчеркнул абзацы на некоторых листах…

Читалось легко, но с каждой следующей фразой предчувствие беды нарастало. Видит бог, это все андреева отсебятина. Ни сном, ни духом я такого не говорил. С ума сойти! Но оправдываться бессмысленно. Взялся за «черную» работу — держи ее, контролируй ее, чтобы не причинить вреда своим. Отвечаешь за всякую суку в деле. Вышла промашка — срочно исправляй, не дожидайся, пока другие вмешаются…

Эстонец отрывисто, не рядясь в привычную сдержанность, продолжил:

— Нугзар тебе поможет расхлебывать. Ищите парня и молитесь, чтобы он не успел глупостей натворить. Что, нельзя было со мной посоветоваться, если своего ума не хватило? Тут уже не о деньгах речь — шкуры надо спасать. Эта книжечка всех нас расплющит…

Ничего себе перспектива! Неясность положения угнетала. Воровал себе спокойно, всегда со своими честным был, нет, дернул черт лезть на чужую территорию. А Нугзар, гляди, не отчаивается: легко, посвистывая, ведет машину. Может, не понимает серьезности положения? Уж если Калле так заговорил — дела плохи. О чем это он, интересно, с Нугзаром шептался? Что за указания у Нугзара? Мог, вообще-то, и в открытую сказать, если не доверяет. Ох, не нравится мне все это! Верно сказано — воровскую масть менять — не к добру. Нечего сказать, начал я честные денежки заколачивать…

— Куда это мы приехали, если не секрет? Ты говорил, что знаешь, где искать концы? Я ведь только-только освободился, все налаживать заново…

— Да Андрея найдем, это я уверен. Тут его дядя живет — второй этаж, налево. Тот самый, журналист. Если бы не он, не было бы всей этой дурацкой затеи. Сейчас поговорим… Все равно я уже засветился — неделю назад ходил к андреевой мамаше… Говорит, на даче сынок, отдыхает. Я Калле так и сказал: ты же со своими связями можешь эту дачу за час вычислить. А он ни в какую: мне, говорит, важно, чтобы вы сами ее нашли. А чего тут важного?

Продолжая ворчать, Нугзар скрылся в подъезде. Язык без костей. У мошенников это профессиональное — недержание речи. В работе приходится трепаться не переставая, не давая клиенту и на мгновение задуматься. Но я-то не клиент… Нугзар отсутствовал долго, пришел мрачный.

— Хозяин будет часа через полтора. Соседка сказала, я ее внизу у почтового ящика перехватил. Ну что, вместе поедем к мамаше парня или разделимся?

— Чего друг за другом таскаться? Я подожду дядюшку, а ты понюхай, что там у Андрея дома. Мне с дядей полегче будет найти общий язык, как-никак возраст. Вечерком подскочу — все равно ночевать негде. Уж приюти, пока дело не сделаем. Опять же, лучше рядом держаться, мало ли что…

— Какой разговор! Живи.

— Лады. До вечера.

Ни в этот вечер, ни в следующий, ни вообще в этой жизни они больше не встречались.

Майор Стронин

Лев Аркадьевич Михелис был говорун профессиональный, что называется, записной. Из тех, что вечно путаются под ногами у людей, занятых делом. Так что похороны Андрея Грибанова, похоже, вполне могли обойтись без словоохотливого дядюшки. Вызвав его именно в это время на допрос, Стронин не испытывал никаких угрызений совести.

Пухлый румянощекий Михелис отнюдь не производил впечатление человека, раздавленного семейным горем. Чувствовалось, что равновесие он сохраняет в любых ситуациях. На жестком казенном стуле в кабинете Стронина Михелис расположился так же непринужденно, как и в собственной гостиной.

— Благодарю за проявленную бдительность, Лев Аркадьевич. И вовсе это не мелочь — человек вашего возраста, расспрашивавший об Андрее. Расскажите поподробнее.

— Да в общем-то он производит приятное впечатление. Такой вежливый, благообразный. Не будь этого страшного убийства, я бы сроду ничего не заподозрил. Чувствуется, что умеет с людьми говорить: очевидно, практика. Как-то я был у Ани, сестры, вот тогда приходил тоже какой-то. Назвался Колей. Помоложе, но тоже имеет навыки общения. Оба коротко подстрижены. Правда, на руках — наколки. У обоих. Это, знаете, портит впечатление. Я как-то сразу не сообразил, но это сочетание… И что могло быть общего у Андрея с этим человеком? Где они могли познакомиться, если не в камере? Я уж потом хватился, после разговора с этим Федором Ильичом, как он представился. И все-таки, сколько в этих людях обаяния! Просто гипнотизм какой-то! Он знал обо всех андреевых начинаниях, да разве только об этом? Я и опомниться не успел, как рассказал ему о том, что племянник сотрудничает с Глуздовым. Если не ошибаюсь, то Федор Ильич свою спешку объяснил тем, что якобы истекает срок подачи работ на какой-то конкурс. Мне показалось, что будет нехорошо, если мальчик упустит шанс, пусть и минимальный. Что до Глуздова, то мы знакомы с ним давно и близко. Я его спрашивал, каковы шансы у Андреевой рукописи. Отзывался он довольно скептически. Что ж, ему как профессионалу виднее. Я ведь тоже пробежал повесть, но, как обычно, голова занята не тем, и сейчас помню все довольно смутно. Вполне цельный сюжет, не без претензий на психологизм, а вот что, на мой взгляд, действительно ценно — живо, точно и даже талантливо вылеплены несколько эпизодов, которые выдумать просто невозможно. Так сказать — с натуры. Этакая жутковатая, скрытая, но полная таинственной энергии жизнь, такая, что дух захватывает. Хотя сам-то я считаю, что чтение детективов — убийство времени, вроде разгадывания кроссвордов.

— А этот ваш Глуздов — он что, специализируется в области детектива?

— И детектива тоже. Человек небесталанный, остроумный, грамотный стилист, но без искры божьей. В прошлом военный. Что интересно — он и репортажи писал толково, точно, но читать это совершенно невозможно. Ну не в состоянии человек построить сюжет. Зато редактор бесценный. Это — его, здесь ему равных нет. Последний раз мы созванивались с Глуздовым неделю назад. Он сказал, что работа близка к завершению, но сенсации не получится. Мелковато. Беспокоился, что Андрей впустую потеряет деньги: издавать что-либо через кооператив при нынешнем обилии чтива на любой вкус имеет смысл, если вещь действительно стоящая. Я, кстати, поручился, что Андрей оплатит его работу в срок. Теперь приходится самому рассчитываться: Валерий-то работу закончил! Он, конечно, человек мягкий, порядочный, но ведь это не дает оснований не держать слова!

— Вы сообщили этому Федору Ильичу, где находился Грибанов?

— Да, но я же не думал… не знал, что опасно… Сказал — в Семеновке, на даче. Да он больше интересовался литературными достоинствами рукописи, а это — так, между прочим… Спрашивал ли, как к книге относятся? А кому относиться, если кроме меня и Валерия никто и не читал. Да и от Андреевой рукописи до готового произведения — дистанция громадная.

— Визит Федора Ильича когда состоялся?

— Позавчера… А утром Аня позвонила, сказала, что Андрюшу убили. Уже вот и похороны… Не будь этого, я бы сроду ничего об этом Федоре Ильиче худого не подумал. Несчастная сестра… Столько она в этого мальчика вложила, и такой конец…

— Еще один вопрос. Просмотрите эти фотографии. Никого они вам не напоминают?

— Еще бы! Не то, что напоминают, определенно — Федор Ильич. А вот волосы еще короче… Это где снято? Ага, ясно… Неужели задержали? Как это у вас быстро!

Тут эмоциональный Лев Аркадьевич ошибся. Филимон Степанович Криков, пятидесяти одного года, ранее неоднократно судимый и в последний раз освобожденный за недоказанностью вины, сосед Андрея Грибанова по нарам, отправился часом позже своего бывшего сокамерника в мир иной в придорожном кювете близ Семеновки. Тот еще выдался денек в неприметной деревушке. Причина смерти Крикова — перебитые тупым предметом шейные позвонки и гортань. Орудие убийства не обнаружено.

Когда Лев Аркадьевич покинул кабинет, лейтенант Сидоров вскинул глаза на майора, и неожиданно сказал:

— У меня для вас маленький презент. Знаю, что вы этого не любите, но тут не устоял. Вот, прошу, вчера приобрел. Курочкинские «Мертвецы». Всю ночь не отрывался. Замучился, прямо скажем. И как это можно по доброй воле читать подобную чушь? Тем более платить за нее такие деньги? Обложечка-то, а? Снится небось читателю, охает по ночам. Череп какой-то, потеки — не то кровь, не то черт его знает что… Кстати, специально интересовался в магазине — уже ждут новое творение корифея. Вот-вот поступит. Надо бы запросить экземплярчик в типографии…

— Эх, молодо-зелено, — Стронин с натугой разверз пасть старинного сейфа и вытащил две книги. Одна была близнецом лейтенантова презента, зато вторая заметно отличалась. — Вот они, экземплярчики. Одна еще керосином типографским припахивает. Правда, ознакомиться я еще не успел, но, видно, не миновать. Тебе уже вдвое легче — одну-то одолел. Будем детально штудировать, как перед экзаменом,

Сидоров слегка осклабился, припомнив, как на вступительных экзаменах в юридический преподаватели исследовали его армейские характеристики и направление от райкома, памятуя, что есть качества, более важные для юриста, чем простая грамотность. Однако тут же вернул себе серьезный вид:

— Криков интересовался Грибановым и погиб в тот же день, практически в том же месте. Из тюрьмы он вышел за день до того. В городе, разумеется, не прописался, якобы собирался вернуться в Желтые Воды к месту жительства матери. Содержимое карманов: триста рублей, паспорт и опять маковая соломка. Анализ свидетельствует, что из той же партии, что и у Грибанова. Считаю необходимым усиленно поработать с наркоманами, распространителями и притоносодержателями. Контакт с отделом по борьбе с наркотиками у нас неплохой. У их подопечных «мокрые» дела почаще встречаются, чем в литературной среде. Кстати, у Крикова на венах живого места нет — тут наркотик не случаен.

— Работай версии. А я заеду все же к Глуздову. Он, конечно, вне подозрения, учитывая безусловное алиби, а вдруг все же что и выплывет по Грибанову. Интересовался же им зачем-то Криков. Любопытно, успел ли добраться до Глуздова? Произошло-то все в один вечер.

— Экспертиза установила время обоих убийств — около двадцати одного часа. Орудие убийства — трудно представить, что бы это могло быть. Удар по хрящам гортани нанесен профессионально, с огромной силой. Столько сейчас этих самозванных знатоков боевых искусств… Они же, зачастую, и лидеры преступных группировок. Кстати, наш корифей Глуздов служил в таких частях, где учат и мизинцем владеть не хуже «тупого предмета». Увы… Слишком много телезрителей возьмутся подтвердить писательское алиби. Характер повреждений позволяет предположить, что удары наносились неоднократно, но это не наверняка — мог быть один, но со смещением. Труп обнаружен рано утром, следов протекторов на сухом шоссе не сохранилось, на земле — те же отпечатки резиновых сапог сорок третьего размера, что и у тела Грибанова, обнаруженного сутки спустя. Ну, а в отношении обоймы от «ТТ», то тут вообще ничего не ясно.

— Действительно, по меньшей мере странный шаг — спрятать рядом с дорогой почти полную — без двух патронов — обойму. Понятно, что убийца спешил, но зачем боеприпасы-то выбрасывать? Был потрясен тем, что натворил? Тогда какого черта лупить тупым предметом Крикова по горлу, отъехав пару километров? Откуда вообще этот Криков взялся?..

Валерия Евгеньевича Глуздова Стронин застал в постели, закутанного в мохнатую махровую простыню, обложенного компрессами. Лицо его горело лихорадочным румянцем. Перед Глуздовым парила фаянсовая кружка с травяным настоем, а вокруг хлопотал плечистый брюнет, ревностно исполнявший обязанности сиделки. О существовании шофера-телохранителя Валиева майору было уже известно. Водительские права Глуздов имел давно, но больше часа за рулем просидеть не мог. Последствия давней операции — не выносил длительных нагрузок.

— Да что говорить — еле живой прилетел… Никогда не жадничал, а на японском пиве осекся. Плюс сквозняки на веранде. Еще в Жулянах крепился, старался не подать виду перед столичными коллегами, а уж дома еле до такси доплелся. И дел пропасть… Хорошо — Азиз выручает. Если не проследить за отправкой книг с фабрики, половину разворуют, а в финотделе этого сроду не докажешь — налог-то идет от заявленного тиража. Кстати, из-за этого нового налога я и ездил в столицу. Там друзья, думал, помогут, послабление какое — куда там! Со вчерашнего дня так и не встаю, разве что, извините, по нужде. И так все внезапно! Еще в Киеве с Азизом шлялись по Крещатику. Психология провинциала: как это — быть в столице и не побегать по магазинам? Азиз давно мечтал о хорошей, несерийной гитаре, но вы же знаете как с этим сейчас. И тут в комиссионном смотрим — чудо! Гриф изящный, почти невесомая, лак тускловатый, золотисто-вишневый… До сих пор волнуюсь…

Глуздов довольно бойко смотался в соседнюю комнату и вернулся с аккуратной, довольно неновой гитарой. Неплохо, но совсем не бог весть что.

— Вот, взгляните. Смотри-ка, даже чек сохранился — все честь по чести. Азиз буквально влюбился в инструмент. В первый день в гостинице буквально терроризировал весь этаж. В «Метро» на банкет я его не брал, зачем — свои собрались. А Азизу его инструмент дороже шумных сборищ. Но, по-моему, соседям его музицирование пришлось не по вкусу. Жаловаться не жаловались, но дали понять. Наш командированный, как известно, превыше всего ценит покой. А когда я вернулся, Азиз уже и задремал. Правда, проснулся, тут-то я и получил от него выговор. Ну, я, признаться, и сам виноват — приналег на пиво. С моей одной почкой это, сами понимаете…

— Да, здоровье стоит беречь. А в котором часу вы вчера прилетели в Днепропетровск?

— Строго по расписанию — в тринадцать ноль-ноль.

— Не было никаких незванных гостей?

— Видите ли, это физически невозможно. Ко мне без предварительной договоренности никто не приходит. Звонок отключен, а двери тамбура запираются. Соседи — чрезвычайно пожилые люди, на стук в наружную дверь не откликаются. Это вам повезло, мы ждали, что приедет человек из типографии, вот и открыли внутреннюю дверь. Стучат — а это вы.

— А вчера, когда прилетели, дверь тоже оставалась открытой?

— Куда там. Не до того. Я буквально помирал. Задраили все щели, Азиз отпаивал меня травами…

— Значит, никто к вам не приходил, и вы оба никуда не отлучались?

— Помилуйте, куда же я мог отлучиться! Жар под сорок. Да и Азиз не мог оставить меня в таком состоянии.

На лбу Глуздова выступили крупные капли пота, Азиз подал больному таблетку, стакан с водой. Взглянул на майора и удрученно прикрыл глаза — по его мнению, допрос затянулся. Стронин заметил, что в их отношениях не ощущалось той преграды, которая всегда разделяет подчиненного и начальника. Скорее — просто приятели, у которых общие интересы или работа. Помедлив, майор пошел напрямик:

— Скажите, Валерий Евгеньевич, каковы ваши отношения с Грибановым? Личные и деловые.

— Личных — никаких. Обычные деловые. Так сказать, производственные. Он давал мне для обработки и редактирования, ну, скажем, некий плод своего творчества. При некоторых усилиях его можно было и напечатать. У нас слово «зона», если уж появляется в тексте, до сих пор гарантирует читательский интерес. В сущности, такие творения проще не дорабатывать, а сразу писать наново. Я от Грибанова не скрывал, что подобных рукописей в потрфеле любого издательства больше, чем достаточно, и вряд ли стоит тратить столько сил, чтобы возникла еще одна. Он, разумеется, огорчился, стал просить совета. Но что я могу? Единственное, чем мог помочь — не стал брать за работу денег. Тут, конечно, и моя дружба со Львом Аркадьевичем сыграла роль, да и сама проблематичность издания. Ну, а пробился бы в печать, в чем я, признаться, и сегодня сомневаюсь, заплатил бы, был у нас уговор. Я месяц угробил на эту повестушку, написанную на уровне бытовой графомании, а затем Андрей рукопись забрал — показать кому-то из, как он выразился, «специалистов», и пропал. Ему все чудились какие-то промахи, проговорки в тексте. Тайны, что ли, какие-то уголовные? Ну, о деньгах я не беспокоюсь: Лев Аркадьевич поручился за племянника… Да и вообще — грешно как-то об этом… А сколько нервов такая работа стоит! День и ночь за машинкой. Вот, видно, сорвался, тут меня и прихватило. Всегда так — чуть перегрузка, и сейчас же все болячки наружу. Тут еще и с моей книгой сроки поджимают. Если разобраться, то и за работу эту я взялся не из-за денег. Этого добра мне хватит. Тут главное — прикосновение к новому, творчество и сотворчество.

— Не бережет себя Валерий Евгеньевич, — внезапно вмешался Валиев. — Разве это работа — неделями на одном кофе? Жизнь-то одна!

Вспышка его была искренней, на патрона своего он смотрел с почти молитвенным восторгом. И этот уют, тепло в квартире, порядок и аккуратность, за которыми как будто стояла мягкая женская рука…

Что ж, счастье выглядит по-разному…

Решение задержать Квициани лейтенант принял свой страх и риск. Именно за эту решительность, отсутствие колебаний и цепкость начальство ценило Сидорова, но не спешило продвигать по службе. Впрочем, все понимали, что столь хваткий исполнитель своего не упустит. Машину он водил виртуозно, как и все, что приходилось делать руками. Баловали вниманием Сидорова и дамы. На то у них был свой резон. Особую благосклонность к ясноглазому круглолицему лейтенанту проявляли увядающие супруги начальства. Ну, что ж, иные карьеры так и строились…

Как ни финтил многоопытный Квициани, ему так и не удалось отделаться от «хвоста». Ох, как не хотелось ему привозить за собой слежку в этот домик на окраине! Однако раз на раз не приходится. Как ни вертелся он в машине, заглядывая во все зеркала, ничего подозрительного обнаружить ему не удалось. Подъехав к неприветливому строению в конце тупика, вышел, даже не заперев дверцы. А в этом районе не то, что в сумерки, — днем нужно на последнюю развалюху амбарный замок вешать. Не говоря уже о новых «жигулях». Есть, значит, у этого дома некое «защитное поле». Никто не сунется.

Дом, тускло мерцавший единственным окошком, продержал гостя считанные минуты. В машину он садился, обремененный небольшой, но поразительно тяжелой сумкой. Сидорову этого хватило, чтобы моментально принять решение. Не может быть, чтобы не вместила эдакая сумочка достаточно улик для ареста! Это решение подкреплялось и тем, что в машине, помимо лейтенанта, находились двое крепких, красношеих патрульных.

Грех было не воспользоваться представлявшейся возможностью. Выезд из тупика перекрыли мастерски, развернув машину. Квициани, едва коснувшись дверцы своих «жигулей», повернулся, и, словно продолжая начатое движение, метнул сумку прямо в освещенное окно: послышался звон стекла и тяжелый шлепок упавшей сумки. Перемахнув одним прыжком через забор на противоположной стороне улицы, Квициани растворился в лабиринтах частной застройки. За ним ринулись оба патрульных. Сидоров, держа пистолет наготове, огляделся и двинулся во двор дома, где до того гостил беглец. Здесь было пусто и на первый взгляд безопасно. Внезапно лейтенант отшатнулся — перед ним возникла громадная кавказская овчарка. Миссия гостя не занимала пепельно-лохматого зверя. Знал лейтенант эту повадку — сейчас овчарка опишет круг и станет рядом, не позволяя до прихода хозяина незваному гостю сделать ни шагу. Не тут-то было. Коротко огрызнулся «Макаров». На последнем издыхании пес дотянулся до ягодицы лейтенанта, сжал челюсти, и забился в конвульсиях. Обильно хлынула кровь, и уже нельзя было разобрать, чья.

Спутникам Сидорова повезло больше: Квициани они не задержали, но, по крайней мере, и потерь не понесли. Правда, в одном из дворов нарвались на седого цыгана, который, наставив на них старую двустволку и поигрывая на курке пальцем с массивным узорчатым перстнем, вынудил стать к стене и предъявить красные книжечки. Позубоскалив, он смилостивился и отпустил незваных гостей восвояси. Преследовать было некого, и патрульные вернулись к машине, где, подплывая кровью, переминался незадачливый лейтенант. Вне всякого сомнения, овчарка была членом преступного клана, это показал осмотр пустого дома, где в одной из комнат громоздился довольно мощный пресс, полки были завалены слесарным инструментом и приспособлениями для чеканки, а зола в кузнечном горне еще не остыла. Среди прочего, обнаружились и заготовки для производства «червонцев». Пол был усыпан изжеванными папиросными окурками.

Тем не менее кровотечение не унималось, и Сидорова пришлось доставить в больницу. Квициани испарился бесследно. Да и что можно было ему инкриминировать? Дом принадлежал древней старухе-цыганке, родственнице владельца двустволки. Полгода она жила оседло, полгода «работала» на стороне. Так было и сейчас. Найти ее — задачка не из простых.

— Не знаю, и не спрашивайте, — сказал старый Цыган. — Сами ищите, на то вы и сыщики. Кузня? Вот у нее и спросите. Язык у нее подвешен, как надо. Лишнего не сболтнет.

Владельца подпольной мастерской установить не удалось. Затаившиеся во время схватки Сидорова с четвероногим стражем, преступники без спешки ушли через задние двери, прихватив все ценное, в том числе брошенную Квициани в окно сумку. Осмотр пресс-форм и анализ заготовок доказал, что монета, обнаруженная у Грибанова, могла родиться только здесь. Два шприца, стерилизатор, флаконы с растворителем и нашатырным спиртом, принадлежавшие «кузнецам», говорили сами за себя. Самого наркотика не оказалось, но набор препаратов подразумевал использование маковой соломки. Именно ее-то и недоставало для идентификации с той, что была обнаружена в карманах Грибанова и Крикова.

Калле Юхансон

Ну и дела! Знал бы, что из этого выйдет, в общаге задавил бы пацана по-тихому. Или без крайностей — в два счета подвели бы под возврат в «зону», да еще и «юбку» бы надели. Неплохо, вроде, начиналось, хотя знаю я все эти планы — честными заделаться, уважаемыми, короче, смешаться со всем этим быдлом… Это мы уже пробовали, сыты. И кто мог знать, что здесь два течения, причем противоположных. Вот и получился такой водоворот, что только успевай выгребать. Да как бы еще не опоздать! Во всяком случае, тот поток, с которым шли денежки, иссякнет наверняка. Порезвился, щенок! Экология, экология — только и слышишь кругом, уши уже вянут. А этот куда полез? Не по нутру хлеб с маслом — ну, и сосал бы… леденец, но зачем же у людей кусок из глотки рвать? Мальчуган-то успокоили. А вот с писателем этим будет потруднее. Книжонка эта выйти не должна. Большие тогда деньги закроются. А сколько народу «на зону» пойдет? Эта операция из тех, где дай только зацепиться — и поехало. И так лажа с документами, но это-то поправимо. Но книжонка! Тут тебе и донос, тут тебе и отчет о проделанной работе!

— А, вот и наш гость! Милости просим, Азиз, располагайся! Ступай, Гриша, посидите на кухне с Нугзаром, сыграйте в нарды, что ли. У нас разговор серьезный, а может статься и вредный для свидетелей. Да уж так получилось, не обойдешься без этого. Я тебя не слишком хорошо знаю, но вижу — парень ты хоть куда. Меня тоже все знают… кому положено. Вот и ты теперь. Скажу одно — такие разговоры не повторяются… на этом свете. Хозяин твой глубоко забрался ко мне в карман, и, что опаснее, в мои дела. Он, может, и деловой, да только не спросил вовремя, о чем можно звонить, а о чем — повременить стоит. Тесно теперь станет. И не мне одному. Жаль, конечно, Андрея, мальчишка все-таки, но не стоило ему соваться во взрослые игры. А ты как думаешь?

— Не знаю, не мое это дело. И тебя не знаю. Я сам по себе. А чужие порядки всегда уважал. Куда не положено, не суюсь. Да и кому я нужен: денег у меня нет, дорогу никому не перебежал, зачем вам такая мелюзга? Ну, видел мальчишку пару раз у Валерия Евгеньевича, и что мне до него? Я в ваши игры не охотник…

— Ну-ну, не надо сердиться. Очень мне хочется, чтобы получился у нас разговор. И ты должен захотеть — неизвестно, кому это больше нужно. Я ведь не шучу. Ты вообще-то представляешь, какие ставки в этой игре? Не знаю, сколько там вы косите на вашей писанине…

— Да я тут при чем? Это Валерия Евгеньевича дела, а мне что — на расходы. Я его денег не считаю.

— Шестеришь, значит? Да ты не заводись, не зыркай. Неровен час — дырку прожжешь. А дырками я здесь заведую. Ваша книжка перекрыла ход таким деньгам, что ты и представить не можешь, поверь на слово. За это могут и голову оторвать.

— Не надо словами бросаться. Я вообще в этих делах лишний. Книг не то, что не пишу — не читаю сроду! Валерий завтра — послезавтра приедет с рыбалки, с ним и разбирайтесь. Ваша правда — отойду в сторону. Мне жизнь тоже дорога. Я и не знаю, где он рыбачит. Сам поехал… Ты думаешь, мне легко, когда кругом такое творится? Надоело! Я в любой момент от него уйду — на мой век работы хватит… по специальности.

— Далеко не уйдешь, если будешь с людьми ссориться.

— Скажу, как перед богом: чист я с какой стороны ни возьми. И врагов наживать мне ни к чему. Только поздно вы хватились — пошла книга в продажу. Уже и деньги ему начали перечислять. Ожидал я, что разговор у нас так повернется, захватил с собой.

Что же это он, гад, издевается? Подумать — такая невзрачная стряпня, а сколько из-за нее рухнет: милиция не может не обратить внимания на подробности раскрытых здесь дел, и в первую очередь на «Днепроэколог»! О, аннотация: «В прошлом сотрудник внутренних войск… богатое героическими событиями прошлое… издано при содействии кооператива «Просветитель»… значительная часть средств перечисляется на благотворительные цели…». Дался ему этот фонд борьбы со СПИДом! Неуверенно чувствует себя после рыбалок с девицами? А тираж-то каков! И это при нашем дефиците бумаги!

— Успел, значит, сука! Ну, теперь жди гостей. Это тебе не простую аферу обломать. Тут все задокументировано, и надо понять только общую схему, чтобы все раскрыла первая же проверка. А все экологические паспорта — близнецы. Чистая липа. Дурак, польстился — думал, отмою деньги, совсем легализуюсь. Стоило лезть в председатели этого «Днепроэколога», махать перед интеллигентскими носами стволом, чтобы в конце концов самому сесть, а писака Курочкин подгреб с этого еще пару сот тысяч! Не пойдет! Так и передай хозяину. И Андрей, и Филя — оба в земле. Там и ему деньги не пригодятся.

— Как я посмотрю, так и тебе мочить его — проку не много. Думаю, договориться можно. Валерий — человек умный. И покладистый. Если приходится платить по счетам — платит. Подожди день-два, приедет, все решим…

Буду ждать. Нет вариантов. Черт, макулатура эта все глаза мозолит. Полистать, что ли? О, здесь и портрет — сразу и не заметил. А здорово этот Курочкин на мусора смахивает! Все на лице — вылитый подполковник. Можно и в аннотацию не заглядывать… Ох, надо было все-таки пустить за парнем кого: глядишь, и вывел бы на писателя. Нет, не годится. Договорились играть в открытую. Засечет «хвост», все и обломается. Да и не будет Азиз темнить: ученый, понимает, чем в такой ситуации грозят финты. Может, предупредить мой кагал в кооперативе? Нет, не стоит, пожалуй, намочат штаны с перепугу, иди знай, куда они в панике могут кинуться… Несладко им на тюрьме придется… И все-таки за домом писателя надо приглядеть: неровен час, явится раньше. Придется самому, незачем лишних людей в дело мешать. Так. Ботинки. Пиджак. «Вальтер» на месте. Ствол всегда греет. Рядом заявление — дескать, случайно нашел на улице оружие, несу сдавать в отделение милиции. Дату не забыть поставить. Выдумка не новая, но от 222-й статьи прикроет. Лицо-то писателя я запомнил, портрет отчетливый… Размяк, да. Отвык от черной работы. А что делать? Такое закрутится — комитетчиков подключат. Там ребята крутые. Ни самому туда неохота, ни подельников сдавать…

…Надо выпить. Кафе знакомое. Немного, для куражу, изредка стоит отвязаться на людях, нервы же не выдерживают. Хотя дома безопаснее, да и качество напитков гарантировано. Здесь, правда, не разбавляют. Народ ходит солидный, чаевых хватает. Все равно шнырям веры нет. Дешевый народец. Ни два, ни полтора, ни работяги, ни воры… Шелуха. Баб еще можно понять — самое их дело. Но когда вот такой боров, вихляя бедрами, несет поднос — мутит. И все же есть в этом что-то — спокойно, расслабившись посидеть на террасе, здесь тебя все знают, но больше понаслышке, так что вокруг тебя этакий ореол тайны, власти, силы… Рядом девчушка, хоть и из здешних, но еще свежая, яркая. Возится с тобой, обхаживает, и все это искренне — чувствует, в каком ты ранге, какие деньги за тобой стоят… Деньги… Не сегодня-завтра все может слететь. Да и девчушка годится мне в дочки, а то и внучки. Может, и нравится ей седой ежик, задубевшая на тундровом ветру кожа. Может, и нет. Говорит, что должна говорить, работа… Скучно мне. Я уже и в постели скучаю, вот разве еще коньяк… Что-то пустовато сегодня. Рано. Сбежится народ — поговорим кое с кем. Не все еще пропало. Жаль, Нугзару пришлось уйти в подполье. Парень толковый. И умеет быть благодарным. Это теперь редкость. Ну, дай срок, из этой-то истории я его вытащу. Тоже мне — «червонцы», большие дела. Хотя съезжать парню придется — цыгане обижаются, что «хвост» привел. А дело неплохо было поставлено. Ладно. Главное — все целы… Где же народ? Ведь третий час. Заспались, жулики. Ох, ты, а «вставило» после двух рюмок — как никогда. Усталость. Надо собраться. Не хватает, чтобы начали болтать: спиваться начал… А это еще что за клоун в коже? Рокеры сюда не забредают, жулики мотоциклом брезгуют. Что-то в лице знакомое, не упомню. Что-то восточное — волосы из-под шлема иссиня-черные, прямые, скулы жесткие. Нет, не здешний. Чуть смахивает на Азиза, тот тоже хипует. Наши молодые стригутся коротко, словно заранее «к хозяину» готовятся… Улыбается. Черт, ну до чего знакомое лицо! Что надо, приятель?.. Ох, не успеть! Проморгал, старый козел… «Вальтер»… Нет, не успеть. Так вот ты зачем! Держит, держит меня ствол «Макарова», и рука — как из бронзы — не шелохнется. Не фраер. Профессионал. Надо пробовать, не подыхать же здесь! Надо… Вспышка!..

Майор Стронин

— …Не успел…

— Как вы сказали, Иван Иванович? — растерялся на мгновение Сидоров. — Ну, ясно, преступник ушел. В этом заведении публика специфическая. Ни тебе номера мотоцикла, ни примет, а уж о мерах по задержанию я и не говорю.

— Да уж, лейтенант. Всем бы твою сознательность. Давно бы на пенсии гуляли. Так что нет худа без добра. Какие там меры, когда за соседним столиком из «Макарова» садят? Кстати, гильзы тебе ничего не напоминают?

— Это вы о тех, что возле Грибанова? Ну, экспертиза свое скажет. Эх, не успели допросить Юхансона! Кто-кто, а уж он знал наверняка все, чем дышал «химгородок». Ссориться ему с нами не резон…

— Боюсь тебя огорчить, но юхансоны как правило на контакт не идут. У «авторитетов» всегда блестящие характеристики, перевыполнение норм и прочные связи с местным начальством. Так что угрозы возврата в зону они не боятся. Тут другое. Нет практически такого «авторитета», который не стучит. Тем и держатся на свободе. Постоянно чувствовать за спиной розыск — ощущение не из завидных.

— Короче, все, что удалось наскрести от свидетелей в кафе, — стрелял неопределенного возраста и сложения длинноволосый брюнет. На фотографию Валиева реагируют вяло: все в момент убийства «случайно отвернулись».

— Боятся. Местечко такое. Тем более наш «рокер» охотно стреляет. Нечего сказать, посидел Юхансон с девочкой. Она, кстати, прекрасно известна в отделе по борьбе с проституцией. Две пули в область сердца, еще одна под черепной свод, каждая — смертельная. Свой «вальтер» покойный не успел и в руках подержать. Длинные волосы убийцы — наверняка парик. А номер мотоцикла — липовый или краденый. Искать его — дохлое дело.

— Есть мотоцикл, товарищ майор! — Сидоров сиял. — Даже номера настоящие. Его уже месяца три, как угнали. И вдруг сегодня — стоит на прежнем месте, у кинотеатра «Украина». В отличном состоянии, правда грязный. Ключи, прочий инструмент целы.

— Владельцу, похоже, повезло. Чего нельзя сказать о Юхансоне. Кстати, существенно, что убийца действовал в одиночку. Стрелял безупречно, мотоцикл водит виртуозно, в подстраховке не нуждается — а значит, здесь и опыт, и хладнокровие. Прямо тебе профессиональный террорист. Или наоборот — телохранитель высокого класса. Рост, волосы… Гильзы, кстати, оказались идентичными…

— Вы имеете в виду Валиева?

— Да уж не Сидорова. Тебе бы я свое тело не доверил.

— Обижаете, Иван Иванович. Я как-никак отличник, в прошлом комсорг курса. И все же — пистолет в убийствах Грибанова и Юхансона один и тот же, а по первому делу у Валиева железное алиби — пятьсот пятьдесят километров от места происшествия.

— Единственным подтверждением которого являются некие гитарные переборы, докучавшие соседям в гостинице. Видеть его никто не видел. Одним словом, ты едешь в Киев. Надо смотреть и проверять все на месте. Дорога не дальняя — ночь в поезде. Тот же Валиев мог пропутешествовать туда и обратно накануне и после даты события. За неимением прямых улик будем копить косвенные. Некто Григорий Хоруженко по кличке Худой, нечто вроде телохранителя Юхансона, коллега его по «химии», показал, что утром в день убийства имел место разговор с Валиевым, причем велся он на повышенных тонах. Речь шла о чем-то весьма важном. Насколько Хоруженко удалось услышать, конкретные суммы не назывались, но из-за мелочей Юхансон не стал бы так нервничать, делать ошибки. К телохранителю он не обращался, но и соглашения спорщики вроде бы не достигли. Неужели все случившееся — последний аргумент?

— Почему бы и нет? От этой публики всего можно ожидать. Надо было сразу брать Валиева, в крайнем случае — установить такое жесткое наблюдение, чтобы…

— Избежать сюрпризов. Что ж, надо ехать к Валиеву. Тебе перед поездкой тем более следует с ним побеседовать. Он, кстати, игнорирует паспортный режим. Купил для виду за городом развалюху-флигель, сам же проживает вместе с боссом, как и положено охраннику.

За небрежно окрашенной дверью тамбура сквозь мутное стекло виднелись столь же непритязательные входные двери двух квартир. На изнурительно долгие звонки не реагировали ни в той, ни в другой.

— Молчит… А свет-то в окошке оставлен, лейтенант. Маячок, что ли? А для кого?

— Возможно, что и для нас. А ну-ка, постучу я слегка.

— Полегче. Весь дом подымешь. Старики с перепугу баррикады за дверьми начнут строить. А, что-то шевелится. Товарищ Валиев, собственной персоной. Что так крепко спите?

— Да звонок-то… Валерий Евгеньевич вам говорил. Провод отрезан.

— Непросто попасть к вам в гости. Да и вы не часто жалуете. Хотя, это еще как сказать. Юхансона вы, к примеру, выбрали время посетить непосредственно перед его убийством. И о чем же, если не секрет, вы беседовали? Можете не бояться нас утомить, важны все детали. Итак?

— А мне и рассказывать нечего. Тема беседы — житейские затруднения. А подробности вас не касаются. Желаете слушать басни — это пожалуйста.

— Напрасно вы так, Валиев. Да и ирония ваша как-то не ко времени. С нами лучше бы полюбезней.

— А я в вашей любви не нуждаюсь. Спрашивайте, что могу — отвечу. Я — человек маленький, никому не интересен. Был вчера парень, пригласил в гости «к солидному авторитету». Большой такой парень, убедительно просил. Я не отказался. Приехали, а этот — у него еще акцент смешной — давай выспрашивать о Валерии Евгеньевиче: как, что, где, с кем общается. Прислал бы своего амбала с утра, все бы у хозяина и узнавал, тот как раз на рыбалку собирался. Ну, а мне платят не за то, чтобы я болтал. Так ни до чего и не договорились. Только зря время терял. А на мне квартира.

Валиев широким жестом обвел комнату. Мертво мерцал темный квадрат экрана плоского «Шарпа». Перемигиваясь зелеными огоньками, компактный двухкассетник источал чистую негромкую музыку. Донесся едва слышный щелчок. Глухо взревел «металл», словно бомбардировщик заходил на посадку. Валиев нажал поочередно две кнопки, и музыка потекла с прежней обволакивающей мягкостью.

— Руки не доходят перезаписать. Одна сторона нравится, вторую — невозможно слушать. Не мое, старость, должно быть. Скинуть бы лет двадцать… поздно… Это уж пусть эти, нынешние. Ацетона нанюхаются — и по хатам, чистить. Технично сделать не могут, зато башку кому проломить — это запросто. Я и сам этих шакалов побаиваюсь. Работают стаей, хоть дверь не открывай.

— Ну, вы-то не производите впечатления беззащитного.

— Спасибо за комплимент, товарищ майор. Здоровье неохота терять из-за щенков. Или свободу — если ответишь как следовало бы.

— А ведь есть чем, верно? — майор ухмыльнулся. — Как другу, Азиз Султанович!

— Я что — не в себе, верный срок тянуть за хранение? У нас проще — хозяйственные принадлежности. По-простому, по-домашнему…

— Да, топорик под вешалкой стоит. Вполне убедительно. Ну, при сноровке можно и тупым орудием не хуже топора управиться.

Тему Валиев не поддержал, пожал плечами.

— Как бы там ни было, Валиев, — сказал майор, — вчера в три часа дня, вскоре после сложной беседы с вами, Юхансон получил три пули. Полагаю, вы обзавелись надежными свидетелями, которые подтвердят, что вы делали в это время? Случаем, не кофе пили в «Интуристе»?

— Послушайте, я действительно обедал, но не дома. В этой самой кухне. Мое зависимое положение вам известно. Без хозяина посторонних здесь быть не может. Да и не обязан я ничего доказывать. Бог видит, я не вру, а все остальное — ваша забота.

— Толково изложено. Однако разговор наш обещает затянуться. Не станем злоупотреблять вашим гостеприимством, и перенесем его к нам. Вопросов много, пожалуй, больше, чем ответов, а у нас ни бланков с собой, ни машинки…

— Вон стоит «Рейнметалл». Можете воспользоваться.

— Спасибо. Нам бы что-нибудь попроще. Собирайтесь, Валиев. Придется погостить у нас, пока не объявится ваш, как вы выражаетесь, хозяин.

Человеческая природа полна противоречий. Ну почему бы Стронину, возлежа на диване дома в законный выходной, не наслаждаться отдыхом, покоем, добродетельными испарениями семейной кухни, где хлопотала его дородная супруга, ничем не напоминающая ясноглазую, худенькую девушку, бегавшую на вечера в их училище? И наоборот — скисая от протокольной тоски в своем кабинете в управлении, Стронин постоянно ловил себя на том, что все мысли его вращаются вокруг тарелки пламенного борща и потной стопки, содержимое которой — восхитительная «украинская с перцем». Оттуда, из прокуренного казенного закута, даже отяжелевшие прелести его благоверной казались куда более привлекательными, а ее доходящая до жадности страсть поесть повкуснее — простительной слабостью.

Сейчас же мысли Стронина были заняты писателем Глуздовым-Курочкиным. Интуитивно майор чувствовал, что без него вопрос с алиби Валиева не имеет решения. А сам Валиев — твердой орешек, выжать из него ничего не удастся. Одно радовало — по крайней мере он у них в КПЗ и никуда не денется.

Да, уж лучше бы писатель оказался дома… Что это еще за рыбалка, куда он отправился? Искать его? Так это можно возиться по гроб жизни. Тьфу, черт, оборот какой дурацкий! А книжонку он соорудил любопытную. Чувствуется, шел человек от реальности. И все же — поднадоело все это уже. Уголовщина эта самая… Гимназисток только пугать. И вообще — ну что это за книга без положительного героя, спрашивается? Все скопом воруют, рвут, хапают куски, — мусорная куча какая-то. Знаешь факты, слыхал что-то — чем писать, пришел бы с заявлением, тихо-мирно. И с этой экологией! Ох, скользкое это дело. Если и есть что-то, ведь вспугнет, уже вспугнул. Этой головной боли еще недоставало! Пусть обэхээсники, бумажные души, разбираются — самое их дело, все эти экспертизы и обоснования. Тут и нам мороки хватит. Лица-то все сплошь знакомые выглядывают. В сущности, даже фамилии сохранены — ну, там, буква — другая меняется. А иной раз и этого нет. Грибанов стал Губановым, братцы-рэкетиры, подельники его — Пусиными, ситуация с кооперативом «Био» совпадает как две капли воды. Только работы добавил — кроссворды эти разгадывать. Нет, без писателя это все не раскрутить — много боковых ходов, явно фантастических, связки тоже вымышлены. Да и алиби Валиева пока подтверждается только им, Глуздовым. Где он может шляться?

Валерий Глуздов

Господи, хорошо здесь! Все уходит — суета, сложности, усталость. Дышится иначе. А суета — наших рук дело. Но этими же руками куется и счастье, и слава. Насколько можно верить отзывам этого «бундесового» издателя, книга будет пользоваться чрезвычайным успехом. Превосходно! Суть в конце концов не в том, кто первым записал корявое изложение воровских деяний ублюдочного Фили, который, кстати, имел прав на авторство не меньше, чем Грибанов. Если не больше. А шансов опубликовать это в пристойном виде у Грибанова не было. Разве что в малотиражной газетке. Пользы никакой, зато вреда — не сосчитать. А как потом использовать уже опубликованную вещь? Кому объяснишь, что есть камни, огранка которых обходится дороже их собственной стоимости? Я, во всяком случае, к себе отношусь объективно. Одно бесспорно, если и есть во мне бесценный дар — то это умение не давать ослабнуть дружеским связям. На этой основе и «Просветитель» создавался. Недурно послужил он своему родителю, что бы там ни говорили о качестве «Мертвецов»! Да и что стоит вся эта болтовня по сравнению с суммами, которые принесла первая книжка? Черт, обидно: вот-вот и я окажусь на гребне, не слава, так по меньшей мере известность мне обеспечена, и не с кем даже поделиться. Странное чувство. Кроме громилы Азиза, вокруг как бы и нет никого. Ему бы только черепа проламывать. А мальчишка был форменный дурак. Ведь предлагал я ему машину — отказался! Глуп. Из этих разрозненных фактов никогда бы ему не выжать ничего стоящего… Вот и приходится беседовать с ершами. А в этом заливчике, по-моему, и они не ловятся. Чувствуют, видимо, что мне на них глубоко наплевать. А может их тут и вовсе нет — что-то других рыбаков не видно. Водичка-то фенолом припахивает. А коллективы «отдыхающих» сюда не забредают — больно далеко от источников спиртного. Им подавай цивилизацию. Самое место для бедолаги-онаниста, ищущего уединения… Странная мысль. Вот уж это никак не мои проблемы. Да и на шестом десятке ежедневный секс утомителен, сердчишко стоит поберечь. Наша роскошь — общение.

Ну, вот — накликал. Что это за морда движется за кустами? Ох и хлопчик — щеки обрюзгшие, в свиной щетине, сам пудов на восемь. Такой пристанет — не отмажешься. Тоже рыболов, что ли? А где удочка? Шел бы себе мимо — не пришлось бы посылать… Да такого не больно и пошлешь… Эй, эй! Постой! Ты что?.. Не…

Майор Стронин

Выстрелы далеко разнеслись по пустынной глади озера. И если кое-кто из рыбачивших по берегам горожан решил, что это хлопает ружьишко браконьера, то старый рыбинспектор, помнивший военные времена, ни с чем спутать их не мог.

Если бы не расстояние, возможно, группа прибыла бы и пораньше. Что, впрочем, никак не сказалось бы на результатах. Ни брошенной лодки, ни следов колес вблизи от берега. Никто в округе не слышал и звуков мотора. Сельское отделение милиции, на чьей территории находилось место происшествия, представило материалы ничуть не менее исчерпывающие, чем если бы Стронин лично протрясся по разбитым проселкам. Пули в теле убитого оказались от редко встречающегося пистолета Коровина. Гильз на месте происшествия не оказалось. Стреляли почти в упор, не жалея патронов, наверняка. Грудная клетка писателя была буквально размозжена…

— Да, эти не пугать приходили, — сокрушенно помотал головой вернувшийся из Киева Сидоров.

Они сидели в кабинете Стронина. События принимали катастрофический оборот. Словно незримая рука низала и низала цепочку смертей, и где конец — только богу ведомо. А все, что с таким трудом удалось раскопать в Киеве, не имело цены без показаний Глуздова.

— Смотрел я твой отчет, — сказал наконец Стронин. — Кое-что есть, но никого этим не смутишь. Все, так сказать, по касательной.

— По касательной! Продавец в комиссионном ясно сказал, что гитара эта у них валялась третий месяц. Так что купить ее мог только глухой, чего о Глуздове не скажешь. В деньгах он свободен, именно поэтому и не стал бы хватать всякую дрянь. Да что там — не будь гитары, они бы губную гармошку купили: это им тоже годилось.

— Лишь бы не орган. А с чего ты взял, что в номере бренчал кто-то другой? Или, полагаешь, магнитофон?

— Если и так, то запись должен же был кто-то включить? А с девятнадцати до двадцати трех — время банкета в «Метро» — двери их номера не отпирались. Дежурной по этажу коридор виден отлично, в это время у них бдительность повышена. Постояльцы водят дам в номера, тут не зевай — пора дань собирать. Гитара зазвучала примерно через час после ухода Глуздова в ресторан, потом стихла, потом, какое-то время спустя — опять. Коридорная говорит — еще чуть-чуть и зашла бы предупредить, но гитара снова смолкла. Сквозь дверь доносился негромкий храп.

— Ну Валиев же показал, что якобы забавлялся гитарой под «Апшерон».

— Но кто-то же действительно взялся за гитару в двадцать часов. И позже тоже. Логично — захмелел, передремал, очнулся, побренчал. Значит, если виновен Валиев, то созданное двумя основными моментами — гитарной музыкой и показаниями его погибшего хозяина — алиби можно разрушить лишь в первом пункте. Глуздов уже ничего не скажет. Значит, необходимо искать сообщника, включившего магнитофон или попросту сидевшего в номере вместо Валиева. Но если допустить, что в деле еще кто-то, то почему просто не предположить, что этот третий все и совершил в Днепропетровске? Сейчас идет активная проверка на транспорте как в Киеве, так и у нас. Опрашиваются проводники подходящих поездов, ну, конечно, Аэрофлот, сводки ГАИ. Ночью-то регистрации на посту не избежишь. И не на одном, а по всей трассе. Особенно, если номер туда-сюда мелькнул. Хорошо, хоть автобусы по ночам отменили.

— Эх, не успели мы писателя в руках подержать… Он бы у нас заговорил…

— Да, кто-то раньше дотянулся до Глуздова. Ни следов обуви, ничего ровным счетом. Видно, прошагал два километра до трассы аккуратно, по травке, не ступая на тропу. Ну, а там такое движение, что даже если он и был без машины, думаю, недолго ждать попутки. Особенно, если безразлично в какую сторону ехать, лишь бы подальше. Здесь на ГАИ надежды нет. А вот кому гибель Глуздова на руку, так это Валиеву. Показания погибшего уважаемого члена общества, известного писателя суд не оставит без внимания.

— Не убежден, Иван Иванович. И все же необходим какой-то неожиданный поворот в тактике допроса, иначе Валиев может не заговорить.

— Ладно, посиди. Сейчас его приведут, сам поговорю. Может, есть еще чему у нас поучиться.

Минут через десять привели Валиева. На лице его не было особого энтузиазма, но и уныния там не было. Он уселся в свободной позе, выжидательно уставившись на вершителей своей судьбы. По всему было видно, что он далек от того, чтобы пасть духом. Прошибить его напускное спокойствие можно было лишь чрезвычайным известием. Однако сообщение о гибели шефа Азиз воспринял без внешних проявлений скорби, уж во всяком случае волосы на себе не рвал, только, казалось, еще более сосредоточился.

— Если вы не верите мне, почему я должен верить вам, что Валерий Евгеньевич убит? — только и сказал он.

— Вы за кого, Валиев, меня принимаете? Я майор милиции…

— Вот-вот, именно за майора. Могу сказать только одно: если хозяина нет, и мне это докажут, будет у нас разговор.

— Да вот же снимки трупа…

— Э, фотомонтаж…

— Так что ты хочешь? Показания свидетелей тебя не устраивают, нам ты не веришь! — не выдержал Сидоров.

— Попрошу вас обращаться как положено, молодой человек! Поучились бы вежливости у майора. Пока труп в натуре не увижу, говорить не стану. Уж поверьте хотя бы в этом.

Экскурсия в морг была короткой. В прозекторской Валиев не задержался. Деловито глянул на изувеченное тело патрона и без всяких эмоций двинулся к выходу.

Когда возвратились в кабинет, тянуть Валиев не стал. Лишь мгновение собирался с мыслями.

— Значит, достали-таки Валерия Евгеньевича. Рад, что оказался я у вас в гостях, а то пришлось бы еще одно алиби искать. Не было бы счастья, как говорится… Ну, а если серьезно, то мне не смеяться, а плакать надо. Какого человека ухлопали! И с вашей, между прочим, подачи. Будь я на воле, уберег бы Валерия Евгеньевича… Да что теперь, все ответим! Знаю, что вас интересует, но в Киеве кроме хозяина меня действительно в тот день никто не видел. Не считать же шалашовок-горничных свидетелями. У них конвейер. Утром выходил перекусить внизу в кафе, прошелся по Крещатику — кости размять. Потом безвыходно в номере сидел, как Валерий Евгеньевич приказал. У нас самодеятельность исключена. Не за то мне деньги платили. В шесть он вышел из номера — к гостинице подали машину. В ресторане и без меня было кому охранять. Да таким, как я, там и не место. Не обижаюсь: знай сверчок свой шесток. А что касается Калле — есть у меня свидетели, что я к этому делу ни сном, ни духом. Не хотел впутывать девчонок, да видно иначе никак. Приходится всерьез отбиваться. Помощи ждать неоткуда: кроме хозяина, кому я нужен, кто поможет? А покойный был хороший человек, слова не скажу. И девочек любил хороших. Мы с ним люди свободные… Это я собирался отведать семейного варева, невеста есть, Нина. Она и не знает, что со мной стряслось. Ей и ни к чему. Может, переживает, но забьет тревогу лишь когда почувствует неладное. Я ведь всегда предупреждал, если приходилось уехать. Вот. Короче, в последнее время были мы почти всегда вместе. Чтобы хозяин мой не скучал, Нина с сестричкой приезжала, чтоб компанию поддержать, с Раей. Но Рая-то замужем, а Валерий Евгеньевич — мужчина приметный и очень не скуп. Таким образом, от Калле я прямо домой подался — Нина явилась сразу после того, как хозяин двинулся на рыбалку. Как-то она его всегда стеснялась немного… В общем, вот вам телефон Нины, выясняйте. Понадобится Рая — связывайтесь с ней тоже через Нину. Там муженек крутой, его лучше не напрягать…

Время сестры Черкашины коротали за кофе. Рая, числившаяся на какой-то бумажной должности в строительной организации, с тех пор, как у нее появился состоятельный возлюбленный, почти совсем перестала посещать свою контору. А когда Валерий Евгеньевич запропастился, перебралась к сестре, где был телефон. Обе они с нетерпением ожидали звонка.

Так их и застал Стронин. Горе женщин было неподдельным. Рая рыдала, размазывая косметику, Нина храбрилась, узнав, что Азиз за решеткой и теперь многое зависит от нее самой.

— Да что вы, товарищ майор, в самом деле! Азиз же мухи не обидит! Я еще смеялась: тоже мне, телохранитель. Это он с виду суровый, зато душа — нежная. Во вторник? Нет, как он в полдень вернулся, так мы и не расставались. Это я перед кем угодно подтвердить могу. Уж поверьте, не ошибаюсь, ближе трудно быть…

Смуглая Нина зарделась, опустив глаза. Все, что она говорила, буквально подтвердила и Рая. Вечера она проводила дома в обществе супруга, но днем принадлежала Глуздову, за редкими исключениями, когда необходимо было показаться на работе. Нина же была совершенно свободна — как и свободна была их обоюдная страсть с Азизом. Судя по всему, женщины говорили правду.

Разумеется, идти на очередной допрос с показаниями, опровергающими слова Валиева, майору доставило бы куда большее удовольствие. Но как бы там ни было, Юхансон — не его рук дело. О гибели Глуздова и вовсе речи не было.

— Итак, Валиев, ваше алиби отчасти подтверждается. Но это еще не все.

— Что значит «отчасти»? Ведь Нина и Рая подтвердили…

— Поостыньте. Отчасти — это и значит отчасти. За два десятка лет работы в розыске опыт у меня накопился большой. Если сразу чую неладное, так оно и выходит. Все зависит от свидетелей. А кто они? Возлюбленная и работодатель. Так сказать, лица заинтересованные. Меня это не убеждает, а значит, и я не стану убеждать прокурора в необходимости изменения меры пресечения…

Валиев задумался и осторожно, но уверенно сделал ответный ход:

— Значит, всего этого мало, чтобы выпустить меня? Нужны еще доказательства, а сами вы их искать не хотите — или не в состоянии. Получается, что если я их не представлю — сидеть мне за чужие дела. А то и похлеще — как бы «вышку» не схлопотать.

— Рад, что здравомыслие вас не покидает. С толковым человеком и дело иметь приятно. Подводить под «вышку» мне вас незачем. Просто я изменю тактику и буду отыскивать нечто прямо противоположное — доказательства вашей вины. И рано или поздно наскребу пару-тройку необходимых свидетельских показаний.

— Да уж, не сомневаюсь…

— Вот и ладно. А пока подумайте…

— Да что ладно? Подумайте… Ох, и работа ваша су… да сами знаете, какая. А все равно — не хочу быть козлом, на которого все валят.

— Мне и самому вас держать нет смысла. Но живем, как говорится, не по учебникам, а по жизни. Так что прошу — доказательства невиновности на стол — и гуд бай. А еще лучше — попросту сдайте убийцу.

Ох, как этого не хотелось Валиеву! То, что он знал, и то, что свидетельствовало о его непричастности к убийствам, давало ниточку в совсем другом направлении. Но из двух зол приходилось выбирать меньшее.

— Ладно, получите, что просите. Ведь не отстанете… И дело тут не в прокуроре… Но поедете со мной только вы один. Иначе никакого разговора не получится. Так и знайте, а честное слово офицера — это вы оставьте для внутреннего употребления.

«Ну, слово — словом, — думал майор, — дай только, голубчик, зацепить твои улики, а там, глядишь, и тебя выпотрошим подчистую, — и любовно поглаживал в кармане рукоять двадцатизарядного автоматического пистолета. — Это только ты считаешь, что я здесь один. Нет, это ты один… А мы на пару со «стечкиным».

Дом, куда пришлось с пересадками добираться общественным транспортом (условие, поставленное Валиевым), на первый взгляд не сулил никаких неожиданностей. Это и был тот флигель, где, в соответствии со штампом в паспорте, полагалось обитать Азизу. Его уже осматривали сотрудники розыска и ничего не обнаружили. Ничего нового от этого посещения Стронин не ожидал. В этой развалюхе жилой, и то с натяжкой, можно было назвать только одну комнату. Обшарпанные, в сальных потеках стены, однако, резко контрастировали с небольшим западногерманским телевизором и подержанным видеоплейером. Тут же валялись три кассеты с выписанными на корешках названиями — боевики, каменный век, середина восьмидесятых. Все остальное — колченогая кровать, фанерный стол, три гнутых стула и тумба под телевизором выглядело так, будто было подобрано на свалке. Небольшая связка ключей, которую возвратили Валиеву при выходе из КПЗ после отмены ареста, сделала свое дело. Оставался один запор — на боковой филенчатой двери, снабженной цифровым механизмом. Азиз набрал код, дверь распахнулась, и Стронин шагнул в пыльный полумрак. Позади маслянисто щелкнул язычок английского замка, затем донесся тяжелый скребущий звук — снаружи заложили массивный засов. Оторопев, майор толкнул вторую дверь, она поддалась, и он оказался в абсолютно пустом помещении примерно два метра на полтора, освещенном узким, как бойница, окошком, забранным решеткой и выходившим во двор. Свежая кирпичная кладка показывала, что раньше окно было гораздо шире, но его намеренно сделали таким, чтобы едва-едва могла пройти рука. На гладкой стене, общей с комнатой Валиева, — небольшое сквозное отверстие. Ловушка! Стронин ощупал пистолет, все еще не понимая, зачем Валиев затеял все это, заглянул в комнату. Внезапно, без всяких предисловий, в сумраке комнаты вспыхнул телеэкран, призрачно осветив убогую обстановку. Так же внезапно на тумбе-подставке загорелись глазки фотодиодов плейера, экран замигал, и возникло изображение. Перед майором, ошарашенно приникшим к отверстию, собственной персоной восседал, увлеченно разглагольствуя, Валерий Евгеньевич Глуздов. Говорил он вещи в высшей степени странные и любопытные

— …Если кого в этой истории и жаль, так это безвредного воришку Филимона. Мой так сказать, персонаж. И то жаль как-то отвлеченно. Не шлялся бы, где не просят. Я? А что — я? Разве после этого я хуже стал? Есть все-таки разница в общественной ценности этой уголовной мелочи и моей. Да и потом — щипать от государственного пирога это одно, а кто ему дал право зариться на мой кусок? Рылом не вышел. Один удар — и проблемы как и не бывало…

Изображение смазалось, послышался треск, шипение — пленку монтировали в домашних условиях, топорно. Собеседник Глуздова явно не стремился осветить беседу полностью. И этим собеседником мог быть только Валиев. Снова звучал голос Глуздова:

— А как можно было кончить без шума? Больших мастей ворюга! Я таких не терплю, но надо признать, в своем кругу это был авторитет. У блатных уважение взятками не купишь. Я ведь тоже не вчера родился, зубы съел на оперативной работе. Такого типа в одиночку не выловить. Пришлось наследить. Все равно пистолету пора было на помойку: засветился на мальчишке.

Еще стык. Экран словно раскололся зигзагом молнии. Лицо говорящего камера теперь брала крупным планом. Плечо собеседника, видневшееся в прошлом куске записи, исчезло. В голосе Глуздова сквозили какие-то нехарактерные, словно бы извиняющиеся интонации:

— А с гримом это я, конечно, напортачил. Поначалу все шло само собой — клеил, подкрашивал, тон клал — и вдруг увидел, что получается. А что оставалось делать? Надо же хоть немного спутать карты? У тебя Нинка, она алиби подтвердит, а мне время выгадать — позарез! Главное, чтобы книга выйти успела. А там — все, тогда меня не тронь. Думаешь, не знаю, на какую карту ставлю? Да после этой книжки за меня народу пойдет — как на демонстрацию… А трупы — плохо, не отрицаю, но без этого так и остаться бы мне провинциальным полуграфоманом, которому накатило и удалось наколотить денег. А с другой стороны — и рукопись эта так и осталась бы сереньким тюремным дневником, каких тысячи…

Снова стык, треск в динамике. Глуздов продолжает вещать, слегка сместившись в кадре:

— …И сам хорош! Не развязаться нам, крепко связаны, навсегда. Придется вдвоем — то ли падать, то ли наверх карабкаться. Ты же знаешь, я не виляю. И не приведи господь, если придетея вниз… Жить только и стоит так, иначе просто неинтересно… Лучше уж сразу…

Глуздов для наглядности повертел добытым из кармана пиджака пистолетом, заглянул, словно примеряясь, в ствол, потом убрал палец с курка.

Изображение прыгнуло, пошли пестрые дерганые полосы, затем на фоне мокрых джунглей мощно вылепился торс Шварцнеггера. «Хищник» — память Стронина автоматически воспроизвела надпись на кассете, лежавшей сверху. Подходяще.

— Эй, Валиев, где ты там? Все, кончай, даже мне ты доказал свою невиновность. С этой пленкой я могу убедить кого угодно. Теперь бы имя настоящего убийцы… Эй, открывай, что ты валяешь ваньку?

— Товарищ майор, вы дали слово не использовать то, что я вам показал!

— Слово! А ты думал, хозяина твоего одного мне хватит? Кроме Юхансона он никого просто физически не мог убить. Вот разве себя только. Есть еще кто-то. Он-то нам и нужен. Не заставляй меня изменять принципам гу-ма-ни-зьма! Чего ты трясешься? Ты же не виновен! А хозяин твой за свои дела уже в аду отчитывается…

— Не той меркой мерите, товарищ майор. Вы ведь обещали!

— Поучи меня жизни…

— Да не могу же я, поймите! Я у хозяина в долгу, он меня в этой жизни поднял!

— Так это ты из благодарности к нему поработал с видеокамерой? Хотя нет, ты-то на стуле сидел. Ну, не ты, значит Нина твоя, она девушка хладнокровная. Как раз отсюда, через это самое оконце снимала. Так ведь?

— Да какая разница, кто! И Нина тут ни при чем. Я хозяина на разговор вызвал, чувствовал, что дело плохо оборачивается. Я! Он от меня и раньше не таился, а теперь… А камеру я просто поставил к дырке, кнопку заклинил… Не хозяина хотел заложить — за чужие грехи боялся поплатиться, вот и затеял это видео. Мой щит. Я вообще людей не трогаю, лишь бы меня в покое оставили. Вот так. А сейчас я по-быстрому сотру эту запись, а потом уж и вас выпущу. Что надо, вы видели.

— Постой, постой! Чтобы свидетельствовать в твою пользу, я должен быть как минимум уверен, что видел подлинную пленку. Нужна экспертиза. Там и так склейка на склейке…

— На это я не пойду, товарищ майор. Из-за меня начнут имя хозяина трепать… Как хотите, я стираю.

Выстрел прозвучал в маленькой комнатушке оглушающе громко. Пуля ушла в потолок.

— Брось, Валиев, уничтожать улики я не позволю! Отойди от телевизора! Смотри — твоя следующая. Так что лучше выпускай-ка меня подобру-поздорову, и скажи спасибо, что терпения у меня хватило.

— Ну, как же, — засмеялся Валиев. — Где уж нам с вами тягаться! Только стрелять в меня не надо. И очень я этого не люблю. Да и к телевизору мне ходить незачем. С тех пор, как появилось дистанционное управление, это можно сделать прямо с кровати.

На панели вспыхнул огонек чуть правее предыдущего. Стронин мгновенно принял решение. С четвертого выстрела ему удалось разнести плейер. Одна пуля вошла в самый центр телеэкрана.

— Плохонькая у тебя аппаратура была, Валиев, — язвительно заметил майор, — не о чем жалеть!

В ответ Валиев злобно выругался. Хлопнула входная дверь — телохранитель покинул поле боя. Стронину оставалось только ждать, чтобы его вызволил кто-нибудь, кто явится на звуки выстрелов. Поэтому он продолжал изредка постреливать, пока не кончилась обойма. Вторую он поберег — мало ли что.

Помощь пришла тогда, когда след Валиева простыл не только в городе, но и наверняка в пределах области. Слесарю пришлось возиться не менее получаса, пока он одолел дужку вдетого в засов здоровенного навесного замка. Зато главное было налицо — покоившаяся среди обломков плейера драгоценная кассета уцелела. Только уголок слегка отбит.

Розыски Валиева результата не дали. Но Стронин не впадал в уныние — следствие так или иначе существенно продвинулось. А Валиев… Что Валиев? Всплывет рано или поздно. Прочных связей в уголовной среде у него нет, нет также и «крыши» для ухода «на дно» и сколько-нибудь крупных денег. Дело его труба. Не следовало бы такому дилетанту бегать, раздражать понапрасну Фемиду. «Э, чужой ум не вставишь, — расслабленно размышлял Стронин, погрузившись в покойное домашнее кресло, доставшееся еще от деда. — Пусть побегает, помается: потом и заговорит охотнее».

Азиз Валиев

Как ни туго приходится, все-таки не то, что в тюрьме. Ну, что ж, пока есть силы — побегаем. Какой разговор: можно и вообще не возвращаться. Нужно! А ведь люди годами сидят… Мне недели хватило. Блатная жизнь боком выходит, расплачиваешь не деньгами, а жизнью, которой и так не слишком много отпущено. Не знаю, стоило или нет в сторону дома тянуться. Там видно будет, да и до родного села еще добрых три сотни километров. Нет у них такой большой сети на мелочь вроде меня. А если и есть, проскользнем. А куда еще оставалось податься? Хорошо еще, вовремя собрался этот дом купить — послушался хозяина. Умный был мужик, пусть примет Аллах его душу. Зря только с блатными сцепился. На волчьей тропке надо быть в любую минуту готовым к расчету. Ох, и думать об этом неохота…

Просто, конечно, наслаждаться женщиной, не зная ничего о ее капризах и прихотях. Так и жизнь. Хороша или плоха — не географией это определяется. Сказано же — сильному везде родина. Неплохо было в Днепре. Деньги шальные, Нинка сладкая… Кое-что успел и сюда переправить, ну, а Нинке замена всегда найдется. Одно плохо — девчонка она не большого ума, может и не выдержать интенсивного допроса. Да ладно — ничего особенного она не слышала, вот разве снимала меня с хозяином. Иначе разве упустила бы случай дать понять, что я у нее в руках?

Ладно, хорош нервы себе трепать! Взять бы, да отключить какой-нибудь рубильник в голове, чтобы все страхи ушли! Да где он, рубильник этот… Ничего не помогает — ни мягкость здешнего климата, ни тенистая садовая прохлада вокруг домика, ни лучшая жратва, которую только можно купить за «деревянные» рубли, ни сдержанно-страстные объятия подружки, придирчиво выбранной из множества в местном ресторане.

Можно было польститься и на более смазливую мордашку или прелести попышнее, но у этой видны хоть какие-то зачатки ума, достаточные, чтобы не трепать языком. И как будто не профессионалка. Те все ходят под рукой у мафии и милиции. А в лапы ни к тем, ни к другим неохота. Так ведь с самого начала ясно было — затея пересидеть в гордом одиночестве, избегая всяких контактов, — чистый бред. По-тихому, пока уляжется… Сам себя уговаривал, как убаюкивал… Ох, тоска… Так и подохнуть недолго…

Рядом по-кошачьи лениво потянулась теплая, загорелая, по-утреннему желанная Аннушка. На шоколадной коже молочно светились полоски от купальника.

— Ты что так рано, дорогой? Будто на завод торопишься? И спал плохо, вскрикивал. Тебе не хорошо было со мной? Ну скажи, разве не хорошо?

Но даже в любовных играх тяжесть не проходила, вместо сладкой истомы наваливалась тупая усталость.

В город выбирались поздно. Не то чтобы специально к двум — к началу продажи спиртного, но и не отказывать же себе за завтраком, переходящим в обед, в согревающей сердце, разбавляющей страх рюмочке. Не хуже грела и внушительная пачка купюр в нагрудном кармане рубашки. Понемногу привык к этому как бы богатству. Уже не веселит просто возможность купить, не торгуясь, практически все — от фруктов до женщин. Причем высшего качества. И все-таки, есть чему радоваться — ну, хотя бы яркому солнцу, высокому чистому небу, отличной еде в крохотном кооперативном кафе при мотеле. Шумные рестораны и разгульные варьете — это для ухарей, канающих под блатных, да темных лошадок от торговой кооперации. А ведь и им ты невольно завидуешь! Даже этому «гаишнику», который выставился из-за серой «волги» и машет жезлом, десятки, небось, сшибает. Многое можно купить, но спокойствия, жизни самой — не купишь. Так это мне, что ли?

— Пожалуйста, дорогой, возьми права. Обязанности я пока себе оставлю!

Подумать только, и перед этим приходится заискивать! Проклятая необходимость избегать конфликтов! Дать бы ему сейчас по рогам… Нет, нельзя светиться. Хорошо еще, не после обеда тормознул, а то готовь триста за запах. Такими темпами полученные от хозяина «на хранение» (а теперь уже получается, что навечно) тыщонки растают моментально. Вот нудный тип! Напарник не лучше: я уже минуты три как стою, а он все мучает какого-то парня. О, права забрал, сюда направляется. За моими, небось. А бедняга сзади плетется. Ну, умора: нарушитель по габаритам как раз с обоих «гаишников». Ну и громила! Такой мог бы взять за шиворот, да лбами… Что-то долго мои бумаги разглядывает — ищет, собака, к чему придраться. Надо было, конечно, сразу сунуть в права десятку. Тариф, невзирая на инфляцию, действует.

Нет, возвращает права, как ни странно.

— Все в порядке, можете следовать дальше. Только небольшая просьба. Нужно передать инспектору на пост, что водитель задержан. Он в нетрезвом состоянии, как и ожидалось. Пусть старшина либо сам приедет, либо вызовет кого из батальона. Вы ведь сейчас прямо едете?

Что за болван! Неужели не ясно, что по этой дороге нормальный человек с девушкой может ехать только в мотель? Сразу видно — новичок. Я, кстати, его здесь ни разу не видел, а ведь езжу почти каждый день.

— Стоп, стоп, вы что, ребята? Что за шутки?

Да какие там шутки! Ствол в руке «гаишника» смотрит в лоб, а «находившийся за рулем в состоянии алкогольного опьянения» четко передает на диво сохраняющую присутствие духа Аннушку второму краснопогонному. Умелые ребята. Суетиться не стоит. И что у них за игра? На блатных не похожи. Неужели опять тюрьма? Как будто не наследил… Да, лихо это они. А может стоило попробовать прорваться? Поздно, ключи от машины у них. Во всяком случае, едем мы не к теще на именины. Смотри-ка, запасливые ребята — и наручники у них оказались! Хорошо сидят, надежно. Обыскивают грамотно — деньги, бумагу не трогают, щупают ствол. Ох, надо было попробовать! Теперь-то поздно. Ну, что, поехали? Нет, это не розыск…

— Куда едем, ребята? Пора бы и объясниться, а то девушка переживает. Хоть ее домой завезите!

Ох, и ручища у этого мамонта! Одним весом шею свернуть может…

— Скоро все узнаешь, не мельтеши. А куда едем сам видишь, глаза не завязаны.

Это-то и тревожит. А места здесь хороши. О, да это кордон заповедника! Смотри-ка, лебеди в озере… Значит, в гости едем…

Жаль, похоже, дороге приходит конец. Ехать бы подольше, а то чую я, что прием будет неласковым, о чем бы там ни шла речь… Ну, домишко мог бы быть и посолиднее. Черт знает что: барак — не барак, какой-то зеленый дощатый сарай для хранения сетей. Обстановка внутри не поражает размахом — выбеленные мелом стены, длинный, сбитый из дубовых плах стол, уставленный напитками, фруктами на любой вкус и большими блюдами с ломтями мяса и сыра. Кое-где пучки зелени. Вокруг свободно расположились мягкие кресла, словно сбежавшие лет двадцать назад из сельского клуба. Свободных мест нет. Не похоже все это на общее собрание егерей. В креслах — поджарые, спортивные фигуры, жесткие лица, ощупывающие взгляды. Кое-кто лениво прихлебывает коньяк из грушевидных чайных стаканчиков-армуды.

Мягкий тычок верзилы, и стол вот он, рядом. Верзила отступил, загромоздив тушей дверь. О, какие люди! Одежда проста, удобна, но все атрибуты налицо — блатной шик экстерриториален: массивные цепи, кованые золотые кресты, тяжелые медальоны и перстни ручной работы. Ну, что ж, сомнений относительно хозяев рыбацкой избушки больше нет. Да и лица говорят сами за себя, — в темном загаре, из-под которого как бы просвечивает неживая прозелень, светлые волчьи глаза. Клан в сборе. А что это за фигура? Ошибиться нельзя — этот парень, Нугзар, и тогда, в прихожей у Калле, запомнился какой-то монументальностью, не вполне согласующейся с короткими, резкими, словно неоконченными жестами. Вероятно, толковый, прилежный, но все-таки только исполнитель. Чего это он расцвел, словно родича встретил?

— О, кто к нам пожаловал! Рады, рады дорогим гостям! Ну, как, не обижал почетный эскорт? Вон, Жорик, бедняга, плюется: пришлось изменить зароку, надеть краснопогонную.

В углу торопливо натягивал пестрый адидасовский эластик «гаишник». Волосатые плечи, украшенные татуированными звездами — «век погонов не надену», брезгливо подергивались.

За столом, на первый взгляд, слушали невнимательно, лениво перебрасывались фразами. Однако то один, то другой взгляд упирался в меня, обжигая. Приходилось лихорадочно шевелить мозгами — во что бы то ни стало нужно выпутаться. Но это представлялось все более проблематичным. Они должны поверить!

— Да вы что, смеетесь надо мной? На кого я руку поднял? Ты, Нугзар…

— Что — Нугзар? Не виляй — не на допросе. С тобой все. Погулял. И разговор этот — так просто, на прощанье, для полной ясности. Тебя даже жаль — не то что твоего писаку-крысоеда. Вот кого бы я кончал с удовольствием. Сука краснопогонная… А ты ведь к нам должен был прибиться…

Говоря, Нугзар поднялся из-за стола и начал прохаживаться взад-вперед короткими шагами, сцепив руки за спиной и потряхивая плечами. Разжигал в себе злость. Лица присутствующих, казалось, стали еще темней. Надежда оставалась только в одном. Придется колоться так, как ни одна сука на допросах не кололась — вчистую. Лишь бы поверили!

— Нугзар, вы меня не по делу взяли. Здесь я чистый. Хозяин — тот убивал. Но я-то при чем? Богом клянусь! Как на духу. Когда хозяин Калле занимался, я специально остался с Нинкой..!

Не то, не так! Теперь не поправишь… Ох, скверно Нугзар смеется. Что-то он все время впереди.

— Алиби готовил? И твоя шлюха может подтвердить? Слыхали. Что нужно, она уже подтвердила. Даже такое, о чем, как ты считал, она и не догадывается. Недооцениваешь ты баб, прямо скажем. А суд у нас другой. Тут не алиби нужно, чтобы выжить, а то, о чем твой дружок и думать забыл: честь да совесть… Одним словом — понятия о жизни… Да, Калле не ты кончал, известно. Но и знал ты побольше того, что тебе по масти положено. А ведь не вмешался, не остановил. Кто, если не ты, вынюхал втихомолку, что Калле считаться хочет и посоветовал первым удар нанести!

— Я? Да разве у хозяина кроме меня некому было вынюхивать?

— Нам других не надо. Двоих хватит. Ведь ты не к нам прибежал предупредить. Тогда бы стоял тут, как человек, а теперь ты никто. Падаль. Считай, уже буквально. Так, значит, пацана не ты пришил?

— При чем тут пацан? Ну, я. Но он же вообще не из ваших. И не сам — хозяин приказал. Из-за книги этой. Он и прикрыл. Ему ничего не стоило трепануть, что я весь день в номере просидел. Человек положительный, уважаемый, вызывает доверие. Ну, записали мы треньканье гитары на магнитофон после часа пустой пленки, в промежутке мой храп. Он запустил и ушел. Потом через реверс — и по новой. Ну, а я уже в поезде. Рожу загримировал — не то что проводник, мать родная не узнает. А на мотоцикл уже в Днепре пересел. Всем рисковал, да время поджимало, только не меня, а хозяина. Книга уже шла в продажу, мальчишка увидел бы, что нет его фамилии на обложке — поднялся бы шум. Вот и пришлось прогуляться на эту дачу. А куда деваться — в картишки нет братишки… Пистолет — хозяина, ему и отдал. Потом, когда он, отлучившись с рыбалки, кончал Калле, гильзы одинаковые всплыли. Экспертиза у них работает. Потому и искали одного и того же человека. А мы игрушкой по очереди пользовались — и у каждого на одно из дел — железное алиби, на второе — так себе, со слов, входило, вроде. Да, хоть и умный хозяин был человек, но порченый. С подлецой. А я за его подлость не ответчик. Что мне приказывали, то и делал. А что я мог? Говорил же ему: зачем трупы, чего нам не хватает? Да разве он послушает! Он таким штучкам был обучен, что и на «особом» люди не слышали. И милиция у него была схвачена… Предупреждал — да так, что прислушаешься — чтобы не вздумал я к блатным уйти.

— Значит, хотелось? Ну-ну, — лукаво посмеиваясь, вмешался в разговор седой, лобастый, похожий на старичка, но явно не старый еще человек. В комнате воцарилась тишина. Голос был слабый, едва слышный. — Это хорошо, что ты к нам рвался. Принять бы тебя, сынок, можно. Только люди нам нужны чистые, а коль есть пятно — смывать надо. Догадался, чем? Вы ведь чужой кровушки не пожалели, а для нас она — своя. Мальчишку побоку, но за наших ответишь. Расскажи-ка теперь, как ты с Филей управился. Он-то чем вам помешал? Хорошо его помню, нефартового отменно с ним чалились в локалке Усольлага. Говори, говори, здесь стесняться не надо.

— Чего тут говорить… Хозяин велел подбросить пацану соломки — пусть розыск шерстит наркоманов, надо же куда-то концы ховать. Эта публика в кумаре может на себя взять, что попросят. Только я вынул руку из покойникова кармана, на свет фонаря попал, тут меня ваш дружок и повел. Ну, я, когда дуло у виска почувствовал, не стал ломаться. Откуда я мог знать, что у него пугач? Действовал-то он как настоящий профессионал.

— Не понравился, значит, пугач? Ну, не тушуйся. Знаю Филю, не дал бы он себя живьем щупать даже такому красавчику. Говори дальше!

— Я испугался, думал поначалу — милиция. Все, приехали! Он у меня пистолет взял, обойму выбросил. Зачем — я так и не понял. Выехали на мотоцикле из села, он сказал — поговорим. Там нельзя было оставаться: могли на выстрелы прибежать. Ну, по дороге я его и сделал: ладонью в горло… и тоже соломки сыпанул в карман.

— Ну, ты пес! — седой не скрывал отвращения, — Филя обойму выбросил, значит, хотел тебе же и вернуть ствол, только пустой. Он ведь тебя действительно на разговор вез — пацан-то не понимал, что происходит. А хотел бы ухлопать — далеко бы не ходил, это уж поверь мне.

— Так откуда я знал? Оружие на таком расстоянии — тьфу! Восемь лет я рукопашным боем занимался, эти штучки с патронами ни о чем не говорят. Только в городе разглядел, что игрушку с собой тащил. Хорошо хоть свой не выбросил — думал, попользуюсь его «чистым»… Ну, не виноват я, клянусь! Готов чем угодно ответить…

— Еще денег предложи за кровушку. Ты, я вижу, как и твой хозяин, совсем без понятий. Вот кого бы я построгал, так это писателя! С тебя, дурака, что возьмешь. Оно бы, конечно, можно тряхнуть стариной… Да не трясись ты, ей-богу! Все будет легко. Честным умрешь, неопущенным. По-другому не полагается. А веры тебе нет. Глубоко ты увяз, знаешь лишнее. И ведь из хорошей семьи, мы проверяли. Так передать твоим, что ты умер мужчиной? Или предпочитаешь другое? Нож вот он. Лучше тебе самому уйти.

Что он говорит? Я не хочу, я же совсем не жил! За что? Честь? Да они смеются надо мной. Аристократы… Нож… Аккуратно лежит возле арбуза. Тонкий, острый, лезвие с неглубоким кровостоком. Тяжелый — никогда бы не подумал! Да что я его разглядываю? Это смерть… Может, сжалятся? Ну, только не эти. Сидят, как в театре. Позади на дверях как будто только один? А, какая теперь разница? Другого пути нет…

Больше ничего Азиз Валиев подумать не успел. Громила, охранявший дверь, легко увернулся от ножа. Лобастый старичок молниеносно выдернул из-под стола обрез охотничьего ружья, и веер картечи разворотил крепкое, атлетически сложенное тело. Затем старик поднялся из кресла, подошел поближе, помедлил секунду — и второй заряд буквально разнес череп телохранителя. Впрочем, это уже было совершенно излишним, как установила экспертиза.

Майор Стронин

Объявился-таки наш беглец! Ох, и вид же у него… Будто из-под бульдозера. Да. Ну, в этом деле у всех у нас вид не очень. Хотя, что ж… звездочку все равно ждать надо. Причитается. Да и не звездочку. Прошло то время. Звезду! Как комиссар сказал: «Ты наша опора, Стронин, на тебя вся надежда. Служи!». Эх, хороши узорчатые погоны без просветов!

Такое дело свалили! Жаль, конечно, покойника к ответственности не привлечешь, да уж это не наша вина. Туда ему и дорога. Жулики и донесли: кровью наследил малый, за то и кончили. Меньше хлопот. А в приговоре можно и не сомневаться: за убийства, преследующие корыстные цели, кроме высшей меры ожидать нечего. Но каков наглец — вся эта история с видеопленкой! Сидел бы тихо в КПЗ, может и жив бы еще был… Когда нашли его в овраге, развороченного картечью, экспертиза только руками разводила — что там вскрывать? Черт с ним. Одни неприятности. Такую версию разрушил! И что мы имеем? Писатель, уважаемый человек, бывший сотрудник органов — хладнокровный убийца… Чертова кассета! Если даже так и есть, то кроме головной боли, никаких коврижек для следствия не предвидится. Ну, я не настолько глуп, чтобы променять подлинного убийцу на жиденькое обвинение, подкрепленное какой-то там пленкой. И кто мог предугадать, что Валиев так подло сбежит, а главное — сумеет так долго скрываться? Прикончили его свои — значит был прочно связан с уголовниками. Если не в этих убийствах, то в чем-нибудь еще и похлеще он обязательно замешан. Какая разница — за свое или за чужое срок мотать? А вот Глуздова не вовремя приложили. Сейчас, даже если не считать премии, присужденной книге, на счет кооператива «Просветитель» потекли такие деньги! Жить бы да радоваться. Сын от первого брака — единственный наследник — подписал договора с австрийским и югославским издательствами. Конечно, государство выиграло — по новому закону наследнику достанется не больше десяти процентов суммы… Но не агенты же Минфина прикончили писателя, норовя таким образом залатать дырявый бюджет!

Размышляя, Стронин поерзал в кресле и сладостно потянулся.

Все-таки, дела идут неплохо. И пусть половина, убийств так и не раскрыта, не в этом суть… Поработаем с отделом по борьбе с наркотиками… Их пациенты, если взять в оборот, что хочешь напишут. Так и так польза. Да и где это видана стопроцентная раскрываемость? Слава богу — хоть что-то нашли. Мертвый — не мертвый, все равно убийца. К тому же, на чужой территории. Пусть тамошние службы поработают, на моей шее и без того хватает. Ох, хлопотное это дело — чистка общества. Ну, что же, на то и существует государство с его институтами…

Стронин снова подумал о долгожданной звезде, блаженно сморщился, словно отведал чего-то остренького, и добавил, невольно повторяя вслед за небезызвестным монархом:

— А государство — это я.

Темноту за окном разреживали мягко светящиеся прямоугольники окон. За неторопливым разбором накопившихся бумаг Стронин засиделся необычно долго. Словно ожидая, пока в унисон с его мерно текущими мыслями, свет там и сям не начнет гаснуть: защищенное широкой подполковничьей грудью, в этот вечер общество засыпало спокойно.

Русское видео

Выражение «сбежаться на видак» сохранилось, наверное, только в нашем лексиконе. Американский безработный выбрасывает неисправную аппаратуру на свалку, которая зачастую выглядит привлекательнее наших универмагов. Советский же владелец электронной роскоши мелкой дрожью трясется над своим сокровищем. Еще бы — ведь обладание им означает почти то же самое, что и темное пятнышко на лбу индуса-брахмана — принадлежность к касте, к мизерному статистическому проценту избранных.

Собравшихся в уютной гостиной, обставленной темной велюровой мебелью и отделанной фотообоями и гипсовой лепниной — всей этой «роскошью бедных», — трудно было счесть любопытствующими видеоманами. Но и на рафинированных интеллектуалов они не походили. Хозяин квартиры, во всяком случае, на интеллигентность не претендовал. Скорее Шах напоминал ухватившего непомерный кус жулика, выбившегося в «авторитеты». Люди плохо осведомленные были совершенно убеждены, что обращаясь к Юрию Семеновичу «Шах», пользуются уважительной кличкой. На самом же деле это был тот случай, когда судьба распорядилась фамилией удивительно точно. В бурную пору блатной молодости, с ее неотъемлемой частью — годами, проведенными за решеткой, не отмечалось ни одной попытки со стороны изобретательных «коллег» наделить Юрия Семеновича прозвищем. «Шах? Ну, что ж, пусть остается Шахом». Плотный, но не разжиревший за время вольготной жизни в ДЕЛЕ, Юрий Семенович тем не менее помягчал, утерял жилистую упругость тренированного зверя, пребывающего в вечной засаде. Ушла необходимость. Но если хищник и утратил форму, то рядом с ним подросли новые, верткие и прожорливые зверьки, соединенные со своим покровителем и хозяином невидимыми, но прочными узами.

В углу, обхватив большую чашку чая, сидел долговязый, гибкий и резкий, как хлыст, Лешик. Безразлично уставившись в пол, он одновременно умудрялся держать в поле зрения обе расслабившиеся на диванах парочки. Просто по профессиональной привычке: среди своих, преданных, нужды в том не было. От кого охранять босса? Рядом с ним, забросив ногу боссу на колени, раскинулась еще свежая, пышная, как взбитые сливки, Нонна. Терлась бедром, в истоме ловила безвольно свисавшую, покрытую рыжей шерстью руку хозяина, сжимала ее в коленях. Все давно у них было ближе, чем в любой освященной загсовским штампом семье. При полном отсутствии ревности и придуманной теоретиками пролетарско-пуританской морали стыдливости. Конечно, в соответствии с блатным кодексом, особых вольностей своей женщине Шах не позволял. Во всяком случае, на людях. Ведь помимо статуса женщины босса она и сама уже занимала солидный, второй по значимости, пост в организации. Недаром в свое время тянула на красный диплом шустрая комсомолочка. Теперь знания нашли применение в бизнесе азарта, превратившемся в руках Шаха в доходную индустрию. В разных концах города, в местах скопления людей, крутились всевозможные лотереи, вертлявые шустрые парняги зазывали прохожих, предлагая помериться везением в «три листика» или с помощью наперстков, ныне замененных «для наглядности» пластмассовыми стаканчиками для бритья. Как не заметить, куда девается поролоновый мячик размером с теннисный? На производственных участках увлеченно трудились умельцы, обеспечивая оборудованием всю систему. И конечно, естественное желание подчиненных уменьшить отдаваемую наверх долю (с вечным нытьем, жалобами на трудности жизни, сокрытием доходов) приходилось обуздывать. А следовательно — считать дань быстро, грамотно, без ошибок. Что было вполне под силу толковому экономисту Нонне. Не то чтобы она не задумывалась о дальнейшей судьбе недоимщиков, но это уже ее не касалось. Остальное — дело технических исполнителей. Таких, как зыркающий желтым глазом из угла Лешик Пугень.

На диванчике у стенки народ побезобиднее — крупный, сырой, в роговых очках, лысоватый Шурик Рухлядко с Танечкой. Кукольные, широко распахнутые глазки ситцевой голубизны, пышные волнистые пепельные волосы, стройные, холеные ноги, стыдливо-грациозная повадка. Не женщина — воплощенный зов пола.

Облепившие крикливыми кучками все торговые перекрестки наперсточники платили через Шурика дань регулярно и с готовностью. Прикрытие от налетов властей и неофициальных сборщиков мзды того стоило. Иначе все предприятие и часа бы не просуществовало. Выгодность своего престижного, хотя и во многом подчиненного положения сознавал и Шурик. Выше головы прыгнуть и не норовил. В отставку Шах не собирался, отличаясь недюжинным здоровьем. Самые мысли об этом пресекались в корне.

Рядом с Шахом не многого стоило финансовое хитроумие Нонны, делающее ее, женщину, принятой, даже в воровском, не знающем эмансипации, кругу, увядала деловитость сборщика налогов Шурика и уж вовсе теряла цену очаровательная слабость Танечки. Хозяин власть и принципы на ласки не менял, что партнерша осерчает — не боялся.

Лешик сознавал свою необходимость в этой жизни, но собственной физической мощью не обольщался. Знаки Шаха ловил на лету. Так и сейчас, по одному ему понятному кивку, улыбаясь, попрощался, ничем не выделяя босса из присутствующих: дешевые почести здесь не в цене — и неслышно вышел. Сухо щелкнул язычок замка, затем негромко, но отчетливо лязгнул металл по металлу.

— Закрыл нас на «серьгу», — неторопливо пояснил Юрий Семенович. — Может, домушник какой соблазнится — дверь обшарпанная, замок висячий. Вот уж повеселится, застав честную компанию. А вы что скисли? Нет уж, гулять, так гулять. Теперь один черт до утра отсюда не выбраться, разве что сигануть с третьего этажа. Лешик хоть и рядом, а все же бужу его лишь в крайнем случае. Пусть парень отдыхает. Отсюда не украдет, можно не бояться: тамбур на засове, да и мы та еще добыча, голой рукой не возьмешь.

Шах ткнул кривым пальцем в стену с небольшой, одному ему известной ценности темной картиной в старинной резной раме. Нужды в указке не было: присутствующие и так знали, что Лешик обитает по соседству. Хозяин охрану держал под рукой. Тем более не желал видеть чужих на соседнем балконе. Две застекленные лоджии тесно примыкали друг к другу. Левее была пустота. Матовый отблеск, вспыхнувший в темных стеклах, возвестил, что временный жилец вошел в соседнюю квартиру. Временный, ибо постоянство и прочность положения ощущал только Шах. Все было здесь его — и ДЕЛО, и эта трехкомнатная квартира, и соседняя. Но обстановка за столом была вполне демократичной, почти дружелюбной.

Уместнее было сказать «за столами». Две «двухпалубных» сервировочных тележки в мелочах повторяли друг друга. Пластик был плотно уставлен небольшими тарелочками с деликатесами. Удивить здесь никого не пытались — все приелось. И порой только из-за лени яства оставались нетронутыми. Так, куски копченого угря с жадностью уничтожала лишь недавно проникшая «наверх» Танечка. Шурик же брезгливо поковырял старинной серебряной вилкой и, не желая пачкать руки неотвязно пахучим жиром, отставил.

Кассета крутилась с синхронным переводом, что для порно тоже своего рода «деликатес». Сюжет свежестью не блистал, зато затяжки и вялые куски позволяли отвлечься, перекусить, повозиться в углу. Шаху фильм определенно нравился, особенно финальная сцена, снятая рапидом, — приторная, томная. Танечка, видавшая эти «Спелые персики» не раз в бурную пору своей недавней юности, демонстративно млела. Постепенно острая и пряная еда, изысканные напитки, любовные игры на экране достигли своей цели — подстегнуть желания, утратившие остроту. Впрочем, дамы в этом не нуждались, давно овладев искусством артистической имитации страсти.

Первым, как и было заведено, в спальню удалился босс, полуоблапив изогнувшуюся, покачивающую бедрами Нонну. На четвертом десятке она выглядела весьма аппетитно даже по сравнению со стонущими на телеэкране порнозвездами и более молодой и конкурентоспособной Таней. Ее ухоженные каштановые волосы, спадая густыми блестящими волнами, были способны привлечь и более изысканного кавалера, чем потрепанный жизнью Шах. Но тот, отнюдь не мучаясь комплексами, залихватски помахал остающейся парочке рукой и двери за собой задраивать не стал. Нескромных взглядов Шах не опасался.

Мерцающие бра в покинутой гостиной подсвечивали беспорядок разоренных столов и разбросанных там и сям бокалов…

Касаясь шелковистого бедра Танечки, Шурик привычно повторял про себя: «Скорее бы, ну, скорее!..». И когда ее налитое тело взметнулось, содрогаясь, а затем безвольно откинулось, оплыло, в его плоть впились мириады тонко холодящих иголок. Крепко смеженные в наслаждении веки открылись. Уже в следующее мгновение Шурик совершенно трезво думал о буднях, привычно планируя завтрашний маршрут по взиманию дани с бригад. Что до Танечки, то при всем ее самозабвении — и партнер это сознавал — все происходящее было всего лишь хорошо исполняемой работой. И достаточно высоко оплачиваемой.

Своей профессией девушка владела безукоризненно, что говорило о подлинном призвании. Легко, как развернувшаяся пружина, выскользнула из-под расслабившегося партнера, пробежалась цепочкой поцелуев по его шее и плечам, прилегла рядом. Острые, выразительные груди уставились в сумрак. Шурик закряхтел, поднялся и направился к выходу из спальни.

Ох, не хотелось вставать разнежившейся Тане! Но бороться с педантичной чистоплотностью Шурика было в ее зависимом положении бессмысленно. По возвращении кавалера, поплелась в ванную и она. Миновала висевшее на рогатой вешалке у выхода из спальни, словно любопытно подсматривающее, длинное кожаное пальто хозяина квартиры. Мягко сияя белизной тела, шагнула из комнаты, коротко оглянулась на разбросанную в креслах одежду. Халат на глаза не попался, махнула рукой и поплелась нагишом. Женщина должна пахнуть женщиной, а не сладкой косметикой, — подумала мимолетно, и только теперь обратила внимание на слабые вздохи и восклицания из гостиной. Телевизор был включен, крутилась все та же порнодребедень. Из-за спинки кресла торчал ежик волос Шаха. Крупную руку он бросил на столик, раздвинув тарелки. В неустойчивом равновесии стояла пузатая бутылка «Плиски».

«Трудно Шаху… Неужели всех нонкиных заманух не хватает для поднятия… тонуса. Да уж, известно, какое у него здоровье. Так, видимость одна. Как бы легко ни сиделось, тюрьма не добавит. Зато сколько крови попил! Я тоже за ним числюсь. Кто, если не он, из меня тварь постельную сделал!..»

Короткий, но самый крепкий предрассветный сон парочки был прерван мгновенно и грубо. С грохотом распахнулась дверь, и на пороге возникла Нонна. В руке у нее угрюмо чернел стволом вниз браунинг, подтверждая серьезность намерений.

— Нежитесь, котятки? Ну, недолго вам осталось! В аду намилуетесь. Много, небось, нагрешили? Хотя, что там, одной этой ночи хватит. Кто сделал? Лучше сразу говорите, я ведь не милиция, следствие вести не буду. На небо дорога короткая. Жаль только, торопиться надо, а то бы не пулей вас, сук, а ножичком, да помедленнее, послаще… Ну, ладно, авось Юрку по дороге догнать успеете. Привет ему и наилучшие пожелания. Пусть отдыхает, ДЕЛО в надежных руках. Или ты, Шурик, всерьез рассчитывал подмять все под себя? Умница, связи наладил, все заранее прикинул… Думаешь, не догадывалась, зачем ты нос совал, куда не велено? Кругом дураки, ты один — светоч? Ошибся, мальчик. Юра все понимал, только не успел… Расслабился… А ты, Танька, что пялишься? Или твоя работа, шалашовка?

Риторика всегда делу помеха. И если уж нажимать на спуск, то без лишних слов.

Размазней расплывшийся за спиной красотки Шурик прыгнул, стряхивая сковывавшую движения простыню. Уже в полете, отделившись от кровати, длинным взмахом руки метнул розовый ком подушки в сплюнувший горячим свинцом пистолет. Два выстрела подняли пуховую метель. Третьего, как водится, не было. Сноровка, когда-то сыгравшая не последнюю роль в шуриковой карьере, пригодилась как нельзя более. Второй удар зацепил округлый подбородок Нонны настолько эффективно, что первого, выбившего браунинг из ее пухлой руки, могло бы и не быть. Женщина глухо стукнулась затылком о дверной косяк и медленно сползла на подломившихся коленях. Шурик бережно поднял ее и уложил на кровать рядом с застывшей в ужасе и недоумении Танечкой. Девушка стремительно вскочила и бросилась к дверям, испуганно переводя взгляд с простертой на кровати Нонны на приоткрытый вход в лоджию. Впрочем, с той стороны ничего не угрожало.

Подобрав с полу браунинг, Шурик спустил предохранитель и теперь умиротворенно поигрывал им.

Однако впечатление было обманчивым. Даже вооруженный он не сразу решился выйти в гостиную. Секунду поколебался в раздумье, затем, вернув предохранитель в прежнее положение, резко толкнул дверь и, уже занеся ногу через порог, откачнулся назад. Ровно, осанисто сидящий в кресле, склонив на плечо крупную, коротко стриженную голову, Юрий Семенович смотрел в пусто мигающий экран остекленевшими мертвыми глазами. В груди у него торчала округлая рукоять, вокруг которой расплылось небольшое пятно успевшей свернуться крови.

Поборов слабость, Шурик торопливо, словно опасаясь, что его решимость улетучится, сделал два больших шага, сразу оказавшись рядом с пугающим креслом, и коснулся рукоятки стилета, пригвоздившего к креслу некогда всесильного босса.

В это мгновение послышалась возня за входной дверью — возвращался Лешик. Это откровенно пугало — телохранитель был известен скоростью и непредсказуемостью реакций. Неслышным прыжком Шурик выскочил в коридор, беззвучно оттянул хорошо смазанную задвижку.

«Эх, не спасли Шаха засовы!» — Танечка так и сидела нагишом рядом с начавшей приходить в себя Нонной, царапая бедро накладными коготками с кровавым лаком. Рот ее был изумленно полуоткрыт. Нонна сделала неуверенную попытку приподняться, мутно поглядела на свет.

Входные двери распахнулись, но рванувший в прихожую Лешик для профессионала сориентировался неважно. Из-за приоткрытой двери гардероба в прихожей щелкнули еще два выстрела. В цель попал только один, но и этого хватило, чтобы обезоружить боевика. Кисть Лешика залилась кровью. Прыжок Шурика из шкафа был достоин его соперника. Револьвер Лешика заскользил по полу и был для верности отброшен ногой нападающего в угол, под тумбу телевизора. Стрелять Шурик больше не хотел. Лишь с размаху нанес рукояткой браунинга удар по темени боевика, при этом произошел еще один, непроизвольный, выстрел в потолок. Поверженный Лешик рухнул на пол.

— Уф, ну, дамы, теперь можно и дух перевести, — по скованному гримасой лицу Шурика чувствовалось, в каком напряжении он пребывал.

Очухавшаяся Нонна молча смотрела на происходящее, потом ворчливо заметила:

— Так и угробить недолго. Ты что, ошалел? Не в Техасе же. Или все-таки приколешь — как Шаха? Трупом больше — трупом меньше…

— Ты никак на меня свои дела повесить решила? Так здесь не у следователя понты кидать — помолчи, если не хочешь, чтобы я тебе голову открутил.

— Ладно, крутила! Лешик очнется — соображаешь, что будет? Тут нахрап не поможет. Здесь так и так надо мочить — и наглухо. Духу хватит? А мне и за три копейки такое не нужно. Здесь вышка светит. Все. Без меня. У милиции я себя отмажу, а вы уж сами разгребайтесь. Хуже не бьют, как в уголовке. Соседи на выстрелы, верно, уже звякнули — ребята едут, так что двери можно и не запирать.

Шурик окинул взглядом зашевелившихся женщин и моментально оказался у двери. Левой, свободной от пистолета, облокотился на один из замков.

— Стоп, девочки, так не пойдет. Хорош, Нонка, атаманшу строить! Давайте ключи — тамбур надо отпереть. Да и закрыть бы потом не вредно, чтобы какое быдло не залезло… А то Лешика еще украдут… Или чтобы сам не вышел, что еще хуже. Ну, не спите!

Уверенность Шурика остановила несколько преждевременно начавшую хорохориться «вдову». Она послушно развернулась, сделала два неуверенных шага назад, в метре от трупа остановилась. Рядом подпирала дверной косяк Таня. В глазах ее метался животный страх. Она избегала смотреть на убитого, тем самым показывая, что к смерти его и вообще чьей бы то ни было никакого отношения иметь не может, а на разъяренную Нонну просто не подымала глаз. Нонна заговорила властно, по-хозяйски:

— Ну-ка, глянь, Татьяна, в карманах халата! Что стала, время!

Девушка инстинктивно сделала шаг вперед, затем, словно натолкнувшись на стену, двинулась не к креслу, а к выходу. Шурик жестом остановил обеих.

— Не забывайтесь, девочки! Ключи должны быть, иначе обе остаетесь здесь. Если из-за вашей дурости дверь в тамбуре выламывать придется, я уж найду, что в скобы замка вставить. Вот тогда и выбивайтесь. Интересно, кто быстрее оклемается — Лешик или ребята из розыска?

— Я к нему не прикоснусь, ни за что! И вообще — выпустите меня! — Таня срывалась на жалкий писк.

— Ладно, даю минуту, чтобы найти ключ, и ухожу. Ко мне не приближаться, если хотите, чтобы головы были целы, — Шурик приоткрыл двери квартиры, погладил массивную литую скобу и продемонстрировал дамам болтающийся на ручке увесистый замок. — Если я его вставлю на место, тут вам и куковать. Так, время пошло!

Минуту женщины использовали полностью, но без заметного результата. Нонна, отбросив страх, вывернула карманы трупа, вихрем пронеслась по спальне, заглядывая во все мыслимые места, где могли оказаться ключи. Таня исследовала пол в гостиной. Наконец послышался голос Шурика:

— Бросайте, девочки. Тут у Шаха такой засов на тамбуре, что замок изнутри можно не закрывать. Лешик верно рассудил. Уходим. Или, может, останется кто?

— Разве что ты. И вправду, пора… — презрительно отмахнувшись от перекочевавшего к Шурику пистолета, Нонна вновь входила в роль хозяйки, теперь уже не по праву владелицы оружия, а по своему действительному положению в организации.

Всерьез угрозу получить пулю она не воспринимала. Сейчас, после гибели Шаха, только его верная подруга обладала достаточным для продолжения дела влиянием и связями. Гораздо большими, чем Шура Рухлядко. Боевики в счет не шли — тот же Лешик, в принципе, обычная шестерка. Пусть и козырная. При правильно работающих мозгах не взять над ними верх ни мускулам, ни оружию. Все, все. Надо уходить. И так нашумели.

В тамбур Нонна выскочила, словно и не было ее солидной комплекции. Покидали квартиру второпях.

— Танька, что ты там копаешься? Уходим. Не то закрою с Лешиком. Вот повеселитесь, — злобно шипел Шурик.

— Иду-иду. Не бросать же сумку, — наспех накинув короткий песцовый жакет, девушка неудобно вывернула руку, ловя рукав, а другой шарила по полу, нащупывая коричнево-зеленый саквояж на длинном ремешке. — Сам платил пятьдесят долларов… Теперь все так перевернулось, что и не знаешь, когда новую…

— Кому что, а Таньке — шмотки. Ты что, не соображаешь, что теперь головы надо беречь, а не сумки! — Шурик плюнул, случайно угодив на чешуйчатую кожу саквояжа.

Вышли из тамбура, стараясь как можно меньше шуметь. Двигались в темноте. Навесной замок Шурик водворил на место легко, словно занимался этим ежедневно.

Пять выстрелов в панельном доме образцовой звукопроницаемости — хлеб насущный для бдительных добровольных помощников милиции. Так что из подъезда выходили все трое под обстрелом любопытствующих глаз. Нонна, не прощаясь, свернула налево за угол, к стоянке, где ее дожидался не теряющийся в общем автостаде новый сливочный «мерседес». Провожая их цепкими взглядами, не дремлющие и в семь утра зеваки остановить уходящих не пытались. Не по зубам это дело старушкам.

— Куда, дура? — яростно, с присвистом, выдохнул Шурик, стараясь не смотреть вправо и подталкивая Таню под локоть вслед за Нонной. — Думаешь, я не знаю, где к машине ближе? Да пусть она там хоть сгниет! Угнал бы кто — жалеть не стану. Сейчас такое завертится — и казенных на всех не хватит. Без Шаха всех нас перегрызут друзья-товарищи.

— Теперь секи, чтоб самого не украли, что там машина, — съязвила спешащая впереди Нонна.

— Ну, твоя-то на стоянке под охраной, вот и попользуемся. А за моей авось не кинутся… И что нас искать? Захотят — найдут в три минуты. Сейчас бы время выиграть, дела свернуть, прикрыть хоть что-то. Ох, и в окнах торчат… Не меньше, чем у подъезда. Отчалим со стоянки на твоей, Нонка. Все равно светится, как маяк. Нет в тебе скромности. Камушки уши не оттягивают? ТАМ их носить не положено.

Шурик трепался, хохмил, старательно разгоняя тоску, заполнившую салон «мерседеса». Вела Нонна машину, что называется, на автопилоте. Мысли ее витали далеко от трассы, что едва не кончилось печально для парочки пешеходов.

Внезапная гибель могучего босса таила массу опасностей. Кроме того, совершенно очевидно, что один из них — убийца. От этого дышалось не легче. Помимо ноющего «что делать?», мысли вновь и вновь возвращались в только что покинутую квартиру.

Там было на что посмотреть. Опергруппа разминулась с троицей участников бурной ночи ненадолго. С запорами прибывшие справились не хуже первоклассных взломщиков, — не прошло и пяти минут.

Оставшемуся наедине с трупом Шаха Лешику нельзя было позавидовать. Крови он потерял немного — рана была специфическая, не тяжелая, но выводящая из игры. Вид начавшего очухиваться боевика, ошеломленно разглядывающего пригвожденный к креслу труп, вовсе не позабавил привыкшего ничему не удивляться майора Строкача. Обитатели квартиры розыску были в общем-то неплохо известны. Юрий Семенович Шах «ныне присно и во веки веков» умолк, бывший же тренер по рукопашному бою, а ныне уголовный элемент Алексей Пугень усиленно изображал нечто вроде шока, в то же время мучительно шевеля мозгами и прикидывая, как выкарабкаться из критической ситуации.

Изнурительное молчание и необходимость оказания медицинской помощи пострадавшему вынудили Строкача на время с ним расстаться. Если нажим «по-горячему» сразу и определенно ничего не дает, лучше сосредоточиться на осмотре места преступления. Благо есть что посмотреть. Квартира, обставленная разрозненной дорогостоящей мебелью, не поражала избытком вкуса. Денег — да, денег затрачено было много. Огромные, действительно ценные старинные фарфоровые вазы соседствовали с изолятором высокого напряжения, используемым в качестве подставки для чахлой пальмы. Кричаще-красный дешевый ковер диссонировал с изящными, палевых тонов, гобеленами, словно в насмешку вправленными в аляповатые гипсовые рамы. Книжные полки с безукоризненно подобранными заботливой Нонной изданиями загромождали не вмещающиеся в бар пестрые бутылки с импортным спиртным. Очевидно, они ласкали глаз хозяина дома. «Ну, что ж, за годы своей не столь уж долгой деятельности на свободе покойный поубавил количество спиртного на планете, хватило бы не на одного долгожителя», — подумал Строкач, оглядывая гостиную, где, очевидно, происходили основные события. Небольшой ручеек крови, сбегавший из-под стилета по груди Шаха, уже полностью высох. Судя по лужице крови, скопившейся и у выхода из коридора, свою долю Пугень получил на пороге все той же гостиной. Говорить на эту тему он пока отказывался, назвав только свое имя. В этом как раз особой нужды не было: участники таких постоянных, налаженных предприятий, как наперсток и лотереи, были известны наперечет.

Тем временем дотошный Родюков усердно рылся в недрах симметрично расположенных спален. Строкач же всей этой велюрово-атласной затхлости предпочел скрупулезное изучение балкона. Добротная, на совесть застекленная лоджия с достаточно прочно для спокойного сна закрытыми шпингалетами. Майор был из тех, кто на вопрос, не доставляет ли ему неудобств то, что в его «восьмерке» всего две двери, обязательно поправит: «Дверей в моей машине три». Так или иначе, но выходы должны быть обследованы. Впрочем, в этом случае балкон можно было смело сбросить со счетов. Одинаково удаленный от земли и от крыши двухподъездного дома, он годился для восхождения разве что какого-нибудь спешно прибывшего из Страны восходящего солнца ниндзя. Но и те (известные, благодарение богу, сотрудникам угрозыска лишь по видеофильмам) все же оставляют следы на поле брани, без жалости кроша мебель и прочий инвентарь. Здесь же все осталось в целости. Справа и спереди рамы были заперты. Слева высилась общая с соседним балконом стена, имевшая, как и везде, неширокое — тридцать на пятьдесят сантиметров — прямоугольное отверстие, заделанное прессованной фанерой и прикрытое стопкой разного рода планок и обрезков досок. В сущности, мусор, невесть зачем хранимый нынешними домохозяевами. Скорее всего — остатки остекления балкона. Так и есть — вот сверху кусок деревоплиты с глубоким поперечным пропилом со вставленным куском стекла. То же стекло, тот же материал. Проникнуть из соседней квартиры через отверстие в перегородке, отодрав фанерную заслонку и не свалив всю эту прикрывающую лаз стопу обрезков, невозможно. Еще менее реально вернуться назад и присобачить изрядную кучу к стене обратно. Изловчившись, Строкач ткнул кулаком в узкую щель между планками и стеклом. «Нет, забито наглухо. Что, однако, не исключает знакомства с обитателями соседней квартиры»

На звонки соседи Шаха по тамбуру упорно не открывали. Прислонясь к обитой потертым дерматином двери, Строкач прислушался. Тишина. Автоматически, ни на что не рассчитывая, подергал ручку запора. За этим и застал его степенный, с простодушным, мягким лицом старший лейтенант. Не надо было быть большим физиономистом, чтобы опознать в нем издерганного бесконечными неприятностями и ненормированным рабочим днем участкового.

— Так вы ж его увезли, товарищ майор, Пугеня моего шалавого. Чувствовал, не доведет это до добра… Спортивная звезда! Разве я не сигнализировал? Так мне в ответ: «Что ты на него взъелся, нет фактов…». А какие еще факты: труп, что ли, как сейчас? Откуда все эти тысячи, чтобы так жить?

— Так это квартира Пугеня?

— Ну. А рядом — дружка его, которого убили, тот еще похлеще. Давайте посмотрим.

Сгорающие от любопытства понятые проследовали в квартиру Пугеня, замок которой легко уступил невзрачному ключику из увесистой связки, угнездившейся под полой махрового халата между раскинутых ног Шаха.

В отличие от «шахской роскоши», у Пугеня царила спартанская простота, доходящая едва ли не до аскетизма. Шведская стенка, велотренажер, штанга и гантели, болтались нунчаки на трехстворчатом зеркале — все говорило о целеустремленности хозяина квартиры. Компактный черный телевизор «Сони» слепо взирал на незваных гостей пустым экраном — но и его нельзя было счесть излишеством. Напротив, словно в ожидании чего-то интересного, восседал огромный, едва ли не метровый мохнатый мишка, к его брюшку прислонилась пожелтевшая открытка: «Лешеньке от мамы…»

Решительно миновав комнату, Строкач оказался на балконе — точной копии только что обследованного им. Те же рамы, голубизна зеркальных стекол, та же, что и с противоположной стороны, темно-красная обшарпанная фанера, загнутые гвозди, криво вбитые в неровно притертые деревянные пробки. Наверняка куча обрезков со стороны балкона Шаха представляла большую преграду для решившего пропутешествовать из квартиры в квартиру.

Осмотр жилья также не порадовал. Ничего проливающего свет на преступление — ни ценностей, ни наркотиков, ни оружия, если не считать всерьез таковым палки на веревке. При этом в соседней квартире многократно стреляли, чему свидетельством — ранение Пугеня.

Умеренная сумма денег, приземистая арабская кровать, два совершенно банальных кресла и полное отсутствие каких-либо продуктов, за исключением, пары пачек превосходного чая — початой и нераспечатанной. Все это скорее напоминало освобождающийся номер в гостинице для спортсменов, чем утопающее в роскоши гнездо преступного элемента…

Тем временем элемент в тюремной больнице проводил не лучшие мгновения своей жизни. Дырка в простреленной руке докучала не больше надоедливой мухи. Мучили мысли. Нет ничего проще, чем истолковать факт пребывания известного (и нечего тешить себя иллюзиями) боевика в одной комнате с мастерски приколотым к креслу хозяином. Все это заставит кого угодно отказаться от поисков иных подозреваемых. «Надо же было так подставиться этим сукам! Неужто при всем опыте не смог собраться, когда застучали по ушам выстрелы? Да нет, просто и подумать нельзя было, чтобы кто-то из крысятников решился напасть… А то бы ворвался как стремительно разящий шар, как ядро из ствола невообразимой пушки, весь в пружинной готовности отразить любой удар. Не первый же ведь год живу в напряжении… И кто? Зануда, полуинтеллигент-полурэкетир! Все, подставили — прямиком в убийцы… Думал, ошибки остались в юности. А оно вот как повернулось… Чем начиналось — тем и закончилось. Теперь, похоже, навсегда. Да, босс… Не такой он оказался и могучий. «Вышку» за Шаха, конечно, не дадут, да как бы руки длинные и в тюрьме не достали. Свои же приколют где-нибудь на этапе. Лучше самому на нож броситься, чем годами сходить с ума, ежесекундно озираясь. Конечно, авторитет Шаха умер еще раньше, чем он сам, ну, а вдруг щенок какой-нибудь захочет выслужиться перед матерыми волками? Жизнь — хрупкая штука. От всего этого недолго и крыше поехать, хуже нет, чем неизвестность… Ну, да недолго. Милиции тоже надо работать — на самотек дело не пустят. Небось, начальство долбит, хотя за то, что прикололи Шаха, государство премию бы должно выписать. Связи у него хорошие были, кормил и законников кое-каких. Так что могут и всерьез взяться — как не пожалеть разбитую кормушку… Ну, вот — черта помяни!..»

— Ну, что Пугень, будем разговаривать? А то вы с утра неважно как-то выглядели, теперь заметно получше. Рад за вас, честное слово. И давайте не наводить уныние друг на друга. Откровенные показания — и мне радость, и вам облегчение. Не разочаровывайте меня, и я не обману ваши надежды. Только чур не врать. Свидетельских описаний внешности ваших соратников у меня больше, чем достаточно, чтобы их найти. Дело идет к соревнованию — кто быстрее покается. А врать… Ну, дело, конечно, хозяйское, но наши дактилоскописты не ошибаются с пальчиками, а там их полная квартира. Публика известная, вот только не трогали их до поры до времени. Вот она и пришла — пора-то. Единственный круг был спасательный — Шах, сами же его и накололи. Зачем?

Строкач выжидательно уставился в лицо раненого, отливающее синеватой бледностью. Тот сумятицы в мыслях не скрывал. Принял решение быстро, отчаянно, как в омут головой. Заговорил торопливо, сбивчиво, искренне, но все равно любознательность майора оставалась неудовлетворенной.

— Не надо, Пугень. Сам воду мутить не люблю, и вам не советую. Просто обидно — за дураков нас считаете, что ли? Чтобы осторожный Шах, без телохранителя, с которым, насколько мне известно, разлучался лишь в постели, приволок домой незнакомых людей да еще и устроил поздний ужин, переходящий в ранний завтрак и завершившийся на рассвете стрельбой? И кто эти люди, оставшиеся в квартире, вам совершенно, просто абсолютно не известно? Ну, что ж, есть основания полагать, что за такую искренность гуманный народный суд, с учетом положительных сторон вашей личности, отвесит вам четырнадцать вместо пятнадцати. За убийство подонка всю катушку не размотают, и высшей меры тоже можете не опасаться. Да и не все ли равно, в конце концов, сколько дадут — думаю, у телохранителя Шаха в тюрьме могут случиться другого рода неприятности. Молчите? Ну-ну.

— Кончайте, майор, смеяться! Будто не понимаете! Тоже, нашли убийцу! Мало того, что самого чуть не угробили, еще и вы «закрыть» грозитесь. Я к этому убийству такое же отношение имею, как к мировой революции. Говорю же: привел Шах не знаю кого. Не верите — ищите. А найдете — убедитесь: я чист. Был в своей квартире, когда все произошло. И не доставайте — мне все равно сказать нечего. У нас длинные языки подрезают. Выйду — сам разберусь.

— Так скоро?

— Не переживайте — суду виднее.

— Это мне переживать? Ну, уж вы, Пугень….

— Повторяю — я чист. А под следствием сидеть — не привыкать. И доброту вашу я в …. видал. Пожалел волк кобылу!.. И нечего меня высиживать — ничего не вылупится. С правды не собьешься. Что гости были у Юрия Семеновича — еще бы не услыхать при нынешней звукоизоляции. Да и через балкон свет было видно. Квартиру? Он мне сделал, не буду вилять. Он все мог. И после этого, вы считаете, я своего благодетеля и угрохал? Фигня… Как обычно, в десять вечера, набросил я замок на его дверь, в тамбуре засов задвинул, и они тоже, изнутри квартиры. Так что дело сделал кто-то из этой троицы…

— Начали, так говорите. Гости Шаха вам известны, это очевидно. Или так и будете тащиться на заклание? Вон, брат ваш, Олег, за разбой едва пол срока из восьми лет отмотал. Разве можно деньгами жизнь мерять? Ну, пусть убийство Шаха и не на вас… И все-таки что-то мне мешает поверить в вашу невиновность. Уж очень быстро вы в уголовщину спустились. И семья…

— Да какая, к лешему, семья? Отца мы с братом знали только по корешкам алиментов, и то пока мать не умерла…

— Я понимаю, в семнадцать лет потерять мать — трагедия… Но такое случается и у других. И сбиваются с круга далеко не все. А у вас осталась, насколько мне известно, тетя. Врач, кандидат наук, они с мужем вполне могли вас поддержать. Тем более, что детей у них нет.

— Не требовались мне ихние подачки. Они скорей задавились бы. Ладно, брат в тюрьме, что делать, не повезло парню, заблудился. Но я хоть и не на зарплату живу, а перед вами чист. И нечего под меня рыть. О себе я сам позабочусь. А этих найдете — вам и зачтется. Я бы сам их, гнид… А язык распускать не могу. Не положено. Хватит и без меня стукачей. Одно только скажу: опасные суки… есть… там. Да только не для меня.

— Предупреждаю: если рассчитываете кого подоить, ну, там, шантаж, туда-сюда — бросьте. Слишком много следов. На свободе никому не гулять.

Раненый помалкивал, понемногу погружаясь в теплый кокон спасительной дремоты. Укрыться, исчезнуть… Сейчас его сила — в слабости.

Короткими перебежками Родюков перемещался из лаборатории в вычислительный центр и обратно. Не будучи ветераном розыска, старший лейтенант испытывал искреннее удовольствие от того, что пришел в милицию в те времена, когда, наконец, и меднолобых чиновников абакумовского закала проняло: бороться с поумневшей и разбогатевшей преступностью возможно лишь хотя бы со средней по нынешним временам технической оснащенностью. Не к чести отечественной промышленности, радующее розыскников оборудование завозилось из весьма социально не близких стран, однако результаты оно давало такие, словно присягнуло на верность социалистическому выбору. Поморгав, компьютер выдал информацию о том, что среди множества отпечатков пальцев, обнаруженных в квартире Шаха, два зарегистрированы в картотеке — самого хозяина и Пугеня. По словесным портретам словоохотливые околоподъездные старушки безошибочно опознавали беглую троицу.

Шурик Рухлядко слишком усердно скрываться и не собирался, понимая обреченность такой затеи. В отличие от остававшихся, как правило, в тени обеих женщин, с которыми он недавно легко и без сожаления расстался, Шурик ни на мгновение не усомнился в вероятности скорой встречи с тружениками следственных органов, и вовсе не такой мимолетной, какие бывали при уплате дани участковым за возможность пораскинуть в людных местах сети азарта. Сворачивать дело Рухлядко не стал, однако осторожно, чтобы не пугать заранее, напустив туману, поведал, кому положено знать, что босс «выбыл», не забыв при этом напомнить со значением, «кто в лавке остался». «Станки» приобрели временную самостоятельность, связанную с тем, что на крючке следствия Шурику неминуемо придется повисеть, но он не преминул подчеркнуть непродолжительность этого периода. Иди потом, окороти разболтавшиеся «бригады»! И еще неизвестно, захотят ли боевики остаться под контролем. Заметная среди них фигура — Лешик — из игры на какое-то время («хорошо бы и навсегда!») выбыл. А без него связи с блатными утрачивали прочность. Конечно, найти в известном «Погребке» упакованных в кожу крепких ребят труда не составляло, но подчинялись-то они авторитету безвременно скончавшегося Юрия Семеновича! Уважение к нему проистекало из каких-то, теперь уже мало кому памятных, лагерных заслуг Шаха. И вовсе не бесспорным казалось, что его преемник будет признан крутыми, жестокими, с волчьей хваткой молодцами. Как бы до дележа империи дело не дошло! Разговор может быть коротким. Все решится в первые минуты. И хотя Шурик умел и любил красно поговорить, но что толку в этом умении, если Цицерона может запросто обломать узколобый дебил, пробивающий без оружия стену в два кирпича!

Вытянутый вместительный зал «Погребка», отделанный с претензией на старину, случайные посетители избегали. Или наоборот, сам «Погребок» не жаловал их. Понятно, мающемуся похмельем, рвущемуся к стойке двинуть рюмку поддельного коньяку, безразлично, что там за тугие бицепсы и стриженые головы сдвинулись за столиками. Любителям же посидеть с девушкой за бокалом шампанского и тающим мороженым следовало поискать иной уголок. Впрочем, человек неглупый, случайно забредший в это заведение в центре города, мог моментально сориентироваться.

Холеного бармена Вову, за дородность и толщину усов прозванного Бульбой, однообразие состава посетителей не беспокоило. Качество публики компенсировалось количеством выручки. Братва, не имеющая привычки жаться от зарплаты до зарплаты, платила щедро, выкладывая за «поздний завтрак» столько, что хватило бы студенческой парочке на полмесяца.

Рухлядко, небрежно кивнув Бульбе, миновал стойку. Уважительное отношение к Шаху грело и его помощников. Лица сидящих не расплылись в блаженстве, как если бы вошел САМ, но и не насупились. Вполне достаточно для приветствия. Тянуть Шурик не стал, понимая, что еще немного — и он просто не отважится выговорить такие нелегкие слова. А надо. Иначе зачем было вообще сюда приходить? Недобрую весть лучше принести самому, если не хочешь, чтобы твою судьбу решали за твоей спиной.

— Нету, ребята, больше Шаха. Сегодня утром кончился.

Все. Рухнуло. Повернулись в изумленном оскале лица. Мрачно ожидают пояснений — непонятного, угрожающего, страшного для них.

— Так-таки взял и кончился? Сам? А, может, кто подсобил? Плохо, очень плохо. Я не за деньги. На этом свете нам хватит… Или я ошибаюсь, и Шах скончался от триппера? Если так, то в самый раз. Как раз собирались его на беседу пригласить… Что молчишь? Говори, пока дают!

Щуплый седой Валера Короб, татарин, давно уже утративший все приметы национальности, за свои сорок лет уголовного стажа навидался всякого. За словом в карман не лез, как и за бритвой. Впрочем, за столом все, наверное, были с припасом. И не потому, что опасались друг друга. Ведь жизнь не кончается с застольем, а на улице сейчас только наивняк таскается с пустым карманом. Таких здесь не держали. Травоядные пасутся в других местах.

Шурик впервые в жизни ощутил, что при всей своей известности среди блатных в городе, он, в сущности, — всего лишь нахватавшийся краев пацан, выбившийся в верхи благодаря покровительству Шаха. И без него — сущий кролик среди этих привыкших буквально ступать по трупам зверюг, сладкая, уже наполовину в пасти, конфетка…

Свесив смуглые, стройные до неправдоподобия ноги, Таня Букова сидела на уютной, оснащенной переливающимся водяным матрацем, кровати. Против обыкновения, она совершенно игнорировала жавшуюся в зеркале напротив красавицу. Не подозревая о существовании мудреного термина «эксгибиционизм», Танюша любила себя пылко и искренне. И жалела бабьей жалостью. Особенно теперь, когда она, такая прелесть и лапочка, влипла в грязную историю. Впрочем, всей тяжести своего положения она и сама не сознавала. Ну, спала с мужиками, а с кем же ей — с девками спать? Деньги Шурик платил хорошие. Поил, кормил, одевал-раздевал — без проблем. И, казалось, их не будет никогда. А что Шаху конец пришел — туда ему и дорога. Редкая скотина. Веревки из людей мастерски вил. Привычно. Зажмет — и не трепыхнешься. Все делала, что он говорил, укладывалась под кого прикажет. Слюнявили ее вислопузые начальники, угождала тупым участковым, на чьих территориях бросали якорь лотерейщики. Тут не о деньгах шла речь. «Гусары денег не берут!». Конечно, за «работу» Шах давал на жизнь, не бедствовала, но с таким скрипом, что иной раз думала — лучше бы отбирал. Вот и приказал… с этим жить. Шурик еще не худший вариант: деньги, а значит, и прочее, хватка, кое-какая власть, положение… Бывала с ним на «точках», видела: легко отдают ему денежки. В глаза заглядывают. Значит, есть сила. Но это-то и пугало. А ну, дознается Шурик, что все, что ни говорилось между ними, напрямую передавалось общему хозяину. Страшный Шах человек был, но и Шурик в боссы бился-выбивался… Узел тот, намертво затянутый, было не разрубить, не то что развязать. Труп их когда-то повязал, труп и разведет. А следователи пусть копают, что хотят. Ее концы далеко спрятаны. А ублажить если — так капитал у нее всегда с собой. Редкий откажется. Коль из трех и нужен милиции кандидат в убийцы, то кандидатур лучше сборщика дани с наперсточников или бандитской бухгалтерши не подыскать. Танюша тоже не бог весть какая скромница: кое-что застряло в отделе по борьбе с проституцией, — но и не убийца. Если что и было, Шах надежно прикрыл. Не мог же и здесь соврать?..

Несмотря на спешку, Нонна Золочевская упорно сопротивлялась хаосу. Никакого беспорядка в мыслях и поступках. Эх, золото, а не голова! Вращайся она в другом кругу, давно бы уже величали Нонной Александровной. Жаль, не принято у блатных по имени-отчеству. Вон, Шаху шестой десяток пошел, авторитет какой, а все равно — Юра и Юра. Будто пацан. Да он и вправду во многом был мальчишкой, подростком. Может, детство сказывалось, когда хрен без соли доедал. Радовался всем этим цацкам — видео, кассетникам, радиотелефонам. Не говоря уже о машинах, которые менял ежегодно, обустраивая салон непременно по высшему классу, как принято в Армении. В последнюю поездку в Ереван старый Ашот, умелец по отделке, пошутил: «Тебе, Юрик, лучше взять абонемент. У нас, как у всякой хорошей фирмы: оптом — дешевле». Страшно думать — БЫЛ. Ведь только что — вот он, рядом, с его теплом, запахом, странными постельными причудами — и уже все, — был… Что ж, в мире волчьем и гибнут по-волчьи. Никуда от этого не денешься. Когда Шах вышел из ворот колонии в новеньком, единственно достойном его лагерного величества, тщательно с мылом отутюженном костюме, карманы его наличные не обременяли. И как поднялся за эти восемь лет! То, что называется — шел по костям. Что, ж, убирал он, убрали и его. Когда человек становится лишним звеном в цепи, его выбрасывают. Не из ненависти, а по необходимости. И тем скорее, чем это звено увесистее. Налился Шах, отяжелел. Трудно, небось, стало держать в руках своевольных боевиков и загульных наперсточников, связи прикрытия и самое главное — бухгалтерию, финансы. Вот и разжались руки.

Нонна Александровна любовно погладила коричневую шероховатую обложку общей тетради, наскоро пробежала по страницам. Уничтожать лишнее приходилось срочно. Собственно, все уже готово. Но нельзя исключить и случайностей. Что ж, первый бой — не всегда самый трудный, но в нем все определяется. И начинать игру надо, пока козыри на руках, не дожидаясь удара, не подставляясь, но и не пряча голову по-страусиному.

— Ожили, Рухлядко? В форме? Ну, теперь можно и за нос поводить своих спасителей. Да что вы, я вовсе не претендую на благодарность. Это вам и в принципе не свойственно. Хотя — от души — следовало бы нам немного подзадержаться. Уж больно веселился «Погребок». Вас ведь чуть не из-под стола взяли. Там всяко могло случиться. Ну, с этим понятно. А вот что вышло с Шахом, надо рассказать, Александр Ильич. И не в благодарность. Ну, подумаешь, «опустили» бы вас блатные слегка за неаккуратность, может, и здоровье бы слегка пошатнулось. Это все обратимо. В кафе убивать не станут. Вот в другом месте — извольте. Отходить вам надо от них, Рухлядко. Нет вам в блатном мире места. Помощь обещаю. Но с условием — вы или с нами, или хотя бы на нейтралке. Какой смысл путаться в сплетениях уголовных разборов, чтобы спасаемый завтра снова начал терроризировать честных граждан?

Причудливо лавирующая беседа отнюдь не стремилась к облегчающей откровенности, напоминая капризный ручей, иногда впадающий в стоячие болотные воды.

— Итак, вы стоите на своем, рассчитывая, что я поверю в версию вашего ужина с неизвестными девицами, во время которого невесть кто прикончил Шаха. Мне, в общем-то, и не обязательно беспокоиться, выяснять личность прекрасных дам. Передо мной сидит превосходный кандидат в убийцы. Для суда — просто лакомый кусочек. Ключевая фигура в азартном бизнесе, кому еще и развязываться со старшим компаньоном при дележе сфер влияния. Оно и понятно — молодым всегда не хватает власти еще больше, чем денег, но не действовать же такими методами!.. Грех, конечно, но за подобную услугу общество должно бы вас поблагодарить. А ведь нет, что самое обидное — накажет. Как за убийство добропорядочного гражданина.

— Да не убивал я, поймите… Говорю же — спал с девушкой, никуда не выходил…

— Так-таки и никуда? А, простите нескромность, санузлом пользовались? Воткнуть стилет в сердце немного времени займет.

— Да какое! Я так надрался — не до любви. Не то, что мыться, едва до кровати добрался. Не знаю ничего. Замок навесной Лешик накинул, а что там он творил — не знаю. Храпел как убитый. Я и вообще сплю без задних ног, а уж после хорошей рюмки… Шах изнутри самолично засов задвинул — такое он никому не доверит, боже упаси… С Лешиком вдвоем управлялись: захотят — впустят, не захотят — не выпустят. Не прыгать же с третьего этажа!

— Это точно. Я только одного не понимаю — неужто вы и вправду решили, что Пугень будет молчать, покрывая вас? В благодарность, что ли, за полученную пулю?

Откинувшегося на стуле Рухлядко откровения Лешика врасплох не застали. Рассчитывать на его молчание и не приходилось.

— А что — за пулю? Рядом черт знает что творится, а вы раскапываете ссоры между приятелями, почти семейные дела! Или Лешик заявление написал? Не поверю. Да и чего это ему вы верите на слово, а мне нет? Все-таки я несколько более положительный член общества…

— Это как посмотреть.

— Вот и смотрите. Что он вам наговорил, не знаю. А девиц Шах привел. Что я буду, фамилии спрашивать? У него не полюбопытствуешь. Кто я? Мелкая сошка.

— Напрасно прибедняетесь. Должность ваша нам известна. Дело не в этом. Так, значит, совершенно незнакомые девушки вас развлекали? А как быть с телефоном Буковой, множество раз зафиксированным в самых различных местах? И не расстраивайтесь. Если еще и ее конспирировать… Ну, ничего, скоро доставят Татьяну Дмитриевну. Вот только не зачтется ваша помощь следствию. Не было ее.

Что скрываться не стоит, да и нет возможностей — Таня Букова понимала. Она вообще предпочитала плыть по течению, совершая решительные поступки лишь в тех случаях, когда ее несло прямо в тупик. Особо не мудрствовала, зная, что сила настоящей женщины вовсе не в голове. Поэтому, когда за ней пришли, тратить время на бессмысленные препирательства не стала. Попрощалась с матерью, а дальше, памятуя наставления старших товарищей в «мерседесе», в точности следовала инструкциям. Конечно, до разумных пределов, держась принципа «ни нашим, ни вашим».

В неприглядном кабинете никого из ее партнеров не оказалось. И вообще — не было ничего страшного. Коренастый, с виду не вредный мужчина средних лет никак не пресек ее робкую попытку пококетничать. Танечка грациозно уселась на предложенный стул, изобразив готовность порадовать правосудие всем, что ему заблагорассудится.

— Располагайтесь, Татьяна Дмитриевна, без стеснения. Будьте как дома — звучит нелепо, но все зависящее от меня, чтобы наша встреча оказалась приятной, я сделаю. Собственно, много времени я у вас и не отниму. Вы догадываетесь — меня интересует эта столь трагически завершившаяся вечеринка. Не торопитесь, ничего не упустите. Оставим пока в стороне тот факт, что к нам вы пришли не вполне самостоятельно… Минутку, не перебивайте. Видит бог, я бы не говорил этих резких слов, но ведь недонесение о тяжком преступлении у нас отнюдь не приветствуется… Давайте не будем ссориться с первых минут…

Нельзя сказать, чтобы Строкач оставался безразличным к попыткам Танечки увести разговор в сторону. Мучительные попытки мыслить так искажали прелестное личико, что он невольно испытывал жалость.

— Татьяна Дмитриевна, не стоит, право, отрицать знакомство с Рухлядко, тем более, что он у нас в гостях охотно дает показания. Рассказывает о чем и не спрашивали. Знает, как вести себя со следствием. Так что ваши ответы на мои вопросы скорее свидетельство вашей откровенности, вашей готовности сотрудничать. Так как, говорите, звали вторую женщину на вечеринке?

«Мягко стелет… Ох, не нравится мне все это. Но как же быть с Нонкой? Вдруг и вправду Шурик заговорил? А надо мной смеется втихую: нашел комсомолку… Ну, условились молчать, а до каких пор? Будем, что ли, соревноваться, кто первым порадует следствие чистосердечным признанием? Вспомнить тошно: «Нонна то, Нонна се, на ней вся бухгалтерия, деньги, не выдавай…». Мне что с этого? Больше положенного все равно не получу. Это наличными. А вот как бы срок вдобавок не схлопотать… Тут нужен нюх и нюх. И решить — окончательно. Пока есть возможность выкарабкаться».

— Татьяна Дмитриевна, не топите вы себя! Я ведь искренне за вас. Только больше не надо упоминать неизвестных дам. Это у нас какая-то лесенка получается: сначала была шатенка без имени и адреса. Инкогнито, известное лишь безвременно скончавшемуся Шаху. Теперь, оказывается, эта Нонна была тесно связана с погибшим не только постелью, но и общими делами. Какими — вам, разумеется, совершенно невдомек. Осталось подняться еще на ступень. И смелее, скрытность может сослужить вам плохую службу. Итак — когда ночью вы выходили из комнаты, Шах, значит, смирно смотрел телевизор, никакого ножа вы не заметили?

— Ну не заметила я, богом клянусь! Кресло его в углу, света от экрана мало — интим… Он помешан был на бабах, ни одной не пропускал. Уж на что я ему была безразлична, да еще и с Шуриком пришла, он меня сам же ему и подложил…

— Ну-ну, успокойтесь, воды выпейте вот.

Стекло коротко звякнуло о зубы.

— Да чего уж… Или я не понимаю, что вы все обо мне знаете? Управление, не райотдел… А Шаху было на меня начхать. Что хотел, то из меня и сделал. И не только из меня. Ему на всех было наплевать… Но не думайте, что я его ненавидела, этого не было. Хуже не бывает, когда от них зависишь. А уж они быстро дают понять, что ты настолько ниже их, что и чувствовать словно бы не имеешь права. Шах меня человеком не считал. Так, подстилкой. Думаете, хотелось мне, проходя мимо, еще раз услышать напоминание о том, кто я есть и кем могу стать, если его величество пожелают? Вот и шмыгнула, как мышь, втихаря, в его королевскую ванную. Уж лучше вовсе не мыться, чем вот так, запросто, получить ведро помоев в лицо…

— То есть вы совершенно ничего определенного о состоянии Шаха в этот момент сказать не можете?

— Нет. Там еще это видео бубнило… Шах любил… любовь. А от порнухи заводился с полоборота. Вполне мог пристать. Уж я-то знаю. Отказать? Не откажешь. А мне бы потом с Шуриком разборы. Но Шурик — дело третье, а вот Нонна — та да. Такую тигру, даром что баба, не хотелось врагом иметь.

— Очаровательная женщина, действительно. Однако немало для нее лестного вы вынесли из непродолжительного, как вы выражаетесь, общения. Даже мне захотелось познакомиться со столь незаурядной особой. Надеюсь только на вашу помощь. Кстати, а что еще можете о Нонне вспомнить? Может, искаженно услышанную фамилию, кличку, хотя она и не из блатных? Намек на адрес? Может, есть машина, номер?

«Как не быть! Тебе всю жизнь тянуться, а на такую не выпахать. «Трехсотый»! В Союзе выше этого не прыгнешь. Не о «кадиллаках» же мечтать. Да-а… С властями ссориться не надо бы, да и своих («свои»!) лучше миновать сторонкой. Есть бабы похлеще любого громилы. Вот как Нонка. И сама, и те скоты, что у нее на побегушках — пробу ставить некуда. Но Шурик! Рыцарь без страха и упрека… Чувствовала я все это. Ох, и молчать больше нельзя, и говорить страшно…»

— Машина? Адрес? Даже и не представляю. Найдете — посмотрите, кто такая. Холеная, сытая, в брюликах… Барыня, куда нам. А я — шавка беспородная. Познакомились, я уже говорила, у Юрия Семеновича. Сами знаете, каков человек, а и он с ней считался. И не потому, что ублажала по-всякому… Тут интерес другой. Но в чем дело — убейте, не знаю…

— Не волнуйтесь, а приметы, пожалуйста, вспомните поточнее. Пусть мелочи, детали — все годится. Успокойтесь и подумайте.

— Ну что тут развозить? Подъехали мы вчетвером на шуриковой «шестерке». За домом среди прочего лома бросил ее на ночь. Угонщиков он не боится, как и прочей всякой шантрапы. Имя работает лучше сигнализации! Шаховым добром никому еще попользоваться не удавалось. Теперь, когда Юрия Семеновича нет — кто знает, как Шурик себя прикроет? Как устоит? Другое дело, когда тень Шаха за спиной всем мерещилась. И не знаю почему, но я уверена — не Нонну вам надо. Может, вы и вправду на меня грешите, да только зря. Не по-женски его к креслу прикололи. Вам объяснять не надо.

— Надо. Все мне надо объяснять. Пока не пойму и не поверю. Кто поможет — не забуду. А если помешает — тем более.

— Итак, вы, Рухлядко, утверждаете, что увидели труп Шаха лишь вместе с Буковой и уж наверняка позже загадочной Нонны. Ну, что ж, ознакомимся с показаниями самой Буковой.

— Да плевать мне на ее бредни! Не рассчитывайте только сбить меня с толку. Не мечите бисер, как говорится, не тратьте силы. Насколько я понимаю, именно из меня вы лепите обвиняемого, так что могу врать — не стесняться. Остальных свидетелей вы можете шантажировать утяжелением наказаний за дачу ложных показаний, а такому, как я, почти убийце, не до мелочей.

— Ну-ну, резвитесь. Только веселого пока что для вас я вижу не много. Мотивы убийства очевидны даже слепому. Нельзя долго оставаться в таком деле на вторых ролях. Очень уж заманчиво. Кстати, друзья-товарищи из «Погребка» не усомнились в том, чьих рук это дело. По теплому приему видать.

— Хорош довод — мнение уголовных ублюдков! Им лишь бы до крови дорваться. Все равно, кого: прав, виноват…

— Да уж, обидели, нечего сказать, интеллигентного человека. Впрочем, не вполне джентльмена — ночью-то вы даму вперед не пропустили!

— То есть? — изумился Шурик.

— Я имею в виду ванную. Или это гипертрофированная чистоплотность вас подвела? Опять же — не побоялись шокировать юную особу видом проколотого, как жук на булавке энтомолога, Шаха. Со стилетом в гости не ходят…

Скрытно разглядывая Рухлядко, майор развивал свои мысли мягко, последовательно, участливо. Словно ласковый родитель, убеждая сознаться нашкодившего сынишку. Рухлядко, однако, скучал, вяло парировал атаки следователя и судьбою ласкового теленка, сосущего двух маток, вовсе не прельщался.

— Кто со стилетами в гости ходит — не мне знать. Танька могла рукоять ножа принять за все, что угодно — человек не про Винни Пуха мультики смотрел. Заявляю со всей определенностью: когда я ходил мыться, Шах был — живее не бывает. Еще и отпустил какую-то шуточку. Пусть мне Букова лично скажет, что было не так. Хотелось бы в глаза ей глянуть в ту минуту. Как это у вас называется — очная ставка? Окажите любезность. Не верю я, что она меня решила топить. И не из преданности, наличие которой весьма сомнительно у прекрасных дам — всем известно, что по сути они куда менее сентиментальны, чем мы, мужчины. Танька, скорее всего, просто побоится меня оклеветать. Знает — я подлости не прощаю. За это убить бы не убил, но уж порку бы точно закатил. Не пожалел бы, патентованных красот. Она, не поверите, — сама на себя тащится! Облизывается перед зеркалом. А я пятнадцати суток не побоюсь.

— И то, — заметил Строкач. — Глупо опасаться штрафа, идя на гильотину.

Висельницкий юмор Строкача в равной мере относился как к словам Рухлядко, так и к его, майора, собственному положению. При скудности собранных доказательств, ни один из подозреваемых не собирался помогать следствию. Остававшийся в больничке Пугень, невзирая на злость, затаенную против обидчиков, похоже, собирался обойтись своими силами. Помогала ему уверенность в собственной невиновности, что подтверждалось и показаниями остальных членов свиты Шаха.

Страдальчески морщась, Лешик косился на забинтованное предплечье, легонько поглаживая белоснежность повязки, обращая внимания на рану куда больше, чем на майора.

— Итак, вы продолжаете утверждать, что к смерти сиятельного Шаха имеете отношения не больше, чем засов на входной двери, коим оставшиеся в квартире были отделены от внешнего мира? Как, впрочем, и от вас.

— Чего там утверждать? Чуть самого не завалили. И хоть бы человек был — а то какое-то чучело! Вот бы братва смеялась!

— Так кто в вас стрелял?

— Я же сказал: заявления не последует. Стрелявшего не видел…

— Но ведь стреляли слева, а не сзади.

— Значит, я смотрел вправо. Надеюсь, за то, что я получил пулю, меня не посадят? А что стрелка не видел — тоже криминал? Ну, вот и отлично, вот и договорились. С остальным разберусь как-нибудь сам. Дело не в понятиях. Неправильно мне вам жаловаться. Не выстрели он — я бы его сам удавил.

— Он? Значит, стрелял-таки Рухлядко?

— Все, я закончил. Даже с лишком. Надо — сажайте. Буду сидеть. Только получится ни за что, а про вас говорят — человек справедливый, для плана в тюрьму не сунет…

«Справедливый человек» с тяжелым сердцем выпускал на свободу Пугеня, однако закон есть закон. Причем заведомо было известно, что из тюремной больнички на волю уходит преступный элемент. Рана, пусть и нетяжелая, позволяла надеяться, что вреда от него в ближайшем будущем не предвидится. Пытаться же привести к раскаянию опытного боевика — за это взялся бы только наивный.

Под это определение майор не подпадал по возрасту и стажу, не относился к таковым и устало визирующий юридические акции прокурор. Испрашивать санкцию на арест кого-либо из проходящих по делу лиц было просто глупо. Простой вопрос: «Почему именно этого, а не другого?» опрокидывал все построения майора.

Прокурор Морсков провожал уходящую молодость не лучшим образом, корпя бессонными ночами над кипами заявлений в прокуратуру. И хотя большая часть из них писалась лицами женского пола, о лирике речи в них не было. Да и не до лирики было прокурору.

— Завидую я вам, Павел Михайлович, — глухо говорил он Строкачу, поигрывая бронзовой крышечкой от пустой чернильницы. — Вон какую деятельность развили, и все из-за чего? Убийство какого-то подонка, организовавшего в городе лотерейную индустрию, выколачивателя денег из азартных зевак. Эх, мне бы ваши проблемы!

— Да, весь город взбудоражен. О таких разбойных нападениях давно слышно не было.

— И слава богу, майор. Все эпизоды — с убийствами, за полгода общая добыча бандитов по государственным ценам составила около ста тысяч, что по рыночным составляет не меньше трехсот. И это только выявленный ущерб! Ведь в квартире директора овощного универсама их обоих с женой уложили — кто ж теперь назовет сумму! Так что, по всему судя, ущерб можно как минимум удвоить. Работают четко, без свидетелей, восемь трупов в пяти эпизодах.

— Кто-то же дал, кажется, приметы? Хоть и смазанные получились фотороботы, но все же не из головы?

— Да, из последнего эпизода. Промашка у них вышла. Недоработали. Описания парнишка дал, сын декана мединститута. Досталось ему, конечно, крепко, но обошлось — не считая, конечно, психологической травмы. Мать он очень любил. Да и домработницу тоже кончали на его глазах. Убивается парень, считает происшедшее своей виной. Если уж так, то у самого профессора на совести больше. По делу о взятках в мединституте два года назад он проходил свидетелем. А жаль. Но — презумпция. Ни одного заявления взяткодателей не поступило даже после того, как было объявлено об освобождении от ответственности тех, кто «давал». О декане все были прекрасного мнения: уж коли он брал, то и делал. Люди поступали, учились, заканчивали институт и вовсе не собирались, лишаться дипломов из-за чьей-то глупости. Не знаю, как дело было с подношениями наличными. Во всяком случае на голос гостя с кавказским акцентом, с бочонком подмышкой и корзиной винограда в руке, семнадцатилетний профессорский отпрыск открыл секретный замок дубовых дверей, предвкушая привычное подношение и близкую студенческую попойку. В квартиру его швырнули от двери одним тычком. Это через глазок даритель выглядел жидковато. Паренька он отключил одним ударом. Зрение померкло, но он успел заметить еще одного, огромного детину, настоящего мастодонта, ворвавшегося в квартиру следом. Что там происходило, парень не видел, доносились приглушенные всхлипы, стоны. Ну, это нетрудно представить, судя по расколотым черепам обеих женщин. Мать удар топориком настиг буквально у порога, домработница успела забиться в угол. Видимо, старуха пыталась защищаться, поэтому изрублено лицо, суставы. Топор был острый, небольшой, типа туристского… Потом занялись мальчишкой. Все, что знал о спрятанных деньгах, он сказал, хотя с самого начала не верил, что останется в живых. Дело тут не в топорике. Кровь, трупы в комнате — кто угодно бы заговорил. Кстати, парень не знал про тайник, вмурованный в кирпичную кладку старого дымохода.

— И после того, что он увидел, убийцы оставили его в живых?

— Невероятно, но факт. Посулили перерезать глотку за малейший шум и принялись шуровать в указанных местах. Тайников было немало, так что работа затянулась. Тут пришел техник домоуправления, стал звонить и кричать за дверью — что-то о боящейся открыть двери старухе, и что если человек задержался на неделю с замерами, так он же по горло занят, и вообще работает бесплатно, ну и так далее. Все это время, кстати, неумолчно трезвонил телефон. Звонил сам профессор, обеспокоенный тем, что дома никто не берет трубку. Эти звонки и спугнули убийц. Они ушли, на убрав, вопреки своим правилам, свидетеля, оказавшегося весьма памятливым. Даже сознавая, что его неминуемо прикончат, или пытаясь выяснить свою дальнейшую судьбу, парень прижимался ухом к тонкой филенчатой двери ванной, вслушивался. Сквозь треск вспарываемой мебели доносилось немного. Дважды повторилась единственная связная фраза: «Мне… тебе… Режиму». Этот голос повыше. Мастодонт же убеждал не вносить всю добычу в общак, объегорить Режима. Тут неясно, с какой буквы писать. Ни фамилии в области такой не значится, ни клички в картотеке. Блатной на такую отзываться не станет. В СИЗО, наверное, слышал как во двориках на прогулках орут уголовники из молодых: «Тюрьма, дай вору кличку!». Так вот — «Режим» это все равно что «Мент» или «Сука». Экзотика! С таким имечком и искать надо в месте экзотическом.

— А до сих пор где искали?

— Да все уже перелопатили. Даже на компьютере просчитывали закономерности в серии. Все простенько и со вкусом. Единственная особенность — количество дней между разбоями кратно восьми. Логического объяснения пока нет. Признаюсь, побаиваюсь я теперь этих дат, и нашим не даю дремать. Вчера было как раз шестнадцатое. Впрочем, без происшествий.

— Думаешь, соблюдают цикличность? Раз сошло — так и продолжают, чтобы фарт не спугнуть? Это как у мошенников бывает счастливая сумка, куда деньги кладут. Или, помню, один лазил по квартирам только в солнечную погоду. Мальчишка-пэтэушник, в такие форточки втискивался — сроду не подумаешь. В дождь боялся с мокрого карниза сорваться…

— Нет, работают не новички. Навык чувствуется. Всех бандюг со сходным почерком буквально под микроскопом просмотрели. Старые наперечет, — не помер, так сидит. У других алиби железные. Уж каких только версий…

— Этого добра и у нас. Представляешь, что такое в массе наперсточно-лотерейная братия? А главное — неизвестное, именуемое «Нонна».

— Предположительно именуемое, Павел Михайлович. Насколько я понимаю.

— Вряд ли они успели сговориться. Тем более с Пугенем.

— Я и не спорю. Может, так и есть.

— Имя, кое-какие приметы. Букова говорила довольно искреннее. Но недоговаривала упорно. Боится, понятно. По сравнению с остальными, Букова — обычная девка. Невзирая на респектабельность ее нынешнего кавалера. Вот ее и выдвигают на первый план,

«Нонну» столь же старательно прикрывают — и не случайно. Даже Рухлядко меньше конспирируется. Нежели думает, что я хоть на секунду могу поверить, что вездесущий и рвущийся наверх Шурик не был знаком с подругой Шаха основательно. Дело не в постели — дамские прелести здесь не в цене. Речь о материальных ценностях.

— Может, и ошибаются, покрывая ее столь тщательно. Настоящие игроки прячут ценности на видном месте, такая маскировка — сама свидетельство значимости фигуры «Нонны». Ну, что ж, кого искать — известно, остальное — дело техники.

— Красиво излагаете, товарищ прокурор. Разрешите выполнять? — Строкач криво ухмыльнулся и поерзал в кресле, как бы собираясь немедленно сняться и куда-то бежать.

— Хорошо как на воздухе, Татьяна Дмитриевна! Погодка! Вон и лояльный гражданин Рухлядко прошествовал к своим «жигулям». Не положено, конечно, ставить частный транспорт на площадке. Ну, да желанным гостям Управления мы всегда идем навстречу. А то еще откажутся заглянуть в следующий раз. Что же это он вас не подождал, Татьяна Дмитриевна? Лихо так рванул с места. Видно, знает, что ждать придется довольно долго…

Не сдержав порыв, Танечка раненой птицей подлетела к окну. Ничего, кроме с визгом развернувшейся машины со знакомым, почти родным номером на площадке перед гранитно-серым, каждому в городе известным зданием, не было. Чувства на лице красотки отражались самые противоречивые. Не ярость, но смятение, страх и его порождение — исступленная жалость к себе.

— Ну, товарищ майор, Павел Михайлович, прошу вас, не шутите так. Не думаете же вы в самом деле, что это я, слабая женщина?

— Не напрашивайтесь на комплименты, Татьяна Дмитриевна. Женщина вы красивая, рослая и уж никак не слабая. Во всяком случае, крепче измотанного жизнью Шаха. Ведь вы, если не ошибаюсь, еще в школе подавали надежды в спорте. И я вовсе не шучу. Профессия не располагает. А кавалера вашего — отчего не выпустить? Пусть не все в его поступках отвечает облику безукоризненного джентльмена, важно то, что во время его ночного променажа Шах был поглощен пикантными подробностями видеоленты. За это сейчас не судят. Вернее: сейчас судят не за это. Вы также утверждаете, что проходили мимо живого Шаха…

— Ну, я еще заметила — он руку отвалил, едва не в салат. А когда утром мы выскочили из спальни, было уже не так — свисал в кресле мешком. Если бы не нож он бы и вовсе сполз.

— Думаю, вы не допускаете, что Шах сам себя приколол к креслу? Вот и мы тоже. Вы говорите, что до утра Рухлядко оставался с вами, по крайней мере с кровати он не вставал. Значит, кандидатур у нас немного. И заметьте, при таком сугубо мужском способе убийства, обе подозреваемых — женщины: вы и некая Нонна, которая по сей день витает в далях заоблачных. Стоит ли нам обувь бить и мозги сушить в поисках, под рукой у нас вы. Да и вам особенно переживать нечего — больше десяти лет такой прелестнице не дадут.

Танечка жадными, слепыми затяжками курила. Сомнения терзали ее недолго. Своя рубашка ближе к телу, чем принадлежности подруги.

— Ее зовут Нонна, это правда, верьте мне. Она давно с Шахом. И не только в постели. Ищите белый «мерседес» — их в городе раз-два — и обчелся. Она ловкая, злая, умная — все могла. Видела я, как она на Шаха поглядывала втихомолку. Там деньги крутились — ой! — Танечка, округлив кукольные глаза, схватилась за голову. — А Шах, — ну, говорю же — только руку и затылок заметила. Развалилось его величество, расслабилось — ну, я и мимо быстрей. Какой Шурик ни есть, а свой. И терять жалко. А Юрий Семенович мог такое вытворить, что ни в какие ворота не лезло. Шутки ради. Любил поразвлечься. Плевать ему на человеческое горе, на трупы. Он его и причинял достаточно.

— Неужто и таким, как вы? Насколько я понимаю, в вашей фразе трупы — выражение фигуральное. Сам же он трупом стал совершенно буквально.

— Но при чем же тут я? Неужели не понятно? Нонна — из ДЕЛА. Ее и Шурик стороной обходил, чтобы не дай бог не столкнуться. А на Шурике на самом пробу ставить негде. Отпетое жулье — и то с наперстков ему долю платило. Другого человека Шах налоги собирать не поставил бы. Не Лешика же…

— Пугеня?

— Не знаю, клички не запоминаю.

— Это фамилия.

— Все равно. И знать не хочу. От его анкетных данных мне толку нет. Есть такие ситуации, что лучше никуда не соваться. Я, слава богу, недавно в их компании.

— Вот-вот, как раз об этом. Знакомство ваше с Шахом короткое, но за год дружба окрепла. О любви не будем. Вы ведь и у себя на курсе выделялись — а ведь филологический, цветник, как говорится. Выделялись вначале и успехами, но вскоре стало не до того. Рестораны и прочее такое… Не вы первая, не делайте расстроенное лицо. Щедрые холеные мужчины, иногда и действительно привлекательные. Вы сейчас не припомните подробности, как скончался в вашей квартире золотозубый Кутузьян? Нет? Ну, дело ваше. Как видите, источники информации у нас хоть куда. Но — к делу. Итак, вы полагаете, что встретились с Шахом в «Счастливом пути» случайно. Возможно, хотя кого-то вроде вас они искали оба. Правда, для различных целей. Но каждый хотел повеселиться. Рубен Кутузьян — с девочкой, Юрий Шах — устранив опасного свидетеля. В итоге Кутузьян тихо скончался у вас в доме, а еще точнее — в постели.

Губы Танечки сжались в твердую линию, щека подрагивала, однако она ловила каждое слово, судорожно играя тонкими, точеными пальцами правой руки.

— Я знаю, что здесь есть мелкие неточности, но вы меня не поправляйте, не надо. В вашу вину я не верю, доказывать версию об отравлении не собираюсь. Кутузьян стал поначалу жертвой мошенничества, когда приобрел у Шаха для своих друзей-дантистов увесистый мешочек царских монет. Портфель с фальшивками из позолоченной фольги нам доставили из линейного отделения по истечении положенных двух суток, когда владелец не явился за ним в автоматическую камеру хранения. Оказалось — не мошенник, а жертва. По всем статьям. Знакомство с Шахом состоялось через почтенного Ашота, мастера по отделке автомобильных салонов. Ашот поручился, что покупатель отбудет в Ереван цел и невредим не потому, что знал порядочность Шаха, а потому, что был убежден, что его легко найти и наказать в случае чего. После покупки монет Кутузьян позвонил с вокзала в Ереван, сообщил, что сделка прошла благополучно. Без этого сигнала к Шаху могли нагрянуть нанятые интеллигентными, но знающими цену копейке дантистами армянские боевики. Позвонил после того, как аккуратно, с оглядкой запер портфель. Вы подвернулись Шаху в вокзальном ресторане весьма кстати. Думаю, иначе пришлось бы ему «убирать» Кутузьяна в поезде, что само по себе неудобно. Среди девочек в «Счастливом пути» вы, конечно, — лучшая. На впечатлительного Кутузьяна подействовали неотразимо. Избавившись от «ценного» груза и чувствуя себя налегке, он был готов к приключениям. Тем более чувственным. Ну, вы не могли отказать Шаху в такой малости. Это — случай. Не подвернись вы, Шах нашел бы другую. А может и специально заготовка делалась под вас? Ведь далеко не все «ночные бабочки» имеют квартиры. Впрочем, сгодилась бы и гостиница. Как раз «Экспресс» на вокзале открыли, будто специально для скоростной любви.

Строкач взглянул на оцепеневшую девушку и решил сбросить напряжение. Однако не выходило.

— Я вовсе не думаю, Татьяна Дмитриевна, что именно вы подпортили Кутузьяну удовольствие от прощального обеда муравьинокислым таллием. Какой смысл? Молодая девушка, солидные заработки… Тут нужны более веские причины. Или заведомо более крупные суммы.

— Не травила я его. Видела, Рубен не поскупится. И Шаха боялась ослушаться. Когда он в постели начал хрипеть, решила — перебрал. Выпили порядочно. Посмотрела — а он не дышит. Пульса нет. Такие вещи и я соображаю. Куда было его девать? Мертвый, милиция прихватит. Видно же, что не сам умер. Тут еще рука с кровати сползла — татуировка из-под золотого браслета. Вроде змея воздушного с длинной тачечной веревкой. Значит, кроме милиции, еще и уголовники наедут…

— Шах предложил вам свои услуги в «Счастливом пути»?

— Нет… то есть, да, напомнил, что всегда поможет в случае чего. Кряхтел: «Ты не на молодых рассчитывай — они и сами горазды… попользоваться. Помни, старый Шах о любви трепаться не будет, но в беде выручит, пусть и не за просто так». Он всегда дурочку валял поначалу, для тех, кто не знал его… А телефон свой давно дал, но на вокзале опять напомнил. Я еще удивилась — душевный дядька. Позвонила. Приехал он сразу. И действительно помог. Ночью вдвоем спустили Рубена к Шаху в машину. Он уже закоченел. Куда Шах его отвез — не знаю. Я дома осталась. Вы мне не поверите, конечно. Вот и Шах говорил, что сидеть мне за армянина — официантка видела, как мы вдвоем ушли. Она меня знает как облупленную. А блатным и вовсе доказательств не надо. Просто пришьют, на всякий случай. А вдруг он своей смертью умер или траванулся еще у себя, в Армении? Говорил, что на день приехал: утром с самолета, вечером на поезд. Смеялся: назад авиарейса нет подходящего. А на Ереван у нас каждый вечер самолет. Я ему еще сказала шутя — пусть не думает, что я дурочка, не надо мне лапшу на уши вешать. Он улыбаться перестал, посмотрел волком и буркнул, что не рискует по два раза на дню самолетом летать, боится.

— Досмотра он боялся, а не случая. А зря. В камере все-таки лучше, чем в морге. Труп Кутузьяна нашли в овраге лесопарка. Весной, как снег сошел. Таких у нас называют «подснежники». Содержание двойной соли таллия в тканях тела было таково, что нужно было всего несколько часов, чтобы он подействовал. Так что не в Ереване его отравили, а полагаю, за вашим столом в ресторане. Проводили в «Счастливый путь». Шах все предусмотрел. От себя удар отвел, а на вас петлю одел, Татьяна Дмитриевна. Да и кто бы доказал, чьей рукой всыпан яд в тарелку? Потому и не трогали Юрия Семеновича, ждали, когда оступится. А он сразу рухнул.

— Точно, это солянка. Рубен ел ее один — проголодался с дороги. Шах ходил в буфет за «боржоми», мог и на кухню заглянуть. Официантка сразу солянку и принесла. Шах еще спрашивал у Рубена, не переперчена ли? Тот, дурень, отвечает: «Кавказцы любят острое».

— Такую приправу, как «клеричи», кавказец не осилил. И каких же услуг потребовал потом Шах за молчание?

Букова, похоже, непритворно всплакнула. Косметика разом поплыла.

— Ну, ничего преступного я не делала. Но противно… Нет, не могу!

— Не стесняйтесь. Мы откровенность поощряем. Вот Пугеня выпустили, и Рухлядко уже в «Интуристе» кофеем балуется.

Танечка досадливо скривилась. Кукольное личико стало отталкивающим.

— Не знаю, чем и с кем там Шурик балуется. Не до ревности. Жрать захочешь — из ржавой миски похлебаешь. Лишь бы с голоду не преставиться.

— Не жалуете вы вашего возлюбленного, Татьяна Дмитриевна. Неужто не найдется для него доброго слова?

— Откуда оно, доброе? Я таких не слыхала.

— И никто на свете вам даже не симпатичен?

— Никто. А действительно люблю я только маму. Не предаст, спасет, поможет. На кого еще положиться?

— Не сомневаюсь, что она — достойнейшая женщина. Как вы понимаете, по долгу службы я познакомился с вашими родными и близкими. Первых оказалось немного — собственно, кроме вас с мамой, остальные живут за тысячи километров.

— И Нонна нездешняя, тоже с Урала сюда занесло. А мы из Инты, знаете ведь. Решили с Севера на Большую землю перебраться. Меня — в университет, не в Сыктывкаре же учиться или Воркуте. Там если не за бутылку водки зарежут, так за то, что юбку недостаточно быстро задрала. Все по-простому, это здесь уголовники с образованием, богатенькие, на бутылку не сшибают. И внешне все так прилично. Маме моей Шах так просто понравился — деловой, обстоятельный…

— Вы, простите, в качестве жениха его с мамой знакомили? Он вроде бы ей почти ровесник, — майор пошевелил листки в папке, остановился на нужном, прочел скороговоркой: «Букова Ася Марковна, 1934 года рождения, проживает… работает в кооперативе «Свет»… Трудится мама, стаж у нее — вам могла бы половину отдать. А вот у Шаха, который младше ее на два года, трудового стажа без конвоя только и наберется, что около трех лет. И то с тех пор, как кооперативы в ход пошли. О-о, так они с Асей Марковной еще и сослуживцы!

— Ну, я их познакомила, а как же. Мама мне уши прожужжала, что скучно ей на пенсии. Она бы до сих пор работала, да у них в конторе строго — каждый спит и видит, как продвинуться. Мама еще старшим мастером была — хватало желающих подсидеть. Шах как-то в разговоре с Шуриком: «Кооператив открываем, а кто работать будет? Что разворуют — не боюсь, за это головы поснимаю. А просто, как везде у нас, — что не пропьют, то испоганят». Я обычно молчала, при серьезных разговорах меня просто отсылали, а тут ляпнула: «Вы мою маму возьмите. Ей интересно, вам — польза. У нее на заводе сто человек подчиненных было, а уж ваши…». Видела я их производственные мощности. Туда больше десятка народу боком не запихнешь. Вот и взяли. Только название — кооператив, втроем какую-то дребедень красили. Зашли как-то с Шуриком — вонища, потеки краски, обрезки ткани везде валяются. А маме хоть бы что. Еще и смеется: «Теперь я кооператор, нэпманша». Платил ей Шах, вроде, около тысячи, точно не знаю. Для нее это — деньги, но чего Юрий Семенович об это дело марался? Я же видела, какие налоги Шурик собирал. А Шах всему этому хозяин.

— На всех-то вы злитесь, Татьяна Дмитриевна. А вот на меня не надо. Нам еще встречаться много. Лучше уж по-хорошему. Чтобы я не ошибся относительно вашей невиновности…

— Не рано выпустили Букову, Павел Михайлович? — Родюков искренне недоумевал. — Могла ведь и она, с нее станется…

— Как и другие двое. То, что Рухлядко оставил Шаха в кресле перед экраном живым, пока тоже под вопросом. Просто он похитрее этой искательницы приключений. Вот и выбирается сухим из воды. И Нонна эта — личность покрупнее, чем мелкая шлюшка, трепещущая перед своим «котом». По сути, кто был Шах? Уголовник, умело пользовавшийся людскими слабостями, подчинявший себе до мозга костей шлюх обоих полов. Таких волков овцы не убивают.

— Не помешало бы за Пугенем установить наблюдение.

— Думаю, и не помогло бы. Разве что из соображений его безопасности.

— Считаете, ему что-то угрожает?..

— Возможно. Во всяком случае, в него уже стреляли. То, что Пугень «не видел», кто стрелял — чушь. Сам хочет посчитаться. Или урвать кусок. К убийству Пугень непричастен. Такой, конечно, мог бы приколоть и двух Шахов. Но не через двери же, запертые на засов. Не думаю, чтобы у него был сообщник в квартире. Такой, чтобы впустил и выпустил.

Перейдя работать на другую сторону пестрой, пыльной, ведущей к центру города улицы имени верного ленинца Якова Свердлова, Андрей Георгиевич Морсков проиграл немного. А пожалуй, и выиграл. После того, как он сошелся с сослуживицей — миловидной, стройной особой, никогда и не подумаешь, что эта женщина строгий судья, — и об этом прошел слух, Морскова вызвали в кадры. Нестарый, с мягкими, точными движениями генерал, соратник его отца, по-дружески предложил ему перевод с повышением заместителем прокурора Ленинского района. Вокзал, Центральной рынок, парфюмерная и кондитерская фабрики предавали району специфический аромат. Народ на местах здесь «работал» опытный, со стажем, прерываемым только в случае острой необходимости недолгими отсидками. На судьбу никто не сетовал. Понимали, что и милиция должна предъявлять результаты своей деятельности распоясавшейся в последнее время не на шутку общественности. «Гонял», «кукольников» и прочих разномастных аферистов знали наизусть. «Работать» сколько-нибудь продолжительное время на горячих, а значит, прибыльных точках вслепую было немыслимо. Этой истины не знали лишь те, кто с разбегу, без замера температуры совами свой нос в кипящий бульон блатной жизни. Таких и отдавали на откуп властям.

А в пережившем второе рождение мире азарта лихим одиночкам тем более делать нечего. Фарт рисковым — детская чушь. Как и легенды об автономности бесшабашных наперсточников и прикрытых фиговыми листками центров НТТМ уличных лотерей. Миловидные девочки зазывали ошалевших от вокзально-базарной сутолоки и жары небритых, измятых торговцев и проезжих — рискнуть помятыми рублевками. Организационные вопросы девочек не волновали. У каждого лотерейного «станка» лениво отирались крепкие брюнеты с короткими спортивными стрижками, в адидасовской «лайкре» на широких покатых плечах. При взгляде на них у патрульных, вооруженных рацией и с недавних пор дубинками, не возникало желания вмешиваться. На всякий случай лотерейные боссы подкармливали «своих» патрульных кое-какими крохами.

В тридцать лет Андрей Георгиевич с уверенностью продвигался в элиту городской юстиции. На мелочи не разменивался. Если кого и прикрывал, то по-крупному, надежно, дело имел с людьми проверенными. Перемещение в новый район было только на руку из-за обилия «сладких» объектов.

С лотерейной мелкотой Морсков связываться бы сроду не стал, карьера была дороже, но просто физически не мог допустить в районе существования подобного, не обложенного данью, браконьерства. И коллеги Андрея, также шитые не лыком, не плошали. Что с Шахом можно иметь дело, было известно. Однако с его смертью ломались отлаженные связи, иссякали уже ставшие привычными источники доходов. Это не могло понравиться никому. Не говоря уже о въедливости начальства, требующего раскрытия убийства. Любое дело можно спустить на тормозах, только не труп.

Особо мудрствовать Морсков не стал. Одного звонка было достаточно, чтобы, не дожидаясь громыхания сапог участкового с повесткой, Нонна Золочевская, татарин Короб и Пугень собрались в кооперативной «Фантазии». Угловой затененный столик был навечно зарезервирован для своих. Открыто явиться на свидание с рафинированными, но все же уголовниками, Морсков не побоялся. Не в обкоме, чай, работа — на всякие контакты идти приходится ради дела.

Либеральничать с вызванными для собеседования Андрей Георгиевич не намеревался. Был не без оснований уверен, что руку, которая кормит, время от времени следует не то чтобы укусить, но пожать посильнее — эдак начальственно, давая понять, чья в конце концов власть, — и тем самым удержать еще крепче. Так что был он сух, холоден и смахивал скорее на посла недружественной державы, объявляющего войну. Впрочем, все здесь были настроены серьезно. Утратив привычный лоск, Нонна одну за одной курила «Беломор». Поначалу попробовала было привычно:

— Андрей Георгиевич, миленький, отец родной…

Но это не тронуло неподкупного прокурора. Он и еженедельные конверты принимал чопорно, с таким видом, словно это осточертевшие служебные записки либо повестки.

— Шутки в сторону, Нонна… Александровна. Дело касается вас, а следовательно, и меня. В разной степени, но исход может быть одинаков.

— Нам-то не привыкать, — Короб, ненавидящий милицию до истерики, свои чувства скрывал с трудом. Как же — «нахлебники», «захребетники»!

Освободившись в очередной раз год назад, Короб решил, по возможности не поступаясь убеждениями, не вовзвращаться за решетку. Работе «по специальности» предпочел сотрудничество с наперсточным концерном Шаха. Со своим авторитетом Короб мог не опасаться, что его обнесут долей пирога. На безбедную жизнь этого хватало, однако вынужденное общение с недостойной, с его точки зрения, публикой коробило щепетильного «законника».

Морсков поморщился, но счел не своевременным обострять ситуацию, отметив про себя, что пора бы и окоротить расходившегося уголовника. Тем временем Короб думал о том же, только в несколько иных выражениях.

— Итак, коль мы в одной упряжке, давайте не тянуть в разные стороны. Иначе покатимся под гору. Моей вины в этом нет. Ваши выбили у нас почву из-под ног. Не знаю уж, чего вам загорелось убирать Шаха… Остынь, Леша, я ни о чем не спрашиваю. Под тебя, между прочим, крючки основательно роют. И выроют, но не через меня. Знать ваших дел я не хочу, разбирайтесь сами. Лишь бы на меня не вышли. Честно скажу, за себя — боюсь. Вот не хочется мне в тюрьму, и все тут. Понимаю, думаете: сам сколько народу туда засадил… Тем не менее — не хочу. Так вот — чтобы нас оставили в покое, нужно куда-то отвести напор. Сами подумайте куда, не маленькие. Подставляйте кого хотите. Я здесь ничего не смогу, надо мной тоже есть кое-кто, им жить надо. Не надо ухмыляться. Если полагаете, что я всю долю себе оставляю — ошибаетесь. Сами, наверное, заметили — люди подключены серьезные, работаете без «подъемов». А я пока еще не генерал. Нашкодили, а ведь про дела Шаха все, кому надо и не надо, знают. Предупредили: пока убийство не будет раскрыто, вам работать на дадут. Нигде. Почему? Очевидно, боятся, чтобы убийства не продолжились, не началась «война в мафии»… Не могу же я им от вашего имени пообещать — мол, все, больше не повторится. Пока что приказано гнать лотерейщиков с вокзалов, вообще отовсюду, не говоря уже о наперстках. Так что не обессудьте. За нас уже решили.

На помощь «пожилых ленинцев», как именовал Строкач тружеников соответствующего райотдела, он рассчитывал не особенно. Об интересующих его личностях можно было почерпнуть информацию в достаточном количестве и в картотеке родного Управления. Да и от прокурора многого ожидать не приходилось — Морскова перевели в район всего год назад. Но и корифеи розыска среди множества причин, по которым Шаха могла подкараулить смерть, не могли назвать главной.

Рассказывали много, но в основном про лотерейно-наперсточные эпизоды, о деятельности покрасочного кооператива «Свет», втихую «варившего» джинсы для неугомонного Шаха. Все это было малоинтересно.

— Да все буквально знают, что это его кооператив. Шах там и официально командовал. Местечко подобрал подходящее. Давно бы уже снести эти трущобы. В центре города торчит какой-то бидонвилль. И как санстанция разрешает здесь кооперативы размещать? Вернее, за сколько?

Строкач рассеянно слушал громогласного участкового. Район он знал не намного хуже его властителя — румяного Валентина Ивановича. И тоже немало дворов излазил, благо обитатели давали достаточно пищи для любопытства. Нет, наверное, в мире таких афер — от банальных «кукол» до перекачивания безналичных денег на счета лжепредприятий с их мгновенной материализацией в купюры, — которые не были бы в ходу в окрестностях рынка, нет изделий легкой и пищевой промышленности, которых бы не освоили хитрые, толковые организаторы с их хмельными, но наделенными золотыми руками мастерами. От фигурных, подозрительно ярких леденцов и соевых «шоколадок» до «фирменных» джинсов и «саламандровской» обуви.

Продукция Шаха, однако, и среди здешнего невзыскательного покупателя расходилась туго. А через короткое время — расползалась по швам. В связи с особым качеством и совершенной технологией.

За названием «Свет» скрывалось перегороженное пополам помещение бывшего жэковского мусоросборника. В меньшей части дворники продолжали держать производственный инвентарь. Сквозь щели дощатой постройки торчали не то редкие прутья метел, не то усы любопытных крыс. И то, и другое не привлекало внимания даже вездесущих базарных мальчишек. Подержанные метлы спросом не пользовались, а крыс хватало везде. Практичная молодежь конца двадцатого столетия не была склонна к бескорыстному баловству.

Сам по себе кооператив «Свет» назвать молодежным не рискнул бы при всем желании даже самый отважный комсомольский работник новой формации. Два пенсионного возраста мужичка неторопливо полоскали отрезы белесо-синей ткани. Корытообразный, намертво вбетонированный в пол чан, накрытый напоминающей гигантскую кухонную терку решеткой, издавал тяжкое зловоние. Когда Строкач, изучая производственные аспекты жизни покойного Юрия Семеновича, оказался здесь, желание выйти на свежий воздух возобладало у него над всеми остальными.

Готовые куски материи занимали внутренний периметр комнаты, в свою очередь источая красильные ароматы. Недолгие разъяснения одним из рабочих особенностей технологии лишь укрепили майора в решении до появления никем еще не виданных цивилизованных кооператоров пользоваться исключительно продукцией государственных предприятий.

Нечего было и удивляться качеству изделий. Однако Строкач не стал изображать из себя госприемку. Вряд ли Шаху столь жестоко отомстил оскорбленный в лучших чувствах потребитель его продукции. Да и неразговорчивые работяги отвечали односложно и неопределенно.

За перегораживающей и без того тесное помещение кооператива стеной, к которой глыбой притулился красильный чан, строгая, со следами былой красоты дама углубленно изучала увязанные в стопки раскроенные комплекты. Следовало признать, что на исходе шестого десятка она сохранила обаяние под стать дочери, младшей ее втрое — пепельные кудри, высокая грудь, ослепительные зубы.

Но и здесь Строкач результатов не добился. Ничего нового о председателе кооператива.

— Да не знаю я Шаха как следует. Какой он там человек — бог весть. Администратор… Хозяин, вернее. Слушались его. Думаю, и побаивались. Знаете, это как-то по взглядам, интонациям видно. Я ведь двадцать лет с людьми работаю. А тут всего трое. Не завод. И деньги мешками гребут не здесь. Я сама раньше наслушалась о кооперативах… Юрий Семенович, по-моему, все это затеял, чтобы при деле быть. Для статуса, что ли. Он человек, видно, состоятельный. И здесь за прибылью не гнался. Видела раз, как просили его швейники, что за джинсой приезжали, побольше сделать. Он только сощурился презрительно, плечами пожал. Однако с ним аккуратничали. Сырье было всегда, не чета другим. Попробовали бы Шаху сырье не завезти! Может, и в убыток себе, но поставляли. Из уважения. Приказал бы — и больше отдали, пусть и скрепя сердце. Шах на это не смотрел. Таня, дочка, она меня сюда и устроила, говорила, что ему не до этой работы, потому и искал надежного человека, чтобы можно довериться. Ключик-то второй только мне вручил, о ставнях наказал не забывать. И верно: ткань эта — дефицит страшный, стащат, и на авторитет не посмотрят. Хотя наказывать он умел. Вот работать — гнушался. Презирал труд, свысока смотрел на работяг. Да и на меня тоже. Когда швейкам выдавал джинсу окрашенную — кривился, словно черт знает чем руки марал. Вот и вся работа — час в пятницу. Ну, да мне все равно, дал заработать — на том и спасибо.

Короткой была беседа и с реализаторами пошитого. Точнее всех высказалась огромная, как доменная печь, цыганка, оккупировавшая с незапамятных времен место на прилавке в лучшем, престижном ряду рынка. По-мужски изжевывая короткую, дешевую папиросу, она заявила:

— Дерьмо ткань. Кто бы из такой шил, будь что другое! Вы лучше дознайтесь, куда все подевалось с баз, из магазинов. Легко, конечно, искать крайних здесь. Все на виду. А ты попробуй, пошей, погнись над машинкой, постой на морозе часов по десять, и так всю жизнь… А без ткани работы нет. Только и остается, что на поклон к Шаху. Шли, хотя не понимали, чего это ради он краской марается? Настоящий жулик был, зря на него блатные взъелись. Круто авторитет обвалился. Даже поминок братва не справляла. Ну, наше дело телячье — по пятницам, перед базаром, успеть получить у Шаха задел на неделю. Красили они ровно столько, сколько сперва договаривались. Хотя взяли бы у них в десять раз больше, и платили бы вдвое. Но их разве поймешь — блатные, одно слово.

Редко Строкач слышал от базарных это словцо с пренебрежительным оттенком. Торгаши знали свое место, и к шпане, занятой привозной забавой, именуемой «рэкет», а тем более к серьезным уголовникам относились с трепетом и почтением. Сами же блатные относились к подворовывающим хозяйственникам как гурман относится к тонко приготовленному лакомству.

Нонна Золочевская беспокойно дремала. Сегодняшний разговор с Морсковым сидел в подсознании. «Нашелся умник. Объедки подбирает, пусть и жирные, а туда же — мнение у него особое. И ничего не попишешь — приходится считаться. Ох, осточертело все, и деваться некуда. Легко привыкаешь к деньгам. Вот вроде и отложено достаточно, а все кажется — нет, еще. Кстати, совершенно неясно, как из ДЕЛА выйти. Может сойти спокойно, а если нет? Ошибки тут быть не должно. Черт, Шурик, как назло, куда-то запропастился. Короб даром спрашивать не будет. Может, от Пугеня прячется? Ну, это правильно. Тот и сейчас, по-видимому, на поводке у розыска. А все равно может голову отшибить. Шурику не позавидуешь. Но и не жаль его: парень не вредный, но какой-то неприятный, липкий. Подумать — вообразил себя преемником Шаха. Рановато оперился. Такие птички быстро лысеют. Власть в ДЕЛЕ — не комната в коммуналке, чтобы брать ее самозахватом. Здесь не только сила нужна, но и ум, и связи. Что толку от боевиков Лешика без ДЕЛА? Развалится оно — останется им только сережки из ушей рвать да шапки сбивать с прохожих. Чтобы держать под контролем доходы лотерейщиков выдающегося ума не требуется, так что напрасно Шурик вообразил себя большим боссом. Все решают связи, система, технология. Недаром она, Нонна, годами стлалась под этого старого, одолеваемого похотью козла… Таблетки, чифир и прочая дрянь в лагере превратили его в развалину, никакие стимуляторы не могли уже помочь. На что только она не шла… и все равно естественного совокупления не получалось. Шах поначалу злился, выдумывал любые причины, лишь бы не видеть подлинной — собственного бессилия. Затем стал обучать ее приемам, принятым у лесбиянок. Нонна, считавшая себя в эротическом отношении достаточно свободным человеком, относилась к этому как к прелюдии к настоящей любви, минутной игре. Шах же ничего сверх этого предложить не мог. От его нежностей Нонну тошнило. Смещались представления об элементарной норме. И все же это был возлюбленный не из тех, от которых избавиться столь же легко, как и приобрести. Знакомство с ним произошло внезапно, и в свое время Нонна считала его величайшей удачей в жизни. До недавнего времени так оно и было. С любовью Юрия Семеновича в конце концов можно было смириться. Когда же из этой любви возникло сотрудничество, то у нее и вовсе пропало желание выходить из дающего блага и власть круга. И вместе с тем, чем холоднее становилась Нонна, тем больше распалялся Шах. При каждой постельной неудаче он набрасывался на нее, не забывая напомнить, чем она обязана ему, сколько, благодаря ему же, накопила, и не пора ли сменить ее на более свежую и ретивую девушку.

К этому времени Нонна осознала, что Юрий Семенович, подобно известному мавру, сделал свое дело и должен уйти. Но мысль помочь ему в этом мелькнула лишь в первое мгновение. Не те были люди вокруг, чтобы это сошло с рук, и уж тем более чтобы сохранилась возможность продолжать вкушать приобретенные в блатной жизни блага.

Насчет своего сидения взаперти Золочевская не обольщалась. Слишком уж со многими она связана, чтобы остаться в тени. Связи — то, что составляло ее надежный капитал, спасательный плотик на водах бурных, — сейчас вполне могли и притопить. Нельзя отпускать вожжи. В то же время Нонна чувствовала, что где-то рядом смыкаются крылья сети, понимала неминуемость встречи с законом, однако чисто по-женски предпочла выжидать, не стремясь приблизить встречу с опасностью. Отключила телефон, чтобы гости раньше времени не пожаловали, убрала с глаз долой кофемолку — сердце и так частит, полеживала, расслабляясь — крохотная рюмка коньяку раз в час. Ничего не хотелось. Она была впервые полностью свободна от «шахского ига», но ей не хотелось даже нормальной любви. Только вот так лежать после горячей ванны, радужным коньячным туманом занавесившись ото всего и всех. Что-что, а время суеты еще придет…

Дверной звонок прорывался сквозь туман резкими рывками, словно через вязкую жижу. Кроме милиции с такой настойчивостью звонить никто не мог. В глазок можно не заглядывать. Однако по укоренившейся привычке Нонна мельком припала к крохотному окуляру. Стоявший на лестничной клетке мужчина средних лет, даже не глядя в сторону двери, раскрыл красную книжечку и негромко отрекомендовался:

— Строкач Павел Михайлович. Прибыл выразить вам, Нонна Александровна, соболезнование по поводу гибели близкого человека. Разумеется, не таким образом, на лестнице.

Не отказавшись от кофе, майор уселся в предложенное кресло, избегая замечать, каких усилий стоит его собеседнице взять себя в руки. Лишь вторая чашка вернула ей форму.

— Ну, что тут сказать? Конечно, я просто испугалась. Понимала, что встреча с вами неизбежна, но не хотелось… ускорять. Я вообще не люблю всякие сложности, а уж такие — что говорить. Ужас, ужас! Я когда увидела, что с ним — едва сознание не потеряла. Когда увидела? Точно не помню. Я, знаете, слаба в выпивке, а тут — лошадиные дозы. Шаху это запросто, а я ну просто в осадок выпала. Утром очнулась, во рту — скотный двор. Юрия нет рядом, поплелась, не открывая глаз, к холодильнику — такое только холодным шампанским можно поправить. Иду мимо — сидит, видик работает… про любовь. Тут я уже ничему не удивлялась. Нравилось ему, чтобы его любили. Пройти мимо и не погладить, не приласкать — наверняка испортить отношения на неделю. Я подумала — может, не спит, спрошу — не принести ли чего. Лишний раз не вредно показать, кто в доме хозяин. Взяла его за руку, он и поплыл. Тут только заметила, что держится на ноже. Сначала я обомлела, потом пришла в себя, моментально собралась… Представила все возможные неприятности… Можете считать меня кем угодно, но жалости не почувствовала никакой. Только страх. Ведь рядом — убийца. Эта парочка, или кто-то один из них. Как бы и самой не нарваться. Ну, естественно, сразу к дверям кинулась — милицию вызвать…

«Телефон-то был под рукой», — подумал майор, но вслух свою мысль выражать не стал.

— Хочу выйти — не тут-то было: Пугень снаружи серьгу в дужку вставил. Заперты основательно. Но ведь и снаружи никто войти не мог, разве что сквозь застекленный балкон. Я к ним — спят, как ангелочки. Сорвалась, заорала. Ну, это уже женское…

— Разумеется, женское. И хотя вы женщина очаровательная, меня вы интересуете прежде всего как свидетель. Очень для нас важный.

— Свидетель… Ну, что я видела? Когда за дверью загремело железо, сразу поняла — Пугень возвращается. Не очень-то хотелось с ним встречаться, убежала в спальню. Думала, там и без меня обойдутся. Как выстрелы отхлопали, я выглянула — все собой заняты. Дожидаться никого не стала. Вижу, Лешик уже отдыхает, кровь на полу. Ну, и пошла себе потихоньку. Что у меня общего с этой компанией? Единственное связывающее звено исчезло, а новые цепи мне ни к чему. Кто там за мной двигался к автостоянке, понятия не имею. Лишь бы подальше от всего этого, и поскорей. Главное, Пугень оставался в доме. Шурика с Танькой, будь они хоть трижды убийцы, я не боялась. За труп им ответ держать. Больше я с ними не виделась, о чем и не жалею.

Говорила Нонна тихо, запинаясь, бледные губы без помады беспомощно шевелились, как бы подыскивая нужное слово, изредка она запускала кончики пальцев в пышную каштановую гриву. Впрочем, особого доверия у располагавшего кое-какими сведениями о ней майора она не вызывала. Однако раньше времени раскрывать карты он не стал. Играть приходилось только на выигрыш. Пока нет доказательств, слова сей дамы опровергнуть нечем. Ну, что ж, майор, преисполнимся сочувствия и доверия. Всякая правдоподобная ложь вполне поддается проверке.

Приехав в Управление непривычно рано — в шесть утра, голова пухла от недосыпа и сумятицы мыслей, — Строкач отрешенно углубился в документы дела, разросшегося и занимавшего уже две папки. Однако через полчаса с готовностью оторвался от бумажной стихии — в кабинет входил Родюков.

— Что спозаранку, Игорек?

— Не могу спать, хоть убей. От вас заразился, Павел Михайлович. Кажется, и набегался вчера…

Лейтенант выглядел довольно бодро, несмотря на синеву под глазами. Строкач, памятуя начало своей оперативной работы, испытывал к Родюкову теплое, почти отцовское чувство — хотя разница в их возрасте была не так уж велика. Но скидок не давал, хотя Игорь и обладал прирожденными качествами розыскника, и прежде всего — интуицией. Кому дано, с того и спросится. Настоящую хватку вырабатывают годами.

— Так это еще лотерейщики приувяли. Не то мы вообще с ног сбились бы.

— Наоборот, «у станков» их проще отыскать, разговорить.

— Не уверен, что проще. Когда ты их берешь расслабившихся, домашних, поодиночке, вот тогда и разговор получается. Чем они активнее в этот момент — тем сложнее. Но общий язык можно найти почти со всеми. Мы озабочены убийством, они — свертыванием бизнеса. С каждым нерабочим днем они будут все словоохотливее.

— Что могут дать лотерейщики, если убийца — один из этих трех. Круг очерчен достаточно отчетливо.

— Но ответ на вопрос о мотивах убийства может прийти и извне. А это и значит — кто. Так что, давай, щупай бизнесменов. Мы им сейчас нужнее, чем телохранитель, не уберегший хозяина. Остальные прихвостни тоже не на благодарность должны рассчитывать, — Строкач говорил глухо, без раздражения, но чувствовалась подавленность. Останавливаясь, он накалывал иглой остро отточенного карандаша интересующие его места показаний. — Как бы здесь не прозевать не только убийцу, но и будущую жертву. Компания подобралась — нужен глаз да глаз. Не профессионалы, но народ пакостный.

За неделю, минувшую со дня убийства Шаха, лейтенант наскреб добрую половину папки показаний. Какие уж тут пояснения! Поэтому он счел, что шеф тратит время впустую. Однако и не будучи знаком с Карнеги, считал, что возражать не стоит. Пусть выговорится.

— И не так они, Игорь, засуетились, как следовало бы ожидать. Обычно мафия таких вещей не прощает. Когда недавно брали руководителей группировок — а ведь взяли действительно всех, кроме, заметь, Шаха (хитер, гад, — никаких улик!), шум поднялся — не приведи господь! Чуть ли не войну нам объявлять собирались. Ну, на это кишка у них тонка. Помутили воду и попрятались по норам. Всех-то зараз не повыдергаешь. Мафия, как ни посмотри, — практически неуничтожима. И камеры набиты, а все идет своим чередом. Только иные продвинулись по блатной лестнице на ступеньку-другую. Радовались, небось. Так что не стоит и пробовать втихую пришить такого, как Шах. И свое расследование они, будь спокоен, провели. Не хуже нашего. А наше по результатам на сегодня — хуже некуда. Хотя, если бы у них был результат, то и до нас что-то донеслось бы. Информаторы работают. Кто-то прячет концы в воду — и от нас, и от своих. Отводит удары. Вот хоть убей — не вижу я траура по Шаху, не слышу призывов к мести. Любителей «блатной лирики» нет среди лидеров мафии. Положение, принадлежность к касте — это выше денег. Оно дает право и собирать деньги, и отбирать. И, конечно, взаимовыручка. Но какая! Сильные стоят на слабых, подминают, калечат… Один расслабился — Лоза, может слыхал? — бросил Мерину: «Вы уж офонарели, сколько можно платить?». Результат — реанимация, дырка в легком. Выжил, но заявление подавать — ни в какую. Не знаю, не видел, не помню… А сам на мертвеца похож. Месяца три еще аферами пробавлялся, а потом пьяный из окна выпал. Может, и правда случайность, но не очень верится. Но это все мелкота, на их примере других учат не болтать. А вот когда фигура покрупнее отбывает на кладбище, свои всегда знают, чья кошка мясо съела. А раз они, то отчасти и мы. С Шахом другое, осиротевшим боевикам даже мстить некому…

— Это Пугень которыми заправлял?

— Он. Но не он же в конце концов первая скрипка. И боевики знали, на кого работали, так что не все дело в тупой исполнительности. Уголовники-то в душе плевать хотели на месть и прочие установления воровского кодекса. Но если дело серьезное, все может быть разыграно, как по нотам. Так что давай-ка никого не упускать из виду. Золочевская запросто пренебрегла подпиской, второй день нет в городе. Букова-то за тобой?

— Железно. Сам скоро сменяю наблюдение. Она как заперлась дома, так и не выходит. Мать на базар за фруктами гоняет. Ну, да мама у нее не сказать чтобы ветхая старушка. Вчера в семнадцать ноль-ноль Татьяна Дмитриевна с родительницей чинно прогулялись на почту. Оформили подписку на журнал «Советская милиция», «Рекламу» и газету «За правопорядок».

— Поздновато хватились.

— Чуют, что потом вообще времени может не остаться.

— Зачем тогда журналы? Маму просвещать? Ты, однако, не обольщайся — со временем у нас тоже туго. Недосыпаешь, говоришь? Отдыхать будем, когда дело раскроем. Вот тебе и стимул похлеще материального. Знаешь, ведь, что самое сладкое? Должен помнить еще детские загадки.

Полузабытое «сон» Родюков дважды мрачно повторил про себя, сбегая по лестнице, ступени которой были вытерты неисчислимым множеством посетителей и работников Управления, в большинстве также не больно веселых ребят. Если что хорошее и высвечивалось по службе — а это было, как правило, удачно распутанное дело, — то на это уходило столько сил, что на радость их уже не оставалось.

В связи с тем, что пост у дома Буковых был моторизованным, добираться Родюкову пришлось своим ходом. Только и делов, что проехаться с одной конечной метро до другой, времени — полчаса. Опоздал лейтенант совсем ненадолго, но достаточно, чтобы, свернув за угол, заметить удаляющиеся номера белых оперативных «жигулей».

Укрывшись в будке таксофона, Роднжов набрал номер. Трубку взяли после первого сигнала.

— Строкач слушает.

— Это Родюков.

— Ага, не запылился. Мог бы раз в жизни по казенной надобности на такси прокатиться. Ну, ничего. Представления ты не упустил. Букова поехала на такси, заказанном в оба конца, в Черемушки. На улицу Садовую… Да, младшая. Ну, старшая, думаю, хлопот тебе не доставит, даже если вздумает позже обычного на базар пройтись.

— Вы часом не ясновидящий, товарищ майор? Она как раз появилась с сумкой…

Гордо держа красиво посаженную, с заметной сединой голову, Букова пробиралась по крутизне Классического переулка, сбегающего к рынку. В задумчивости заглянула в пустую витрину овощного магазинчика, отвернулась, поправила голубую яркую косынку, с которой почти не расставалась.

Не большой любитель домашних походов на рынок, Родюков, удерживая в поле зрения чуть сутуловатую спину Буковой, оказался в самой гуще озабоченно снующей толпы. Покупала Букова-старшая с разбором, всего понемногу, но только наилучшего качества. Восхитительные крымские яблоки, огурчики — один к одному, сливочно-желтоватый нежный творог… Наконец настал черед мяса, возле прилавков с которым вились раздраженно гудящие хвосты очередей. Выбора не было. Однако Букова, ласково улыбнувшись громадному, лоснящемуся, как пресыщенный кот, продавцу, пошмыгивающему туфлеобразным угреватым носом, протянула ему свою сумку. Тот закивал. Маневр Буковой не остался незамеченным. Очередь напряглась и загудела. Мясник, однако, что-то шепнув ей, оставил сумку у себя, тем самым успокоив активистов из очереди, затем поднял прилавок и повел женщину в дверь подсобки, беседуя, словно с нежданно встреченной родственницей. Сумка так и осталась маячить среди малопривлекательных ошметков сала, пышно именуемых «Свинина жирная».

Затесавшись в недлинную очередь за кооперативной колбасой, Родюков честно ее отстоял. Прошло десять минут. Ему пришлось переместиться в «хвост» к соседнему прилавку. Продавщица с профессиональной зоркостью мгновенно квалифицировала его если не как проверяющего (минус четвертной), то как одного из надоевших, но для нее безвредных карманников (минус сколько-то у покупателя). К карманникам, в отличие от милиции, на рынке относились равнодушно, но с пониманием: у каждого своя работа.

Здесь Родюкову удалось стать свидетелем маленького представления. По всему крытому рынку были разбросаны лотки мороженщиц, которых загнал сюда холод. Нельзя сказать, чтобы мороженое не покупали вовсе, но отнюдь не так часто, как хотелось бы жизнерадостным торговкам. Монопольное положение у центрального входа занимала румяная плечистая бабища, голосившая в диапазоне от хриплого баса до сладкого сопрано: «А кому мороже-на-а!». Основной покупатель — дети, на них и рассчитано. Задержался возле нее и очаровательный мальчуган с расстегнутым портфелем, где болтался в одиночестве пухлый задачник. Застенчиво протянул полтинник: «Мне со дна, пожалуйста, тетенька, похолоднее». Настуженная красноносая «тетенька», бросив монету к остальным в глубокую общепитовскую тарелку, отфутболила по скользкому пластику двугривенный сдачи, пробурчала: «Меди нет, портфель застегни — двойки потеряешь» и с кряхтеньем полезла вглубь тележки. Когда она выпрямилась, хрупкая фигурка мальчонки, обремененного вываленной в портфель тарелкой мелочи, скользнув меж кооперативными киосками, последний раз мелькнула в хозяйственном дворе напротив. От яростного рыка содрогнулся свод рынка. Мороженщица рванулась было вдогон — но в щель меж киосками могла всунуть разве что нос.

Однако и стояние во второй очереди результата не дало: Букова с ее спутником не появились. Лейтенант весьма правдоподобно засуетился, сунулся к прилавку:

— Слышь, брат, напарник-то твой где? Дело есть, договаривались.

Равнодушно мотнув головой, мясник запустил Родюкова внутрь.

— Заходи, у нас без пропусков. Не Пентагон.

В запертые двери лейтенант забарабанил по-хозяйски. Погнутый, провисший крюк откинули через минуту. Не торопились — вся подсобка была в три шага по диагонали.

На столе топорщилась прикрытая газеткой трехлитровка с пивом, грудой лежали скелеты воблы вперемежку с окурками. Запах стоял специфический. По багровой физиономии мясника нетрудно было составить представление о роде его занятий. На три четверти опорожненная бутылка «Белого аиста» довершала картину. Спрятаться такой крупной женщине, как Букова, было здесь определенно негде. Родюков подергал накрепко задвинутый шпингалет окна, выглянул. Перехватив его взгляд, обладатель засаленного халата отхлебнул пива и перешел было в наступление. Однако Родюков погасил его пыл мановением красной книжечки, заявив, что явился сюда не по поводу пересортицы или обвеса, и даже не за мясом. Его интересует женщина, которая, как он точно знает, обычным путем это помещение не покидала.

— Ну, заходила ко мне знакомая. А что? Разве запрещено? Сказала, что за ней какой-то тип увязался. Вроде маньяка. Терся вокруг нее в трамвае, прилаживался. Я еще пошутил: «А тебе жалко, что ли? Ну, покажи, где он, мы ему мигом в дыню…». Она совсем раскисла: «От самого дома за мной плелся. Вы ему в дыню, а он меня завтра ножом…». Ну, выпустил даму через окно. Я же не знал, что она от вас тикает, а то бы не связывался…

Мясник не врал. С властями торгаши, ежечасно нарушающие закон, тем и живущие, без крайней нужды старались не ссориться. И хотя поза его оставалась вроде бы прежней, нахальства и след простыл. Помнил, небось, об участковом, который, как и положено владыке базара, церемониться не любил.

Впустив волну свежего воздуха, дверь комнатушки распахнулась, и легкий на помине ввалился участковый — капитан Дядечко, не дающий расслабиться своим подопечным. Отмахнувшись от удостоверения Родюкова — «видал тебя в горотделе, обойдемся без формалистики», — сунул ему огромную пухлую пятерню с крепкими прямоугольными ногтями. Разом ставший как бы меньше в объеме, мясник подтянулся на обшарпанном табурете, посерьезнел.

— Так что тут мой охломон натворил? А ну-ка, Дементий, выкладывай.

Однако добавить мяснику было нечего. Кроме разве что новенькой сотенной, которую он извлек как бы не из кармана просаленного халата, а непосредственно из типографского станка.

— Богом клянусь, правда… Валентин Иваныч, вы знаете — я никогда… Да разве мог я подумать? За «катьку» мараться? Я и здесь достаточно зарабатываю. Мясо, сами понимаете… Если бы больше давала — я бы сроду не взял, усомнился. А тут сотня, не деньги по нынешним временам. Свихнулась, думаю, бабка. Хотя не такая уж она и старуха. Вполне может. Она, правда, потом спохватилась сама — наплела лишку. Стала кокетничать: «Неужто вы не мужчина, не поможете одинокой женщине?». Ну, куда мне было деваться?

Дементий замолчал, исподлобья с опаской поглядывая на капитана. Склонившийся к мяснику громадина участковый напоминал сурового деда, готовящегося внушить напроказившему внуку основные догматы морали.

— Ну, ты не думай, что так запросто и отделался. Быстро — взять сумку этой дамы и к машине. Попробуем догнать. Если это и возможно на рынке, так только с моей помощью. Сколько прошло, как она через окно сиганула? Говори точно!

— Пятнадцать минут, Валентин Иванович, — отрапортовал Дементий.

В лабиринте базарных прилавков и всевозможных подсобных времянок капитан ориентировался как никто другой. Во всяком случае, из власть предержащих, а не от власти бегающих. В розыске особы, интересовавшей Дядечко, участие приняли и многие торговцы. Расположившиеся напротив мясного павильона торговки яйцами на женщину, покинувшую подсобку не совсем обычным путем, внимание обратили.

— Точно, здесь шла, — прошамкала едва не столетняя перекупщица Марфа. — И свернула к «Садоводу». Ну, дальше мне отсюда не видать. А это тоже ваш товарищ? Ну, будьте здоровеньки, удачи вам. Вы скажите и товарищу, я завсегда готова, ежели что. Лучше меня никто не заприметит. Обращайтесь, я всегда… В лицо, правда, вас не упомню, глаза не те… — Марфа грязной сморщенной рукой потрогала оправу очков, скрепленную полоской грязной тряпицы.

— Понты лепит… — прокомментировал капитан, ныряя в раздающейся толпе и зорко постреливая глазом по сторонам. Уже трижды он указывал Родюкову подходящих по приметам женщин. Но, увы, все это было не то. Лейтенант только удивлялся готовности рыночного люда давать информацию и почти профессиональной наблюдательности многих.

Пирожницы, лоточницы, горбоносые торговцы цветами — все сыпали разнообразными, порой противоречивыми сведениями. В конечном итоге выяснилось, что маршрут беглянки обрывается у трамвайной колеи. До остановки идти порядочно, чего было тащиться в такую даль, когда Буковой вполне по карману такси? В это время рыжий и картавый владелец передвижной студии звукозаписи ткнул кривым пальцем в сторону входа в метро. Родюков с тоской подумал, что и ему тоже туда. Остановка — и горотдел. Три минуты. Еще столько же пешком до кабинета Строкача… О чем докладывать? Заметив отчаянное выражение лица лейтенанта, благодушный Валентин Иванович, подобно по-хозяйски обследующему свои владения породистому сторожевому псу, вновь углубился в пестроту продавщиц жвачки, сигарет, торговок трикотажными рубашками «под фирму», состряпанными в соседнем квартале. Среди них, как королева среди подданных, выделялась дородная, унизанная перстнями цыганка, зычным контральто выкликавшая: «Батнички, кому батнички, импортный трикотаж!». Работала она с «верхними», создающими легкий ажиотаж, подогревающими народ («по две в одни руки… всем не хватит… без очереди не отпускать…»).

Завидя приближающегося, да еще с незнакомым типом Дядечко, «верхние» вскинулись, передав сигнал «королеве». Однако тревога оказалась ложной. Через минуту вопрос, с которым пришел капитан, был передан по цепочке, а через пять — вернулся с ответом.

Сторож автостоянки «Меркурий», организованной кооперативом у дальнего, менее людного выхода с рынка, запомнил даже номер машины, которую пожилая дама («Шаркает? Да она бежала почище молодой!») четверть часа назад вывела с площадки.

— Свернула направо. «Таврий» у нас единицы, так что поневоле обращаешь внимание. Машинка ерундовая, а приятная. Да только что толку, что направо — там перекресток — дуй хоть во все концы города..

Доброжелательный Дядечко подбросил лейтенанта к горотделу и оставил с приглашением заходить «просто так, вдруг чего понадобится». Когда лейтенант внес сумку Буковой в кабинет Строкача, то был встречен выразительной минутой молчания.

— Что имеем — не храним… — буркнул, наконец, Строкач. — Ох, не вовремя она ушла. Ну, тут и моя вина, не предполагал я за ней таких дарований. Интересная получается картинка. Так, говоришь, пришлось ей через окно прыгать?

— Какое прыгать! Там метр до земли. Не надо быть рекордсменом.

— Да, не жалует нас Ася Марковна. Забавная особа. Не упомню я, чтобы она водила машину. Дочка, что ли, подучила? Способная девочка. И вела себя хорошо. Чинно прокатилась на такси, посетила Садовую, дом два, квартира пять — первый подъезд, второй этаж. Отперла дверь своим ключом, через восемь минут вернулась в машину с черной кожаной папкой, от которой не отрывалась всю обратную дорогу.

— Так, может, взять ее, пока документы не уничтожила?

— На каком основании? А вот обыск — это бы не повредило. Только, думаю, искать придется не документы, а нечто более весомое. Оружие. Пока есть даже не сигнал, а некий намек на то, что, возможно, она вооружена. Потому и не выпускаем ее из виду. Пусть грубо, почти в открытую, но присматриваем. Таксист, кстати сказать, заметил наших, но утверждает, что ни слова не сказал пассажирке. Не понравилась она ему — отказалась сесть рядом, разговор не поддержала. А этот таксер — болтун, каких поискать.

Из показаний Мацевитого A. Л, водителя 2-й автоколонны первого таксопарка:

…Вышла она, шлепнулась в машину, как размазня. Косметики не пожалела, а все равно под румянами кожа дряблая, все видать. Пот дорожки точит в пудре. Даже сквозь французские ароматы шибает. И вообще — вся какая-то потасканная. И чего боялась со мной сесть — кто на такую польстится? Начиталась небось, что самое безопасное место — за водителем. Ну, думаю, баба, ладно. Сидит позади, бубнит что-то под нос… А машину вашу я заметил сразу…

— Да уж, видели, как вы на красный свет отрывались.

— Во-первых, на желтый. А если по-другому ездить, план не привезешь. Было бы действительно желание отрываться, а так — я еще не совсем спятил, без прав остаться. Словом, вышла она в Черемушках, сказала, что быстро, и действительно, обернулась мигом, грех жаловаться. Каталась недолго, рассчиталась нормально, оставила два рублика, как говорится, на табачок — и спасибо. А вот что в папке у нее было — не поверите. Я как «хвост» приметил, начал присматриваться к пассажирке. Но помалкиваю, мое дело сторона. Чего это, думаю, она там посмеивается сзади, в папку уткнувшись? Глянул в зеркальце — «Крокодилы» пожелтевшие, пачка. Уж с этим не ошибусь, сам любитель. Застряли на переезде, попросил журнальчик глянуть, так она вскинулась, будто под юбку ей полез. Папку захлопнула, кнопкой щелкнула — не могу, у меня здесь документы. И чего заливать, видел же сам, вся папка — одни журналы, сверху донизу… Ну, не знаю, может у нее там дело было, куда она ездила…

— Вот, собственно, и все, — Строкач нажал на клавишу видавшего виды «Протона». — Дело, значит, было у Татьяны Дмитриевны? Любопытно, почему именно на квартире штурмана дальнего плавания Гармаша, который уже два месяца в плавании, а сухопутную часть оставшихся до пенсии полутора лет поровну распределяет между забиванием во дворе «козла», чтением накопившихся за время его отсутствия «Крокодилов» и почти семейным сожительством с Асей Марковной Буковой.

— А младшая тут при чем?

— Младшая? Это мы сейчас выясним. Собирайся, проведаем Татьяну Дмитриевну. Если застанем. О перемещениях «Таврии» ГАИ сообщит по рации, так что самое время на воздух.

Если бы не уверенность, что кто-то из обитателей квартиры на месте, посетители не стали бы так настойчиво терзать кнопку звонка. За дверью раздался едва слышный шорох.

— Откройте, Букова, милиция. Мы знаем, что вы дома, так что не будем терять времени! — Строкач упорно помахивал удостоверением у дверного глазка, напоминающего зрачок вытащенной на поверхность глубоководной рыбы.

Дверь наконец открылась — ровно на длину стальной цепочки. Обнаружившееся в щели лицо, покрытое толстым голубоватым слоем кремовой маски, выглядело жутковато. Только глаза поблескивали, словно у злющей кошки. Подозрительно покосившись на Родюкова, женщина сняла цепочку и пошла впереди, приглашая нежданных гостей.

— Располагайтесь, дверь только захлопните. Приболела я немного.

Игривой походкой Букова продефилировала в плотно заставленную светлой мебелью, гостиную, тяжело опустилась в обволакивающее пухлое кресло. Помедлив секунду, уставилась в овальное, под старину, зеркальце, словно не узнавая себя в отражении.

Не смущаясь холодностью хозяйки, майор кивнул Родюкову на стул. Сам уселся на соседний, рядом с тумбочкой, на которой стоял вычурный, неудобный телефон «ретро».

— Не радует вас, вижу, наш визит. Что поделаешь — нужда. Иначе не решились бы нарушить ваше уединение. Ну, мы ненадолго. Я, во всяком случае, буду стараться заполнить эти листочки максимально быстро. Итак, к делу. Фамилия, имя, отчество?

— Павел Михайлович, господь с вами!

— Я веду протокол, так что попрошу отвечать исчерпывающе. Вот здесь распишитесь, что вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

Обиженно поджав губы, женщина, будто и не замечая сероватых листков протокола, бросила:

— Ну, Букова.

— Так мы недалеко уедем. Вы позволите? — Строкач, не дожидаясь ответа, снял тяжелую, аляповатую трубку с фигурных рычажков телефона.

— Строкач говорит. Я в квартире Буковой. При обнаружении машины немедленно сообщайте сюда. Да, буду оформлять. Задерживать по необходимости… Надеюсь, Татьяна Дмитриевна аварийной ситуации не создаст. Да, как и предполагали. Все, жду. — Повесив трубку, повернулся к женщине.

— Давайте, Ася Марковна, оставим эти игры. Если уж вам и удалось на минуту сбить с толку моих коллег, то уж ради меня можете себя не утруждать. Не следует женщине вашего возраста так злоупотреблять косметикой. Даже у таксистов ваш рейтинг упал. Кстати, что ж вы пожалели для трудяги журнальчик? Я понимаю — за любимым изданием можно прокатиться и через весь город. Дело хозяйское. Но сейчас я вам рекомендую совершенно искренне ответить на мои вопросы. Это, безусловно, в ваших же интересах. Уголовная романтика — не ваш жанр.

— Какая уж тут романтика! — Букова вяло махнула рукой, выпустив зеркало.

— Приятно, что мы понимаем друг друга. Будем считать, что все происшедшее было невинным розыгрышем. Заодно и дочери помогли. Замечательное все-таки у вас сходство!

— Как же, ведь не чужие.

— Ну, а теперь давайте ей по-настоящему поможем. Поговорим начистоту.

— А что мне добавить? Вы и сами все прекрасно знаете.

Против ожидания, поиски «Таврии» затянулись. Даже негласное распоряжение, что обнаружившему «Таврию» в качестве поощрения будет выделен на неделю радар, не возымело действия.

Неисчислимые преимущества сего вожделенного прибора заставляли напрягать внимание старшину Насыбулина в удобной ложбинке, буквально соблазняющей промчаться, наплевав на сплошную разделительную полосу, прямо под полосатый жезл. Еще свежо было в памяти, как потешался над ним холеный молодчик на ослепительной «ауди», мягко остановившийся по его сигналу. Заметив, что у Насыбулина нет прибора, он язвительно посоветовал ему протереть глаза и рванул с места под сто, обдав старшину щебнем из-под колес. С этими мыслями Насыбулин пристально вглядывался во все автомобили, изредка мелькающие мимо по шоссе и прилегающим проселкам, отыскивая желтые. Приходилось без конца вертеть головой. Наконец на одном из проселков, ведущем в полную глушь, к какой-то полузаброшенной деревне, показался силуэт белой «девятки». Не то. И только когда его сознания достигло, что за «девяткой» ползет еще одно — желтое пятнышко, старшина покинул насиженную ложбину и, напевая что-то незатейливое, бросился в бой.

Получив указание не обнаруживать преследования, а лишь проводить машину издали, Насыбулин мчался за «Таврией» как на крыльях. У черты города его сменили более опытные в скрытом преследовании оперативники. После обнаружения Буковой — а за рулем маячил, несомненно, ее точеный профиль, — незамедлительно последовал звонок на квартиру ее матери. Оставив на месте лейтенанта, Строкач уже через минуту был за рулем.

«Таврию» майор подхватил на северном въезде в город. Обе голубки — Букова и Золочевская — прекрасно просматривались на переднем сидении. На свое мастерство водителя Строкач полагался вполне, кроме того ощущал и надежную поддержку: по соседству мелькала белая, забрызганная грязью «волга» с сосредоточенным оперативником за рулем. «Таврию» можно было отпускать с короткого поводка.

Эскортирование было недолгим. «Таврия» остановилась у мрачноватого подъезда с застекленной дверью, обвешанного по сторонам не блещущими новизной вывесками. Строкач знал, что этот подъезд, расположенный в центре города между универмагом и магазинчиком «Союзпечати», приютил на своих трех этажах целое созвездие контор: «Объединение комиссионных магазинов», отделение «ТАСС-РАТАУ», какую-то загадочную почтовую организацию и не нуждающийся в вывеске пробирный надзор. Женщины в машине коротко переговорили, причем активнее в разговоре была Букова, отбросившая косынку и уже не пытающаяся маскироваться. Ее старшая спутница вяло кивнула, коротко процедив что-то. Припарковавшемуся метрах в двадцати впереди Строкачу все это было видно в зеркале. Букова вышла, путаясь в полах серого пальто, принадлежавшего ее матери и смахивавшего на утепленный старомодный пыльник. С ним резко контрастировал чешуйчатый саквояж — атрибут дорогой моды. Впрочем, лет тридцать назад, в эпоху пыльников, саквояжи тоже были в ходу, подумал Строкач. Сделав несколько быстрых шагов к дому, женщина повернула, возвратилась к машине, поставила саквояж на капот и извлекла оттуда прозрачную папку-конверт, сквозь которую просвечивал форматный лист бумаги. Сделав жест, долженствующий означать, что ее отсутствие продлится не больше двух минут, она бросила саквояж на сиденье. Золочевская слабо попыталась приподняться, но ее энергичная спутница уже входила в подъезд.

Ни при каких обстоятельствах Строкач не мог себе позволить прогуляться мимо «Таврии». Риск столкнуться с Буковой у подъезда делал дальнейшее наблюдение бессмысленным. Тем временем из «волги» выбрался вперевалочку, с ленцой, облаченный в синий спортивный костюм и кроссовки, ныне успешно заменяющие маскхалат, оперативник. Двинулся в подъезд, успев осмотреть «Таврию» быстрым цепким взглядом. Покосился на Строкача, понял, что его включение в игру замечено. Майор оставался в «жигулях», досадуя, что не может принять участия. Тогда уже надо сразу везти обеих в Управление. Да что толку — новых фактов нет… Как бы не поспешил оперативник, не смазал картину. Три этажа — куда ей деться. Впрочем, лучше так, чем упустить еще раз. В изобретательности Буковой не откажешь. Однако задерживается Татьяна Дмитриевна. Женская пунктуальность известна, конечно, но когда имеешь дело с такой непредсказуемой особой, нужно глядеть в оба.

Строкач внимательно провожал взглядом всех, кто выходил из подъезда. Четвертым оттуда появился оперативник. Майор моментально понял, что дело скверно. Оперативник направился к своей «волге», майор нетерпеливо уставился на рацию, ожидая его разъяснений. Но не дождался. Проходя мимо «Таврии», где подремывала Золочевская, оперативник притормозил, и с видом уличного донжуана игриво постучал по стеклу, настойчиво обращая на себя внимание расслабившейся женщины. Ответа он не получил. Тогда, не колеблясь, дернул ручку двери. Безрезультатно. Прыжком метнулся к водительской двери…

Когда, отбросив пустую маскировку, у «Таврии» оказался и Строкач, Золочевская еще слабо дышала. Нитевидный пульс прослушивался в течение нескольких минут. Однако в больницу они доставили уже труп. Букова исчезла, оставив фасонистый саквояж и автомобиль.

Эксперт готовил акт не дольше обычного, но Строкачу показалось, что прошла вечность. Родюков был уже здесь. По телевизору шла тягомотная программа «Время».

Переговаривались коротко, отрывисто, копаясь в своих записях, мучительно пересматривая все возможные варианты, детали. Казалось, все мыслимое учтено.

Тем временем белокурая восторженная дикторша на экране уступила место угрюмому дяде. Новость он сообщил неожиданную — об обмене в трехдневный срок сто- и пятидесятирублевых купюр, о размерах сумм, подлежащих обмену, утешив общественность тем, что ни один честный человек не пострадает. Аргументация его была проста: негодяи-теневики накопили в закромах неисчислимые богатства именно в этих дензнаках, и пора повести на них решительное наступление.

Строкач восхитился:

— Ну, сильны! Гиганты! Какой удар по мафии! Мы, значит, ее юридически, Павлов — экономически. Теперь они попрыгают!..

Родюков захохотал.

— Да уж, если и до нас еще осенью дошли разговоры об обмене! Что мимо, то мимо. А вот что будет твориться возле сберкасс и отделений связи — это уму непостижимо. Вот где инфаркты, а не у мафиозных авторитетов.

— Что обсуждаете, молодые люди? — эксперт Яков Борисович Шейнин был лыс, крючконос и многоопытен. Отвергая домыслы коллег по поводу его родства с автором «Записок следователя», он с неожиданным при его флегматичности пылом высказывал антипатию к своему знаменитому однофамильцу, памятуя, что «разящий меч пролетарской революции» снес столько голов и пролил такие реки крови, какие не под силу никаким бандитам.

Старые сотрудники помнили, что лет пятнадцать назад парочка сопляков в поисках средств на бормотуху вышибла филенчатую дверь квартиры Якова Борисовича, соблазнившись бронзовой старомодной табличкой «Шейнин Я. Б». Ожидания воров оказались обманутыми. Добыча была просто мизерной. К счастью, жена Якова Борисовича с четырьмя детьми находились на даче — старом, непрестанно латаемом, купленном в долг сельском домишке. Яков Борисович возблагодарил господа за то, что беда ударила его только по карману. В ярости домушники подожгли квартиру. Всем известная обстоятельность выручила и теперь Якова Борисовича — на сей раз он возблагодарил Госстрах.

Словом, реформа «сто-пятьдесят» лежала за пределами житейских проблем эксперта Шейнина.

— Борисыч, не томите! — взмолился Строкач.

Эксперт демонстративно глянул на отсчитывающую двенадцатый час рабочего дня старую наручную «Победу», неодобрительно покачал головой и протянул Строкачу длинный лист, отпечатанный на машинке.

Вскрытие тела Золочевской принесло неожиданные результаты. Дело было не в полулитре коньяка, поглощенного практически натощак, а в том, что в крови обнаружились соединения того класса, который доступен лишь специалистам и редко фигурирует в сугубо уголовной практике. Коктейль в кровеносном русле образовался ужасающий.

Вперившись в телевизор, эксперт одновременно краем глаза следил за тем, как Строкач штудирует бумагу. Безошибочно определив абзац, на котором остановился майор, он брюзгливо заметил:

— Раньше жизнь была как жизнь. Ежели кого травили, так если не крысиным ядом, то — вершина фантазии — цианом или мышьяком. Скромная была химия. Вообще преобладал режущий инструмент. Нет, вру. Это до войны. В послевоенные годы в ходу был пистолет чаще, чем нож. Ну, а сегодня его постепенно сменяет автомат, и нередко это «узи» — строгая машинка, завозится через Закавказье. А с нею масса сопутствующей дряни, в том числе и психотропных средств. Препарат этот используется за рубежом при допросах в некоторых службах безопасности. Небольшая капсула действует вернее громоздкого детектора лжи. Речь становится замедленной, но зато замечательно искренней. Описание прилагаю. Для других целей препарат не применяется. Поначалу был синтезирован для борьбы с циркулярными психозами, но оказался высокотоксичным. Подробнее лучше выяснить в Комитете. Думаю, коллеги поделятся информацией.

— Любят они нас, как братьев меньших. Сейчас у них и коррупция, и мафия, и рэкет, — все в их епархии. — Строкач вернулся к бумаге. — Так получается, Золочевскую кто-то перекормил транквилизатором настолько, что она отправилась на тот свет?

— Павел, здесь же русским языком все разъяснено, — картавящий Шейнин словно нарочно подбирал слова с «р», отчего даже самые страшные вещи звучали в его устах как-то по-домашнему. — Чуть раньше, может, чуть позже транквилизатора, а то и одновременно, ей ввели около двух граммов фосфоресцирующего токсина. Соединение редкое, в моей практике встречается впервые. Противоядия нет. При меньшей дозе человек мог бы жить от одних до трех суток, но два грамма — это максимум час-полтора. Идет постепенная потеря сил. До минимума. До конца.

Строкач пригладил короткий ежик волос, рассеянно глядя как бы сквозь Якова Борисовича, и коротко поблагодарил.

Утро прошло в консультациях по химико-фармацевтическим проблемам. Не помогло ни знание формулы соединения, ни информация, полученная из разных источников. «У нас это не производится и не используется», — лукаво посмеиваясь, пояснил Строкачу капитан из смежного ведомства.

По слухам, любые транквилизаторы в любом количестве можно было купить по совершенно диким ценам едва ли не в открытую на рынке. Разумеется, «независимые» специалисты по допросам с ними на базаре не толклись, пользуясь отлаженными связями. Такая контрабанда — одна из самых прибыльных.

Однако все темные личности, к которым неофициально обращался Строкач, с негодованием открещивались.

— Не наше это, не блатного цвета, в другом месте ищите, — советовал майору матерый «авторитет». Старая песня. Теперь, когда уголовники, принадлежащие к «крыше», невзирая на все противоречия, объединяются в мощные группировки, все стало другим. Иные связи, вооружение, техника. Возрос профессионализм. Кухонные секачи и банальные «фомки» если и не канули в Лету, то доживают последние деньки, доставшись в удел жалким дилетантам…

К прятавшемуся от стужи в казенных «жигулях» Родюкову майор подъехал с торца дома, где прежде обитал Шах.

— Как дела, Игорь? — осведомился майор, забираясь на сидение. — Не дай бог нам еще Пугеня проспать, тогда одна дорога — по профнепригодности. Простить себе не могу — как с Буковой опростоволосились! Не учли, что эта пожарная лестница проходит рядом с окном туалета на этаже, где комиссионное объединение. Но и сразу брать — какие были основания? Я же своими глазами видел, как Золочевская кивала в ответ уходящей Буковой. Кто мог знать, что это уже все, почти агония. Нельзя тянуть с поимкой красотки, в руках у нее яд, кто знает, как им воспользуются. Далеко она без машины не уйдет.

— Павел Михайлович, ведь все связи Буковой проверены, как-будто лежки нигде не видно.

— Да какая там лежка, где средства? Кто она, в сущности, такая? Двадцатилетняя девчонка, затесавшаяся по глупости в преступную компанию. Шах, использовав ее, пустил по рукам, а затем пристроил к делу. Ублажать и заодно присматривать за ближайшим помощником. Конечно, школа у нее хорошая, да ранг невысок. Во всей этой истории вот что странно. Куда-то бесследно исчезли доходы — отчисления от «станков», и солидные. Уж на что Шах могуч, а и у того дома обнаружили сумму, изумившую разве что мою жену да соседа-токаря. Это никоим образом не похоже на заначку уголовного главаря, зарабатывающего в день столько, сколько я за полгода. Амуры Шаха с Золочевской покоились на солидном финансовом основании. Нелепо полагать, что Шах столь долго и успешно попирал закон бескорыстно. Уж навидались мы воровской романтики и бессребреничества. Хотя точно — сребрениками брезгуют, как и золотишком. Металлоискателем моментально обнаруживаются. Теперь проще — трамбуется купюрами трехлитровая банка, крышка закатывается, и привет, ищи-свищи.

— Ну, сейчас вообще на валюту переходят.

— Да, трехлитровки — это для тех, что не завели валютных счетов за рубежом и по старинке сбрасываются в воровской общак. Кстати, именно недовольство некоторых коллег из тех, кто пониже рангом, свидетельствует, что в их общественных накоплениях явный непорядок.

— А что это еще за фонд Красного креста? — Родюков отсидел ногу в неудобном положении и теперь растирал колено, изгоняя вселившиеся туда невидимые иголки.

— Своего рода страховое общество для «пострадавших на производстве». Компенсация за отсиженный срок. Долю Шах собирал с подопечных значительную. С постоянным нажимом, попугивая новыми указами об аферах и азартных играх.

— Я думал, воровские общаки благополучно сгинули еще в пятидесятые. А тут целая структура…

— Обирал, обирал названных детишек. Жалуются почти все. Конечно, вероятно, что часть денег Шах передал кое-кому за то, чтобы закон был лоялен к их шалостям…

— Вы серьезно так думаете?

— А хоть и не серьезно! Много ты видал заявлений от облапошенных лотерейщиками? Я за последние двенадцать лет — ни одного. Кто пойдет жаловаться на собственную тупость и алчность?

— Есть же и государственные лотереи.

— Конечно, Игорь. Там все честь по чести. Однако, боюсь тебя огорчить, — знаком я со случаем, когда прибыль и здесь текла в карманы жуликов, и покрупнее наших. Большие люди работали. Долго, ловко, и не уверен, что они остались без последователей. А вообще сейчас в лотерейном бизнесе все так переплелось, что концов не найти. «Спринт», «Спортлото», сопровождаемые рулеткой у киосков распространителей, лотереи — и мгновенные, и почти беспроигрышные, во всяком случае для своих, «верхних», переходящих, чтобы не примелькаться, от одного «станка» к другому. За всем следит недреманное око. И признаться, хитроумием и своеобразным трудолюбием мне такие «шахи» по-человечески ближе, что ли, иных боссов, снимающих пенки со своего партийного или кастового положения.

— Так где же могут оказаться «шахские сокровища», Павел Михайлович?

— Насчет воровской кассы есть кое-какие соображения. И, думаю, не у нас одних. Все внимание на Пугеня. Шах был человек опытный и неглупый… Неудивительно, что квартира оказалась пустой. «Зона», если чему и научит полезному, так это скрывать следы и ценности. Может, поэтому и нечасто возникают слухи об ограблениях уголовных воротил.

— Думаете, Шах…

— Нет, Шах не должен был умереть бедным.

Если уж действительно должен был умереть. Но свое состояние сумел спрятать глубоко. И не только свое.

— Вы о деньгах его половины, Золочевской?.. Но это ведь не обычная семья…

— Скорее пара стервятников. И то, что, помимо дел, они постель делили, ни к чему не обязывало. Золочевская за свое казначейство-бухгалтерство получала немалую ставку. Шутка ли — доверенное лицо! Но, думаю, и при конфликте с хозяином не пошла бы на убийство ради сохранения таких доходов. Не тот масштаб. Блатные тоже, хотя и недовольны, но помалкивают. Надеются, что найдется общак.

— Может, у Шаха стащили казну?

— Не знаю, как насчет Шаха, но у тех, кто этот общак создавал, его нет. Суммы точной никто не знает, но за пять лет отчислений должно было набежать изрядно. За спокойствие платили все. Даже и не веря, что Шах обеспечивает прикрытие с помощью наших с тобой коллег, как это ни печально сознавать… Теперь, когда Шах мертв, практически невозможно достоверно выяснить, кто из участковых берет за «добро» на «станок» с наперстками, а у кого просто работают «на подъем». Про выдачу удостоверений лотерейщикам от комсомола лучше вовсе не упоминать. Иди знай, подмахнул важный дядя бумажку от размягчения мозгов или его умаслили иным способом. Хотя полных дураков там тоже не держат.

— Но не в сберкассе же он деньги хранил! Такому, как Шах, не защитить декларации и на десять рублей. — Родюкову не терпелось вернуться к конкретной проблеме. — Тогда где? Обе квартиры обыскали более, чем тщательно. В связи со вчерашним обшарили обиталище Буковых. Верите ли, Павел Михайлович, я с самого начала видел, что у Аси Марковны не многим мы разживемся. Так и вышло. Конечно, недешево стоит пристрастие к фирме «Панасоник» — от холодильника до телефона, — но все покрывается легальными заработками кавалера Аси Марковны, отовариваемыми в «Каштане».

— Кстати, штурман этот… «Таврия»-то на него оформлена. И доверенность, соответственно, на Асю Марковну. С машинами, в общем, ясно. «Мерседес» уже не дождется Золочевскую. Не вернется хозяйка. На деле он принадлежал Шаху, известно, где куплен и за сколько. Сто пятьдесят тысяч… Привезший авто из Югославии удачливый спекулянт получил несколько меньше. Четырнадцать тысяч в кассу и «куклу» в девятьсот рублей. Но от этого настоящая цена «мерседеса» не уменьшилась. А если учесть стремительный, совершенно фантастический скачок цен за последний год? Кстати, чем не причина для убийства Шаха? В последнее время они с Золочевской не ладили, машина остается ей, а это тысяч триста. Убивают и за меньшее: за стакан маковой соломки, поллитра вина, за случайное слово…

— А вдруг напрасно мы роем вдоль и поперек, и действительно в этом все и дело? Жизнь человеческую по-разному оценивать можно. Н-да, один черт, без Буковой этого не расхлебать…

У дверей «Погребка» маячил мрачный верзила. Из новеньких, отметил Строкач и протиснулся меж дверным косяком и бочкообразной грудной клеткой.

Бармен радостно заулыбался всей бугроватой, как бы присыпанной погребной пылью, физиономией. Уж с его кличкой жулики маху не дали. Бульба, не жалуясь, крутился, как камешек между двух жерновов, выказывая неожиданное для столь грузного тела проворство, ухитряясь одновременно угождать и уголовным посетителям, облюбовавшим заведение, и розыскному начальству, могущему прихлопнуть его кормушку одним мановением руки. Оттого-то так охотно он давал ответы на некоторые щекотливые вопросы. Однако такое равновесие не могло сохраняться бесконечно, и Бульба прекрасно понимал, что рано или поздно ему придет конец.

Как и обычно, завсегдатаи по-хозяйски оккупировали сдвинутые столы. Строкач был встречен уважительными кивками и пристальными взглядами тех, кто плохо знал его в лицо. Готовились услыхать нечто важное. Не часто майоры розыска жалуют на их сборища. Тем более Строкач, пользующийся известностью.

Развернув стул от соседнего стола и усевшись, майор окинул настороженно повернутые к нему лица, освежая в памяти знакомые и «фотографируя» новичков.

— Гляжу, молодежи прибыло. На входе у вас прямо Геракл, думал, уж и не впустит чашку кофе выпить. Ты бы, Короб, своих «шестерок» поднатаскал. Или уж прибейте у двери мраморную табличку «спецобслуживание». Чтоб на века.

Изможденный татарин ухмыльнулся бесцветными, словно из папиросной бумаги, губами. Глаза его мокро блестели, зрачки, расширившись, почти не реагировали на свет. Все знали, что Короба доедают лагерный туберкулез и морфий, и жизни ему осталось от силы года три. Наркотики Короб добывал и в самой жесткой «зоне», остальное его интересовало мало. По этой причине он считался человеком непредсказуемым и крайне опасным в ярости. С милицией, однако, без нужды ссориться не желал.

Приняв правила игры, Строкач прекрасно сознавал все это, тем более, что его задачей было прояснить обстановку, а вовсе не обострять ее.

— Сразу скажу: ничего противоречащего вашим правилам, я не попрошу.

— Не прошу у тебя ничего-о-о… — загнусавил фальцетом верзила Мерин, дирижируя шампуром с присохшим обрывком мяса.

Щека Короба слегка вздрогнула, и он досадливо прищурился. Мерин тотчас увял и отъехал вместе со стулом в тень.

Видя, что Короб внимательно слушает Строкача, прониклись и остальные. Майор между тем уже заканчивал, и итог вырисовывался печальный.

— …Итак, вам понятно, почему я искренно сожалею о кончине Шаха. Но примите мои соболезнования не только по этому поводу. Смерти посыпались одна за другой. Такое впечатление, что вам надоели серые будни и вы специально стараетесь поднять на дыбы наше ведомство. Желание отомстить за босса — да, но дело не только в этом…

Наружу горилла у входа выпустил Строкача уже ласково осклабившись, с настороженной почтительностью. Майор тронул «жигули», и вместе с тягостными раздумьями потянулись раскисшие хляби февральских улиц. Споря с собой, тасуя догадки, Строкач восстанавливал в памяти разговоры с людьми, которых только что оставил, и тех, с кем встречался раньше.

Жирует жулье, но радости нет. Напряженность висела в воздухе «Погребка» и до его прихода. Да и не смутишь их визитом какого-то майора угрозыска. Знают свои права. Для суда одного знания об их воровской сущности вовсе не достаточно. Даже за тунеядство уже не привлечешь. Закон признает только факты. А вот с воровским «законом» творится что-то странное. Ненормально они реагируют на смерть Шаха. Ведь не дешевки собрались, сказали бы, что надо, о мертвом. А вот нет, жмутся, как девицы, будто на допросе. Друг друга боятся? Пробовали и поодиночке… В конце концов, Шах — жертва, один из их круга. И чем они занимаются? Пытаются найти убийцу своими силами? Ничего подобного. В чем-то круто изменилось отношение к Шаху. Чем-то он их разозлил. Даже Мерин, мелочь, дубина безмозглая, и тот кривится. Но ведь молчит! Будто стыдятся чего-то. А чего? Неужели Шах, которому доверяли, действительно сдернул общак? И куда его? Проиграл? Не играл он по-крупному. Так, нервишки щекотал. Да и известны нам все крупные проигрыши. Скупил все драгоценности Фаберже? А хватило бы, пожалуй. Счет за границей? Это бы от нас не укрылось, но не тянул Шах еще на швейцарский банк, не по чину. Деньги здесь. В чьих-то руках. Ох, как не хватает сейчас в нашей колоде Буковой, чтобы пасьянс сошелся! А ведь в горячке будет бежать, пока не свалится, может и бед натворить…

Сеть незримо охватившего город поиска напрягалась впустую. Сидя в Управлении, в окружении то и дело трезвонящих телефонов, Строкач систематизировал записи. Начальство билось в истерике. К делу о разбоях с убийствами добавлялось и это, обраставшее трупами. Отчаявшись охватить все моменты розыска, Строкач решил остановиться, все обдумать и подержать руку «на пульсе» дела, сидя на связи. Санкцию на прослушивание телефона Буковых прокурор дал без промедления. Чуть поколебавшись и выразительно, пожав плечами, санкционировал и прослушивание телефона Пугеня. Тот сидел отшельником, принимая лишь своего приятеля, дубоголового Сеню Мерина, и то со многими предосторожностями. Прочим давал от ворот поворот, даже не отпирая мощную дверь тамбура. Причину такого поведения Пугень объяснил Строкачу во время их вчерашней беседы. Майору пришлось явиться к нему собственной персоной после того, как Родюкову с повесткой просто не отперли.

— На вас, товарищ майор, единственная надежда. Опасные времена. Лучше уж я тихо посижу, пока вы порядок наведете. Ничего не хочу. Уехал бы, да подписку дал, и потом — далеко ли убежишь, если хорошо ищут? Клянусь, не знаю — кто, за что, но очень подыхать не хочется. Нет уж, за моими дверьми поспокойнее. Я теперь прежде чем к глазку соваться, пару раз перед ним дощечкой машу. Могут и стрельнуть… Честно скажу — приятно мне ваше общество. Партию в шахматы? А то Сеня мне как-то поднадоел. Парень он неплохой, да думает больно долго. Его дело, реслинг, это ему в самый раз. Зато вероятность, что предаст, минимальная.

Пугень гостеприимно указал на журнальный столик в окружении кресел, где помещалась шахматная доска. Позиция на доске была несложная, банальный эндшпиль. Две чашки с кофейной гущей, пепельница со следами окурков, — все говорило о привычности шахматных баталий.

— С удовольствием! — Строкач никогда не отказывался от возможности разрядить обстановку.

Мысли его витали далеко от доски, играл майор рассеянно, да и не стремился к победе. Напротив, достойный проигрыш мог оказаться кстати. В этой ситуации, расслабившись, партнер раскрывается. Наконец, Пугень, отвоевав слона и пешку, устремился к победному завершению. На его лице блуждала вялая усмешка.

Однако и выигрывая у серьезного противника, Пугень не желал размягчаться.

— Сижу я здесь взаперти оттого, — заговорил он, смахивая фигуры с доски, — что не знаю, у кого руки чешутся. Юрий Семенович тоже не в игрушки играл. В «паханы» слабые не выходят. И Нонка — баба боевая. Не останавливалась ни перед чем. Если на кого я и грешил, ну… с Шахом, то именно на нее… Пожалел…

Строкач кивнул.

— Дело хорошее. И сколько ей пришлось заплатить за вашу жалость? Или бескорыстно? А знаете, Пугень, как-то мне до сих пор не очень верится, что вы могли вот так запросто уступить в поединке дилетанту Рухлядко. Конечно, над трупом Шаха убивать еще кого-то не следовало. Одно дело — втихую, когда непонятно, кто из троих прикончил шефа, другое — на глазах, да еще в таких критических обстоятельствах.

— Да будет вам, — понимая, что майор не собирается его обвинять, Пугень блаженно щурился. — Не до шантажа, когда вокруг расплачиваются пулями. Прибыльное становится убыточным…

Не столкнуться лицом к лицу на улице с Сеней Мерином было просто невозможно. Изобразив радушную гримасу, Сеня гостеприимно распростер лапищи, в каждой из которых болталось по объемистому пакету с кефиром, виноградом, острым сыром и прочими гостинцами. Севший в осаду Пугень, однако, не отказывался от свежей провизии.

Не глядя в сторону оперативных «жигулей», передок которых любознательно торчал из-за угла квартала, майор свернул направо. Наблюдение поставлено надежно. Родюков костьми ложится, чтобы реабилитировать себя за упущенную Букову…

Вспоминая этот вчерашний визит, Строкач ощущал беспокойство. Никто не мог поручиться за безопасность Пугеня. Мысли его были с теми, кто сейчас напрягал зрение в вечерней мгле на посту наблюдения…

— Смотрите-ка, не спится дружкам, — лейтенант указал напарнику на балкон третьего этажа, где во тьме малиново вспыхивали два сигаретных огонька, роняя на ветру косые искры.

Массивный силуэт Мерина медлительно ворочался за переплетом остекления, сутулился, будто выспрашивая что-то у присевшего яйцеголового Пугеня. Затем Мерин метко стрельнул окурком в капот «жигулей». Выбросив сигарету, Пугень пружинисто, не распрямляясь, нырнул в квартиру. Обычно Сеня засиживался у Пугеня заполночь, а то и оставался ночевать. Влекла его, очевидно, возможность пообщаться со стоящим ступенью выше старшим команды боевиков. Поэтому наблюдатели на ранний уход Мерина не рассчитывали.

Миновало «пиковое» время, когда двери подъезда хлопали ежеминутно, и можно было чуть передохнуть. Поток распался на отдельные капли. Поздние прогулки здесь популярностью не пользовались. Наступила тишина. В соседний подъезд где-то после половины двенадцатого со смехом ввалилась парочка, едва не сбив с ног ползущего наружу пожилого горбуна.

— Шестой, шестой, вызывает первый.

— Я — шестой. Слышу вас, первый. Объект в норме, «шахматист» из дома не выходил. Свет не гасили, часто курят.

— Ладно, Игорь. Блокируйте квартиру, никого не выпускать. Думаю, попыток уйти не будет. Только не расслабляйтесь… Группа захвата выехала.

Утомленный после бесплодного прочесывания деревень и поселков, располагавшихся на предполагаемом маршруте «Таврии», Строкач, оставив коллег с фотографиями обеих женщин опрашивать сельских кумушек, вернулся в Управление. Сидя за письменным столом, поматывал крупной, начинающей седеть головой, словно не мог сосредоточиться.

Акт экспертизы майор штудировал особенно углубленно. После укола в вену и непродолжительного периода разговорчивости, Золочевская надолго осталась бы в тяжелом депрессивном состоянии. Добавка фосфоресцирующего токсина свела на нет счеты с жизнью. Яд был введен за полтора часа до смерти. Плюс-минус десять минут. Делать это в машине неудобно, нужна более спокойная обстановка. Таким образом, «манипуляционная» должна находиться в круге диаметром километров девяносто. А если учесть момент начала эскортирования «Таврии» старшиной Насыбулиным — не более четырех десятков. Здесь находятся семнадцать населенных пунктов.

Соколовка была в числе последних, если не последней. Из пятнадцати строений, обитаемых — шесть. Единственный мужчина — разменявший восьмой десяток Афанасий Лукьянович, пенсионер, «ветеран и участник». Свет в окошке — внучка. Экономист, с отличием окончившая университет, работает в конторе совхоза «Знамя Ильича», отсюда километров тридцать. Замечательно, что внучка эта училась на одном курсе с Нонночкой Золочевской, но та оставила факультет за год до защиты диплома. Однако приятельские отношения не прервались. Внучка Лукьяныча, обитая в общежитии для молодых специалистов, всю неделю томилась ожиданием выходного. И тогда — не в совхозный клуб, а в город, к подруге Нонне. Лукьяныч все реже видел свою любимицу. Правда, с годами поездки эти стали реже. А на днях и сама Нонна посетила их места. И не к подруге завернула, а к старику, «передохнуть от суеты». Три дня радовала Лукьяныча, закосневшего в бобыльем одиночестве, не избалованного вниманием.

— Она, она, голубушка… Впорхнула, как птичка, порадовала старика. Веселая, шутит, а видно — забота у нее, неспокойна душа. В тот день пообедали, настоечки моей фирменной пригубили. Легка, а забориста! После обеда чую — совсем глаза слипаются. Поели, и на боковую. Посуду прибрали и разошлись по горницам. Проснулся — а ее и след простыл. Куда у нас тут ходить, в лавку разве, да и та раз в три дня приезжает, и чего там купишь? Нонна консервы навезла — я и не видал такого. Вон, — Лукьяныч ткнул черным, в трещинах пальцем в сторону мусорной кучи, пестревшей этикетками и упаковками.

— Есть и калитка задняя у нас. Прямо к шляху выходит. Часов так в пять, в семнадцать то есть, товарищ, встал я, извините, оправиться. Думал, спит она у себя, а ее уж и не было… Еще что? До того еще раз Нонна с друзьями приезжала, на этой самой машине. За Настенькой в «Знамя Ильича» заехали — и ко мне, отдохнуть. Нонна с мужчиной солидным была, в отцы ей годился. А второй парень справный…

Не колеблясь, старик опознал по фотографиям Шаха и Пугеня.

— Пьют крепко, но закусывают. Два дня гуляли, купались — места у нас хороши. Не очень они нам с Настенькой понравились. Я так понял: Лешу этого промежду всем прочим знакомить к Насте привозили. Ну, не вышло у них — и не надо, обнял Леша бутылочку. Набрался — еле угомонили. Наутро водой облился колодезной, отерся — и как огурчик. Мужик! Второй пожиже. И чего Нонна в нем нашла? Рыхлый, мутный. Давно живут, Настя говорила. Когда Нонна приехала, я видел, что неладно, но ничего не спрашивал, все, думаю, сама скажет. Не сказала. Куда ушла, зачем — ума не приложу. Машина стоит, хотя спросонья слышал — жужжал вроде мотор легковушки. Ворота на замке, задняя калитка не заперта. Нонна женщина аккуратная. Калитку с улицы не замкнешь, там надо по-особому прутик с улицы вставить. Она-то знала, а не замкнула.

— И никто ничего не видал?

— А что там они видят, бабки наши?

Эксперт аккуратно заполнял гипсом следы протекторов легковушки у задней ограды двора. Слежавшаяся солома у разбитой колеи следов обуви не сохранила. Вещи, оставшиеся в отведенной Нонне чистой комнате, ни о чем не говорили. Большой набор теней, французские духи-аэрозоль, прочие мелкие атрибуты. Оружие слабого пола. Без него — никуда, однако в «Таврии» рядом с бесчувственной Золочевской ничего подобного не обнаружилось. Зато в саквояже Буковой оказалась внушительная связка ключей, среди которых бросался в глаза один — фигурный, с двумя бородками. Строкач приметил его еще во время беседы с матерью Буковой, связка валялась на металлическом подносе на журнальном столике. А вот ключей, принадлежащих Золочевской, не было. Неужели так скоропалительно собиралась?..

Строкач находился в подвале специальной службы связи, до предела набитом электроникой. С недавних пор ее использование стало гораздо строже регламентироваться прокуратурой.

Замигало подключенное к номеру Пугеня устройство. Откликнулся хриплый, как бы спросонья, бас Лешика.

— Говорите, вас слушают, — однако в каждом звуке дрожало нетерпение. — Отвечайте, слушаю, ну!

— Не суетись, Лешик. Слушай спокойно, времени мало. То чужое, что ты считаешь своим, уплывает. Не хочешь делиться — потеряешь все, нечего и обменять будет, — щелчок, трубка повешена. Лешик разразился потоком базарного мата.

Эх, еще бы пару минут разговора и… Опергруппа мчалась в один из переулков к таксофону № 4726 — уже наверняка пустому. Возвращать ее майор не стал. Хоть и маловероятно, но вдруг хитрая девица продолжает околачиваться поблизости.

К таксофону опергруппа прибыла четыре минуты спустя. Будка, разумеется, была пуста.

— С машиной была, надо думать, — глубокомысленно провещала рация.

Стрекач ядовито заметил, не отрываясь от светового сигнализатора:

— Почему не с велосипедом? Молодая, спортивная особа. В самый раз.

Время медленно ползло в самом сердце системы прослушивания. Где в огромном городе скрывается молодая женщина, без колебаний ломающая жизни и судьбы? Профессионалы редко и неохотно идут на убийство, тем более на двойное. Кому охота прислониться к «стенке»? Нередко даже воры «в законе» наедине со следователем готовы намекнуть, где ловить «мокрушника». Незачем заставлять милицию без нужды шерстить «малины» и прочие точки. В первую очередь это касалось случаев с хищением табельного оружия, удостоверений, убийств «при исполнении». Тех, которые подпадают под компетенцию КГБ. Когда блатной мир начинают сотрясать тайфуны обысков, приводов, арестов, скрупулезных проверок лиц, подлежащих админнадзору, и клиентов спецкомендатур, горе тем, кто накликал эти бури. Жулики рады порой от себя оторвать, лишь бы вернуть желанный status quo.

И вновь Строкач остро почувствовал странное несовпадение сложившейся ситуаций с уголовной нормой. Даже штатные сексоты отвечали на расспросы односложно, избегая подробностей. Чувствовалось, многие толком не знают, что происходит, а те, кто в курсе дела — делиться информацией не торопятся. Нет и не было даже по-человечески понятной жажды мести за убийство видного предводителя блатных верхов. Одного из тех, кто, внушая новообращенным блатные истины, в то же время имеет установленные часы визитов в райотделы, а для срочных сообщений — номера телефонов, не значащиеся ни в одном справочнике.

Перебирая разговоры и встречи с «авторитетами» Строкач вспоминал оттенки, интонации, ускользающие взгляды, уклончивые ответы на неудобные вопросы. Нащупать такой вопрос — уже много, получить ответ на него — дело времени.

Найти скрывающегося человека в городе с почти двухмиллионным населением задача трудная, но разрешимая. С фотографией Буковой с описанием ее возможных метаморфоз ознакомили не только подвижные патрули и гаишников, но и всех, так или иначе имеющих отношение к «внутренним делам», включая скрипучий механизм «народных дружин».

Строкач, однако, рассчитывал не столько на стихийный размах поисков, сколько на вполне определенные, заранее подготовленные акции.

Учреждение п/я ЮЖ № …., а попросту — «зона», жило обычным тягучим распорядком. Назвать столь отвратный процесс жизнью мог разве что неисправимый оптимист. Впрочем, таковых на строгом режиме не числилось. Перековка трудом вовсе не располагала к жизнерадостности.

Управление хитрой, «гнилой», по расхожему определению, «зоной» администрация не могла осуществлять иначе, как через привилегированную «лучшую» часть осужденных — всеми ненавидимый актив. Проворно, искренне не желая провиниться и навлечь на себя гнев администрации, сновали «мужики» по работам, высшей наградой за рвение служил помпезный, весь в, бронзе и никеле, стенд «Они заслуживают досрочного освобождения».

И как гром среди ясного неба прозвучало известие, что один из тех, кто «стал на путь исправления» и уже готовился вернуться домой так скоро, как позволяла суровая статья, получил вместо судебного решения, открывающего ворота на волю, пулю в, затылок от начальника оперчасти Копылова при попытке к бегству. Тоже, конечно, свобода, но трудно поверить, чтобы кто-то стремился освободиться таким путем, пусть и досрочно.

В это не верил и Строкач, упорно доискиваясь действительных причин, заставивших Олега Пугеня на пороге свободы шагнуть в эту дверь…

Телефонные звонки ранним утром никогда не сулили ничего приятного. Оторвав трубку от уха, Строкач свирепо выругался. Не было печали! Спустя пять минут он уже усаживался в блестящей, облепленной антеннами «волге», видывавшей начальство и повыше.

Учреждение на окраине, несмотря на выдающуюся производительность труда, не принимало делегаций по обмену опытом. Массовые перемещения происходили лишь после весенних указов — уходил этап на «химию». В анналах учреждения была зафиксирована всего одна попытка миграции другого рода, сухо именуемая «групповой побег». Впрочем, она лишь отдалила ее участников от манящей свободы, снабдив их личные дела сигнальной красной полосой.

Такие, как Пугень, в побеги и прочие авантюры не ввязываются. Разве что для того, чтобы взорвать затею изнутри. Специфическая разновидность стукачей — блатной с якобы вынужденно надетой повязкой активиста. Тронешь его — себе дороже, пойдет срок за сроком в бетонном холоде карцеров. Расплатишься остатками здоровья.

На вахте, свежо блистающей еще непросохшей краской, гостей приняли радушно, с профессиональной тщательностью. Лишь из выцветших безразличных глаз контролера нет-нет, да и выглядывало беспокойное любопытство. Событие получило широкую огласку, занимало все мысли «контингента» и охраны. Такого не случалось давно, и случившееся не радовало. Разве что в «карантине» не знают, что каждое происшествие, выходящее за рамки «режима», тем более такое громкое, неминуемо обернется «закручиванием гаек». А уж про льготы «авторитетам» и просто зажиточным людям придется на некоторое время вовсе позабыть.

Трагически закончившаяся «шалость» затронет весь круг людей, с которыми общался покойный, не говоря уже о близких знакомых. Спецчасть хлеб недаром ест.

Знакомый Строкачу по прошлому посещению колонии крепкий, кареглазый, с румянцем во всю щеку главный опер искренне недоумевал:

— Уж от кого, но от Пугеня я такого не ожидал. Пришел он к нам, сами знаете, не ангелом. У нас другого рода пернатые. И послужной список в деле — дай бог. Но скажу непредвзято, вел себя отменно. И, казалось, понял, где лежит путь к досрочному освобождению. А получается, вот что выбрал… И ведь до комиссии оставался какой-нибудь месяц.

Капитан нервно раздавил в пепельнице едва начатую тонкую черную сигарету с золотым ободком. Помолчал, словно не зная, как продолжить. Строкач понимал его состояние, но не вмешивался, предоставляя выговориться, выплеснуть эмоции — здесь-то и могут всплыть самые значительные мелочи.

— Дежурство было как дежурство. От повязки ДПНК никуда не денешься. Сижу у себя, в голове разное. Было о чем призадуматься, комиссия эта на носу. И освободить кое-кого хочется, и спешить нельзя. В душу-то не влезешь. Вот и Пугень тот же. Признаюсь, не до конца я был уверен, что пройдет он комиссию. Сигналы были, что деньги у него водятся, не бог весть какое нарушение, а все же. Картишками баловался всерьез. Предупреждал я его, а он отбояривался — наветы, мол. А поговорить была возможность — ходил он ко мне с информацией. Дельно докладывал, почти всегда в точку.

Испещряющий непонятными постороннему глазу каракулями листок блокнота Строкач отбросил ручку и остановил собеседника.

— А можно поподробнее о результатах этой деятельности Пугеня?

— Что ж, пожалуйста. Об этом как-то не принято, но и дело необычное. Ну, вот здесь материалы, — капитан кивнул на лежащую перед Строкачом пухлую папку «Дело осужденного по ст. 142 УК УССР Пугеня О. В.» — Я своих всех помню, можно и без бумажек. Информировал о двух серьезных случаях доставки наркотиков в зону, краже медикаментов из больнички, ну, и по мелочам: деньги, педики… да, еще одна попытка побега.

— Стало быть, все-таки мог рассчитывать на условное освобождение?

— Рассчитывать? Безусловно. А вот освободился бы — едва ли. Нужно было еще себя показать.

— Да уж показал, — Строкач не мог сдержать раздражения. — То есть Пугень мог понимать, что досрочное освобождение ему не светит, и решил действовать по-своему?

— Не знаю. Действительно, пока не знаю. Сейчас пойдут с информацией мои мальчики. Они знают — со мной шутки плохи. Послушаем.

— Что же вы, в открытую будете допрашивать стукачей?

— Будьте спокойны. Дергать станут всех подряд. Я вам покажу, кто дело говорит, а кто мозги пудрит. Врать мне обычно не врут, а так, уклоняются… Иди знай, может он и вправду ни сном, ни духом. А вообще у меня порядок. Потому и место занимаем в соревновании приличное… Ох, я когда увидел, как он спускается по трубе, — а я и трубы не разглядел, полоска какая-то, — как наискосок, будто скалолаз, трассирует стену, у меня все опустилось. Я кричать: «Стой! Стрелять буду!». Да где там, после ангины, сиплю на ветру — сам себя не слышу. Вверх выстрелил — он еще быстрее припустил. Чувствую — уйдет. Полминуты ведь все длилось, а в памяти — словно часами гнался. Тут как назло поскользнулся, падаю. Чертов булыжник, который год собирались асфальт положить! Одно к одному, ведь и стреляю неплохо, а вторая пуля ушла в затылок. Поднялся я, добежал глянуть — кто, а там уже и глядеть не на что. Каша. Человека жизни лишил. — Капитан сжал виски, и с силой, словно умывая всухую, протер ладонями лицо, открыл глаза. Зрачки застыли, расширились. — До вашего приезда не трогал, помню еще лекции по криминалистике. Черт! Ведь днем с ним говорил! Он что-то услышал, что-то вроде того, что собираются с каким-то активистом посчитаться. Точно не знал, но готовились серьезные ворики. Услышал в строю по дороге в столовую. Но ничего конкретного, кроме того, что дело будет в первом отряде, в другой бригаде, в производственной зоне. Профилактическую беседу в отряде я провел, чтобы заточки повыбрасывали и думали о работе. Предъявить мне им нечего. Пугень очень просил поосторожнее, чтобы на него не навести. Дескать, уже косятся. Вроде и тогда, в строю, заметили его — замолчали. Лейбов и Рыжин — ребята крутые. Могут и на ножик поднять, — глаза капитана словно выцвели, он невидяще смотрел сквозь Строкача.

— Успокойтесь, Степан Петрович. Все выяснится. В принципе вы действовали сообразно обстоятельствам. Видали, какую штуку Пугень с собой на прогулку прихватил? Быка пропороть можно, не только капитанский мундир. Не вы бы его, так он вас. Жаль только, теперь не узнать, кто подавал Пугеню-младшему трубы к забору снаружи. Проверку провели, в лагере все налицо?

— Сразу же. Два часа держали на плацу, я успокоиться не мог. Все на месте — голову даю. В его отряде каждую пятерку, сам перещупал.

— А как он из отряда вышел?

— Дежурный клянется, что не видел. Дверь в здании — единственная, окна зарешечены. Можно еще раз допросить дежурного, но этот врать не станет. Соучастие в побеге — для него лишний срок, да еще через тюрьму, где таких только и ждут под нарами. Активист. У меня состав проверен. Чем в тюрьму, многим лучше самим вздернуться.

— Все-то у вас четко. А как ножики такие, как у Пугеня, по зоне ходят? А как выбираются из закрытого отряда с надежными дежурными? Да прямиком в побег? На вахте ваши контролеры — просто так спали или приняли чуток? Давайте-ка, наверное, сначала их сюда.

Со скорбно-обиженной миной, капитан вышел из собственного кабинета, не забыв плотно прикрыть дверь. Спина его выражала покорность судьбе и воле начальства. В конце концов, побег-то предотвращен. Погоны останутся целы, а с ними и ожидание пусть и нескорого, но неизбежного повышения. Престарелый начальник колонии хоть и неохотно, но свыкался с мыслью о неизбежности заслуженного отдыха. Обновление кадрового состава — веяние времени. Эта история вполне могла стать переломной в его карьере. Виноватым всегда оказывается стрелочник, но частенько он и в самом деле виноват. Большие механизмы, скрепленные бракованными винтиками, и работают скверно.

«Винтики» — старшина и сержант — втянулись в кабинет робко, с унылыми лицами. Насчет одного из них у Строкача сомнений заведомо не было. Малорослый седой старшина с отвислым дряблым брюшком и сизым носищем лет пять назад нес службу в следственном изоляторе, всегда заставляя майора при встречах теряться в догадках относительно своего пристрастия к дешевой парфюмерии. Загадка разрешилась, когда Строкач оказался в смрадной пивнушке на окраине, где, по слухам, мог отираться разыскиваемый мелкий налетчик. За соседним столиком он и увидел означенного старшину, сменившего китель на цивильный пиджак и потягивающего «ершик» из пива с мутным самогоном, украдкой подливая его в бокал из-под рукава. За давностью дела история эта забылась, но сейчас Строкач как наяву вспомнил тупую икотку старого алкоголика.

Бесшумно ступая, майор приблизился к двери кабинета и резко распахнул ее, едва не сбив с ног подпиравшего косяк снаружи капитана, не то чтобы подслушивающего, но и не праздно проводящего время.

— Степан Петрович, мы же не дети, не мне вам объяснять, что свидетели и прочие лица допрашиваются по одному! — и словно не замечая реакции капитана: — По поводу ваших героических кадров мы еще будем иметь беседу. А пока, прошу вас погуляйте четверть часа. И вы, сержант, тоже.

Сержант пулей вылетел из кабинета, опер снова аккуратно прикрыл дверь. Напарник сержанта ерзал на жестком стуле под подчеркнуто доброжелательным, почти ласковым взглядом Строкача, как нечистый в алтаре. Майор сделал свой выбор вовсе не по причине особой симпатии, просто всегда легче начинать, зная, с кем имеешь дело.

Старшина лопотал, сбиваясь, запинаясь, и вероятно покраснел бы, будь его бурая, пористая кожа к этому способна:

— Вы же меня знаете, товарищ майор. Я помню, бывали в СИЗО. Сколь ни дежурил, никогда… ничего такого. Мелочей не упускал, не то что… Знаю, про нас говорят — чай, мол, в зону проносят… Мне такие деньги ни к чему, совесть не продаю. Да много ли мне по-стариковски… На хлебушек заработаю, на маслице пенсия набежит. У меня ведь выслуга во-он какая! Верой и правдой…

— Я вам верю, старшина. А что это у вас лицо заспанное? Вон, щека помята…

— Где, где заспанное? — по-детски испуганно схватился за плохо выбритую щеку старшина. — Нет там ничего.

— Ну, не заспанное, и отлично. Плохо, когда спят на вахте, но когда человек не только спит, но и сознательно пособничает беглецу — это уже преступление. Говорите. В принципе ведь и так все ясно, а если откроется помимо вас, само всплывет — будет куда хуже.

С ужасом глядя на надвинувшегося вплотную Строкача, старшина испуганно тряс головой, словно отгоняя наваждение.

— Нет-нет, что вы! Вон и капитан Копылов, подтвердит. Да я никогда… Только, бывает, начнут глаза слипаться — сразу папиросу… Пачку за ночь искуриваю…

Насмерть стоял и соратник по вахте — рыжеватый, курчавый, тугой, как из новенькой литой резины, сержант Скоробогатько. Смахивал он более всего на завсегдатая саун, парилок и спортзалов, любителя пивка похолоднее. Сидя напротив майора, сержант обильно потел, так что подмышками кителя к концу разговора проступили темные пятна.

— Служба для меня — это все. Я и в армии одни благодарности получал… Тоже, между прочим, во внутренних войсках. На сверхсрочную не каждого приглашают остаться. А за меня командование — двумя руками! Призвание, говорят. Спуску бандюгам никогда не давал. Надо было б — своими руками… И они, гады, чуют. Знаете, к иным подъезжают, мол, пронеси чего в зону, или, наоборот, весточку там на волю, а ко мне — на дух! Это специально под меня копали — побег в мою смену. Точно говорю! Не любят, кто службу как положено несет. Жаль, раньше я этого, как его — Пугеня, не приметил. Он бы у меня и думать бегать забыл. Теперь одно — дружков его поганых к рукам прибрать.

— Это как же?

— Да знают они, сукины дети. Прижать как следует, и все выложат!

Рвения у сержанта хватало, однако сообщил он крайне мало дельного. А точнее — ничего. Помассировав ноющий от сержантовой бравой трескотни висок, Строкач отправился в отряд, к которому принадлежал беглый. Сопровождавший майора опер, истолковав приглашение идти вместе как признание в принципе правильности собственных действий, весь светился, путался под ногами, словно нашкодивший, но заглаживающий вину сторожевой пес.

«Локалки» отрядов были отдалены друг от друга. Первый располагался ближе прочих к вахте — средоточию событий. Серое двухэтажное зарешеченное здание встретило гостей пустотой: отряд работал в первую смену. Бригада, где числился Пугень, не была отправлена в производственную зону, однако отдыху не радовалась. Предстоящие допросы ничего хорошего не сулили.

В кабинете с несчастным видом, с физиономией, опущенной едва не до бирки с фамилией и номером бригады, дожидался главный свидетель и — возможно — виновник побега. Дежурному по отряду приходилось не сладко, если в его дежурство случалось что-то чрезвычайное. И не без оснований: на пост у входа в здание народ назначался ушлый, и если что и готовилось, то не могло ускользнуть от их внимания, а если ускользало, то небескорыстно. Конечно, риск всегда соизмерялся с выгодой. Любопытно, что же могло заставить этого сутулого, костлявого мужчину с глубокими, выделяющимися и на коротко стриженной голове, залысинами рискнуть своим досрочным освобождением? Выпустить ночью из отряда кого бы то ни было — проступок серьезный. Почти преступление.

— Гражданин следователь! Ей-богу, не видел я его! Вот капитан знает — я никогда, с первых дней, ни в чем замечен не был. Как что — сразу к вам. Ну разве нет? — с робкой надеждой тянулся экс-дежурный к своему всесильному начальнику.

Тот, однако, не желал проникнуться:

— На вахту бегать — дело нехитрое. Пугень тоже бегал. Кончай плакаться. Ты меня знаешь, я тебя тоже. Скажу одно: история такая, что круто придется. Всем. И мне в том числе: шутка сказать, побег через вахту! Места другого не нашли что ли? Или обленились? Назад в литейку захотелось? Нет? Тогда говори.

— Ну зачем так резко, Степан Петрович? Я вижу — человек сознательный, перевоспитывающийся. Вы ведь не станете нас вводить в заблуждение, — Строкач широко улыбнулся, в то же время считывая надпись с бирки на груди допрашиваемого.

Майор всегда стремился держать собеседника в форме.

— С чего бы я стал врать? Мне только соучастия в побеге недоставало! Но все-таки не видел я его. Не выходил он здесь, поверьте. Я бы заметил…

— Не спешите. Я приехал сюда не для того, чтобы убедиться в вашей старательности или отметить деятельность капитана Копылова. Мне надо знать, как все произошло. Так что помогите нам разобраться, за правду не наказывают. Может, что-то видели, но не смогли, побоялись предотвратить? Гарантирую — санкций по отношению к вам применяться не будет. Верно, Степан Петрович?

— Да-да, — не слишком готовно кивнул Копылов. — Коль майор дает добро… Словом, выкладывай, что знаешь, и — чист.

Но при всем желании экс-дежурного, ничего нового майор не услышал, кроме прежних клятвенных заверений в тщательности надзора за входом.

Помещений в длинном двухэтажном здании отряда было множество, сквозь забранные частой решеткой окна могла выбраться разве что средних размеров крыса, но никак не плечистый Пугень. Хранящий ключи от всех запираемых комнат, капитан Копылов вручил майору целую связку с замысловатым брелоком, явно не «зоновской» работы. Сингапурская штучка — оценил Строкач.

Первый, вернее, цокольный этаж, расположенный над наполовину вросшими в асфальт окнами «карантина», состоял из длинного коридора, со множеством дверей по обеим сторонам, лестницы и перекрестка всех путей — стула дежурного. Запирающихся дверей оказалось немного, так как пустых коек и, следовательно, свободного места не было вообще: едва размещали новые этапы. Если бы не прошедшая недавно амнистия, спать труженикам в черном хэбэ было просто негде, и угрозы уложить в парашу головой сыпались бы в тесноте куда чаще.

Из коридора в спальнях виднелись одинаково ровнее, аккуратно застеленные ряды двухярусных коек, между которыми редко попадались какие-то конторские тумбочки. Строкачу и раньше приходилось бывать в подобных общежитиях. Здесь поражало отсутствие любителей побренчать на гитаре в спальне, потихоньку постучать в домино или во что поазартнее, чтобы скоротать длинные подневольные будни. Что же касается мужской любви, то ею пробавлялись в уголках поукромнее, хотя и администрация относилась к этому вполне безразлично. Статья в кодексе сохранялась, но хватало иных деяний, куда страшнее.

Хуже побега считался лишь бунт. Вообще-то репутация у этой «зоны» была скорее положительной, но как показывает практика, даже образцовая постановка дела не является гарантией от захвата заложников и прочей экзотики.

Большинство проемов в серо-зеленых, также недавно выкрашенных стенах коридора было попросту лишено дверных створок. Здесь, как уверял Копылов, люди живут открыто. Скрытность, замкнутость не поощряются. Находившиеся в противоположных концах коридора кладовые запирались ключами, хранимыми, по положению, лишь самими шнырями-каптерщиками. Но, конечно, на всей территории учреждения едва ли нашелся бы уголок, недоступный Копылову. Тем не менее обследование каптерок и еще кое-каких закутов показало, что здесь не мог найти выхода даже изобретательный Пугень.

Интерьер просторной «ленинской комнаты» выделялся темным бархатом переходящего Красного знамени, склоненного над гордостью отряда — новеньким «Электроном» с финским, как похвастался Копылов, кинескопом.

Окна, как и везде, зарешечены (Строкач проверил лично), все прутья на месте — ни один даже не шатался, единственный выход, он же и вход — неширокая двустворчатая дверь, приводящая все к тому же дежурному.

Собственный кабинет Копылов открыл с облегчением. Никому и в голову не могло прийти, что Пугень мог бы пытаться свой прорыв на свободу начать именно здесь. Достаточно просторная, обставленная светлой казенной мебелью комната. Самодельный замок с фигурным ключом в сочетании с массивной дверью. Почувствовав взгляд Строкача, Копылов весело оживился.

— Нравится ключ? И мне нравится. Наш один делал, со стажем зэк. Он раньше по домушной части был, ну и теперь не изменил профессии. И ключ вроде не такой уж заковыристый, а поди открой! Открыть-то можно любой замок, да только на этот — и недели не хватит.

— А этот, слесарь-замочник?..

— Уже три года, как освободился «по двум третям». Работает в «Рембыттехнике», письма пишет. Помнит, кому обязан. Тут хотели его «опетушить». Я не дал. Шуганул, только перья полетели. У меня если кто слишком «законником» становится, может по пути в шизо случайно поскользнуться и — головой прямо в парашу. С чушкой никто и говорить не станет, свои же «опустят». Нет, слесарь в курсе — один лишний ключик, и все, прямиком на дно.

Следующей была дверь кабинета начальника отряда Черкизова, худощавого капитана, носившего усы скобкой. Там тоже все оказалось в порядке, за исключением… решетки. Массивные прутья вынимались легко, у их оснований, вмурованных в стену намертво, обнаружились тонкие аккуратные пропилы. Сделано это было явно ночью. Пропилы были зачернены той же краской, которой была окрашена и вся решетка. И без экспертизы было видно, что работали достаточно давно и хорошим инструментом:

— И Черкизов не мог проверить? — Строкач кипел. — Так и его могли через окно утащить — как экзотический сувенир!

Копылов сокрушенно разводил руками, мол, сознаю свое упущение.

— Ну, а вас, капитан, это касается в первую очередь. Кто, если не вы, должен знать все? Причем и резиденция ваша рядом — в двух шагах от кабинета, через который осужденные запросто путешествуют наружу. Жаль, не довелось мне побеседовать с Пугенем до того, как вы его уложили…

— А мне не жаль?! Я бы и сам не прочь выяснить, что за мастера здесь поработали!

— И это при условии, что у Пугеня, как говорится, руки не оттуда росли.

— Все прояснится, Павел Михайлович. Информация будет. Во всяком случае, многое узнаем. Вот, кстати, и начальник отряда.

Сутулясь, вошел Черкизов — мягкой, неслышной походкой неуверенного в себе человека. Светлые глаза его поблескивали из-под густых, насупленных бровей. Строкач, помнивший его с момента какой-то церемонии — грамоту, что ли, вручали отряду, — отметил, что капитан выглядит довольно скверно. И не удивительно. Вся эта история могла испортить репутацию кому угодно, а капитан и в лучшие времена не был весельчаком. Разговор с ним не принес ничего нового, на Строкача обрушился поток горестных сетований и жалоб на судьбу, вынуждавшую капитана уже шесть лет подряд дожидаться очередного звания…

Своего водителя Строкач давно отпустил, и поэтому принял предложение Копылова подбросить на своей. Капитан гостеприимно распахнул дверцу новенькой жемчужно-серой «девятки»:

— Светает. Эх, поутру, да с ветерком! Седьмой час…

— Ну, Степан Петрович, не нам мечтать о восьмичасовом рабочем дне. Кстати, окажите любезность, заверните в Управление. Я и сам засыпаю на ходу, но надо дать экспертам возможность взглянуть на ваш «Макаров».

— Надо, так надо. Я за пятнадцать лет попривык. Я ведь и не отрицаю, что стрелял…

— Порядок есть порядок. Все участвовавшее в деле оружие подлежит освидетельствованию…

Оружейный эксперт, недавно с институтской скамьи, говорил с маститыми розыскниками уважительно, но и себе цену знал.

— Павел Михайлович, приветствую! Работенка? Ну, что ж, пойдем постреляем.

Внизу, в поглощающем звуки подвале, выстрел хлопнул негромко, словно опробовали игрушку. Эксперт повертел горячую еще гильзу, привычно подмечая одному ему заметные микроскопические дефекты и отметины.

— Ну, что ж, пусть наука поколдует, а мы пока пошепчемся, — Строкач кивнул эксперту и повел к выходу с любопытством осматривающего тир-лабораторию Копылова. — Не хочу оставлять у нас ваш «Макаров», пустая волокита. Я вот что хотел уточнить. Для нас вопрос вопросов — откуда взялась эта вторая труба. Был сообщник с воли. Теперь, когда Пугень мертв, что-то об этом можете сказать только вы. Может быть, подозрительные детали, голоса. Вот бумага, ручка, я потороплю эксперта. Что-то затянулись его изыскания.

Вернулся из лаборатории Строкач скоро. Протянул Копылову «Макаров». Тот принял его, взглянул на майора исподлобья. Листы бумаги перед ним оставались чистыми.

— Убедились, что я ухлопал Пугеня без посторонней помощи?

— Все в порядке. Я и не сомневался, просто формальность — Строкач говорил неожиданно устало. — Час «пик» закончился, в автобусе доберусь домой сидя, можно даже подремать.

— Ну, что вы, моя тележка к вашим услугам.

— Неудобно, Степан Петрович. Тут и езды-то три остановки… Хотя… спасибо. Пару часов действительно надо поспать…

Офицеры покинули Управление. Не прошло и четверти часа, как Строкач уже сидел дома, но вовсе не с чашкой горячего чаю, а с красной телефонной трубкой, которая уже с утра казалась раскаленной.

— Бог в помощь, Татьяна Дмитриевна! Всякий труд — благо! — Мужчина отворил дверь мягко и беззвучно, быстро и так же бесшумно переместил свое крупное тело в комнату. Едва он оказался внутри — будто сработали хорошо смазанные рычаги машины — руки заняли боевое положение, пугающе жестко изогнулись пальцы. Привычка.

Букова застыла. Помешали! В глазах ее был не страх, а затяжная, накопившаяся усталость. Большая отвертка выпала из рук. Да и предназначена она была не для обороны — возле вмурованного в пол красильного чана в штукатурке перегородки виднелось рваное отверстие.

— Ищешь, Танюша, чего не клала?

— Ты тоже, наверное, не из любопытства явился. Любишь ведь денежки?

— Ну! Они не такие смазливые, как ты, но, по крайней мере, не предадут. Жить-то хочется.

Букова потупилась, потом тряхнула светлой гривой:

— Давай-ка не кидаться друг на друга. Мне уже бояться нечего. Хуже, чем есть, не будет. Или убьешь? Ну и один черт, не смерть — так тюрьма.

— Ладно, посмотрим лучше, что ты тут наковыряла.

Вошедший затворил входную дверь, прошел через помещение и заглянул за чан. Затем уверенно стукнул кулаком по обоям с геометрическим рисунком, наведенным, видимо, скуки ради, шариковой ручкой. Отозвалась глухая пустота. В мощной ладони вырванный одним движением квадрат плотного картона казался игральной картой.

— Вот, нечего было и ковыряться. Не годишься в медвежатницы. Ящик на славу слеплен. Шах все делал с запасом. Хотя почему Шах? Тут и я руку приложил. Такому сейфу никакая «фомка» не страшна, разве что автогеном резать.

Букова опустилась на обшарпанную, когда-то белую табуретку, осторожно поглаживая покрытый пестрыми потеками чан. Отверстие, где виднелась дверка сокровищницы, было рядом. Мужчина отступил с порога вглубь дальней комнатушки, поманил пальцем:

— Заходи, не дрейфь. Я тебя не боюсь, а ты уж точно можешь от меня не шарахаться. Заходи, говорю. Хочу, чтобы такая красотка, как ты, была у меня на глазах в сей ответственный момент.

Длинный ключ с двойной фигурной бородкой казался игрушечным. Глаза Буковой вспыхнули. Владелец ключа понимающе подмигнул:

— Нравится ключик? Ну, и ладно. Не будешь мельтешить, и тебе обломится.

Мужчина легко подернул ключ, ощутив легкое сопротивление, довольно осклабился и потянулся к выступу ручки. На мгновение упустил из виду Букову. И зря. Тяжелый револьвер в девичьей ручке выглядел достаточно грозно.

— Спасибо за ключ. Я ждала, что ты придешь. Открывай, сложишь все сюда, — девушка бросила синюю спортивную сумку к ногам мужчины. — Не шали. В воздух стрелять не буду: нечего шуметь попусту. Давай, делай!

Каменная стойка вполоборота, прижатый к ребрам локоть руки, ствол, нащупавший сердце, — угроза вполне серьезна. И пять метров, отделяющих от ствола, их пуля преодолеет раньше. Мужчина покорно взялся за ручку сейфа. Та чуть подалась, но дверца осталась на месте! Оба столкнулись растерянными взглядами. Лицо Буковой дрогнуло, исказилось. Еще поворот ключа. Безрезультатно. Неожиданно Букова истерически рассмеялась. В тишине смех звучал зловеще, как карканье.

— Не слушается ящичек, не хочет? Спокойно, спокойно! Я ведь с тобой бороться не стану. Выстрелю. Я вами всеми по горло сыта. Деньги мне — и пока! Иначе конец. Не для того я за тобой гонялась, чтобы сейчас уйти пустой. Хорошо, ствол в квартире Шаха, догадалась, подобрала под тумбой. Небось, голову бы мне сейчас скрутил…

— Это точно. Не одной тебе.

— Ну-ну. Пуля силы равняет. Я успею, я способная. Что касса здесь, сам Шах и проболтался. Спал со мной как-то, а утром, еще пьяный, говорит — поехали за деньгами, надо. И — сюда. А я вроде ничего не поняла. Он потом косился, но я под дурочку. Мне и мама говорила, что по ночам здесь кто-то бывает: поутру видно, если что не так. Догадаться нетрудно. А вот за ключом пришлось побегать.

Револьвер подрагивал, переползая с лица на живот мужчины. Казалось, еще мгновение — и изнеженный наманикюренный пальчик плавно нажмет спуск. Оставались доли миллиметра…

— Да ты что, Таня? Богом клянусь, не срабатывает! Сам не пойму, в чем дело. Я же сам его сюда монтировал, замок — один, своими глазами видел, как Шах этим ключом открывал…

— Так-таки и видел? Ключ-то тебе впервые в руки попал.

— Точно. Не раз с Шахом бывали здесь по вечерам. Он, правда, спиной ко мне становился, когда ключом орудовал. Секрет? Так ведь ключ проворачивается… Черт, надо что-то придумать. Другой возможности не будет, я еще сдуру картон вместе с обоями оторвал, — утром работяги придут, увидят дыру, сейф… Ну, не выходит ничего! Ты еще ствол в брюхо тычешь, нервируешь… Тут либо смертью пахнет, либо тюрьмой. Не знаешь ты, каково в локалках сидеть…

— Пистолет не уберу, — холодно заметила Букова, — пока ты не отвалишь с половиной. Заметь, делюсь честно, не по-вашему. А Шах, насколько мне известно, и за решеткой жил не хуже, чем дома. Домом тюрьму и называл. Сам знаешь, как к нему относились. И здесь ворья не меньше, чем в лагере, а только ботинки не лизали. Ничьи бригады по городу наперстки не крутят, а ваши, гляди — работают. И лотерейщики стоят. Ваши же, то есть Шаха.

— Был Шах, да весь вышел! Кончился его авторитет раньше, чем он сам. Из-за шлюх проклятых. Ну-ну, не о тебе речь. Сам виноват. Опущенный, а как вещал, судил людей, с которыми и за стол бы не должен садиться… A-а, где тебе понять. Не твой закон. И правильно — хорошая девочка, нормальная. Ну, выстрелишь, зачем это тебе?

— Не дергайся, убью! Займись замком. Ты же тут все оборудовал.

— Оборудовал! К замку Шах никого не допускал. И что там за секрет — только он знал. Когда нужно, не ленился. — Мужчина отвернулся от револьвера, выщупывая свободной рукой в дверце сейфа некую кнопку, сам понимая тщетность всех попыток. Замок упорно не поддавался. Наконец, в ярости плюнул в замочную скважину. Спохватился, рукавом замшевой куртки отер тусклый металл, и взялся за ключ. На побагровевшем лбу вздулись канаты вен. Снова покосился на револьвер. Не верилось, что девчонка оставит его в живых. Достаточно одного точного прыжка…

Букова что-то почувствовала:

— Сейфом занимайся! Делай что-нибудь. Нечего на дверь косить, заперто, ключей, как и от сейфа — двое. У тебя да у меня. — Танечка, чуть расслабившись, оперлась спиной о косяк, однако револьвер в сторону не отвела.

В этот момент сзади послышался негромкий голос:

— Бросьте ствол, девушка. Я промаха не дам. Ручки вверх и шагом марш вглубь комнаты. Именно так, поближе к вашему приятелю. Резких движений не делать!

Взгляд через плечо убедил Букову. Оружие в руке вошедшего не располагало шутить. Зато сам он был настроен иронически.

— Так вы в самом деле считали, что не существует еще одного маленького ключика? Забавно. Ты, уважаемый, замок не ломай, не стоит. И ключик оставь на месте. Мускулы у тебя не чета мозгам. Перейди сюда, руки не опускать. Поосторожнее, когда мимо револьвера будешь проходить. Неаккуратно девушка оружие положила. Так, к окошку, лицом к стене, можешь опереться. А вы, девушка, пока откроете сейф. Дело нехитрое.

Голос был негромкий, но повелительный, уверенный. От внимания вошедшего не укрылось ничего.

— Товарищ офицер, это же бандит. Вы меня буквально спасли. Я и с оружием боялась мимо него к выходу пройти! — глядя на юную Танечку можно было и впрямь растрогаться. Невинная жертва, да и только!

— Можно, я выйду на воздух, что-то мне дурно от краски?

— Заткнись, сука! — коротко бросил человек в зеленом мундире. — Здесь я решаю, кто куда идет. А ты, дружок, тут и вовсе лишний.

Мужчина, не оборачиваясь к двери, лишь искоса глянув в черноту ствола, переступил с ноги на ногу, устало приопустил до уровня груди массивные руки с тяжелыми, слегка разжатыми кулаками.

— Лишний я, говоришь? Что ж, пока сила твоя, и спорить не о чем.

— Не спеши, пригодишься. Может, первый раз в жизни хорошим примером послужишь. Стой как стоишь, а девушка пусть к сейфу идет. Смотри, она меня не знает, но уж ты-то…

— Ладно, знаю… Вот только где ты ключ входной раздобыл? Уж Шах его тебе точно не давал.

— Как и тебе, между прочим. Так ведь и не ты один «мокрого» не боишься.

Ирония человека с капитанскими погонами подействовала на стоявшего у окна, как красная тряпка на связанного быка. Тело его дрогнуло, он на сантиметр подвинулся к капитану в новеньком, еще не успевшем выгореть зеленом мундире, и снова замер, скованный движением пистолетного дула. Руки его сами собою поднялись.

Копылов довольно улыбнулся.

— Правильно понял, не стоит. Твой это ключик, у Олега его я взял. В зоне здоровье слабится, а водочки я не пожалел. Вот он мне, как другу, и доверился. Про кооперативчик этот, про тайничок… Врагу бы он тебя не продал и под пыткой… А ты ничего, зоновские навыки не забыл, толково слесаришь. Тебе бы в домушники — цены б не было! Так и стало ключиков три, а не два. Ну, да не расстраивайся, каждому по доле обломится. У меня все по-честному.

Букова все так же понуро стояла, вперив взгляд в пол. Все это пустые слова. Пугень же и в критической ситуации не смолчал:

— Ты бы кому другому вкручивал о дележке. Под благородного канаешь. Тебе бы до денег добраться, да стрельбу поднимать неохота. Народ кругом, да и дружков твоих в форме около базара толчется порядком. Фотки тебе нужны, пленки, это я понимаю. Но чтоб ты свое упустил — быть этого не может. Спасибо, конечно, за адреса «денежных мешков», которые ты из дел вычитывал, да только бесплатно ты и шнурки у себя не развяжешь. Не знаю, сколько ты там пьяндыгам с вахты отстегивал — только половина добычи шла тебе. И работа непыльная, выпустил парня ночью за зону, перед подъемом запустил — и тихо. Говоришь, на деньги не жаден, доли выделишь? Не жадный! Боишься просто, что за оставшиеся два дня и по своим каналам не успеешь обменять. Профессионал… Лишних трупов не хочешь, верной «стенки»! Ты ведь сам пока кровью не замаран, под «вышкой» не ходишь. И если что, попадешь в «сучью» камеру, со своими. Сам все расскажешь, тебя в пресс-хату не надо волочь… А кассеты с разговорами твоими забирай, забирай и негативы. Ох, как тебе тогда хотелось «свеженького»! Обслужили — подняли пацана с малолетки, нетронутого. Не переживай, это был «личняк» тамошних бугров. Потому-то у тебя все с ним и прошло как по маслу. Только снимочки остались. Снимочки — экстра, мастер делал, с лестницы, через фортку. А что паренек вздернулся — не твоя вина, проигрался он в карты. Но суду и фоток бы хватило — доведение до самоубийства. То же и с кассетами. Давал, наверное, Шах, разговорчики-то твои послушать? Ну, ты парень не наивный, понимаешь, что все это не в одном экземпляре.

На Копылова смотреть было противно. Губы кривились и прыгали, палец дрожал на спусковом крючке.

— Дурак я дурак, что связался с сявотой! Какой риск!

— Что, не вышло чистеньким остаться? Конечно, чего проще — чужими руками жар загребать. Вот этими. Поймают, глядишь, еще к тебе в зону попаду!

Пугень театрально потряс кистями. Затем с шутовским видом сняв с головы клетчатую кепку, переломился в поясе, как бы раскланиваясь, и удерживая ее за пуговку посередине, увел руку в сторону. Зато правая почти касалась оконного стекла. Внимание наблюдателя переключилось на кепку, и от нее — на отверстие, где виднелась дверца сейфа, манящая, как мерцающий огонек в степи замерзающего путника. Замочная скважина темнела мертвым зрачком.

Звон разбитого стекла разрушил минутную иллюзию. Резким тычком обернутой кепкой руки Пугень вышиб стекло и ветхий ставень. В помещение ворвалась струя ночной свежести. Метнулась большая фигура, мгновенно дважды рявкнул пистолет. Выстрелы прозвучали с секундным промежутком. Копылов едва удержался, чтобы еще раз не нажать курок, провожая тяжелым взглядом переваливающееся через подоконник обмякшее, тело. Ощеривщаяся осколками, рама окрасилась вязкими багровыми подтеками.

— На стрельбу мою клиенты не жалуются. Хотя надо бы поглядеть, — двумя пружинистыми шагами он оказался у оконного проема.

Взгляд его, упершийся в темень за окном, лишь на мгновение выпустил из-под контроля тыл. Букова среагировала моментально — рванулась к двери, уходя от верной смерти.

— Жаль, не хотел мараться. И вообще, надо бы тебя не здесь валить, — капитан плавно повел стволом и выстрелил в голову девушки, уже достигшей дверного проема. Все было сделано вполне профессионально..

— Ну-с, гражданин Копылов, будем говорить или ограничите свою помощь следствию тем, что вовремя привели нас «на хвосте» в «Свет»? Предпочитаете, чтобы первыми записали признания вашего бывшего подчиненного? Сержант дает показания весьма охотно с того момента, как узнал о размерах вашей доли. По сравнению с грошами, перепадавшими ему. А ведь выпуская Пугеня-младшего ночами на свободу, к его братцу, тяжесть преступлений вы делили с ними. А значит, поровну и рисковали… пока не пришлось начать убивать самому. Хлопотное дело. Тут уж вы взвалили на себя ношу потяжелее, чем на поведенного на приусадебном хозяйстве и смутно представляющего себе ваши дела экс-сержанта. Уж вы-то знали, на что шли. Неглупый, опытный, в нужный момент даже щедрый… Кстати, в крови старшины, променявшего службу на бутылку, обнаружены некие необычные следы психотропных средств. Они и без спиртного свалят даже слона. Как подбирали концентрацию, чтобы не переборщить, сержант нам поведал сходу. Едва ли не раньше, чем мы спрашивать начали. Словом, Копылов, шансов у вас мало. Признаться, я без особого желания отмечу в протоколе чистосердечность вашего признания, но отмечу. Честность нужна и по отношению к предателям, иначе себя перестаешь уважать.

Копылов и не сопротивлялся. Отчетливо дохнуло могильным холодом, гася всякую надежду.

— Проиграл, признаю. Не сейчас, гораздо раньше, когда только ступил в этот мир. Вы ведь знаете, что как ни прижимай авторитетных воров, все равно они и работать не станут, и норма будет. Все тихо, шито-крыто, стоит только закрыть глаза на «мелочи». Тишина — и ладно. Но какие суммы в ходу у «паханов»! А мне приходилось ютиться с женой и двумя детьми в тринадцатиметровой комнатухе гостиничного типа, лопать варенку, добытую в километровых «хвостах», тогда как у меня в зоне авторитеты жрут икру и балыки и свято соблюдают правило, что «настоящий крутой» курит только «фирму». Под робой — свитера исландские, расцветка только потемнее, поспокойнее. Они и на воле яркого не любят… Да, не удержался, взял. Верите, на зоне обратился к своему же зэку из авторитетных, и через месяц квартиру мне выделили. Честь по чести, через исполком, как положено: «В виде исключения, сообразуясь с крайне стесненными обстоятельствами…». За квартирку пришлось расплачиваться. Нет, понятно, анашу через вахту не таскал, на это есть другие. Письма — было. Что там — не знаю, не читал. Запечатаны они хитро, за любопытство могут и на тот свет отправить. Инфаркт, несчастный случай, а могут и эффектно, в назидание… следующим. В этой жизни приходится думать только о себе, иначе ее и не увидишь, жизни этой… Вот и обернулась моя квартирка домом казенным… Трупы признаниями не покроешь. Хотя Пугеня-младшего все-таки при попытке к бегству. Умру, буду стоять на этом, что бы там его братец не успел наплести…

Строкач презрительно сощурился. Понурая фигура Копылова на стуле в углу кабинета ничем не напоминала уверенного в своем всевластии повелителя двух тысяч осужденных грешных душ.

— Признаваться тем не менее стоит. Грязи на ваших руках много, но вот крови… Разве могли мы вам позволить разгуливать с обоймой боевых патронов? Чтобы вы проявили себя по всей красе, хватило и холостых. Экспертизу вашего «Макарова» помните? Вот там, в Управлении, и произошла замена боеприпасов. Были на то основания, в их числе и совпадение дат разбойных грабежей в городе с вашими дежурствами. Вы надевали повязку ДПНК — и в один из этих дней происходило очередное преступление. С интервалами, кратными восьми, — периодичность ваших дежурств. А уж подобрать кадры на вахте вам не составило труда. Не верю, что ваш сержант не слышал о грабежах, о которых говорит весь город. Упорно «не слышит» и сейчас — так или иначе, он соучастник. Зато о вас говорит вполне откровенно. И Пугень не молчит. Прыгая от холостых пуль в наши объятия, он поранился стеклом, потерял много крови, симпатии к вам отнюдь не испытывает. Да и за брата отомстить готов. Если по-блатному не выйдет, тогда как добропорядочный гражданин — чистосердечными показаниями.

— Ну да, им веры больше. Кто я? Предатель, убийца… А что я мог? Олег Пугень был страшный человек. А я ненавидел эту зависимость от убийц, не мог так жить дальше. По-другому мне с ними было не развязаться! Я видел, что уложил Пугеня, не промахнуться же с пяти метров. Рухнул как подкошенный: удивиться не успел. Старшина Рассоха уже спал, как обычно, на вахте. Скоробогатько пропустил меня с Пугенем за зону и помелся ставить трубу изнутри. Если бы не нужда, разве бы я позволил трубы на ночь бросить у вахты? Тоже, проблема — прохудился водопровод в ШИЗО! Ну, Пугень привычно направился к моей машине: я ему дал наводку на «новое дело». Мол, брат там, ждет, как обычно… Я отстрелялся и сразу трубу с улицы к вахте поставил, внутри все уже было готово. Скоробогатько еще ныл, жалел Пугеня кончать: «Как это — резать курицу, несущую золотые яйца… у меня хозяйство, только трактор списанный собрался покупать: уже на лапу дал…». Выдоил с меня за последнюю ходку Пугеня, как обычно, две тысячи. Такой на расчет покрепче иного блатного. Положительный, кулачина!

— Ваш подчиненный, Степан Петрович, из начинающих.

Букова поеживалась под внимательным взглядом холодноватых Майоровых глаз. Показания она давала сумбурно, как бы с облегчением выворачивая себя. На бумагу они ложились столь же хаотически, потоком. Редактура — не в правилах следственных органов.

— Думаете, нравилась мне эта жизнь? Цацки, пущенной по рукам? Ого-го! Такие руки есть — страхом изойдешь, а то и кровью, пока вырвешься. Если Шаха прикончили, что тогда обо мне говорить! Гад он был редкий, но не думала, что так повернется. Коленом под зад — и кончился авторитет. А все из-за того, что я проболталась Лешику, каким образом его шеф с девочками дело имеет. Тот, конечно, к своим побежал советоваться. Законник! Ну, кто уже там решил Шаха кончать — не знаю, а только сам бы Лешик сроду не рискнул. Все, думаю, я свободна, — это когда Шаха мертвым увидала. А что в этой свободе? Шурику не до меня, опять по рукам или прямо на панель? Не в малярку же к мамочке. Про общак я знала. Взять его — и ни воровать, ни работать не надо. Тогда же и револьвер возле Лешика подняла, когда все выходили. Как-то спокойнее… Как Лешик исхитрился его убить — не знаю, только больше некому. Уверена, он. Выждал бы немного, пока все уляжется — и взял бы казну. Но и медлить нельзя было — еще наткнется кто-нибудь! Ну, за маму я была спокойна, а вот ее работнички… Тут еще и обмен денег — все, тянуть дальше некуда. Сбежала я от вас на базаре, и в «Свет». Белую «девятку» Лешика сразу заметила, хоть и оставил он ее довольно далеко. «Таврию» дяди Вадика я еще дальше — за угол — приспособила. Через забор гляжу — замка нет навесного. Значит, там! Так обидно стало — лучше б уж все государству досталось, чем этому убийце. Поехала за ним, приглядеть, куда он. Думала, он уже с деньгами. Оказалось другое. Лешик не оглядывался — гнал так, что боялась, моя малютка развалится. Приехали в это село, других легковых нет, пришлось мимо проскочить. Хорошо, боковые стекла тонированные, да и «Таврию» эту никто не знает…

Строкач подбодрил:

— Все верно, Татьяна Дмитриевна. Сходится.

— Успела увидать, как они с Нонной в дом входили. Долго ждала, минут тридцать, у забора. Вышел Лешик один, и без портфеля. Решила — здесь, у нее оставил. И прекрасно — Нонну проще убедить поделиться. Я же не красть в конце концов шла! Все равно деньги эти — ничьи. А Лешик, оказывается, портфель и не заносил, мне из машины за штакетником видно не было. Он отъехал, я — в дом.

— С револьвером.

— Ох, Павел Михайлович, могла бы ведь и не говорить, но скажу — да, взяла, на всякий случай. Нонна тоже не ребенок. Когда вошла, увидела ее такую, мгновенно поняла — скоро конец. Двух слов связать не могла. Бормочет что-то бессвязное: «у…е…й». Я и без нее знала, чьих рук дело. Он шума боялся — старик вдруг выползет, глядишь, свидетели объявятся. Всем рот не заткнешь. Уезжала я с Нонной, кто-то выглядывал из избенки напротив… По пути меня тряхнуло — ведь сроду не доказать, что не моих рук дело. Хвост за собой заметила — совсем худо мне стало. Нонна уже хрипит. Ну, что было делать? Ее, конечно, жалко было, но вы ведь не хуже меня в больницу ее доставили, а себе помочь я могла только на свободе. Слыхала: попал за решетку — расшибись, ничего не докажешь. Хотела сама убийцу засветить, были еще какие-то шансы. А в подъезде комиссионки я еще в детстве в прятки играла. Вот и сейчас пришлось… по-взрослому. В «Свет» поехала уже на метро. Без машины, без ключа от сейфа… зато с револьвером. Пугеня, раньше вечера можно было не ждать, с девяти до семнадцати обычно идет покраска, чан кипит. Я маму попросила позвонить работягам, отменить одну закладку. Маму не трогайте, она не в курсе. Лешик днем и сам был занят, за нос вас водил, на балконе отсвечивал. А вечером через чердак и соседний подъезд… Менять внешность он сам меня учил. Бывало, ссутулится, ногу подогнет — горбун да и только, в двух шагах не узнаешь. Но все равно, любил отрываться по-темному, чтобы все наверняка. В общем, время у меня было. Надеялась, и без ключа справлюсь. Там инструмента хватало — ломы, зубила. Работали люди. Ошиблась, дырку не с той стороны пробила, там, где замка нет. Номер под таких, как я. Это Лешик потом вскрыл лаз в тайник, с другой стороны. Все равно он больше не нужен… Что телефоны наши прослушиваются, я догадалась сразу…

— И потому выбрали беспроигрышный вариант? — Строкач, уже зная, кто действительно победил в финальной схватке, бил без промаха. — Мы приходим, и застаем Пугеня в подозрительном месте с уликами… но какими? Какая разница, арестовывать его в красильне, или, скажем, в его квартире? А вот благопристойной даме вроде вас там точно не место. Знаете, Татьяна, я попрошу, чтобы в колонии вас определили на легкую работу. Вы ведь неплохо шили до той поры, пока явилась возможность покупать «от Кардена»?

— Это вы тоже знаете?

— Так вот, белошвеек в этих местах нет. Но на пошив рукавиц можете рассчитывать. Если расскажете все абсолютно точно.

— Ну, что ж, и это перспектива, — вздохнула Букова.

Впрочем, кое-кто с удовольствием поменялся бы с ней местами. И в первую очередь пребывавший в прострации Пугень, зализывавший, словно волк в капкане, свои раны.

— Знал бы, что вы такие шустрые, не стал бы в окно соваться. От холостых-то. Недооценил я вас.

— Стараемся, Пугень.

— От нас не отстать стараетесь.

— Уж это извините. Нам впереди бежать. Не хватало еще за ворьем хвосты подбирать. Вы ведь убедились, что знаем достаточно. Практически все. Однако детали нужны. Не стоит отказываться и от малого шанса. Или хотите пойти в суд закоренелым мафиози? Получить «стенку» за верность блатному делу?

— Не надо, гражданин майор. За то, что спасли меня от пули ублюдка Копылова, спасибо. Да только для того, чтобы прислонить меня к «стенке», надо еще доказать, что мне там необходимо постоять. Что-то не хочется мне в этом помогать гражданам судьям.

— Дело хозяйское, Алексей Владимирович.

— Хозяйское, говорите? Скорей хозяйкино. Той хозяйки, что с косой.

— Конечно, легче было отправлять к ней, чем самому в путешествие готовиться. Ну, да еще под следствием полгодика, а то и год, столько же после приговора, а будете вести себя пристойно, глядишь, и обойдется. Дело может разрастись. Уже сейчас видны круги на поверхности вашего бизнеса. Слишком многих приходилось кормить, верно?

— Вы имеете в виду шпану или тех, что с погонами?

— Вот это-то мы и хотим выяснить. С вами, Пугень, все, в общем-то, просто. Но чтобы не была поставлена последняя точка в вашей истории, говорите. Имеются показания о последних словах Золочевской. Речь шла о вас.

— Не верю. Докажите. Пусть повторит мне в лицо.

— Я же сказал — последних. Золочевская мертва, и вы в этом уверены. От фосфоресцирующего токсина противоядия нет. Разумеется, вы не хранили его дома, в предусмотрительности вам не откажешь. Держали в автомобильной аптечке, не знаю уж, в какой склянке. Думаю, вы ее ликвидировали. Однако для заключения эксперта хватило и микроскопических частиц. Руки, что ли, у вас дрожали? Вот, ознакомьтесь с актом экспертизы о наличии следов токсина в аптечке.

Пугень досадливо махнул рукой, потянул к себе подвинутые майором листки. Короткий взгляд — и щелчком вернул их обратно к майору. Кулаки его сжались так, что костяшки побелели.

Строкач миролюбиво заметил:

— Давненько этот яд нам не встречался. Но все новое, в том числе и метод убийства Шаха, — хорошо забытое старое. Собственно, оригинален только способ проникновения через балкон, точнее — возвращения. Интересно, сами сообразили или кто надоумил? Насколько я понимаю, стопа, прикрывавшая проем в бетонной перегородке между балконами, была притянута с вашей стороны шнуром, верно?

— Еще чего? Что там у Шаха на балконе — понятия не имею, а у меня проем закрыт фанерой, фанера к пробкам в бетоне прибита.

— Не было, значит, шнура. Ну и ладно. Здесь, пожалуйста, распишитесь… Отлично… Значит, с вашей стороны прибита фанера, которая снимается вместе с упомянутыми пробками…

— Мало ли что снимается!

— Вот еще заключение эксперта. В поперечном пропиле верхней в стопе обрезков деревоплиты обнаружены микроскопические частицы резины, идентичные с материалом скакалки, имеющейся в вашей квартире среди прочего спортинвентаря. Соответственно, частицы ДВП присутствуют на шнуре скакалки, есть также два царапанных следа на расстоянии, равном размеру листа. Достаточно вынуть с вашей стороны фанеру, опустить на скакалке стопу — и вы на соседнем балконе. По окончании дела шнур подтягивается, а затем и совсем извлекается. Теперь можно вставлять фанеру на место. А утром — обрушить справедливый гнев на убийц. Шантажировать вы их не собирались. Годились они разве что удар отвести. Столкнись вы с кем-нибудь ночью — не уцелеть бы свидетелю. У Золочевской были на то особенные шансы. Но в квартире Шаха вы не захотели сужать тесный круг подозреваемых. Он и так был неширок. Любопытно, что и для вас кое-что оказалось тесновато. Лаз на балконе. На стенках отверстия — волокна адидасовского эластика. Вот и еще акт, о принадлежности волокон на бетоне вашему спортивному костюму. Голубые — от куртки, темно-синие — от брюк. После дела одежду и обувку рекомендуется выбрасывать. Жаль, конечно, такой костюм великолепный. Долго пришлось ждать на балконе?

— Так ясно же, гулянке ихней сроку самое большее — два часа. А потом баиньки, в койку. Любовь! С этой любовью Шах стал уже как последняя… Ну, еще порнуха там. Вот он и засел той ночью — и уже не встал. Лучшего не заслуживал. Такие твари жить не должны, портить… все. Я ведь и не предполагал всерьез, что вы мимо меня пройдете, возьметесь за этих хлюпиков.

— Только с самого начала. Кто же еще мог так четко пригвоздить плотного Шаха? Сквозь сердце, одним ударам. Видна рука профессионала. Вы с Копыловым в этом отношении похожи. У дам ваших ни силенок, ни навыков не хватило бы. Рухлядко, хоть и руководил сбором дани, но работал под прикрытием. Кстати, вашим, Пугень… А хозяин-то у всех был один. Вот и не стало его. Сволочь, конечно, за такого и садиться противно. Но у вас и без Шаха есть за что ответ держать. Неужто не хватало лотерейных прибылей, чтобы начать по ночам квартиры грабить?

— Много вы знаете об этих деньгах! Шах-то был настоящий крохобор. Выдачи были — только с голоду не сдохнуть. Что такое три тысячи в месяц, если одна тряпка, тот же костюм спортивный, столько стоит? Хорошо, я не пью и картами не балуюсь. Не говоря уж об игле… Брату помочь надо в лагере… И не я все это начал, вы у своего ублюдка, у Копылова, спросите. Он выложит! Трусливая тварь! Под его начальством смена подобралась — можно ползоны за ворота выпустить. Придумано-то все было неглупо. Олега никто бы не заподозрил, вашим известно, что он тянет срок, стал на путь исправления. Тюрьма — лучшее алиби… Как же это получилось с Олегом? Ни за что этот ключ от малярки он бы оперу нашему не сдал так… Ну, Копылов, если я кину братве словечко, не доехать ему и до «сучьей» зоны. Короче — дайте очную ставку с Олегом, или я замолчу. Братушку повидать…

— Не надо ультиматумов. Вот фотография трупа. Ваш брат мертв. Убит из того же пистолета, что стрелял и в вас. Только тогда еще патроны были боевые. Копылов вас переиграл, ударил подло, оттого и неожиданно. Вот только не все он учел, квалификации не хватило. Копылов убирал свидетелей, и не только свидетелей, но и соучастников. Сержант Скоробогатько и так не блещет умом, но жадность его окончательно подвела. В июле, семь месяцев назад, Копылов предложил ему две тысячи рублей за небольшую услугу: выпустить ночью вашего брата часа на три-четыре. До утренней поверки. Сержант согласился. За это время он неплохо заработал, тысяч десять — двенадцать. И «незнание», чем занимался Олег за зоной, ему не поможет — прямее соучастие. Все «заработанное» вложил в хозяйство: кирпич, шифер и прочее. Словом, предложил я ему поселиться в камеру, где таких, как он, ждут — не дождутся. Двое насильников, хулиган и прыщавый двухметровый акселерат, убивший на стройке арматуриной прохожего, чтобы снять с него кроссовки. До камеры я его проводил лично и больше никаких показаний давать не просил. Знал, что он их даст сам. А тут еще накануне баландер случайно обронил, что к ним должны подсадить охранника, да еще замешанного в убийстве блатного.

— Так что, и меня в пресс-камеру? Да я зубами вены порву!..

— Не надо истерики. Я вас понимаю, брата тяжело терять. Но вы с ним такого натворили, что пора платить по счетам пришла даже не вчера. И при чем тут пресс-камера? Я не нанимаю истязателей, среди уголовников. И информация о личности сокамерника просочилась совершенно случайно… А уж как они распорядились этой информацией — дело другое. Еще бы чуть-чуть, и сержанту бы не жить. Но вот этого мы и не допустили. И на нашу лояльность Скоробогатько ответил тем же. Что и вам советую.

— Да вы меня пугаете, что ли, майор? Дохлый номер. Если это и последнее мое следствие, то уж никак не первое. И стучать на себя за пачку сигарет или фонарную поблажку на суде я не буду. Хотелось бы посмотреть, что за блотики посмеют на меня тявкнуть. У них ведь не две жизни. За меня счет строго предъявят…

— Что ж за Шаха не предъявили? Он поприметнее был, а, Пугень?

— Считайте, как хотите, я вам больше не помощник. Все, давайте в камеру. Мне торопить следствие, как и приговор, резона нет. С годик вы покопаетесь, потом туда-сюда: кассация, жалобы, помиловка… Какая-никакая, а жизнь.

— Поздно вы ее оценили.

— Что поделаешь? Может, по-вашему, я и последний человек, а в блатном мире пожил правильно, свои разберутся. Льготами, какими положено, среди наших попользуюсь. В карцер сажать себя повода не дам. Попробуете слепить горбатого — при первой прокурорской проверке по надзору полетят погоны.

— Это не того ли горбатого, что подъезды перепутал? Через чердак двинулся?

— Здесь вам шутить, мне терпеть. Суки ваши баландеры, да мне скрывать нечего. Погоню ксивы по тюрьме — завтра утонете в жалобах. И греть меня будут, несмотря ни на что, все знают — к стенке иду. Закон — он вечный.

— Не вечный ваш закон — волчий. И как шлюха виляет хвостом перед сильным. Мерин дал показания, что по вашей просьбе курил на балконе две сигареты. Одну — самолично, другую — с помощью мехового медведя. Силуэт только чуток подправил — уши подрезал… И «другу» заплатили прилично. Ну, да ему известна ваша любовь к переодеваниям. Боюсь только, в свете некоторых подробностей может он и в тюрьме вам посодействовать: например, примерить женское платье, а то и веревку передать — вздернуться. Нехорошо ведь, правда, «общак» у друзей брать? Да и вообще, репутация ваша подупала.

— Я шушарой не был!

— Дело ваше, будете ли вы отпираться от убийства Шаха или жертв разбоев, опровергать свидетельства видевших вас в деревне стариков… Они ведь запомнили вашу колоритную стать… Золочевскую вы убили зря. И метод выбрали неопробованный, а новое зачастую подводит. Думаю, вы решили сразу, в ночь убийства Шаха, выпотрошить сейф в «Свете». Помешало одно — обнаружив покойника, его собутыльники должны были «разбудить» и вас, верного сторожевого пса.

— Еще чего! Они были заперты, я мог смотаться куда угодно и назад успеть.

— Туда и обратно — полтора часа езды через весь город. Могли и заметить телохранителя, которому полагалось мирно спать. Автоинспекции ваша машина известна. И все это взамен надежного алиби. Вы логично решили потерпеть и отправиться на место в утреннем потоке транспорта. Если бы не успели справиться до открытия кооператива, пришлось бы переждать рабочий день, восемь часов. И кто мог подумать, что хилые участники невеселой вечеринки осмелятся на вас напасть, причем столь эффективно? Но это-то и отвело от вас подозрение. Мы бросились на розыски, имея истинного преступника в руках. Да, кстати. Ключ от сейфа опознан гражданином Дерябиным.

— Это еще кто?

— Из дома Афанасия Лукьяновича Дерябина, почивавшего в дальней комнатке, Золочевскую увезли умирающей после вашего визита. Дерябин хотя и несколько глуховат, но видит отменно для своих лет. В частности, заметил и то, как Золочевская задумчиво вертела ключ в руках, как бы прикидывая, как с ним быть, пока старик не посоветовал положить его на печь. Частицы сажи на ключе — тому свидетельство. Такой мудреный ключ мудрено и спутать с другими. Отменно слесарничают и на строгом режиме у Копылова. А что касается ваших тревог по поводу обмена крупных купюр, то могу вас успокоить. Было-то их там самую малость. Чепуха, на текущие расходы.

— И сколько же?

— Да вам-то какая теперь разница? Несколько тысяч. А вот долларов и бундесмарок, действительно, в сейфе хватало. СКВ — что ей павловские затеи.

— Все равно, торопиться приходилось.

— Убивать? Вы бы лучше, когда мы не могли найти Золочевскую…

— Да что ее искать было? Кто она такая? Без корней, без друзей. Куда ей? В Пермь — подписка о невыезде, ей и в деревню-то нельзя было. Не у блатных же ей прятаться от них самих.

— От них или от вас?

— Да какая разница! Одна только и оставалась у Нонны подружка — эта, которую мне подставляли в тот раз, как к деду ездили порезвиться. Ну, девчонка носом закрутила, а вот старик славный… Ключи мне эти нужны были позарез. Никак сейф не открывался. Я его тем утром попробовал — куда, такой металл, что резать, наверное, сутки… Я когда у Шаха ключей не нашел, чуть не рехнулся. Он обычно их с собою таскал — нет, карманы халата пустые, поблизости не видно. Надо искать, а как, если в квартире трое, и ни один из них не должен тебя видеть… Где? Бросил их Шах в своей комнате — там Нонна, оставил в плаще — спальня, где Шурик с Танечкой. Заметьте: всех мог положить, но что я, изверг?

— Ну, тут причина, надо полагать, попроще. Обнаружив четыре трупа, никого, кроме вас, и искать бы не стали.

— В общем, я подумал: утром вернусь нормально, через дверь, крупно поговорю с «убийцами» и отпущу их — для вас, но после того, как найду ключи. Вернее, ключ. Ну, вернулся… Шурик успел раньше, я и помыслить не мог, что он меня вырубит! Слышу: «Ключ… ключ…». Помаленьку прихожу в сознание — одним глазом осматриваюсь. Что за фигня? Я ведь и замок не запирал. Оказывается, как выйти не сообразят. Нонна бросилась в халате Шаха для виду шарить, гляжу — потихоньку ключики на кресло опускает — мне снизу хорошо видно! Ушли, твари, и за собой серьгу замка навесили. Я чуть не отъехал. Сразу за ключи — того, что надо, нет. Не дура Нонна оказалась. Двери вышибать не стал — сам ставил бронировку под шпон, их разве что вместе со стеной… Тут и вы приехали. Я снова на пол, отдохнул…

— Я одного в толк не возьму. Неужели трудно было бывшему слесарю догадаться после одного оборота ключа по часовой стрелке вынуть его, перевернуть, вставить в скважину и сделать еще оборот. Шах не особенно мудрил с секретами. Был уверен — лучше замков отпугнет охотников поживиться его репутация. Да и место выбрано удачно. Ведь вы монтировали сейф?

— Я, я ставил ящик проклятый. Вместе с ним. Вварили, забетонировали, прикрыли. И замок я в руках держал, только без ключа. Не попросишь же — дай, мол, полюбопытствовать. Я и не ожидал никаких примочек, еще удивлялся, что замок только один. Остальное правильно — скокарей замками не удержишь. Да и кто полезет грабить бывшую помойку, из-за кусков дерюги спориться с Шахом? Маразм. А коробка сейфа сделана на совесть — даже при пожаре должна была уцелеть, проложена асбестом.

— Видите, на заводе не ошиблись: у вас действительно умелые руки. А вот сердца нет и не было. Кого-кого, но родственника могли бы и пожалеть. Муж вашей тетушки, этот Шкоп, специалистом считался классным, но человеком оказался дерьмовым. Ведь понимал, что он дает вам. Вопрос, каким образом из военной лаборатории могли исчезнуть эти препараты, причем в количестве не менее двух граммов каждого, уже поставлен. Не думаю, чтобы за этим стоял оговор. Обычное ротозейство. Неплохо спится за завесой секретности. Шкоп во всем кается, не говорит только, сколько вы заплатили ему за порошки. Клянется и божится, в камеру шел в настоящих слезах. Если это действительно так, то он — единственный человек в этой истории, которого можно пожалеть. Такие в тюрьме не выживают. Так что, считайте, что и дядю вы прихлопнули.

— Тоже родственник — муж сестры матери! Мать умерла десять лет назад: работа в гальванике здоровье сожрала, а сестрица дай бог жила за этой крысой очкастой — муженьком. Комитетчики не слабо платили «своим» ученым. Под тысячу мымре своей приносил. Та копить — копила, но и ход деньгам дать умела. Любила молоденьких мальчиков, а мальчики любят не жирную свинину, а коньячок и денежки. С двумя моими дружками трахалась, уж они мне порассказали…

— Это все интересно и драматично, знаете ли, юношеская эротика и прочее, но каким все-таки образом вы склонили Шкопа к краже препаратов?

— А, это… С этим, майор, все. Отговорили. Спешить мне некуда, пошел обратный отсчет времени. Вы теперь у меня каждое словечко будете клещами тянуть. Раньше на воле подольше пожить хотелось, теперь сойдет и здесь.

— Насчет долгого следствия — это вы не сомневайтесь, Пугень. А вот насколько приятным будет ваше пребывание здесь… Что Букова у нас, вам, надеюсь, ясно?

— Ну, у вас. Ей про меня сказать нечего, перед своими я чист. Что Нонку травил, так это, если и докажете, только насмешит братву.

— Не только это. Есть вещи позабавнее. — Майор, холодно улыбаясь, разглядывал напрягшегося Пугеня, как редкого жука. — Говорил я вам, что неопробованные средства часто дают сбой. Все-таки химия — не ваша стихия. Всыплешь не ту дозу, глядишь, жертва и протянет дольше, чем рассчитываешь. Да тут еще Букова подвернулась с нашатырем и еще какими-то снадобьями. Возит, понимаете ли, с собой в машине целую аптеку. Ну, что ж, здоровье — ее достояние. Выкарабкаться Золочевская от этого уже не могла, но по пути в город рот ее не закрывался. Медленное, с запинками, повествование так захватило Букову, что она и на дорогу смотреть забывала. Полюбопытствуйте, здесь примерная запись, — майор веером раскинул листки желтоватой бумаги…

«Все, Таня, конец. Не мучься, и меня не мучь… Пугеню какой-то родственник яды достает в таком месте… Шах поручал ему допрашивать ребят, которые молчали… до укола. Как я, наверное, пока не отдала ключ ему от сейфа. Там страшные деньжищи. Касса воровская. Валюты больше, чем рублей… Я думала, для сопляков это — сыворотка правды. Что бы ни спрашивали — тверди свое, про себя считай: «раз, два, три…». Может, и чушь будешь нести, но своего не выдашь. Как бы не так. Ключ отдала, будто не гад передо мной, а друг ласковый. Шаха убил он, это точно. Как попал в квартиру — не знаю… Молчать нечего, скажи милиции, блатным, всем, — пусть и он почувствует, как смерть его догоняет. Пусть вспомнит… Тогда и года не прошло, как Шах освободился, но он уже начал жрать тех, кто хотел продолжать наперстки крутить не под его крышей. Мы только-только с ним познакомились, мне всего хотелось. Утром звонок в дверь, говорят — сантехники из ЖЭКа, замена труб горячей воды. Шах сказал только, что оденется. Накинул халат, по пистолету в карманы, газовый и обычный — можно двери открывать. Ворвались, как водится, в черных чулках на рожах. Шах потом говорил: если бы было их больше трех — стрелять правому карману. А так хватило и газового. Пугень — колени подогнулись, в квартиру свалился, а его напарник назад по лестнице укатился. Соседи уже на работе, выстрел негромкий. Я еще и не проснулась толком, как налетчик лежал лицом вниз. Надеть наручники, стащить маску, перевернуть на спину… Так я с Пугенем познакомилась. Ох, и бил его Шах! Тот, надо сказать, быстро очнулся. Тогда Шах сам опустился на колени, загнул его голову назад и — членом по лицу. Окрестил… Тот только выл и хрипел. Но сказал, кто был второй, который и навел. Мальчишка-наперсточник. На следующий день ему кто-то плеснул кислотой в лицо. Никого не нашли. А Пугень стал работать на Шаха. Не забыл, как я, дура, посмеялась тогда. Если бы блатные узнали, чем ему морду мазали, могли бы и опустить…».

— Остальное не существенно. Да многого Золочевская и не договорила: началась агония, — майор забрал у Пугеня листки.

— Ничего не докажете. Мне братва поверит скорее, чем ссучившейся подстилке.

— Я ничего доказывать не собираюсь. Тем более вашим камерным волкам. Те всегда готовы порвать в клочья вчерашнего «авторитета». Но вот Букову я могу не то чтобы арестовать — задержать до трех суток. Делу не помешает. Ее, конечно, поместят в женскую камеру, а вас — туда, где женщин в буквальном смысле слова нет. Не считать же таковыми несчастных изгоев с женскими кличками…

— Ясно. Сколько мне жить осталось, и то в тюрьме, так можно бы под конец в грязь и не топтать. А эту суку, жаль, не успел я удавить в малярке. Ну, да поздно теперь жалеть. Честная нашлась! Где она была, честность эта, когда она под Шкопа подстилалась? Ну, снимков мы там наделали — пачку. Настоящее любительское порно. Очень выразительные попадались. Супружница, тетушка моя драгоценная, живьем бы его сожрала, доведись ей с ними познакомиться. Не знаю, как отнеслись бы комитетчики в институте к его забавам, но работа могла пойти прахом. А где еще у научников такие заработки? От этого тяжело отвыкать. Шкоп мне поверил, что я эти фотки наглухо похороню за «лекарства». Я его и не собирался обманывать…

Строкач слушал разговорившегося Пугеня автоматически, со всегдашним привкусом гадливости. Знакомая психология. Убийца. Человек, лишавший жизни других людей, под угрозой «высшей меры» засуетился, начал «помогать следствию». Борьба идет теперь за то, чтобы прежде пресмыкавшиеся перед ним собратья, узнав про его грехи, не набросились всей стаей на оступившегося. И тем охотнее, чем выше в их мире был статус погибающего. Сильного топтать приятно, унижения слабых приедаются. Преступный путь всегда ведет вниз. Катишься под гору с тяжким грузом, увеличивая скорость и цепляя по дороге все новые грехи. Пустое дело убеждать себя, что все еще поправимо, что воруешь или наносишь смертельный удар в последний раз. Так что нечего Пугеню бояться нечистой игры со стороны розыска. За путевку в ад давно заплачено — кровью и слезами. И что ты не пользуешься их дерьмовыми уловками — слабость в глазах уголовных выродков. Если не получается копаться в человеческом дерьме чистыми руками, по крайней мере, стоит оставаться с чистой совестью. Война с преступностью только разгорается, и здесь компромисс с заведомо враждебной стороной — шаг к поражению. И еще с горечью думал Строкач, что в последние годы репутации милиции нанесен такой удар, что не скоро ей удастся подняться и оправиться. Свобода похожа на розовый сад, куда ни ступи — везде шипы. И иные граждане понимают ее как освобождение от бремени законов. Но возможность противостоять этому есть, есть и силы. И свидетельством тому тот факт, что нередко уголовники, если уж сильно запахнет жареным, ищут защиты у своих противников.

Строкач вспомнил холеное лицо и весь сытый облик Рухлядко. Неплохо бы смотрелся на каком-нибудь симпозиуме. А пришлось пролеживать бока в камере предварительного заключения в обнимку с пухлым рюкзаком, набитым тем, что посоветовали опытные товарищи. Благо надоумить было кому. Явился «с повинной», сияя, в сопровождении молодой жены, подавшей на него заявление, как на дебошира и хулигана.

— Да успокойтесь, граждане, что это на вас нашло? Смотрите — какая пара, вам ли судиться? Ведь ребенка имеете, — с недоумением увещевал их капитан в райотделе.

— Заявление я не заберу, отказать не имеете права. Есть кодекс, в нем статья для семейных скандалистов ясная. Попрошу его арестовать. А иначе к вашему начальству пойду. Да посмотрите — он ведь и не отказывается!

Все это выглядело как скверный спектакль в провинциальном театрике. Театральной нарочитостью повеяло и от внушительного рюкзака, который Рухлядко-скандалист с усилием переволок через порог. Справившись, он выложил перед капитаном листок. Нечто среднее между явкой с повинной и угрозой непременно, будучи отпущенным на свободу, повторить свои противозаконные действия. Плюс отсутствие постоянного места работы…

Трое суток задержания обвиняемый себе обеспечил. По истечении их также и санкцию прокурора на арест по статье 107 УК УССР. Рухлядко не скрывал удовлетворения.

— Прекрасно выглядите, Александр Ильич. Словно не на нарах — на перине почиваете.

— Вы за меня, майор, не беспокойтесь. Бока не болят. Пока еще не помру. Эта фраза хорошо звучит. И не ставьте на меня. На убийцу Шаха не тяну. Наперстки, лотереи — было, было, но это все в прошлом: со смертью Шаха, думаю, империя пала. Крутить будут — кто от дармового откажется, — но «на подъем», от себя. А с меня довольно. Ни денег не хочу, ни нар. Еще и в самом деле завалят. У блатных у всех крыша не на месте. Шах был ихний до мозга костей, а узнали, как он девочек любил — и конец… Мне лично плевать на эти законы, Танька об этом давно рассказала. Но я помалкивал в тряпочку, и ей велел. Понимал — без Шаха я никто. Наверное, придется климат менять. И не за что вроде, а достанут… Братве кое-какие вещи не втолкуешь, по сравнению с ними, вы — одно удовольствие. Так что всегда рад помочь. Пистолет — Нонкин, заметьте, — сдал, сам сдался, а когда выяснилось, что револьвер Лешика не найден — сразу на Таню указал, для меня правда дороже разных там эмоций…

— Да бросьте вы кривляться, Рухлядко. Вы от закона бегали, как черт от ладана.

— Не от закона в тюрьму прячусь — под крылышко закона. Под вашу защиту. Лучше сало в камере полгода жрать, чем получить заточку в бок после жюльенов в «Национале».

— Насчет сала и прочего это вы быстро сообразили. На сборы ушло полтора часа: продукты, теплые вещи, ну и там прочее.

— Все было готово к паскудному повороту в этой моей сладкой жизни.

— Сладкой? — попробовал усомниться Строкач, — и от такой жизни да в тюрьму?

— Так ведь ненадолго. Нонна на том свете, а мне туда совершенно не хочется. Конечно, теперь, когда Пугень у вас, жена может и забрать заявление о моем предосудительном поведении. Ну, и я, понятно, раскаюсь… И — свобода… — последнее слово в его устах прозвучало печально и как бы с некоторым сомнением. Коротко, остро прыгнули сузившиеся зрачки, не выдержав ответного спокойного взгляда майора. Под глазами залегла тяжелая синева. Устало, обреченно он покачал головой:

— Сладкая, сладкая… Одно беда — профессиональные болезни. Оглянуться не успеешь — и в ящик… Не хочу… Нет, не хочу!..

Умереть не в Израиле

I

«В далекий край товарищ улетает»… В край далекий, почему-то именуемый «ближним». На Ближний Восток. А кем приземлится, стартовав из взбаламученного советского Шереметьева-второго, пусть и с пересадкой в черт ее разберет какого строя — нашего или ихнего — Польше? Какой, кстати, из них теперь наш? М-да, вылетит товарищем, а приземлится господином. Не спекулянтом станет именоваться, а коммерсантом, бизнесменом. А может, если крупно повезет — и миллионером. Настоящим, не «деревянным». Здесь-то крутился, как белка, подставлялся под удары закона и блатных, а пришло время поменять на «зеленые» — копейки вышли. Не стоило хлопот, один риск. Кругом-бегом и десяти тысяч не набралось. Вот разве что контейнер выпустили по дурости бердянские таможенники. Пять тонн как-никак. Хотя, что уж там. Это у нас «Розенлев» — чудо, невидаль, а там — холодильник и холодильник. То же и жизнь тамошняя. Не то что блекнет лопается и отскакивает позолота киношная».

Мысли эти неотвязно преследовали мужчину среднего роста и таких же упитанности и курчавости, рассеянно ощупывающего взглядом пространства международного московского аэропорта. Несмотря на то, что настроение было неважное, все это никак не сказывалось на его пружинистой походке, уверенном развороте плеч и незамутненной голубизне глаз. Такое сочетание притягивало женские взгляды даже здесь, в аэропорту — средоточии деловой спешки, никак не располагающей к лирике. Голубоглазый шатен направился к таможне за своим багажом так же обыденно, как большинство его соотечественников ступают на эскалатор метро. Любопытно лишь в первый раз. Потом уже твердо знаешь, что текучая кривая вывезет.

Не меньшая уверенность ощущалась и в женщине, следующей, чуть приотстав, за своим спутником. Чуть более темные, чем у мужчины, волосы лежали небрежно и в то же время элегантно, свободное, легкое дыхание волновало высокую полную грудь. Между супругами Заславскими семенила трехлетняя Анечка, уцепившись за мамин палец, — очаровательный плод их союза, скрепленного годами, полными весьма небанальных событий. Жесткие завитки ее кудрей, еще недавно старательно уложенные, растрепались в пути. Дорога долгая, пусть и протекла она не в объятиях Аэрофлота, а в комфортабельном салоне «боинга» «Пан-Америкен». Лицо девчушки лучилось радостью, как бы по контрасту с сухо сосредоточенными лицами родителей. В Шереметьево-2 Илья и Елена Заславские на сей раз прибыли отнюдь не с родного Курского вокзала, как было одиннадцать месяцев назад, а прямиком с «земли обетованной» и сейчас размышляли над тем, как попасть именно на Курский.

Не смущаясь грабительскими запросами встречающих «извозчиков», они, не торгуясь, согласились на предложение первого же попавшегося. Двести так двести. В конце концов, в пересчете и семи долларов не наберется. «Зелень» водитель принял с благоговением. Уяснив, что дело имеет не с лопухами-иностранцами, а с прибывшими из-за рубежа соотечественниками, даже не особо наглел. Быстро перебросил Заславских вместе с грудой едва уместившихся в машине и багажнике на крыше чемоданов через весь город, на стоянку Курского, где услужливо помог разгрузиться.

Чемоданная гора Илью не беспокоила, хотя в душе он, в общем-то, жалел, что из-за какого-то ложного чувства не стал сообщать никому о своем возвращении. Встретили бы — не пришлось бы рыскать в поисках носильщиков. Однако «совковские» навыки еще не были утрачены. Борьба с бытом — в прошлом почти для него профессия.

Оставив мысль о носильщике, Илья, строго проинструктировав жену, еще раз оглядел окрестности. Все спокойно, как будто. Никто не трется возле чемоданов. Мелькнула лысина «извозчика», который подкинул их на Курский. Машина его стояла в стороне от очереди желающих взять такси.

Подбор клиента, по-видимому, уже свершился. Коричневую масть сторублевки, перекочевавшей в ладонь водителя, Илья зафиксировал на расстоянии.

«С этого громилы, конечно, лучше деньги вперед. Такой может и позабыть рассчитаться. Что с ним сделаешь? — отметил Илья стать своего преемника в качестве пассажира лысого «извозчика». — О, да он не садится, в зал пошел. Уверен в своей силе, если платит водиле вперед. Знает, в случае чего — найдет, хоть и большая Москва. Ну, да и по всему видно, что парень в себе не сомневается».

Обширная спина, мягко охваченная свободным серым свитером, затесалась в небольшой, человек на двадцать, кружок возле закрытого киоска «Транспортная книга».

«Сюда вроде за багажом не ходят, — прикидывал Заславский. — Или наперсточники решили резко обрываться и зафрахтовали такси заранее? То-то пассажир смахивает скорее на жульмана. Ну, при их доходах могли бы и машину купить, хоть одну на бригаду. Однако через метро отсюда сматываться и быстрее, и дешевле, а главное — вернее. Номера подъезжающих машин есть кому приметить при всей кажущейся бестолковщине Курского. Кроме вооруженных «демократизаторами» патрульных, поминутно предупреждающих, чтобы следили за вещами, хватает здесь и мало приметных штатских. А уж фасонистая компания приблатненных, выглядящих такими невозмутимыми среди растерянно мечущихся пассажиров, не могла не обратить на себя внимания».

Заславский резко встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и двинулся вглубь зала. Напоследок с удивлением отметил, что в приметную — белую с черным капотом — «волгу» лысого плюхнулась повязанная цветастым платком внушительных габаритов дама. С усилием захлопнув багажник, лысый недовольно глянул на просевшие амортизаторы и демонстративно почесал в затылке. Через заднее стекло виднелись неподъемные кули багажа бабищи. Когда лысый уселся за руль, «волга» с натугой крякнула.

«Неужто за стольник так «волгу» мучает? Баба-то со своими тюками не меньше нас троих вместе с багажом тянет. Если не больше. Мог бы и скинуть, — мелочно подумал Илья. — Ну, да Курский — не Шереметьево-второе, здесь и расценки другие. Да и что я дешевлюсь, как выбитый лох! Тут жизнь пропадает…»

Две кассы с красным трафаретом «По предварительному заказу» за углом главного зала, рядом — с десяток междугородных таксофонов. Здесь малолюдно, кассы укрыты постоянной очередью к таксофонам. Кассирши здесь, однако, восседают заметные. Спокойные, уверенные в себе. Недостаток количества пассажиров здесь с успехом восполняется качеством.

Надпись мелким шрифтом, извещающая, что стоимость заказа — три рубля, отпугивает только сквалыг или тех, кому невдомек. А тот, кто не останавливается перед непредвиденными расходами, здесь всегда желанный гость. Любой поезд, любое направление.

Через три минуты Заславский, минуя извивающиеся очереди в обычные кассы, уже возвращался с билетами, облегчив свой бумажник, помимо их номинальной стоимости, на смехотворную десятку. Недорогое удовольствие.

Взгляд сквозь стекло за лотком продавца мягкого мороженого на привокзальную стоянку, где ожидала его обремененная поклажей семья, мигом растворил его благодушие. Там что-то происходило. В суете крепких тел Елена, и в особенности Анечка, выглядели совершенно беззащитными. Растолкав очередь к лотку, Илья бросился к выходу из главного зала. Но воссоединиться семье Заславских удалось не сразу.

— Вы что делаете, подонки? — рявкнул Илья во весь голос, не заботясь о респектабельности, стараясь привлечь внимание милицейского патруля.

— Глохни, жидяра! Ограбили страну, а теперь разбегаются! Ну, мы тебя тормознем…

Широкие плечи, серый мягкий свитер. Здоровяк перехватил Заславского, жесткая ладонь легла на лицо, пальцы прихватили губы. Узнать в нем человека, платившего «извозчику» сторублевкой, не составляло труда. Плотно, как и четвертью часа раньше возле киоска «Транспортная книга», сомкнулся круг «наперсточников», не пропуская внутрь чужие взгляды. Гора чемоданов на глазах таяла. Лена, закрывая собой не понимающую, что происходит, но на всякий случай хнычущую Анечку, смотрела широко раскрытыми глазами и молчала, словно оцепенев.

— Глохни, гад! У бабы своей учись. Правильно молчит. А то мы, если что не так, глядишь, и придавить можем. Хошь? — стальные пальцы отпустили рот, привычно тиснули шею, показалось — хрящи прогибаются до позвонков. Но пальцы давили еще, добирались. Илья не мог выдавить ни звука. Рот был свободен, но речи не было, и дыхание готово было пресечься. Тараща глаза, он просительно покрутил головой. Верзила удовлетворенно улыбнулся.

— Не? Не будешь милицию звать? Ну и правильно. Поживи. Ты хитрый жид. Еще заработаешь. Да и не все у тебя взяли. Почти половину оставили. И девочку береги. Хорошая у тебя дочурка. Цветочек! Ей-то за твои шекели чего мучиться? А милиции ты не нужен. Если кому и интересен, то только нам. Так что — до скорого! С виду-то ты — ничего, неплохой парень. И за нашего сойдешь. Только смотри! Пикнешь — я раньше услышу. А не услышу — подскажут людишки. Так что подумай, стоит ли рисковать? О семье подумай.

Последовать доброму совету и поразмыслить удалось лишь в поезде. Устроились в купе, расслабились. Елена дулась в углу, с отвращением взирая на пустующую полку напротив и с надменностью — на супруга, словно на еще более пустое место. Илья преувеличенно нянчился с Анечкой. Невзирая на его усилия, девочка засыпала неважно, капризилась. Илья, уже занесший было отеческую длань над ее вертлявой попкой, спохватился, одернул себя, ласково покосился на жену и спланировал рукой под столик.

— Ну, давай, за то, что узнала все-таки Родина-мать одного из пропавших своих сыновей! — потянулся к торчащему из бокового кармана пестрого нейлонового рюкзака горлышку последней, еще израильской колы. — Спасибо, партия, за все!

— Какая, к черту, партия у баранов! — сдерживать эмоции Елена и не пыталась. — У безмозглых, для стрижки созданных. Хвастун несчастный! Кто тебя за язык тянул трепаться в Шереметьево о наших заработках? Все выложил! Как же было водиле не поделиться с друзьями информацией?

Илья вспомнил лысого, аккуратно проминающего пухлыми пальцами сотенную. Теми, которые держали старомодный «волговский» руль в пестрой оплетке. Вспомнил и блаженную физиономию лысого при получении денег за извоз. Молодец, наколол фаршированного заграничника. Покряхтел, повозился, тем и ограничил комментарии к гневной реплике жены.

Елена не унималась. Но не встречая сопротивления обычно такого уверенного в себе мужа, постепенно остывала.

— Ты б и на вокзале по радио сделал объявление. Мол, налетай, ребята, кому надо. Ведь не все отобрали, есть и еще кое-что… Но таксист, конечно, да, показал класс…

— Да что ты пристала ко мне с этой лысой мразью? Может, надо было зарезать его прямо на вокзале? Так он укатил давно. И что я здесь мог?..

— Конечно, дома ты руками не разводил. Крепко стоял за чужими спинами. А самому — духу не хватило. Кстати, и шекелей я побольше тебя заработала. Вот жаль, ты еще про валюту водиле забыл трепануть…

Грызня родителей никак не стихала. Анечка сидела молча, глотая слезы. Первым надоело пререкаться главе семьи. Илья резко выбросил ладонь вперед, без всяких предисловий прихватив жену растопыренными пальцами под нижней челюстью. Слегка сдавил. Кожа на лице Елены натянулась, придав ему изумленное выражение. Глаза округлились, из глотки пополз хрип.

— Удавлю, сука! Здесь тебе не Израиль, болтовню о правах забудь. Советую…

Илья слегка приподнял жену за подбородок, с силой швырнул на застеленную полку. Обе — мать и дочь — молчали одинаково озадаченно, с некоторым, ставшим уже привычным, испугом.

Мягко отъехала дверь купе, бодрой скороговоркой вклинилась проводница:

— Билетики, пожалуйста, пассажиры! Денежки за постель готовьте!

Четыре билета с заранее приготовленной пятеркой Илья протянул проводнице с раздраженной ухмылкой на породистом лице, хранящем еще следы средиземноморского загара. Ничего не упускающая ушлая бабенка зачиркала карандашом на обороте свернутых вместе билетов. Моментально углядела фирменные чемоданы (переполовиненные!), повертела купюру.

— Вы, часом, не один собираетесь на постели почивать? Или посменно? Красавицы ваши, гляди, притомились с дороги. Долго вы, видно, странствовали, оторвались от нашей жизни. Может, где и бывает по рублику бельишко, а только у советских железных дорог…

— Собственная гордость, — закончил Илья, готовый взорваться.

— …Два рубля и президентского налога десять копеечек, — уточнила разбитная пышка.

Заславский протянул еще трехрублевку, позвенел мелочью в кармане куртки.

— С вас восемь сорок. А где ж ваш четвертый?..

Ярость Ильи прорвалась наружу:

— Нету! И не будет, — заорал он. — Куда еще в этот собачий ящик? Можете забрать один комплект на память. У вас все? Кру-гом!

— Верно, — хладнокровно заметила пышка. — К бригадиру побегу. Надо сообщить, что одно место свободно. Людям ехать надо.

Как она и ожидала, ее остановили. Разминая кисть руки, Илья прошипел:

— Да вы издеваетесь! Я же дал вам четыре билета! Все места здесь заняты.

— Кем?

— Нами. Или со зрением неважно?

— Хорошо. Вижу. А знаете ли вы, сколько мест одному пассажиру положено? Нет? Так вы у меня спросите. Ровно одно. Не знаю, как там у вас в заграницах, а у нас поезда людей возят, а не буржуйские гроши.

— Илья, ты что в самом деле? Чуть не все потеряли, а ты на постели кроишь! Дай ей два рубля, пусть… — спохватившись, Елена понизила голос, а затем добавила так, чтобы наверняка слышала проводница: Женщина же на работе. Мы оплатим. А постель можете забрать, ради бога. Не стесняйтесь, все мы люди…

Не быть хоть немного психологом, работая с людьми, пусть и в качестве проводника — невозможно. Интонация Елены, брезгливость Ильи были моментально замечены.

— Премного благодарны. Только не надо мне ваших рублей. Сэкономьте. Их заплатит пассажир, которому достанется свободное место. Всего хорошего, приятных сновидений.

И пошла, отщелкивая рюмочками каблучков, наполнять в других купе кармашки коричневой маршрутки.

В глазах Заславских второй раз за эти часы читалось давно не испытываемое чувство — растерянность.

— Ну, что сидишь, кроила двухрублевый! Ты бы так жался, когда на вокзале тысячи отбирали. Беги, договаривайся, а то сейчас подселит какого-нибудь ублюдка, который если не обворует, то купе портянками провоняет.

Нехотя, но пришлось подчиниться. Этого тоже давно не бывало. Всем своим видом выражая неудовольствие, Заславский вывалился из купе. И вскоре его голос звучал в закутке проводницы в совсем иной тональности.

— …Нет, ну что вы, в самом деле… как маленькая… разве можно так сразу обижаться? Ну, я вас прошу войти в положение! У нас маленький ребенок, ценные вещи…

Из приведенных аргументов на проводницу произвел наиболее сильное впечатление последний. От предлагаемых рублей она наотрез отказалась. Но — какая женщина устоит! — согласилась приобрести за гроши (вдвое дешевле стоимости в долларах) кофточку из ангорской шерсти, причем и эту безумно удачную покупку сопроводила нелестным для Заславского комментарием.

Хмуро встречало Заславских отечество в их возвращении с библейской прародины.

Хорошо, было хоть где приткнуться — квартира вовремя выкуплена, там прописан тесть. Крепкий еще мужик, из заводских, тесть сидел на пенсии, берег квартиру, ожидал, когда исполнится обещание зятя — погреть стареющие косточки на ближневосточном солнышке. Вместо этого получил обратно неразумную дочь со всем семейством.

Но при всем с молоком матери впитанном недоверии к «чуждым элементам», тесть не забывал, на чьи деньги приобретена квартира. Ее и поначалу Илья закрепил за собой с помощью фиктивного брака, отвалив немалую сумму. Еще крепче помнил пенсионер, с кем в дом пришел и окреп материальный достаток. Поэтому о том чтобы настоять на своем праве собственника жилплощади и не помышлял.

Второй, после жилья, по важности аспект жизни советского человека — работа. Нет, «трудовую» Илья записями не марал с тех пор, как вопрос о выплате пособий по безработице стал актуальнее вопросов борьбы с тунеядством. Одно время, правда, числился в неприметной жэковской слесарне. Но после того, как одного из его коллег-«подснежников» суд обязал возвратить зарплату за четыре года, забросил трудовую книжку совсем.

На городской толкучке Заславский и прежде пользовался известным уважением и влиянием. В соответствии с этим находились и доходы. На него работала небольшая, но крепкая группа мелких «спекулей». В цепочке, дальний конец которой упорно не давался в руки спецам из ОБХСС, звеньев хватало. Однако в глубине души Илья серьезно сомневался, что его возвращения ждут. И меньше всех — его верный соратник, помощник номер один.

Пять лет назад Заславский, подняв из мелкой фарцы, толкавшейся под мебельным магазином, невзрачного, с вечно липнущей к сальному бугристому лбу немытой челкой, Юрчика Люкина, спас его от неминуемой тюрьмы. Использовал его Заславский в качестве мальчика на побегушках в делах, требующих времени и бесконечной беготни при минимальном умственном напряжении. Бегал Юрчик быстро и не без пользы, так что вскоре стал раскатывать на отпущенной ему боссом вместе с ежемесячной выплатой первой модели «жигулей». Смешно подумать, Юрчик тогда не мог позволить себе купить моментально ржавеющую развалюху, стоившую в благословенные застойные времена смехотворные четыре тысячи — меньше его теперешнего ежемесячного дохода. Доход в цифровом выражении рос, правда, менее быстро, нежели таял удельный вес «деревянных». Круг знакомств Юрчика расширялся, уничижительная кличка «Лючок», прилипшая к нему на первых порах, забылась. Одни внезапно вспомнили о приличиях, другие поневоле прикусили язык. Да и Заславский величал помощника Лючком лишь с глазу на глаз, не желая подрывать его авторитет перед знакомыми из торговли, с которыми, собственно, через Юрчика и налаживались контакты. А перед отъездом отдал ему и «выходы» на товар.

Всякого рода директора магазинов и баз, оберегая свой покой и достаток, неохотно шли на новые связи. Осторожность — гарантия спокойствия. Но Заславский уходил, а доходы должны держаться на привычном уровне. И рекомендации Ильи оказалось достаточно для приобщения его подручного к источникам товара. Ковры и мебель, бытовая техника и, в особенности, доходная повседневная мелочевка: сигареты, спиртное и прочее… Все реализовалось по разным каналам: от банальной толкучки до матерых доставал, обремененных мощной сетью телефонной клиентуры.

Случалось, продавцам, властителям и распределителям подприлавочного товара, доставляли нужные товары не с базы, но хитрыми окольными путями. И дефицитные «Электроны» с «фирменными» кинескопами по звонку Заславского отправлялись из Львова в дальний путь самыми разными способами. Иной раз почти неправдоподобными. Однако при всех различиях методов доставки и реализации товара во всех них было общее — с каждой большой и малой его партии набегал процентик Заславскому. А затем немедленно превращался в вещи, имеющие у нас непреходящую ценность. Наличные, если и держались, то непременно в той или иной, но всегда приличной валюте.

Хорошо жилось Люкину вторым лицом при Заславском. Но вряд ли он сожалел об этом времени, став неограниченным властителем маленькой империи. И уж тем более не помышлял о том, чтобы все повернулось вспять. Однако приличия были соблюдены. Люкин сидел по правую руку от товарища и учителя на пиру, закаченном по случаю возвращения.

Мощности «Старой таверны» работали с полной загрузкой. Столы ломились от деликатесной жратвы, большей частью поставляемой сюда тем же Люкиным. Без радости взирая на приближенных спекулей, приглашенных на банкет, Заславский размышлял о тем, что потраченным деньгам можно было бы найти и более полезное применение. Расходы на ближневосточный вояж навсегда впечатались в память. Не давали уснуть, да и бодрствовать спокойно не удавалось — страстно хотелось восстановить утраченное. Однако нет-нет, да и приходилось идти на жертвы. Впрочем, присутствующие компенсировали расточительность хозяина почтительными подношениями.

Каждый из собравшихся в «Таверне», независимо от национальности, допускал для себя возможность вояжа на «землю обетованную». С жадностью впитывали каждое слово из россказней Ильи. Однако трепался Заславский при всех возлияниях не бесконтрольно. Больше напирал на экзотику и особенности климата, чем на деловую сторону поездки. Да там и нечего было особенно темнить — какие уж тайны в работе подносчика кирпичей на стройках Иерусалима. Подтянутая, строгая, отнюдь не расслабившаяся в объятиях родины, Елена сидела слева от раскрасневшегося супруга. Ее привычное место занимал Люкин. На спиртное не налегал, уверенно направлял ход общей беседы, не упускал и мелочей. Он уже давно не походил на когдатошнего мелкого спекуля и прочно держался в верхах коммерции. Что, кстати, и тревожило Заславских. Приличествующее коммерческому руководителю средней руки (как в легальном, так и в нелегальном бизнесе) выражение достоинства и всеведения вполне шло к лисьей мордочке Люкина.

Зато его бывший босс, истосковавшийся на корыстном, трезвом, расчетливом Западе по настоящему разгулу, был откровенно пьян и на грани того, что китайцы именуют «потерей лица»…

После этого памятного вечера в «Таверне» прошло около месяца. Новый скачок цен и повседневные затруднения привели к тому, что это кооперативное кафе частенько пустовало. Необходимость все чаще задумываться о завтрашнем дне не миновала и богатых. Собственно, только они и составляли круг посетителей. Именно поэтому администрация с радостью согласилась сдать зал на вечерок небольшой, но хорошо платящей компании. Гости ожидались важные, и посторонних на «междусобойчике», завершающем деловую часть переговоров, видеть здесь не желали. Поэтому потребовалось очистить и остальные две кабины, примыкавшие к залу и рассчитанные на четверых клиентов каждая.

Ближе к вечеру одну из кабин — прямо напротив входа — занял атлетический красавец Глеб. Из той же компании, но никогда не приглашаемый к общему столу. Ужин его составляли вареные овощи и зелень, а к мерзости табачного дыма и алкогольных испарений целомудренному красавцу было не привыкать.

По распоряжению арендовавших «Таверну», официантка заперла входные двери на замок. Единственный путь, которым могла явиться какая-либо опасность. Собственно, и ее ожидать не приходилось. Хотя, за отсутствие в подобном месте микрофона любознательных органов нельзя было поручиться. Поэтому о серьезных делах за столами не болтали, так что и Глеба удалили скорее для порядка. Он посиживал в своей кабинке, разглядывая от скуки видимый оттуда кусочек интерьера фойе.

Конечно, сместившись к углу кабины, можно было обозревать и скрытую сейчас правую часть фойе, где находились трое дверей: вход во вторую кабину, затем — в основной зал, и в углу, за декоративным выступом — в кухню. Вместо того, чтобы любоваться этим малоинтересным пейзажем, Глеб предпочел потеснее придвинуться к столу и заняться цветной капустой.

В главном зале публика отдавала дань гораздо менее полезным для желудка яствам. За рассчитанным на по меньшей мере вдвое большее число едоков столом расположились пятеро пассажиров серебристого «вольво», мягко подогнанного Глебом к ступенькам «Таверны».

Глеб удовлетворил бы требованиям босса и покрупнее Заславского. Мгновенная реакция, стальные мышцы, сосредоточенное внимание. Полная его противоположность — Боря Штерн, статью почти не отличимый от Люкина, юркий, вертлявый, как и положено «толкачу». Обладая недюжинными связями, хороший снабженец мог выбиться — частенько так и случалось — в первые лица дела. Однако стать таковым Боря не стремился. И без того многое было подвластно этому некрасивому, с лицом, словно тронутым оспой, но наделенному замечательным обаянием сорокалетнему человеку.

Махнуть ли во Владивосток за контейнером с сопроводительной документацией на семейный скарб, куда почитающие Борину щедрость грузчики сосредоточенно набьют бочонки с икрой, — что может быть проще! Уломать начальство пригородного заводика переполовинить партию импортной бытовой электроники, предназначенной передовикам производства, — нет проблем, к обоюдной выгоде!

Однако не дело Штерна — железной рукой собирать со спекулянтов недоимки, успевая все контролировать, улаживать конфликты и не поддаваться на слезы и мольбы, когда торгаш разорится. Нехватка бойцовских качеств у Бори с лихвой возмещалась умением добыть, выпросить, выхватить то, что надо, и вовремя.

К полученным от Заславского и отшлифованным позднее Люкиным связям Штерн добавил новые и нужные знакомства. Весь этот переплетенный взаимной выгодой и оттого прочный клубок деловых отношений вращался, подталкиваемый со всех сторон многими руками. К торопливым потным ладоням после каждого оборота словно непроизвольно прилипали купюры.

Соответствие своего положения уровню способностей и свойствам своего характера Штерн сознавал. И выше своих острых, чуть оттопыренных, формой смахивающих на рысьи, ушей прыгнуть не пытался.

Глеба же Заславский поначалу держал на ставке в две тысячи постоянно тощающих рублей. Правда, ежемесячно слегка подбрасывал еще, в зависимости от дохода, во многом зависящего от успеха штерновских вояжей. Роль Бориса в укреплении финансов всей честной компании понимали все присутствующие. Но Штерн нисколько не сомневался, что грязная игра, попытки урвать через меру из общей кормушки, будут моментально замечены. Это не простится. Не спасут ни расстояния, ни крепкие связи. Деньги в руках случались большие, но прочность положения имела свою цену, хотя бывали и забавные предложения. Как в том же Владивостоке — приобрести пять тонн икры на десятку дороже договоренных семидесяти за кило, а червонец разницы разделить. Штерн не только отверг предложение, но и, оказавшись дома, выложил Люкину суть предложения. Не скрыл и подоплеки. Цитировал «рыбаков»:

— Будь Заславский на месте, сами бы тебе и думать про то заказали. А Лючок — ни рыба, ни мясо. Прикинь: тридцать тысяч! И нам двадцать — не помеха. Скажешь — цены растут. На нас не порвется, а тебе с нами жить.

Борис предпочел общественную выгоду личной и потому спал спокойно, поглядывая на Глебовы бицепсы без опаски. Хотя при виде их впечатляющего рельефа нет-нет, да и простреливала мыслишка: «А что, если прикажут — далеко зайдет атлет в экзекуции?»

Нет, пока за преступлением следовало наказание, страх побеждал корысть, и личный интерес Штерн отодвигал подальше. Каждое новое знакомство становилось известно Заславскому, а потом, естественно, Люкину. А теперь обоим одновременно. Однако было чувство: долго такое двоевластие продолжаться не может. С удивлением Борис почувствовал перемену в отношении к своей особе со стороны начальства. Его окружили вниманием, уважением, едва ли не заискивали перед ним. Набирают очки — решил Штерн. Особенно старался Люкин, суля чуть ли не вечную благосклонность. Заславский, занятый восстановлением фундамента своего всесилия, здесь явно проигрывал.

То же происходило и с Глебом. Здесь было проще — мыслящий предельно конкретно, этот парень, давняя находка Заславского в окраинном боксерском зальчике, вполне довольствовался примитивной лестью да крупными купюрами. Люкин самовольно увеличил ему ставку, и не скупился на ежемесячные поощрения, чем и завоевал симпатии атлета-тяжелодума.

Раз наличные идти продолжают, жизнь, бесспорно, налажена. Ко всему новому Глеб относился с подозрительностью, достойной самого консервативного обывателя. Да он таким и был, отличаясь разве что размерами заработков, ибо вошел в полууголовный мир лишь благодаря физической мощи, а не каким-либо особым задаткам и интеллектуальным склонностям. Случайно подвернувшийся Заславскому в нужный момент, Глеб свои теперешние три штуки в месяц ценил, не стремясь к переменам.

Сегодняшний банкет знаменовал некий перелом, и отнюдь не к худшему. Смысл предложений ломано говорящего по-русски американца, привезенного Штерном из Москвы, Глебу не был известен, но в обрывках разговоров суммы фигурировали немалые. Занимая определенное место, вовсе не на вершине пирамиды, Глеб понимал, что даже при существенном росте общих доходов его кусок увеличится ненамного, а в случае провала — просто исчезнет. Однако мнение такого человека, как он, совмещавшего должности водителя, вышибалы и телохранителя, в расчет никто принимать не собирался. Да и наличия самого мнения не предполагалось.

Подъехали к «Таверне», как и намеревались, почти в восемь. Темнота уже улеглась, разреживаемая бликами электричества на мокром асфальте. Расторопный Глеб еще щелкал напоследок ключом зажигания, а необычайно подвижный для своих лет мистер уже вился возле машины, галантно протягивая руку Елене Заславской. Следуя за ним, она всячески давала понять, что польщена вниманием кавалера. По-особому свежая, словно в первом расцвете юности, Леночка с легким лукавством отвечала улыбкой на комплименты престарелого ловеласа. Мистер Артур Левин был на грани того, чтобы окончательно потерять свою седую, с тонким птичьим профилем, голову. Испросив позволения у Ильи, казалось, ничего не имеющего против флирта жены с бизнесменом, Левин повел даму к ступенькам кафе. Однако и дело не было забыто. Американец и здесь не расстался с черным плоским кейсом, который сопровождал его повсюду.

Прямо из кафе Левин намеревался проследовать в аэропорт, откуда около полуночи самолет должен был перенести его в столицу, и, почти без всякого интервала, — за океан. Сделав дело, мистер Левин мог позволить себе гулять смело. И отбывал, визитом вполне удовлетворенный.

После дня пребывания в городе голова Левина была еще полна числами. С превеликими усилиями была найдена цифра, равно удовлетворяющая обе стороны. Долгие дебаты проходили у Заславских. Обожаемый тесть, разморенный дармовым коньяком, дальше туалета носа не казал — знал свое место.

Штерн сообщил Заславским о том, что возвращается с американцем, по телефону. Супруги встречали его на вокзале без цветов, эскортируемые неутомимым Глебом. С вокзала — сразу домой. Едва переступили порог, явился Люкин. Неизвестно, удалось ли ему завершить ответственную беседу с директором табачной фабрики о положении со снабжением населения куревом через государственную торговую сеть, но на встречу с американцем поспел минута в минуту. Допустить налаживание международных контактов без своего участия, надеясь лишь на порядочность компаньонов, Люкин физически не мог.

Вышел Штерн на Артура Левина, что и говорить, удачно. Прибыв в Москву с отчетом в некое совместное предприятие — торговать компьютерами компания хватилась лишь недавно, когда от обильного стола остались одни крохи, — Штерн готовился ныть и жаловаться. Упрашивать бар, гребущих деньги сидя в мягких креслах, еще чуток сбросить цену. Даже самый голодный в мире рынок стоял на грани затоваривания. И выплакал-таки — подали на бедность.

Артур же Левин представлял далеко не самую известную в мире фирму, люди из СП и вовсе впервые слышали ее название. Но разве в этом дело! Любой западный бизнесмен, тем более «штатник», — желанный гость. Помимо спроса на бытовую электронику — товар всегда прибыльный — Левина интересовали и перспективы реализации всевозможной галантереи. Причем, судя по характеру его вопросов, речь шла о пестрой дешевке, которой наводнили рынки всего земного шара страны Восточной Азии.

Бывший аферист, а ныне респектабельный деятель совместного бизнеса Володя Аджигитов, разумеется, заинтересовался галантереей, как заинтересовался бы любым другим товаром, обещающим прибыль. И отнюдь не стремился свести Штерна впрямую с представителем Запада. Но и искушенный Левин не для того отправился в дальнюю дорогу, чтобы пополнить карманы второстепенных посредников, стоящих на пути его низкосортных товаров к советским модницам, обремененным «деревянными», которые не поддаются отовариванию. Оттого и не ограничивал круг своих поездок Москвой, переполненный такими же бизнесменами, ринувшимися на помощь издыхающей социалистической экономике, но никогда не забывающими в интервью журналистам указать на ее пороки. Все это напоминало пир мелких хищников, раздирающих падаль и поругивающих запашок.

Штерн и подавно был сторонником непосредственных контактов. Деньги могут украсть, обветшает любая недвижимость. Истинный капитал — отлаженные связи, знакомства. В пору вхождения в компьютерный бизнес приходилось платить по десять тысяч только за право попасть на прием к директору СП. Прямой выход на Запад наверняка обошелся бы дороже.

Знал это и безропотно плативший Штерн. Знали и устанавливавшие тарифы эспэшники рангом пониже. На волне новой экономики, неизвестно, надолго ли поднявшейся, всяк старался урвать свою копейку. Если нет восходящих до цековских высот связей, лучше и не браться. И денег не возьмут, а если и возьмут, то это все равно, что выбросить их в выгребную яму. Никто и не делал секрета из того, что движение «инициативных и молодых» по плечу лишь богатым да влиятельным.

И уж кому-кому, но не трезво мыслящему Володе Аджигитову, испробовавшему на своем веку всякого, было играть в альтруизм. Однако и ему пришлось скроить постную мину, едва не впервые в жизни бескорыстно поспособствовав возникновению нового коммерческого альянса.

То, что американец именно тот человек, который нужен, Заславский почувствовал сразу. Оттого и предельно ограничил его контакты с другими представителями делового мира. Не скупился на рассказы о проходимцах, которыми кишит торговый мир провинции.

— Сам строй испортил многих из тех, кто некогда был порядочным. Выгоднее воровать, чем заниматься честным бизнесом. Раньше за сто тысяч под расстрел шли, инкассаторов грабили. А сейчас — угнал машину, азербайджанцы на базаре пятьдесят выложат без вопросов и документов. На улицу без газового баллончика выйти страшно… Но вы, мистер Левин, имеете дело с людьми, умеющими ответственно делать свое дело. Если угодно, можем оплатить товар вперед…

Привыкший к тому, что контракты заключаются на слово, нередко и по телефону, мистер Левин перенес свою капиталистическую непосредственность на советских друзей и будущих компаньонов. Милой хозяйкой, «миссис Заславской», просто очаровался. Попросил «парти» после энергичных переговоров устроить в каком-нибудь семейном ресторанчике, смешно коверкая слова: «Ми тепер один семия, не так ли, рюски друзия?»

В уюте «Таверны» продолжалось обсуждение сделки о продаже пяти тонн речного культивированного китайского жемчуга. Американец живо интересовался экзотической спецификой нового рынка. Был улыбчив и снисходителен — как же иначе с аборигенами, столь долго отрезанными от цивилизованного мира? Было здесь и кое-что весьма положительное — красота женщин и обилие природных ресурсов, к которым, если не кривить душой, можно отнести и женскую красоту. Одно мешало: всякого рода бартерные сделки пробивались на уровне «великих князей» и с огромными трудностями. Поэтому осторожные коммивояжеры типа Левина предпочитали наличные, что было менее выгодно, но зато надежно.

Поощрительно улыбаясь взыгравшему старикашке, Илья усадил иностранца между Борей Штерном и своей супругой. Сам же пристроился в конце стола. Напротив мистера, не сводя с него преданных глаз, маячил Люкин. Однако Левин, казалось, не замечал, его усилий, даже отклонил попытку поднести пресловутый кейс.

Стол, однако, привел иностранца в восторг. Правда, по части фруктов устроители подкачали, но Левин с гораздо большим удовольствием сосредоточился на расстегаях и воздушных блинчиках с икрой. И не по возрасту энергично налегал на великолепный коньяк. А узнав у хозяев, что все это великолепие обошлось в пересчете не более чем в полусотню долларов, расплылся в пьяненькой ухмылке и выразил сожаление, что ему не довелось родиться в такой богатой и «дешевой» стране. Он, «стари лис», сразу почувствовал, где сегодня встает солнце бизнеса, и недаром в течение года ежедневно тратил два часа на изучение «трудни русски язик». А время деловых людей — их деньги.

Хозяева с негодованием отвергли попытки мистера Левина оплатить ужин. Даже поиздержавшийся в дальних странствиях Илья почти искренне возмущался.

— Тогда, рюски друзия, мое дело — больше активност, товар будет скоро. Наш бизнес — прозит! — Левин деловито опрокинул очередную рюмку.

Такой тост нельзя было не поддержать. Закусили. Насытившийся Левин лениво ковырял в тарелке, откидываясь, поглаживал лоснящийся бок неразлучного кейса, покоившегося на стуле меж ним и восхитительными коленями «миссис Заславской». Рука старого ловеласа мимолетно коснулась упругой кожи. Елена чуть удивленно, но поощрительно улыбнулась уголком губ. Изрядно нагрузившийся Илья, ничего не замечая, устало разминал сигарету, щелкнул золоченой зажигалкой, прикурил. Левин вздрогнул, рассыпался по залу дребезжащий кашель, сухонький кулачок застучал в плоскую грудь.

— Экскьюз ми, джентльменз, — астма.

Повторять не требовалось. Илья расплющил сигарету в блюдце, завоняло жирной гарью. Потряхивая тонкими пальцами, встал из-за стола, расслабленно подошел к пианино в углу, погладил вишневое дерево крышки, откинул. Вращалась турбинка вентилятора, врезанного в форточку, и вряд ли сигаретный дымок мог расстроить здоровье американца. Но ссориться с будущим старшим партнером из-за этого Заславский не собирался. Как и не мешал ему любезничать с Еленой.

Левин шел на сладкую приманку легко. Вновь нерешительно, словно впервые в жизни, потянувшись к женской ножке, рука его на полпути остановилась, натолкнувшись на уголок кейса. Переводя глаза, Левин увидел белизну трусиков у начала смуглых ног — мини-юбка Елены невзначай задралась. Кейс развалился надвое. Рядом со стопой исписанных и чистых листков тускло мерцал изысканной работы массивный нож для разрезания бумаг.

— Эту старый вещь я купил на один хороший аукцион. Он давно со мной, мой удача, талисман. Помогает в дела. Теперь вы — мой талисман. Я дарить его вам, чтобы обязательно возвращаться. Старый серебро — новый дружба!

Елена ослепительно улыбнулась. Тем временем Илья усаживался за пианино. Сознавал ли мистер Левин свою значимость? Или просто действовали коньячные пары?

Осторожно шепнув — «муж», Елена остудила старческий пыл. Легко поднявшись, чуть поводя бедрами, прошествовала к окну, чтобы уложить презент в сумочку.

Мягко и чисто зазвучали первые аккорды. Легко переключающийся с лирики на грубую прозу, Левин завозился на столе, подбирая новый ассортимент кушаний. После паузы силы опытного едока, казалось, удвоились. А когда Заславский, побродив по клавишам, извлек давнюю, но незабвенную мелодию, даже ломано, но вполне узнаваемо стал подтягивать тонким фальцетом: «Поплили тумани на реко-ой!»

Присутствующие аплодировали стараниям заокеанского гостя вполне искренне. Сам растрогавшись, Левин, промокнув свежайшим платком уголок глаза, вновь обратился к гастрономии. Однако, когда Илья вернулся за стол и прозвучал очередной тост, произошло нечто странное. Оба они — Заславский и американец, опрокинув рюмки, как по команде принялись за икорный салат. И оба, одновременно отведав, скривились, а американец даже стал отплевываться, что-то нечленораздельно восклицая. Содержание соли в салате оказалось чудовищным. Бурча извинения, Левин бросился вон из зала. Хлопнула дверь туалета.

— Сидите, я сам! — второй потерпевший также покинул собрание.

Оставшиеся недоуменно переглядывались. У всех салат был не тронут на тарелках.

— Что случилось? По-моему, все в норме, чего плеваться? — от недоумения Штерн забыл о субординации.

Ответил ему сам виновник суматохи. Притворив за собой дверь, Левин растерянно сообщил:

— Икра — вкусно. Но зачем столько соль? Ваш повар — влюблен!

Люкин смотрел на друга с Запада с ласковым сочувствием. Штерн, решив, видимо, проявить солидарность, подцепил вилкой салат и, сначала с осторожностью, а затем все более увлекаясь, с удовольствием управился с ним.

— Но, дорогой Артур, солоновато, конечно, но на то она и икра!

Елена поднялась со стула у окна, на который опустилась, когда произошло недоразумение, и направилась к травмированному местными кулинарами американцу.

Раздраженный голос Ильи из-за затворенной двери свидетельствовал, что автора пересола обнаружить среди персонала «Таверны» не удалось. Пергаментное лицо Левина, рассеянно теребящего ворс висящей в простенке между дверью и пианино кабаньей шкуры, вновь страдальчески исказилось. Однако, влекомый своей дамой, он покорно вернулся к столу.

Не прикасаясь к вилке, метнул в рот ломоть белорыбицы, с аппетитом зажевал лоснящимися губами. Искоса лаская взглядом Еленины прелести, занес руку с бокалом — и все пошло путем.

Не выдержав предложенного темпа, вывалился из-за стола раскрасневшийся Штерн, двинулся, нетвердо ступая, к двери, на ходу нашаривал молнию брюк. В форме оставался только мало пьющий Люкин, уже с минуту постукивавший ногтем по сигаретной пачке. Наконец, решившись, он резким движением извлек сигарету, словно надумавший разоружиться — обойму из пистолета. Зажигалка мягко щелкнула, пополз к вентилятору завиток сигаретного дыма. Затем, доверительно склонившись к вяло кивающему Левину, заговорил с интонациями эстрадного гипнотизера:

— Дорогой Артур, вы не можете себе представить, как я рад, что нас свела судьба. Я всегда к вашим услугам. С Заславским ли, без него — нам суждено работать вместе. Я — порядочный человек, у меня есть средства…

— Ваш гарантий — наш бизнес. Жемчуг я привезти, но это — только первый шаг. Я думать еще — в чем наш гарантий.

Левин закашлялся, надолго прервав беседу, отмахивался смятой несвежей салфеткой.

— Все-все, никаких сигарет… Выхожу, выхожу… Но я надеюсь, в ваш следующий приезд мы продолжим… — неловко, словно школьник, пряча сигарету в рукав, Люкин торопливо направился к выходу. — Заодно взгляну, что там Илья. А то заведение может остаться без повара. Совсем нервы ни к черту у него с тех пор, как вернулся. Сейчас все уладим. Главное — спокойствие.

Двери Люкин притворил мягко, бесшумно. Штерн также еще не возвращался, и американец остался в зале наедине с Еленой. Момент был на редкость благоприятный.

На лице мистера Левина, разгоряченного коньяком, плавала туманная похотливая улыбка. Ни возраст, ни астма не шли в расчет — он перешел в атаку. Еще немного, и стойкость прекрасной Елены не выдержала бы стремительного напора, но внезапно американец оставил ее, откинулся в кресле и умолк. Елена присмотрелась — глаза закрыты, все тело мгновенно расслабилось, неудобно оплыв, на подбородке слюдянисто блестела струйка слюны. И когда ее слуха достигло тоненькое посапывание заокеанского гостя, она поняла — коньяк сделал свое дело. Артур Левин переоценил свои возможности.

В этот момент распахнулась дверь зала. Недоставало троих, и вернулись трое. Но рядом с мелковатыми фигурами Штерна и Люкина, бросающими по сторонам растерянные взгляды, вместо Ильи маячила гранитная глыба — Глеб. Но и он, обычно несокрушимо спокойный, казалось, недоумевает.

Встревоженная Елена, погасив сигарету, выжидательно глядела на них. Мистер Левин спал, свесив руку так, что пальцы касались пола, лицо его было спокойно, как у младенца.

— Вы что молчите? — оглянувшись на спящего, негромко спросила Елена. — В чем дело, мужики?

— Пошли, поглядишь. Мы уже насмотрелись, — Люкин говорил с нескрываемой злобой.

— Да, может, она и раньше нас видала. А, Ленка? Или ты хорошая? А кто же тогда накуролесил? И как он вообще там оказался, в этой кабине?..

Илья Заславский сидел под неработающим вентилятором в пустой кабине на четыре персоны. Было душно, но от духоты он не страдал. На белой, купленной за восемьдесят долларов тончайшей рубашке, смешавшись с узором шелковой вышивки нагрудного кармана, проступила небольшая кровавая клякса. Ниже сползал неширокий потек, обрываясь буквально в десяти сантиметрах от пятна. Безвольно откинутая голова, зрачки, не реагирующие на свет: пульс можно не искать, пожалуй, и реаниматорам здесь делать нечего. Пустой стол, полусумрак.

Трезво мыслящая Елена не спешила броситься на грудь мертвого супруга с воплями. Приблизилась вплотную, предусмотрительно не касаясь тела. Всмотрелась. Как выбраться из создавшегося положения с наименьшими неприятностями напряженно прикидывал каждый. Даже редко пускающий в ход мозги Глеб.

— Может, еще чего подать? — донесся радушный голос из кухни.

Всех мыслительных способностей Глеба хватило только на то, чтобы рельефно напружинить бицепцы. Вместо него из кабины моментально высунулся Люкин. В фойе он оказался как раз вовремя, чтобы взять на себя официантку.

— Спасибо, все в норме. Если что — мы позовем. Отдыхайте. — И тихо, в кабину. — Глеб, ступай, улыбнись.

Выглянув, Глеб послушно продемонстрировал безукоризненной белизны зубы. Подействовало неотразимо. Послышалось цоканье каблучков — официантка возвращалась на кухню к своим коллегам.

— Ну? — Елена всплеснула руками. — И что дальше? Кто это сообразил оставить меня вдовой? Твоя, что ли, работа, Юрчик? Терпения не хватило? Не поторопился?

— Да ты что, Ленка, с ума сходишь? Да я только вышел, как тут Боря из туалета ломится… Ну, думаю, Ильи нигде не видать — точно, на кухне шорох наводит. Он и всегда любил подерзить над тем, кто послабше, а после Израиля совсем озверел. Пошли с Борей на кухню, там официантка, повар да скрипач в домино рубятся. Ну, покурили на воздухе. Заколебал мистер. Как-то и забыли про Илью…

— Я же говорил, а ты — хрен с ним, наверное, с Глебом шушукается. О чем ему — с Глебом?

На замечание Штерна гигант только недобро покосился. Не переступая границ, пробурчал:

— А вот я посмотрю, как вы, умники, будете с милицией объясняться, кто ему вставил. На меня косить не пытайтесь — мусора разберутся. А потом и я разберусь. Мне нож не понадобится.

Мгновенье висела полная тишина. Почти каждый полагал, что один из присутствующих — убийца. Страшнее то, что, может, придется отвечать за чужие дела. В тюрьму никому не охота, и надо не грызться, а пытаться заручиться хоть чьей-то поддержкой. Отойдя подальше от трупа, Люкин прикоснулся к твердыне Глебова плеча.

— Кто на тебя, Глеб, косит, чего ты? Успокойся, мы же с Борисом видели, что ты в кабинке сидел. Да и с какой стати?

— Нет, мужики, нормально получается: выход — на замке, поварешки — на кухне, мимо Глеба, известно, — не шмыгнуть, Юрчик с Борей курили на пару. Так кто же, прошу прощения, супруга моего прикончил? Слава богу, я из зала не высовывалась, а то ведь и на меня спишете.

— Пока твой ковбой вылеживался, ты хоть двадцать раз могла высунуться, — Люкин говорил торопливо, грубо, как с девкой, — хозяин, босс.

— Да зачем, Юра? Что нам делить?

— Кому и делить, если не любящим супругам…

— Ты, Юра, под дурака не коси. А то я и вправду призадумаюсь. Вот уж кому не по нутру наше возвращение, и… было что делить… Говоришь, Боря за тебя ручается? А вышли-то вы порознь. Много ли времени на это дело надо…

Компания, остававшаяся в кабинке, снова примолкла, обмениваясь подозрительными взглядами. Штерн, всякого навидавшийся в своих поездках, напряженно размышлял. Нельзя было замараться. Любая степень причастности к убийству — конец деловой репутации. Нужен совершенно чистый выход.

— Ну, хорош, ребята. Нас здесь четверо, кто-то один — наверняка убийца. Не думаю, что он признается. Сказать по правде, уверен только в себе — только у меня не было мотивов. Вы ведь тоже не считаете меня уголовником?

— Разве что по обэхээсной линии, — Елена смогла выдавить подобие улыбки. — Мы, по-моему, не все учли. Четверо… дверь заперта… А окна?

— Глеб, проверь! — распорядился Люкин.

— Вместе посмотрим, — Елена не была склонна доверять компаньонам.

Осмотр ничего не дал. Окно в кабине, где обнаружили Илью, было заперто наглухо. Между лопастями вентилятора можно было в лучшем случае просунуть палец. В кабине, где пребывал Глеб, все то же самое, только вентилятор бесшумно вращается.

На кухню отправили Глеба. Официантка встрепенулась.

— Что-нибудь нужно? Горячее уже подали, может быть, мороженое, кофе? — оплаченная расторопность, угодливая улыбочка. — Посудку поменяем?

— Ничего не надо. Там сейчас деловые разговоры, подождем часок. Вон в кабинку вышли покурить, — Глеб ненавязчиво придерживал обслугу. — Вы ведь нас не выгоняете еще, ребята? А вот музыка сегодня не понадобится. Так что, брат, уж извини. Держи пока рублевку.

Из подсобных помещений Глеб вернулся к своим, ухмыляясь. Скрипач рассыпался в благодарностях. Сторублевая купюра служила гарантом, что и остальные не останутся в обиде при расчете.

Судя по всему, беседа в кабине, где еще остывало тело Заславского, близилась к завершению. Глеб отсутствовал всего минуту, но настроение собравшихся успело заметно перемениться.

— Ну, что там кормильцы наши? Не подымутся раньше времени? Вот и хорошо. Если тут есть что назвать хорошим. Не знаю, утрясем дело или нет, но если приплетем фирмача, не видать нам из-за бугра ровным счетом ничего. Худо, конечно, что Илья умер. Но дело стоять не должно, с ним ли, без него ли.

— Зачем тогда было резать человека, если можно прокрутить и без него? Кому он там мешал… кроме тебя? — в голосе Елены не было боли, но искреннего возмущения хватало.

Перешли в зал. Левин пробуждался с трудом. Позевывал, кряхтел, чему-то сладко улыбался сквозь дремоту. Наконец, открыв глаза, близоруко прищурился. Присутствие Елены привело его в чувство. Однако было уже не до таинств любви. Время. Вместо очаровательной Цирцеи к машине его вел, поддерживая под локоток, Глеб. Был заботлив как нянька. Самолет ждать не станет, да и дела господина Левина на земле обновляющегося социализма как будто были завершены.

Вяло пожал протянутые руки, не сделал даже попытки поцеловать ладошку Елены. Спросил, куда девался ее супруг, но тут же и забыл об этом. Еще раз оделил всех визитками с приглашениями звонить по-дружески.

— И вы к нам, не забывайте и нас. Илье пришлось спешно уехать, дела… — рассыпался Люкин. — Но мы всегда на месте. Вот, прошу вас, мои реквизиты…

Точными щелчками Люкин всадил в каждый из пиджачных карманов американца глянцевую, с золотым обрезом и затейливой вязью карточку. Выглядели они несравненно солиднее блеклых бумажных прямоугольников американца.

— Мистер Левин, мы, пока вы… э… отдыхали, посоветовались и решили, что в бумагах совместного предприятия лучше фигурировать мне, а не Заславскому. Илья предельно перегружен. Решение это окончательное. Мы, разумеется, созвонимся, а теперь — пора. Счастливого пути. Глеб отвезет вас в аэропорт.

Слабо сознавая происходящее вокруг после истинно русской дозы алкоголя, мистер Левин, опираясь на стальное Глебово предплечье, отчалил в темноту.

Едва дверь «Таверны» закрылась за ним, Люкин вернул задвижку в исходное положение, для надежности вставил в пробой еще и дужку замка.

Стук костяшек домино из кухни возвещал, что обслуга занята игрой, и пока мешать не будет. Собрались в зале.

— Все равно, меньше, чем за час, Глеб не обернется. Надо собраться с мыслями, — сказала Елена. — Всем. И тому, кто чист, и тому, кто это сделал. Не делайте возмущенные лица. Не дети же мы.

— Попридержи язык! Быстро ты посчитала, кто тут лишний. Ты думаешь, мы не видели, что ты творила с американцем? А с твоим израильским паспортом — иметь тебе дело с гэбэшниками. Те не только под юбку лазить умеют — Люкин откровенно хамил.

Елена не стала возмущаться. Оба сидящих напротив превратились из коллег и собутыльников в потенциальных врагов. Ничего хорошего ждать от них не приходилось.

— Что-то вы, ребятки, быстро скисли. Даже удивляюсь, как это у вас духу хватило его убить. Здорово, видно, припекло. И ведь не пожалели…

Люков вскинулся.

— Ах ты, курва! Знаем, как ты мужа жалела — в Иерусалиме на панели. Репутацию имела, даже из других городов клиент наезжал. Ну, а у нас слухом земля полнится. Письмецо мы тут получили… Так что, может, и напрасно Илюша умер. Не он один знал про тебя всякое. Своим-то на твое блядство наплевать, а на американца надежда слабая.

— Это все, Лючок, никому, кроме тебя, не интересно. И брось-ка ты лучше этот тон. Рановато ты себя боссом почувствовал!

Час прошел в бесполезной перебранке. Времени хватило только на то, чтобы прийти к соглашению в единственном пункте: кто бы ни прикончил Заславского, заокеанского гостя надо уводить в тень.

Глеб, доставив Левина в аэропорт, любезно извинился, что не сможет далее сопровождать гостя. Американец, еще туго соображавший, только отмахнулся, и Глеб умчался.

По пути в «Таверну» он сбросил скорость, ехал неспешно, прикидывая так и сяк. Ничего не выходило. Нельзя было полагаться только на свои мозги.

Московский район занимал в городе приличную во всех отношениях территорию. Но, как и везде, преступных элементов здесь хватало. Широким ассортиментом наркотиков торговали многочисленные цыганские династии, нашедшие пристанище в глубине частного сектора. Вал за валом прокатывались эпидемии квартирных краж в новых кварталах… И если бы только это… Правда, ко всей этой заведомой уголовщине Глеб отношения не имел. Зарабатывал мускулами, стараясь не переступать границ закона. Зная его мощь и готовность пустить в ход кулаки, противники предпочитали решать дела мирно. Но так или иначе, а ладить с органами было необходимо.

К капитану Строкачу Глеб входил беспрепятственно и всегда бывал принимаем радушно. Происходило это потому, что в отличие от иных шибко блатных личностей, он охотно делился сведениями о браконьерах в угодьях любящего порядок и тишину розыскника. На звонок и просьбу срочно переговорить, Павел Михайлович откликнулся с готовностью.

К подъехавшему «вольво» Строкач вышел, едва во тьме проступил его серебристый силуэт. Опустив историю с иностранным гостем, столь нелепо угодившим в усобицы респектабельных спекулянтов, Глеб изложил события. Плотно «подбившийся» Люкин, живо интересовавший сотрудников Московского райотдела, похоже, давал повод заняться собой не одним обэхээсникам.

Серьезное дело, такие не спускают на тормозах.

— Вовремя ты, дружок, про меня вспомнил. Еще не раз спасибо скажешь. Давай в райотдел, возьмем кое-кого — все равно по пути, — и к твоим дружкам. А ты говори. И упаси тебя бог сейчас от меня что-либо скрыть. Сам понимаешь, торгашам спихнуть на тебя убийство — плюнуть и растереть. И у них есть к кому в райотделе обратиться, знаешь ведь. Только я тебя в обиду не дам. Парень ты неплохой, наш парень. А поэтому — где твои дружки? Верно — за решеткой. А ты здесь, со мной, как свободный человек.

— Как свободный?..

— Не договариваешь ты. Подвираешь, дружок. Ну кто поверит, что ты незаметно слинял от такой прожженной компании? Если сам кончил своего спекулянта, лучше скажи сразу. Ведь себя угробишь.

— Да вы что, Павел Михайлович, смеетесь? Илья хоть и нос драл, так что тошно иной раз становилось, но пощедрее Лючка был. Мне делить с ним нечего…

К «Старой таверне» подъехали без лишнего шума, но и особо не таясь. В «вольво» Глеб с капитаном. Во вторую машину — «волгу» — набилось полно народу. Следом плелся обшарпанный синий «воронок». Стучать долго не пришлось. Дверь открыл Люкин. Держался уверенно, по-хозяйски, пока не разглядел за массивной Глебовой спиной лицо Строкача, известное всему району.

Тем временем из «волги» повалили деловитые молодые люди, вовсе не похожие на поздних посетителей. И еще кое-кого здесь Люкин знал. Еще до появления «воронка» цель визита стала совершенно ясна

— Старые друзья, всех вас узнаю-ю!.. — фальшивя, пропел Строкач, изображая преувеличенную радость. Состав присутствующих ему был известен из Глебовой диспозиции. — Давайте-ка все в зал, и без лишних движений. Поговорим… в порядке очереди, как только сочтем нужным.

Обслуга на кухне ничего толкового сообщить не могла. Повар и официантка приняли известие об убийстве, совершенном в кафе, как досадное недоразумение, могущее повлиять на размеры обещанного гонорара. Казалось, только это их и встревожило. Теплая компания, дожидавшаяся в зале, была не менее сдержанна в показаниях. С какой стороны ни посмотри — все были невиновны, а значит под подозрением оставался каждый. Допрос участников вечеринки поодиночке принес не больше, чем групповой коллоквиум. Строкач раздраженно крутил носом, добиваясь хоть сколько-нибудь определенного ответа на главный вопрос.

Обиженно оттопыривала губы Елена, чистосердечно недоумевали мужчины. Единственное, что здесь удалось выяснить — Илья, оказавшись за дверью, крикнул: «Официант!». Привык, видите ли, к сервису, мог и тягануть хлопца.

— Значит, на обслуживающий персонал грешите? — капитан разглядывал Елену, как экзотическое растение.

— Да на кого угодно. После того, как Илья официанта звал, все они по фойе и еще черт знает куда расползлись… Штерн надрался, хотя сроду больше двух рюмок не выпивал, блюдет себя. Говорит, что столкнулся с Юрчиком у сортира на выходе. Только неизвестно, что они до этого делали. Любой мог в кабину к Илье заглянуть. Вообще, муж в последнее время стал подозрительным. Вроде и доверял компаньонам, а все же. Уединяться бы не стал. Разве что с Глебом. А уж те двое! Спят и видят: как бы чего урвать погорячее… Ох, господи, а ведь я тоже могла с Ильей выйти! Значит, и меня тоже…

— Нормально живете, Елена Викторовна. Так что страшно в фойе кабака с закадычными друзьями столкнуться. Так кому же вы Илью-то предпочли? С вами ведь кто-то оставался? Говорите, ведь это, Елена Викторовна, значит, что есть кому и подтвердить, что к убийству вы не имеете отношения. А это ох как важно!

В это время в зал вошел невысокий человек в неприметном сером костюме. Склонившись к уху Строкача, что-то зашептал. Выслушав сообщение, капитан широко улыбнулся.

— Зовите. А то, боюсь, не поладим мы с Еленой Викторовной.

В зал вошли двое участников столь прискорбно завершившегося ужина. Перед третьим — Глебом — Строкач коротким движением вертикально выставил ладонь. Лейтенант Родюков заступил Глебу дорогу:

— Вас я попрошу подождать.

— Да, Глеб, ты парень правильный. Что знал — все, как на духу. Верно? Так что пока обойдемся без тебя. — Интонация Строкача была дружелюбной, почти фамильярной.

Глеб поморщился, но спорить не стал, — спокойно притворил снаружи украшенную инкрустацией дверь.

— Итак, друзья мои, мы сейчас поговорим об одной изящной, и оттого еще более интересной вещи, — капитан кивнул Родюкову.

Тот достал из пузатого клеенчатого портфеля прозрачный полиэтиленовый пакет.

— Замечаю, что этот инструмент вам знаком. Экспертиза еще не сказала своего слова, но думаю, кровь на лезвии принадлежит Заславскому. Если, конечно, поблизости не обнаружится что-нибудь не менее кровавое. Я даже не стану вас разводить по разным комнатам, допрашивать поодиночке. Так или иначе, вы уже обсудили детали. Только у Глеба хватило ума обратиться к нам. Итак — кому принадлежит нож? Или вы в самом деле полагаете, что мне это не известно?

Штерн и Люков со злорадным облегчением одновременно взглянули на Елену. Та бросала нерешительные взгляды на причудливую вязь узоров черни на рукояти. Казалось, момент, когда она испытала теплое удовлетворение, принимая редкий подарок, остался в далеком прошлом.

— Мой, да… одну минуту, — стремительный шаг к окну, где на подоконнике — покинутая сумочка. Строкач не препятствовал.

С первого взгляда стало ясно — сумка пуста. Сомнений не оставалось.

— Это подарок. От Артура, приятеля Штерна, иностранца. Это его увозил дубина Глеб. А мне теперь бояться нечего. Мы еще посмотрим, кто больше знает. Илью прикончили, теперь меня подставить норовят! То, что я из зала не выходила, этот самый Артур и может подтвердить. Ищите его, пока не улетел. В аэропорту он.

— Разумеется, чего вам бояться, если невиновны? — капитан поощрительно повернулся к женщине. — Поясните, пожалуйста, кто такой Артур, куда он летит?

— Не знаю я точно. Говорю же, Штерн его с собой привез, он ему и билет обратно в Москву покупал. Вместе держались, совещались без конца.

— О чем?

Слегка приоткрыв рот, Елена торжествующе оглядела компаньонов, секунду помедлила и негромко произнесла:

— Клянусь, не знаю…

— Так, все. Хватит — Строкач перебил ее резко, почти грубо. — Не хотите нормального разговора? Тогда иначе. Фамилия Артура? Ну, вы, Штерн, быстро! И не надейтесь, что прикроете своего заграничника.

Штерн мучительно скривился, явно колеблясь.

— Левин его фамилия.

— Точно?

— Я сам ему билет на Москву покупал. Он говорит по-русски, но неважно, я в кассе объяснялся.

— Рейс? Быстрее!

— Номер не помню, вылет в двадцать три сорок.

— Пулей, Игорь! Связь с аэропортом — его надо задержать в Москве. Десять минут назад вылетел — время есть, слава Богу! И пусть с Глеба глаз не спускают. Я ему память освежу, паршивцу!

Родюков стремительно вылетел из зала, едва не сбив при этом молча сидевшего у открытого пианино Люкина. Наконец заговорил и он.

— Товарищ следователь, это, наверно, уж чересчур. Ну, был у нас гость из-за рубежа, но зачем же его задерживать? Какое он ко всему этому имеет отношение? И так о Союзе впечатление у людей неважное.

— Не о Союзе — о вас. Он тоже хорош гусь, если компанию с такими, как вы, водит. Скромный ужин — одного зарезали, другой сбежал. На Западе так не подступают. Права свои знают, но и об обязанностях не забывают. Или это его работа?

— Да что вы, в самом деле? — возмутился Люкин. — Он и видел-то Заславского первый раз в жизни. Приехал человек обсудить создание совместного предприятия, хотел капитал вложить… Он и уехал, не зная, что Илья убит. Перебрал слегка, вот и выпал в осадок. Я допускаю, что вам плевать на нашу репутацию, но к убийству Левин просто физически не мог быть причастен. Здесь он стоял, рядом с этой кабаньей шкурой, когда Илья в фойе позвал официантку.

Прищурившись, Строкач выслушал рассказ о пересоленном салате и прочих подробностях ужина. И все же, ничего определенного сквозь детали не проступало. Всю компанию пришлось перевезти в райотдел. Допрос длился долго и упорно, заходил в тупик и опять возобновлялся. Родюков к утру совершенно ошалел. В паузе Люкин умудрился подремать в неудобном кресле, тогда как ведшие допрос глаз и не смыкали. Когда основной поток показаний исчерпался, Строкач и Родюков остались вдвоем. Клочья, обрывки, путаница — и вся эта пестрядь никак не складывалась в одну фигуру — того, кто убил.

— Все, Павел Михайлович, приехали. Все чистые, и убить мог любой. То же и с ножом.

— Что — то же, Игорь? Двери в зал и в кабину, в которой обнаружили труп, Глеб Курилов из своей кабины не видел. Но он сидел специально таким образом, чтобы контролировать выход из кафе. Точнее, оба выхода — парадный и черный за кухней. Уверяет, что ни на минуту не терял их из виду.

— Он, между прочим, про иностранца умолчал.

— Ну, об этом он сейчас жалеет. Нашел, с кем шутки шутить! Больше всего он боится, чтобы его не посадили. Один в квартире — прописку теряет, придется на асфальт возвращаться. Он столько эту квартиру выхаживал, в долги залез… Не думаю, чтобы теперь поставил все под удар.

— Да и мне так кажется, Павел Михайлович. Зачем Курилову нож? С его кулачищами?

— Вот тогда бы уж точно никого искать не пришлось. Остальные в окружении Заславского — дохляки. Нет, он, конечно, не интеллектуал, но и не все ему на ринге отшибли. Осталось маленько. Не вижу я причины, с чего бы ему кормильца своего кончать. Разве, за большие деньги? Но какие, откуда? Кто их мог предложить? Нож, говоришь… Будто специально брошен возле его машины, чтобы показать, — дескать, вот, шел с американцем и, садясь в «вольво», выронил кинжал.

— Но кому еще ронять? Курилов сидел на выходе — двери не отпирали, окна забиты наглухо — установлено. Собственно, на улицу смотрит лишь та кабинка, где обнаружен труп. А уж после того, как он обнаружился, присутствовавшие держались вместе — если не врет вся троица, сговорившись. Хотя, вряд ли…

— Ну, хорошо. Выходит, что выбросить нож мог только Курилов. В кусты, со стороны дверцы водителя. Значит, американец отпадает. Курилов не только тащил его едва не на руках, но и усадил с левой, пассажирской стороны. А вот как мог Глеб вытащить из сумочки Елены нож, если вообще в зал не заходил — это вопрос.

— Да, Елена утверждает, что после того, как она уложила подарок в сумочку, к ней никто не подходил. Женщина она, кажется, неглупая — понимает, что всякая ее уловка и неискренность лишь усугубляют подозрения. Кстати, этот игрушечный посеребренный кинжальчик, купленный скорее всего на дешевой распродаже, ценности не представляет никакой.

— Кто знает — нынче ручная работа в цене.

— Это точно. Вот какой-то знаток ручной работы и соблазнился использовать нож по назначению.

— Игорь, то, что сумку выпотрошили не во время застолья, ясно и ежу. Много ли времени нужно, чтобы раскрыть, выдернуть нож — и под одежду. Заславская, кстати, в пиджаке — нынче модно — и удобно.

— Так значит, убийство произошло спонтанно, решение пришло прямо во время ужина, раз преступник заранее не имел оружия?

— Или счел за благо воспользоваться именно этим ножом. Пока я не вижу в ходе ужина ничего, что заставило бы его принять такое внезапное решение. Обычно в торгашеской среде кипят не столь кровавые страсти. Иная стихия. Поэтому, когда кто-то из спекулянтов сближается с уголовным миром, то обычно с трудом усваивает их жесткие правила, получает весьма чувствительные щелчки… Хотя… Многое зависит от суммы. Когда большие деньги — торгаш идет на многое, когда очень большие — не останавливается ни перед чем.

— Это мы проходили, Павел Михайлович, — про капитал и проценты.

— Тут, конечно, Маркс меня обскакал, не спорю. Проходил ли его наш душегуб, бог весть, но поступил в соответствии. Не устарела формула. А как же! Наши клиенты обогатились новым опытом. Плохо стало в Союзе — бросились в Израиль, в Европу. Там тоже не прижились, не дождались манны небесной. Обратно — и тут не ко двору. Однако теперь Елена Викторовна как гражданка государства Израиль, боюсь, навсегда покинет наши Палестины…

— Стоп, Павел Михайлович…

— По окончании следствия, разумеется. И в зависимости от результатов. А Израиль… Что ж, подождет Израиль…

II

В эти годы Ближний Восток с пугающей скоростью заполнялся выходцами с востока социалистического. В прошлом. Преимущественно советского. Бывшие обладатели серпастых и молоткастых паспортин, сменив их на израильские, либо какие иные, на новой родине продолжали оставаться «русскими». Как и на покинутой отчизне с удивительным единообразием «жидами».

«Жиды» — понятие многослойное. Так, пришлось некогда Заславскому иметь дело с заместителем директора крупного завода. Мягкие, мудрые глаза Александра Александровича Гофмана помещались на крупном, породистом и чрезвычайно носатом лице. Жесткие вихры уже к сорока взялись алюминиевой сединой. И все это — на высоте двух без малого метров, поверх таких могучих плеч, что в лифт Александр Александрович втискивался боком. У любителей покопаться в пятой графе при виде его отшибало всякое желание комментировать его национальную принадлежность. Впрочем, в массе своей люди эти трусливы.

Илья Заславский тоже не был задохликом и за просто так «жида» ему глотать не приходилось, не считая давних стычек с дворовой шпаной. Но то — детство, когда все решали природные сила и темперамент.

В те поры имущественного расслоения не было еще и в помине. Наличность исчислялась в двухзначных цифрах, и ее обладатели могли, в лучшем случае, купить у тех, кто властвовал во дворах, лишь временные поблажки.

Времена превосходства мускулов над кошельком давно канули. Неважно куда — в ушедшую ли юность, в каменный ли век. Так или иначе — безвозвратно. Мощь свою Илья предпочитал, как большинство современных людей, копить в Сбербанке, а не гимнастическом зале. Хотя и прекрасно понимал, что если удастся просочиться в щель «железного занавеса», все эти рублевые накопления — пыль. Годятся разве что на сувениры знакомым, да в качестве напоминания о годах бессмысленной битвы за выживание. Понемногу, однако, притекали к нему и настоящие, твердые деньги.

С переправкой долларов проблем не было. Контрабандистские ухищрения тоже остались в прошлом. Съездить в Венгрию и открыть счет в банке Илья успел незадолго до отмены служебных паспортов.

Купленная им по дешевке у знакомого комсомольского деятеля синяя книжица явила свои достоинства на границе. Однако откупаться все равно пришлось. Не мог же он позволить себе мотнуться за рубеж просто так, с одним только, пусть и важным, но, по сути, минутным делом. Выезжая загрузил машину скобяной мелочевкой в количестве, достаточном для признания в нем коробейника «по гостевой визе». Купцы всех времен и народов делились с таможней. Не стал нарушать традицию и Илья.

Распродавши в Югославии товар по демпинговым ценам, не бросился хватать дефицит. Путь домой лежал через бдительную венгерскую таможню. По совету бывалых друзей обменял динары и форинты на валюту. Полученные бундесмарки оставил на счету в будапештском банке, туда же перевел из Союза выручку за распроданное домашнее имущество. С этого счета деньги Ильи автоматически переместились на новую родину. Благо, банк «Мизрахи» гостеприимно распахивал двери своих отделений в каждом городке Израиля.

Поступление денег оказалось весьма своевременным. Льготные кредиты, 18 тысяч шекелей в год на семью пособия, как будто неплохо. Но не хотелось лезть в эти сети. Не привлекал и режим строгой экономии, на котором сидело большинство эмигрантов. А тратить было на что. Глаза разбегались, растекались шекели.

Ограничивать себя в тратах не хотелось, а всевозможная бытовая аппаратура и мебель в Израиле, как в стране, не входящей в экономические сообщества, стоили весьма и весьма недешево. Разве что немногим дешевле, чем в Союзе. О покупке квартиры и речи не могло идти. За образовавшиеся в совокупности двадцать тысяч шекелей и сарая не продадут. Только если добавить государственную «машканту». Илья же считал, что не для того он вырвался из-под тотальной опеки одного государства, чтобы тотчас попасть под другую. Отказались Заславские и от выгодных условий «Фонда Грусса» — для новых репатриантов. Независимость дороже.

Остались в хорошей, отнюдь не даром снимаемой квартире, среди технических чудес, и во сне не являющихся советскому обывателю, с купленным буквально за гроши «фордом» десятой модели. И вместе с тем — на бобах. Не тех, что с роскошного иерусалимского базара, а тех, что из русского присловья.

Работать не хотелось, но пришлось. Теплый климат позволял почти ничего не тратить на верхнюю одежду, она, впрочем, и стоила-то гроши. В отличие от большинства эмигрантов, в принципе нищих, Заславские в своей тысячешекелевой квартире сидели королями, наслаждались подлинной роскошью.

И работу Илья искал поначалу вовсе не на стройке в компании с арабами. Знал, что деловая жилка в цене, а статья за частнопредпринимательскую деятельность здешнему юристу могла явиться только в бреду. Равно как и прочие сугубо советские нелепости: сроки за коммерческое посредничество и спекуляцию. Проще говоря, торговлю. То, к чему ужесточившаяся советская жизнь двигает многих не хуже мощного бульдозера.

Оказалось, жизнь не дешевеет и здесь. И как ребенка следует воспитывать с младых ногтей, так и входить в деловую жизнь Иерусалима следовало быстро и жестко. Попусту ушло, пропало, растратилось время. Надо было учить иврит, а не бегать по распродажам за барахлом.

То, что узкий конвертик израильского вызова приходит чаще всего от незнакомых людей, знают все. И скрывать это было бы глупо. Заславские же принадлежали к той меньшей части выехавших, направлявшихся если не к родственникам, то к друзьям. В какой-то мере это соответствовало действительности.

С Гришей Фишбейном Заславский в школе не то чтобы дружил. Вернее сказать, и вовсе почти не общался. Для заметного, крепкого, спортивного Ильи такая дружба была как бы ступенью вниз. Маленькому, с детства сморщенному, как подсохшее яблоко, Грише удивительно подходило приклеившееся с легкой руки одноклассников прозвище «Червивый». В ту пору сверстники не сильны были в языках, и им не приходило в голову перевести Гришину фамилию — «рыбья кость», что еще точнее отвечало облику ее носителя.

Сам из семьи глубоко религиозной, но не ставшей от того более зажиточной, Гриша от неотвязных одноклассников спасался различными способами. Иной раз успешно, иной — не очень. Район их девятиэтажек вклинивался в чересполосицу частного сектора. А уж нравы там — оторви да брось. Все это выплескивалось на улицу, по которой ежедневно Гриша шествовал в школу. Идти можно было разными путями, но последний отрезок дороги миновать было нельзя. Там-то и поджидали Гришу сборщики налогов.

Сначала Гриша исправно платил, отрывая копейки от скудных родительских доходов. Мать — почтальон, отец — грузчик в овощном, не много зарабатывающий, зато изрядно попивающий. На их денежки не разбежишься. Неизвестно, виной ли тому не съеденные школьные завтраки, но Гриша рано перестал расти, и среди здоровенных лоботрясов-сверстников выглядел сущим пигмеем.

Платил, пока терпение не лопнуло. В шестом классе есть хотелось нестерпимо и постоянно. Решил спортом заняться, конечно — боксом. Ничего особенного занятия ему не дали, но в желудке после тренировок сосало пуще прежнего. Плюнув на уличные приличия, поплакался учителям. Не помогли ни школа, ни детская комната милиции. Стало хуже. После вмешательства администрации и общественности трое ребят затащили жалобщика на школьный двор. Он не особенно и сопротивлялся, словно загипнотизированный.

Поскользнулся ли тогда у забора Гриша сам — в точности неизвестно. Не так давно он приловчился падать еще до того, как бить начинали. На земле выгибался дугой, суча ногами. На губах вздувались рыжие пузыри. Шептал умоляюще: «Не трогайте меня, ребята! Болен я, эпилепсия. Черная болезнь. Меня бить нельзя».

Врал, конечно. Но пена была вполне натуральной. Слезы ведь уже не действовали. Гришины припадки очень нравились забавникам, они даже девчонок с собой водили смотреть спектакль. Гриша показывал — не жалко. Зато не били. Потом кто-то догадался заглянуть в медицинскую карточку. Гриша был разоблачен. За него взялись пуще прежнего.

И в этот раз не помогло. Трое веселились — Гриша свалился прямо в здоровенную кучу дерьма. Судя по размерам, не могла она принадлежать одному человеку. Однако экспертиза не проводилась. Как уверял потом Гриша, чья-то нога еще и придержала его лицо в смраде и слизи. Впрочем, он не захлебнулся. Ногу убрали, а затем он был отпущен хулиганами восвояси. Его не били, наоборот — обошли стороной.

Возвращался он долго. По грязным щекам текли слезы, смешиваясь с тем, что налипло на них под школьным забором…

Мимо параллельного класса — шел урок физкультуры, мимо своих одноклассников, как бы случайно оказавшихся неподалеку, задворками и проходными дворами наконец он добрел домой. Здесь следует упомянуть, что в числе обидчиков был и Илюша Заславский…

Событие это осталось без последствий. Не считать же наказанием выговоры или там снижение оценок за поведение. Однако с этих пор Гришу в школу и обратно стала сопровождать мама. Благо почту разносила в этом районе. Наказавшие доносчика ходили в героях довольно долго. Не меньше недели.

За время, уходившее на эскортирование Гриши, мать раньше успевала разнести еще и телеграммы. А это полставки. Поразмыслив, она решила пойти на, расходы, но проблему решить радикально.

Разговор с Израилем обошелся в тридцать рублей. Объяснить ситуацию за две минуты не удавалось никак. Брат Гриши, Арон, уехал три года назад, связь поддерживалась лишь редкими письмами да открытками. Не в пример младшему, Арон был крепок и силен, но местной сявотой пренебрегал, обделывая свои делишки где-то в центре города. Если к нему и заявлялись приятели, то исключительно на машинах. А едва ему стукнуло восемнадцать, завел свои колеса. Одевался дорого, как и все его окружение. Родители вопросов не задавали. Любопытство Гриши всякий раз, удовлетворялось подзатыльником.

Жалоба матери шла кружным путем: через Израиль — на соседнюю улицу. Надоумил ее Гриша, ибо уже тогда был не по летам хитер. В свое время были и у Арона стычки с местной шпаной, но после того, как вечно пьяный Митя Ежик, владелец полуразрушенного «москвича», попер на Арона из-за места на площадке перед подъездом и пустил ему «жидовского сопляка», а ароновы приятели явились на трех машинах и учинили такую разборку, что пострадавшие с полгода охали и косились по сторонам, даже Гриша ощутил на себе отсвет грозной известности брата.

Братнина слава грела недолго — Арон уехал, защищать Гришу стало некому. Подросло новое поколение шпаны, которое тоже искало славы, денег на выпивку и нестроптивых девочек.

Арон, очевидно, как и пообещал матери, связался с оставшимися в Союзе друзьями в тот же вечер. Потому что следующий день в районе ознаменовался грандиозной экзекуцией. Хулиганы, получив сначала физическое, а затем и моральное внушение, от Гриши отстали…

К двадцати одному году Гриша окончил университет, получив диплом экономиста. Защитился с блеском. Понадобились водительские права — приобрел и права, за смехотворную сумму. На экзамен даже не показался — с его координацией движений провал был гарантирован. Это обошлось в дополнительные две сотни. Дяди из ГАИ через инструктора передали водительское удостоверение.

Таким образом, отбыл Гриша к брату во всеоружии. Писали оба не часто, погруженные в деловую жизнь, располагающую к экономии времени. Но фотографии, вложенные в письма, свидетельствовали — живут весьма не бедно. Сияющий белизной, легкий и в то же время солидный особняк на фоне тропической растительности, шикарные модели машин, ну и прочее.

Старшее поколение Фишбейнов в дорогу, однако, не собиралось, вкушая уют в двухкомнатной квартире, где потолок начинался сразу над дверью. Папе-Фишбейну хватало на выпивку, а мама была довольна, когда доволен папа.

Сыновья звали, этого требовали приличия. Со временем пришли и вызовы — по два на каждого родителя. Сначала от Арона, затем и от Гриши.

Получил вызов и Илья — Гриша обещал. Внутри на двух языках: «Настоящим Министерство Иностранных Дел Израиля подтверждает приглашение на постоянное жительство в Государство Израиль нижеперечисленных лиц»…

И лица рискнули. После долгих, как водится наверное у всех эмигрантов, сборов и изучения противоречивых сведений о новой родине, решились. И едва решение было принято, Илья, будто освободившись от сомнений, стал отвечать на вопросы любопытствующих умно и убедительно. Словно читая Агаду в ночь пасхального седера за праздничным столом. Как старший и более опытный, раскрывая глубокий смысл и значение отъезда не хуже, чем праздника Песах.

Старая вражда между одноклассниками утихла еще в Союзе, в свое время перепало обоим, — и Илья ехал в Иерусалим не в никуда, следуя формальному вызову, но к другу, родственной душе. Новый, несоизмеримо более красочный мир, ощущение прочности, состоятельности и уверенности в себе… Слепящая, желтковая желтизна палящего солнца отражалась в телах автомобилей, — стремительных, ярких, приемистых. Свободные, раскованные люди в легкой хлопковой одежде, спадающей мягкими складками. Плоть прикрыта едва-едва, на самой грани приличий. Кожа всех оттенков смуглости, но преобладает золотистая бронза.

Аэропорт Бен-Гурион не поражает воображение путешественника. Но едва ли есть еще в мире другой, где царило бы такое цепенящее напряжение и тревога, доходящая до паники.

Бывших соотечественников Илья узнавал в аэропорту легко. Хотелось думать, что сам он не похож на этих растерянных переселенцев. Мечущиеся, любопытные, тревожные взгляды, судорожные движения рук. Да и одежда… Вновь прибывшие были экипированы чересчур добротно, в самое лучшее, тогда как старожилы Израиля одевались без претензий, заботясь лишь об удобстве.

Яркий микроавтобус бодро помчал Заславских в Иерусалим. Глаза разбегались от пестроты окружающего, и потому показалось, что доехали неожиданно быстро. Анечка прилипла к окну. Илья тоже глазел по сторонам, словно прозревший слепец.

Дом Фишбейна не обманул ожиданий, хотя в этом, не самом бедном районе Иерусалима, по соседству возвышались строения и пошикарнее. Однако и Гришин особнячок был превосходным и замечательно удобным. Просто — мечта.

Прежний владелец — кривоносый мебелеторговец Бельфер переселяться из престижного района не имел никакого желания. Закрепился он здесь давно, жил в достатке, дело было налажено и особых хлопот не доставляло. Впрочем, жил — неточное слово. Вернее будет сказать — заглядывал сюда. Своей единственной дочери Симе Бельфер купил квартиру с двумя апартаментами в фешенебельном пригороде. Выйдя замуж пару лет назад, Сима, к превеликому сожалению доброго папы Бельфера, детей не имела, и лавочник занимал в квартире одну из спален. Однако, не пренебрегая женским обществом и имея живой нрав, частенько ночевал и в старом особняке.

Дом хорош, хорош и район, но весьма неправеден был путь к нему нового хозяина. Недвижимость в престижном квартале стоит не просто дорого — как правило, никто ее и не продает. Разве что за какую-нибудь головокружительную сумму. Гриша же Фишбейн вовсе не был склонен переплачивать. И не его заслуга в том, что во время переговоров приведенные аргументы оказались более чем убедительными.

Напротив и чуть наискось, в особняке более массивном, с претензией на величие — как и его хозяин, обосновался Нельсон, дядя Гриши и Арона. Именно от него и пришел в их квартиру в Союзе первый вызов. Серьезный, солидный, важный дядя. Выражение: «Попался Нельсону — сдавайся без боя» стало расхожей поговоркой. Поистине Яков Моисеевич Нельсон был похож на победителя в Трафальгарской битве. И дело было не только в отсутствии одного глаза. В свои семьдесят шесть лет Яков Моисеевич держался прямо, говорил зычным басом, не понижая голоса даже со старшими по положению. Хватка и несгибаемый дух старика были известны повсеместно. Фундамент его благополучия был незыблем.

Верой и правдой служил Нельсон своей тайной организации, возглавляя ее местный филиал. И не ради денег, поскольку имел все, что хотелось. Разумеется, не по меркам рокфеллеровского клана, но во всяком случае, расходы большие и малые не ставили его в тупик.

Жил он дерзко, словно и не помышляя о конце. Ему доставляло удовольствие громогласно напомнить должнику о просроченном платеже, хотя и случалось такое редко. Снисхождения просить у него было бесполезно, все равно, что обращаться с петицией к фаянсовому биде.

Небезосновательно бытует мнение, что стиль жизни человека меняется с большим трудом. Кто как жил на воле — так живет и в тюрьме. Как в одной стране, так и в другой. На своем веку Нельсону приходилось заниматься физическим трудом единожды — на лесоповале. После чего он и приобрел две малоприятных вещи — основание для экзотической клички (подлинная его фамилия была Нейсон) и приговор к высшей мере наказания именем РСФСР, имея уже «по первой ходке» «четвертак».

Для Нельсона политика всегда оставалась «темной лошадкой». К советской власти был лоялен. И в лагере, в незабвенной Дудинке был в числе прочных опор администрации. Не давали поднять головы изменникам родины. Их, «пятьдесят восьмых», и за людей не считали старожилы лагеря. А кто в Дудинке мог продержаться, и не только продержаться, но и радоваться этой, с позволения сказать, жизни? Ну, администрация лагеря, да еще, пожалуй, уголовники из авторитетов.

С головой погрузился в «отрицаловку» и Яков Моисеевич, в ту пору именовавшийся Яшка Жмур. Звали его так за нелюбовь оставлять живых свидетелей своих дел. Если бы всплыло все, что за ним числилось, и без того суровый приговор суда показался бы игрушечным.

Тридцать второй год на Украине был еще менее сытным, чем его предшественники. Страна рвала жилы в индустриализации, рукоплескала арестам и приговорам ненавистным врагам народа. С ужасом узнавали, что арестованы вчерашние друзья, соседи, родные. И опасливо толковали среди своих, что сколько ни гни спину — все равно жизнь лучше не становится.

Что говорить, если и на хлебородной неньке-Украине голодное опухание стало обычным делом? Рабочих еще подкармливали, но только за счет того, что удавалось отнять у села. Крестьяне были ограблены и брошены на произвол судьбы.

Яшка рос жилистым, мосластым, и к восемнадцати годам, когда плоть его налилась, страдал от одного желания — пожрать. Его не влекла перспектива ворочать чернозем на колхозных полях вместо трактора, так же мало прельщался он и военной карьерой. К перспективе влиться в буденновские лавы относился прохладно…

Затея дядьев и шустрого Мыколы из соседнего села пришлась как раз на начало призывной кампании. Из села перебрались в лес — дальний, незнакомый, чужой. Народ подобрался не из робких, и сколько душ тогда было загублено — Яков Моисеевич счета не вел. Обосновались в чащобах всерьез и надолго, хотя и приходилось временами менять базу. Оно, конечно, советской власти не было особого дела до ограбленных, а все ж обстоятельные селяне лишний раз рисковать не хотели. Благо, кони были добрые, подводы справные — дороги не боялись, но и далеко от кормилицы-«железки» не уходили. Да и кому они нужны? Кого потрошили-то? Спекулянтов, мешочников. У власти дел по горло — «политиков» ловить, недовольных. Впрочем, среди «спекулянтов» попадались и люди из тех мест, откуда пришел Яшка с дядьями: исхудалые, черные, с потухшими глазами, жались на крышах вагонов, как перепуганные овцы.

Лихо метал «ворошиловский стрелок» Яшка стальные крюки на крышу последнего вагона, не промахивался. Глядишь, человек пять-шесть с узлами и свалилось. Веревка держалась, привязанная к березе. Бывало, и не убивались до смерти. Ну, да не до них — интересовались вещичками. Люди-то самое ценное на себе прячут. Золото, часики, реже — деньги. Справные хозяева с Западной Украины, куда тянулись мешочники, предпочитали натуральный обмен.

Если кто из зацепленных крюком и оставался жить, то ненадолго. Свидетелей лесовики не желали. Убивали поспешно, деловито, как и все, что делали своими мозолистыми крестьянскими руками. Патроны экономили, били из обреза в лоб, реже — в затылок. Как-то так получалось, что лежали свалившиеся мешочники обычно лицом кверху.

За неделю (хотя и работали не каждый день, осторожничали) набили две подводы добром. Домой ехали не таясь, по шоссе. Проселков избегали: бандюг и без них хватало. Себя добытчики к таковым не причисляли. А властей чего бояться — столько тогда по голодным дорогам всякого народу тащилось…

Застава на шоссе не была неожиданностью. Хуторяне столкнулись с ней, когда гнали пустые подводы в обратном направлении. Не пустые, а для вида груженные порожними сундуками. Совсем без ничего не поедешь, недолго и на заметку попасть. А так — сундуки и сундуки. У едущих на запад вещи не трогали.

— Гей, хлопцы, гарно расторговалысь? Скильки стоимо, такой валки не бачилы! Грабуете Украйну! Тильки марно — нема вам шляху до москальщины.

Один из дядьев стал заливать, что продукты большей частью заработаны в хозяйстве. Пригодились тут и бутыль самогона, и шмат сала. Пост сдался. То же случилось и на втором. Пропустили, предупредив, что третья, последняя застава не пропустит и за сало.

— Та куды воны подинуться, вси люды, — успокаивал Мыкола спутников, и прежде всего — себя.

И действительно, третий никуда не делся — пропустил. Правда, плата была куда большей. Румяного молодчика в новенькой, еще хрустящей гимнастерке, Яшка запомнил еще по дороге «на работу». Как-никак, первая застава. Это потом все они смешались в одно лицо в его памяти. Седой, сморщенный командир заставы в вытертой кожанке поглядел на подъезжающие подводы и коротко отрубил: «Заворачивай!». Не помогали ни уговоры, ни сало, ни открывающая все двери бутыль.

Проезжающие помялись, коротко переглянулись. Картина ясная: шлях пустынный, пост несговорчивый… Обрезы прыгнули в руки, будто сами собою. На подобный случай давно было договорено, что каждый берет противника, стоящего напротив. И надо же было такому случиться: оба дядьки стрельнули чисто, каждый снял своего, а Яшка да Мыкола с одним пацанчиком не могли управиться. А на все нужно время: пока добили, пока в лес подальше отволокли… Местный народ привычный к стрельбе, и не почесался бы никто. Ушли бы, еще чуть — и растворились бы на боковых тропках, а там и до своего села недалеко. И надо ж было, как на грех, оказаться вблизи красноармейскому полуэскадрону, — учения, что ли, шли у них?

Только услыхав гиканье и стук копыт, Яшка понял, что чувствовал прошлой ночью усатый степняк на обочине «железки», когда тянул черные руки к его обрезу и молил: «Не треба, не треба!»

В перестрелке дядья погибли. Мыколу развалила надвое кавалерийская шашка. Яшка не был дураком и сопротивляться не стал. Только молил пощадить, говоря, что ему всего семнадцать и он случайно сюда попал. Вымолил — на месте не шлепнули, повезло и на суде. Судили-то его как пособника спекулянтов, а не бандитов. Яшка на допросах лишнего не вспоминал. Сказалось и содействие, оказанное чекистам, интересующимся камерными новостями. И раскрытый им пусть не заговор антисоветский, но что-то вроде того. Дали «четвертной». К началу войны Яшка был в зоне уже в числе авторитетов…

Поработал он в тылу на победу. Когда в Дудинку приходили караваны с поставками по ленд-лизу, вырвавшиеся из-под бомбежек, на разгрузке людей гибло, как на передовой. Трюмы осушали, стоя по грудь в воде. Люди мерли, как мухи осенью. Да и кто их за людей считал, особенно «политиков»! Замполит, помахивая маузером, посмеивался: «Я вам — советская власть, ствол и прокурор!»

Тяжелы мешки с подмокшей мукой. А жизнь человечья коротка. Поднимаешь мешок, а мука сверху коркой каменной взялась, в горбу впадину выдавливает.

И упаси бог хоть горсть муки в рот. За кражу, лишнее слово, саботаж — пуля. Не наказывали лишь за один вид саботажа, это когда люди в трюм кидались. Головой вниз, чтобы наверняка. Из партии в восемь тысяч через месяц едва восемьсот политических оставалось.

Уголовные приловчились: из-за пайки, а то и из-за носков подманят «политика», а то и своего же уголовного покурить неподалеку от пустой бочки. За щепоть махры любой на край света готов. Много ли силы надо, чтобы оглушить ослабшего, дистрофика, доходягу? Оглушенного за ноги — и головой вниз. Многих Яшка и в одиночку перекидал, а вдвоем все же сподручнее. Был у него верный напарник, жаль, пришлось зарезать — раньше Яшки освобождался, еще и челюсть в золоте. Несправедливо!.. Да не подрассчитал Яшка малость.

Прошли военные годы, когда жмуров списывали тысячами, и не «политик» его дружок был, а честный вор. А самое главное — всем уже намозолил Яшка глаза. И ведь что обидно: конец срока подходил, так еще и отец народов умер, амнистия шла. И из-за какой-то паршивой челюсти так залететь! Да он бы на воле!..

Дальше, как водится: пришла беда — открывай ворота. Яшка пробовал уговорить сначала «кума», которому служил на совесть, потом следователя. На заслуги свои хотел глаза открыть, как с врагами народа боролся. Но мальчишка попался — тот еще крендель! Слушал, любопытствовал, подробности переспрашивал. В общем — на суде Яшка шел на верную «стенку». Повидал он достаточно на веку, знал, когда «прислоняют»…

На последнем заседании прокурор попросил для подсудимого «вышку» буднично, словно одолжался у приятеля по мелочи. Приговор, как известно, должны были выносить на следующий день. Да чего еще ждать? Мальчишка-следователь яшкины подвиги в лагере так расписал, что удивительно, почему его до сих пор не расшлепали? Руки были еще свободны, конвой не торопился с наручниками.

Яшка на мгновение спрятал лицо в огромных длиннопалых ладонях, утопил в горсти переносицу. Пальцы-клещи судорожно сжались. Бросились конвойные, навалились. Поздно! Яшка вырвал из пустой кровавой черной глазницы мокрый, трепещущий сгусток. Пошатнулся, расхохотался безумно, поднес добычу к губам, лизнул, затем отвел руку, словно передумав. Конвой, всего навидавшийся, оторопел.

— Нет, не стану, однако… Разве я жадный? Не-е-т… — зубы его скрипнули. — Это вам жалко, что зубки у меня золотенькие. На вот тебе, ешь — у тебя ведь таких нет… Мяконький!.. — И швырнул в окаменевшего, съежившегося прокурора кровавый комок глаза. Опомнившийся конвой кинулся вязать его.

Суд, естественно, был отложен. Долго мыкался Яшка по больницам. Осклабляясь, отзывался только на адмиральское прозвище. Часто закатывал буйные припадки. Так что в конечном счете оказался в печально знаменитой Днепровской спецбольнице. «Вышку» ему заменили пятнадцатью годами, и припадки мигом прошли. Освободившись после «пятнашки», Яков принялся обивать пороги ОВИРа.

Туго выпускали в конце шестидесятых, но явление седого, костлявого, длиннорукого циклопа с фантастическим лагерным сроком проняло и толстокожих овировцев. Пару раз Якова привычно отфутболили по инстанциям, пока ему не удалось выяснить, кто конкретно может решить его вопрос.

Выстояв очередь к вальяжному, блистающему благородными сединами чиновнику, Яков вошел в кабинет, улыбаясь до ушей. Улыбка эта была ужасающа. Казалось, черная впадина глазницы смотрит зорче, нежели уцелевший глаз. Однако чувствуя себя на своей территории под защитой закона, хозяин кабинета не растерялся, привыкнув, что и более значительные люди пресмыкаются перед ним.

Яков сделал два неслышных шага по ковру и оказался рядом с чиновником. Нагнулся — и лицо его зависло в сантиметре от начальственного носа. Еще шире улыбнулся, выпрямился, с достоинством отряхнул лацкан пиджака, сшитого у лучшего портного. Это не понравилось. Чиновник любил в просителях скромность. Изложив в краткой и доходчивой форме свою автобиографию, Яков четко сформулировал дальнейшую программу.

— Мне здесь оставаться — все равно тюрьма. Я там сорок лет отбухал — поздновато перековываться. А кушать мне надо много, поправляться. Так что сделай доброе дело — гони меня к чертовой матери. Людей пожалей… А нет — так у меня за жмуриков два срока, третий будет — за тебя…

Чиновник предпочел не рисковать. Даже не намекнул на компенсацию за труды. Да и кто бы ему дал? Пусть спасибо скажет, жив остался.

Через три месяца бетон аэропорта Бен-Гурион покорно стелился под неторопливыми подошвами Якова Моисеевича. Встречающие были немногочисленны, но выделялись среди толпы. Коллеги, единомышленники. Из тех, что доставили столько хлопот полиции за относительно недолгое пребывание в Израиле. Интерес к ним проявлял даже «Моссад», пренебрегающий мелочью. Крупные политики делают большие деньги, большие деньги делают крупных политиков.

Свое место в жизни Яков Моисеевич, теперь уже навечно Нельсон, определил давно и не в Израиле. Специфическая слава, не знающая государственных границ и овировских проволочек, его опередила.

Так что у израильских друзей были основания относиться к могучему старцу со всей серьезностью. И все же неловко пожилому человеку самолично мараться на «мокрых» делах. Мозговой центр — вот его функция. Приказы Нельсона исполнялись без промедлений, и невзирая на преклонный возраст, он лихо управлялся со своим беспокойным хозяйством. Бунтовать против него никому и в голову не приходило.

Он был вполне удовлетворен. Сладость власти, почет, лесть… За двадцать лет он не только неизмеримо упрочил свое положение, но и вырастил дело, наладил прочные связи. Все у него было, и лишь одного просило сердце. Наследника! Но тут не помогало ни искусство наиопытнейших путан, ни особый режим питания, ни восточные стимуляторы, стоившие бешеных денег. А ко всякого рода новомодным штучкам вроде искусственного осеменения Нельсон относился брезгливо, считая их извращением. Со свойственной лишь выходцам из России, и то старой закалки, категоричностью не терпел в этой области никаких отклонений. Для своих. Хотя в контролируемом организацией районе исправно функционировал, принося доход, Клуб сексуальных меньшинств.

Что ж, деньги не пахнут. Купюры от педиков ничуть не хуже, чем от торговли наркотиками. Здесь не стоит связываться с обычными торгашами, которые ни в чем таком не замешаны. Полиция в Израиле грамотно «ловит мышей». А с советскими олим и вовсе не церемонится. Богатый, бедный, безработный или уважаемый мафиози — один черт. Нет уж, лучше обирать тех, у кого рыльце в пушку.

Кандидатов в наследники под рукой было — пруд пруди, но наследник должен нести частицу его крови. Может, хоть тогда можно быть спокойным, что не получишь от него пулю, чтобы побыстрее освободилось кресло босса.

Вспомнил о племянниках. Первый, Арон, подошел сразу — со взгляда. Рослый, неглупый, с гибким умом. За восемь лет в Израиле прочно укоренился в новой среде.

Тот, кто рос и закладывал основы своего дела в условиях нашей страны, не пропадет в любом зарубежье. Не слишком плодородная щебнистая почва страны предков оказалась благотворной для Арона. Он не прогадал, когда в Италии, на перевалочной базе эмиграции отказался от возможности проследовать в Штаты.

Не любя дешевой шумихи и саморекламы, слова «мафия» и «рэкет» Арон Фишбейн исключил из своего лексикона. И уж тем более избегал всякой причастности к политике. Зато в экономику Арон если и не ворвался, то вошел уверенно, с высоко поднятой головой. Терять ему было нечего, «кроме своих цепей». Этим его сходство с пролетарием и ограничивалось.

В Израиле господствовала местная мафия — и появления иной не предвиделось. Глупо выходцам откуда бы то ни было пытаться наводить свои порядки. Возмездие не заставило бы себя ждать. Безотказных «узи» хватало и у порядочных людей. В воюющей стране привыкли работать одной рукой, другую положа на автомат.

Но пополнение прибыло дерзкое. Ведь известно, что «русская» мафия даже в Штатах своей жестокостью превзошла неукротимых, «без заднего хода» чернокожих. Не говоря уже об опутанных религиозными и патриархальными условностями итальянцах.

Новички с жадностью бросились захватывать контроль над чужими отраслями и территориями. В ходе борьбы «русские», не колеблясь, уничтожали любую помеху. Попутно гибло множество людей вовсе непричастных, но это никого не беспокоило — на том свете разберутся. Те, что выжили, закалились в боях, и власть, опирающуюся на страх, приобрели немалую. А у кого власть — у того и деньги. Эта, вполне советская истина, не подводила и здесь.

После того, как Нельсон посоветовал соседскому лавочнику Бельферу продать свой дом, тот практически не колебался. Бизнес есть бизнес. Дом за жизнь — сделка небезвыгодная. Да и не бесплатно же. При всем своем влиянии Нельсон палку не перегибал, последнего куска не отнимал. Словом, жилье братьям Фишбейнам было обеспечено.

Не ошибся в племяннике Яков Моисеевич. Угадал родственную душу. Арон оправдал все ожидания. До появления резких, озлобленных, держащихся стаями советских олим, наркотиками торговали бессистемно. Цены держались примерно на одном уровне, постоянным покупателям давались скидки, опасливо шли на контакт с чужаками. А без риска в торговле, тем более незаконной, нет и прибыли.

Из тех, что явились из Союза, многие сами сидели на игле. Израиль показался им райскими кущами. Наказания за торговлю наркотиками — смехотворны. Некоторые разновидности и запретными не считались. Гашиш, например, курили в открытую, считая чем-то вроде традиционного национального продукта. Все громче поговаривали о том, чтобы заимствовать опыт Западной Европы, в которой кое-где уже благоразумно снабжали наркоманов одноразовыми шприцами, а при «ломке» — инъекцией. Боязнь эпидемии наркомании уступила место угрозе распространения СПИДа.

В волны наркобизнеса не преминул окунуться и Арон. Сам «двигаясь» только от случая к случаю, с выгодой поставлял новым соотечественникам «лекарства», преимущественно опий. Реже, и тем, кто побогаче, — героин, новомодный крэг. Крохи, которые складывались из выплат торговой шушеры «за спокойствие», теперь вспоминались со смехом. Какое могло быть сравнение с неисчислимыми прибылями наркобизнеса! Нет, «опекать» торгашей не прекратили, но рвения несколько поубавили, эта сфера стала второстепенной. Деньги оттуда текли, тем не менее, исправно, и вся задача состояла в том, чтобы рассчитать подати, не переборщив. А это задача не из легких, ибо обирать сытую, зажиточную дичь куда выгоднее

Строго говоря, братья Фишбейны Якову Моисеевичу были двоюродными племянниками. Их мать не была родной сестрой Нельсона, носила другую фамилию. Все это, однако, не сказывалось на его отношении к ним. Дело и имущество должны быть переданы достойному…

Но не удалось Грише обнять брата. В аэропорту его встречал седой, согбенный дядя. По сторонам щетинились букетами роскошных желтых роз плечистые парни. Все как на подбор — рослые носатые, с хищными ощупывающими взглядами узких глаз. Строгие костюмы из темной ткани выделялись в пестроте млеющего от жары аэровокзала.

Не было радости в этой встрече. Арона похоронили двумя днями раньше.

Скорбно склонив голову, Нельсон сказал Грише:

— За нами дело не станет. Отомстить сможем. Знать бы только, кому. Ищем. Хорошо опрашиваем, лучше полиции. Твой теперь час настал. Назло этому быдлу, ты должен дело брата продолжить. Твое и мое дело. А кто руку поднял — найдем и отрубим.

Не нашли. А ведь спрашивали умелые мастера, рукастые. Слишком многих Арон держал своей мертвой хваткой. Налоги высасывали кровь, тормозили дела. Чье-то терпение лопнуло. Автоматная очередь буквально рассекла пополам крепкое тело Арона прямо у белой стены его дома. Нынешнего владения Гриши.

Таким образом младший Фишбейн унаследовал от брата и должность. Поначалу взяли его на испытание. Нельсон вряд ли дал бы поблажку и племяннику, окажись тот бестолочью. Но этого не потребовалось. Сгодился Гриша в бухгалтеры мафии. Приходилось и кассировать, иной раз суммы доходили до сотни тысяч в неделю. Старались не накапливать, поактивнее «отмывать» через банки.

От участия во взимании недоимок Гриша благоразумно отказался. Ограничился тем, что, отменно быстро войдя в курс дела, не упускал из виду наиболее шаткую часть господ плательщиков. Знание всех действующих факторов определяло и дифференциацию сумм налога. Но, разделяя стремление дяди Якова отомстить за смерть брата, судьбу его разделить Гриша вовсе не стремился. Оттого и не выколачивал последнее, давал жить людям. Но и себя не забывал. Счет в банке «Тфахот» подрастал. Трат, собственно, больших и не было. Девочки с покровителей денег не брали (а Гриша был падок), ну, а сколько там можно истратить на еду и нечастую выпивку?

Вспоминалась жизнь в Союзе, тоскливая пустота в карманах, бессилие перед шпаной. Сюда бы их!

И все же каждую весть оттуда впитывал с жадностью. Казалось бы — чего хорошего, а любопытно. Ностальгия не ностальгия, а есть все же что-то. А тут и живая весточка подоспела. Заславских в аэропорт Гриша встречать не поехал, но в доме принял. А когда Илья горделиво сообщил, что на счету у него больше двадцати тысяч, еще больше потеплел, забыл старые обиды. Вызвал своего маклера, и в тот же день они справили новоселье.

Устраивались Заславские основательно. Учили язык в ульпане, по вечерам по очереди водили Анечку в клуб для детей олим. Не за бесплатным пирожным — ради общения. С отвращением Илья разглядывал дышащие тупым усердием лица соседей по кварталу. Но в чем-то и завидовал им. Привезенные деньги неудержимо таяли. А те, кто приехал «пустышками», понемногу, но уверенно подкапливали шекели, отказывая себе в земных радостях.

Илья же работу найти пока не мог. Намекал Грише, но тот — важная персона, вечно занят. А первая заповедь для олим гласила: «Не унывай, будь жизнерадостен и процветай». Даже если твои дела совсем плохи. Неудачники обречены, их сторонятся, о них просто забывают. Работай локтями, прорывайся в первые ряды. Иной раз приходилось завидовать даже ветеранам войны, инвалидам. Не говоря уже об узниках какого-либо концлагеря. В отличие от преемников Сталина, администрация объединенной Германии исправно переводила им приличную пенсию-компенсацию в самой уважаемой валюте мира.

Как Илья не усердствовал, приблизиться к некогда столь презираемому Фишбейну ему не удавалось. В редкие встречи Гриша традиционно ссылался на массу дел и бурчал что-то вроде «увидимся позже». А между тем за три месяца кошелек Заславских совсем отощал. Тоже мне, старый друг называется (Илья так считал уже почти искренне)!

Жидкая тень деревьев не спасала — улицы были раскалены, как духовые печи. Ветер горяч и влажен, его можно пощупать. Но и в эту невероятную жарищу лучше кондиционера взбадривало сознание того, что близки перемены к лучшему.

Эйфория у Заславских миновала далее быстрее, чем обычно у олим. Разумеется, их здесь ждали, как и всех прочих. Старались сделать адаптацию менее болезненной, создавали условия. Но это все относилось к тем, кто собирался работать руками. А заниматься физическим трудом Илья как раз и не намеревался. Работа — дело других, его занятие — стричь.

Наконец-то Гриша отозвался на настойчивость Ильи. Смилостивился, не бросил «приятеля» в одиночку барахтаться в бурных житейских волнах Иерусалима. Поддержка Фишбейна к тому времени уже кое-что значила, хотя и официально Нельсон еще не объявил его своим преемником. В этом, однако, мало кто сомневался.

Бизнес — вот его дело, но не торчать же у обочины дороги с лотком апельсинов или плоских лепешек-питы, — думал Илья. А до торговли американскими автомобилями или чем-то не менее пристойным нос пока не дорос. Денег для крупного дела банк не даст, и будет прав. Израиль нуждается прежде всего в мозолистых рабочих руках. Предпринимателей — в избытке. Больше разве что писателей и всякой журналистской братии.

Щупальцы одноглазого Нельсона простирались и в легальный бизнес. Именно поэтому в весьма короткий срок Гриша «сосватал» для Ильи лавку плетеной мебели того же старого Бельфера, которая располагалась под рукой, за углом. Торговать почти по-домашнему — милое дело. Невелик Израиль — полоска земли между Средиземным морем и рекой Иордан, а все же лучше сидеть дома, чем мотаться в разъездах. Не говоря уже о путешествиях на Западный берег, за «зеленую линию». Туда Илью и вовсе не тянуло. Да и товар ходовой. Легкий, современного дизайна, отменно подходящий к жаркому климату.

О том, что за помощь с Гришей придется рассчитываться, сейчас думать не хотелось. Хоть убей, не воспринимал его Илья как мафиози, еще и с положением. Однако все говорило об этом, даже покорное согласие бывшего владельца лавки расстаться с ней.

Хотя, тут было наверняка и другое. Бельфер исправно платил дань, а к таким людям мафия относилась бережно, с уважением. Расстаться с лавкой его, как это фантастически ни звучит, заставила иракская ракета, накрывшая шлейфом осколков домик его бывшей жены на другом конце города. Погибли жена и младшая дочь. Раздавленный горем, Бельфер решил уйти на покой и перебраться в религиозный квартал. Черные широкополые шляпы и длинные, до колен, кафтаны, не знавшие бритвы бороды разной степени седины и шоколадные трубочки завитых пейсов — все это будило в нем ностальгические воспоминания и обещало покойную, целомудренную старость, посвященную общению с мудрыми и достойными людьми. Какой суетой теперь казалась эта беготня за каждым шекелем, налоги рэкетирам, трусливое подторговывание марихуаной…

Словом, к вящему, удовольствию сторон магазин плетеной мебели должен был сменить хозяина. Помимо облагаемых налогом банковских операций при продаже, сведенных к минимуму, основная сумма должна была вноситься наличными. Счет свой Илья опустошил подчистую именно для этой цели. Собственно, официально покупка совершалась за счет предоставляемой ссуды. Деньги правительства. Своих дай бог хватило бы на «верхушку»! Все это поразительно напоминало Илье приобретение автомобиля в Союзе. Только здесь налоги были куда более серьезные.

Сгорая от нетерпения, Заславский ждал Фишбейна. Волнение прятал поглубже. Впрочем, волноваться не стоило. Гриша явился вовремя, он не позволял себе демонстративных опозданий, подобно другим недавним пурицам. Елена с Анечкой поспешили в ульпан, оставив Илью с гостем наедине.

Но оказалось, что беседа откладывается.

— Подождешь час. Не больше, — заметив разочарование, почти уныние на лице собеседника, Гриша развел руками, как бы напоминая о том, кто какое место занимает. — Срочно Нельсону я понадобился. Он, кстати, в курсе твоей покупки, одобряет. Деньги взял?.. Молодец. Там у дяди и мебельщик напутствие получает. С ним и приеду. Мне самому не с руки. Да, тут должен парень подъехать — я ему дал твой адрес. У нас дела с его киббуцем… Пусть подождет. Все, я отвалил.

И действительно — шустро отвалил на возмутительно комфортном «ягуаре». Куда девалась былая Гришина робость и нерешительность? Быстрый, уверенный, властный…

Илья пытался расслабиться. Стыдно признаться, но приходилось заискивать перед некогда откровенно презираемым Гришкой. В портфеле лежали пятнадцать тысяч шекелей. Это для Бельфера. Тщательно запер дверь за гостем и сел ждать…

Неуверенно тренькнул дверной звонок. Илья, стряхнув грезы о деловой будущности, выглянул. Перед домом рядом с запыленным «ниссаном» озирался по сторонам высокий, сутулый, дочерна загорелый парень в потертом комбинезоне. Типичный труженик полей. На Илью уставился почтительно, словно на некое начальство.

Прикинув, кто бы это мог оказаться, — с момента отъезда Гриши не прошло и получаса, — Заславский пригласил парня в дом,

— Проходи, не стесняйся. Чего на улице торчать?

— Да я, да мне… — замялся парень, но вошел.

Вытер тщательно ноги, затем аккуратно снял на пороге комнаты башмаки.

— Я собственно, на минуту. У меня самолет скоро. Мне только передать господину Фишбейну, — расстегнул молнию на пухлой сумке. — Вы ведь тоже недавно из Союза?

Говорил он по-русски практически без акцента, и не трудно было догадаться, что перед Ильей — недавно прибывший земляк. Выходцы из огромного Союза — самая многочисленная алия — здесь сплошь числились земляками. И снимающий пенки безо всякого труда Гриша, и этот, не блещущий, видно, умом, трудяга. Из тех, кто не в силах выдержать «прямую абсорбцию» — непосредственно включиться в жизнь, самостоятельно найти работу и жилье, и потому обитают в одном из четырех десятков «центров абсорбции».

Давно Илье не выпадало случая поговорить с кем-нибудь в покровительственном тоне. Его превосходный летний костюм представлял собой разительный контраст с потрепанной одеждой работяги. И парень внимал ему завороженно, словно пению сирены. Однако минут через десять встряхнул головой, отгоняя наваждение, виновато, совсем по-детски, заулыбался.

— Но что же мне делать? Лететь ведь надо. Вы же знаете, меня ждут. Встречать приедут — а меня нет? Не могу я больше ждать.

Илья многозначительно кивнул, не желая показать своей непосвященности. Парень совсем скис.

— Черт меня дернул написать в анкете, что я христианин! Думал — свобода, все можно… В Союзе пятая графа… А тут то же самое — только вместо национальности вероисповедание! А как было не признаться? Кто бы мне жениться разрешил? Везде одно и то же — брак еврея с женщиной другой конфессии — греховен, почти преступление. А мы хотим официально. МВД меня вызывало… А в результате — выдали вместо израильского паспорта пропуск для лиц без гражданства! Теперь ни в один компьютер на бирже труда не всунешься. Конец льготам. А тут зуб заболел — готовь двести долларов. Э, да что там! Надо лететь, а тут это поручение — передать господину Фишбейну от наших эти доллары. Скоро ли он, может, вы позвоните?

Набирая номер, Илья вспомнил объявление в утренней газете: «Баптисты Бельгии и Швеции примут эмигрантов-христиан из Израиля. И дальше несколько адресов. Телефон Нельсона раз за разом отвечал короткими гудками. Пробиться не удавалось. На парня жалко было смотреть.

— Если я не выеду через десять минут, я опоздал. Кошмар! Пожалуйста, позвоните еще!

И — о, чудо! — телефон ответил важным басом Якова Моисеевича.

— А, Илюша! Слышал о тебе от Гриши. Что ж, лавка — дело хорошее. Глядишь, и мы подсобим. Держись за нас, не прогадаешь. Что? Какой парень? Не может быть! А плевать мне на его самолет. Говорить мне с ним не о чем. Нет, не надо трубку передавать. Гриша с этим лавочником уже выехали. Получаса не пройдет, будут.

Труженик киббуца смотрел Заславскому в лицо собачьими глазами. От волнения Илья забыл и о маске респектабельности, натянутой на себя. Как убедить этого упрямого парня дождаться? Ведь это, наверное, важно. А ведь он неминуемо опоздает, пока треклятый Гришка возится где-то…

Парень выложил три тонких пачки долларов на легкий плетеный столик (и здесь эта мебель!).

— Ну, может быть, я вам оставлю? Пересчитайте, пожалуйста.

Илья пошелестел банкнотами. В каждой пачке по сто пятидесятидолларовых бумажек.

— Но я не знаю… Тебе что, расписку дать?

— Какую расписку! Не в Союзе живем. Кто такой Нельсон и у нас в киббуце знают. Считай, за полцены отдаем. Сколько тут долларов, столько шекелей мне причитается. Где еще такое видано? Доллар — шекель! Да разве против Нельсона попрешь! И доллары эти, видать, в «отмывке» нуждаются. Потому и не через банк. Шутка ли, по курсу — тридцать одна тысяча шекелей! Все равно — ехать надо. Передайте — был, привозил. Сумма вам известна. Пусть на себя обижаются.

Илья моментально сообразил, как себя вести. В ушах еще звучали слова Нельсона: «Что же ты за еврей, если разобраться не можешь?». Портфель лежал в ящике стола, и щелкнув замком, он отсчитал парню сумму в шекелях. Парень не казался слишком осчастливленным. Дотошно сосчитал, спрятал в сумку, и, провожаемый Ильей, довольным своей находчивостью, вышел.

Секунду помедлили на ступеньках, поглядывая в оба конца улицы, но «ягуар» Фишбейна не появлялся. Тиснув руку Илье, киббуцник помахал на прощанье и неторопливо отчалил на своем разбитом чуде японского автомобилестроения.

Проводив его взглядом, Илья ощутил желание вернуться к долларам. Сумма приличная, хотелось иметь ее поближе. В голове роились фантастические мысли: «А ну как этот селянин разобьется по дороге? Или Гришка… В любом случае его капитал почти удвоится. Тогда и без всяких кредитов можно лавку откупить. Пятнадцать тысяч долларов! Или Гришке поплакаться? Может, займет по старой дружбе? Говорил же — нет наличных, теперь-то — вот они!»

Взявшись за дверную ручку, уже погружаясь в мягкий матовый свет холла, Илья услышал вдали знакомую трель. Итальянский сигнал Гришкиного «ягуара» доносился с дальнего конца улицы, стремительно нарастая. Илья сделал было движение навстречу, но сдержался и перешагнул-таки порог. Доллары молчаливо манили.

С бьющимся сердцем почти вбежал в гостиную… Нет, боялся понапрасну. Вот они, голубчики! Все три пачки. Распушил, прошелся пальцами по каждой. Нет, не «кукла». Доллар — он и есть доллар!

За этим занятием его и застал Фишбейн. Прятать деньги Илья не стал, понимая, что это не имеет смысла. Удивление Гриши, когда Илья поведал о визите, было сравнимо по масштабам разве что с весельем толстяка-мебелеторговца и еще одного, незнакомого Илье, парня, который, как выяснилось, и должен был явиться, но запоздал. Его-то Гриша и встретил по пути к Нельсону. Доллары оказались грубой подделкой…

Подоплека аферы открылась Илье почти сразу, Гришка мог бы и не упоминать, как бы мимоходом, о детских обидах. Теперь мордой в дерьмо макнули Илью. Квартиру пришлось сменить. А потом, отбросив предрассудки, пойти работать на стройку вместе с арабами. Единственным утешением оставалась бутылка «Кеглевича».

Речь шла уже не о процветании — только бы выжить, выкарабкаться. Камни великого города жгли подошвы. Гриша, не говоря уже о Нельсоне, до объяснений не снизошел. Они были формально правы — как по своим законам, так и юридически. От неизвестного фальшивомонетчика из киббуца решительно отмежевались. Мало ли кому понадобилось сплавить скверные фальшивки? Посоветовали Илье попросту их выбросить, а еще лучше — сжечь. Не дай бог, попадутся на глаза полиции.

Не искушая судьбу, Илья так и поступил. Работы было много, и работа была тяжелая. И нельзя сказать, чтобы хорошо оплачивалась. Свое решение подработать на панели Елена не скрывала. Этот вопрос вообще не обсуждался. С ее внешностью она и при солидной конкуренции профессионалок пользовалась популярностью. Наконец, настал день, когда Илья мог, в общем-то, бросить уродоваться на стройке. Возможность эту дал заработок жены. Понемногу стал забываться и подлый удар Фишбейна. Мебельный магазин остался за «передумавшим» его продавать прежним владельцем, а Гриша исчез из поля зрения.

До сфер, где вращался Нельсон, Заславским и вовсе было не дотянуться. Тем паче с малопочтенной профессией Елены. Налог с проституток мафиози взимать не отказывались, иногда и снисходительно пользовались их услугами, но в свой круг не допускали. Дурной тон.

Тем не менее, стройку Илья не бросал, обеспечивая некий приварок к основному доходу. Елена была в состоянии прокормить не только его. Поощряла и понравившихся клиентов. А главное, делилась с кем положено. Правильно поняла здешнюю жизнь.

Деньги от мелких сборщиков дани перетекали к Фишбейну, там аккуратно фиксировались и уходили к Нельсону. Судя по дружелюбным улыбкам рэкетиров всех уровней, работой Елены были весьма довольны. Вряд ли она придерживалась того же мнения. Жизнерадостности у молодой женщины поубавилось. К «Кеглевичу» все чаще прибегала и она, особенно если клиент попадался уж очень гнусный. Помогало. А когда дважды пришлось бесплатно обслужить Фишбейна, оба раза напивалась вдребезги. Тошнило не от спиртного — от отвращения. Потный слабый, с сырым земляным запахом…

Илья молчал и маялся. Не мог заставить себя не думать о смрадном коротышке.

И вдруг — поворот. Перестал злиться на мебельного торговца. Круглый, румяный жизнерадостный Бельфер, оставивший мечты о переселении, встречал Илью на пороге своей лавки, не выражая особого удовольствия. Но когда Заславский покупал-таки у него какие-то мелочи, снисходительно делал скидку. Илья не оскорблялся, напротив, почти навязываясь, звал в гости. В конце концов Бельфер явился. Угощение оказалось выше всяких похвал, прием — теплее не бывает. В ответ пожилой холостяк пригласил чету в ресторанчик.

С трудом завязавшееся знакомство парадоксальным образом перерастало в дружбу. Об известной неприятности старались не вспоминать, ее как бы не было. Не только ностальгия грызла обосновавшихся на земле обетованной, но и простая человеческая тоска по близкой душе

Остыл и к ненавистному поначалу Фишбейну. Понимал, что Гриша не в одиночку под него копал, хотя и немалую роль сыграли давние обиды. Хищникам, пусть и мелким, все равно не стать вегетарианцами.

Пришлось и поклониться Грише. И не раз. Сделать вид, что и впрямь поверил, что столкнулся со случайным проходимцем, не имеющим отношения к Фишбейну. В конце концов смирением добился приглашения к самому Нельсону. Точнее, благосклонного согласия дать аудиенцию.

Отправились в сумерках. Хорош был Иерусалим еврейской Субботой, в окнах у дороги уютно теплились огоньки свечей. Ехали мимо успокаивающей торжественности олив Гефсиманского сада, мимо прославленной церкви. Проплыли, остались позади и прямые кресты католических соборов. Тихо мерцало золото купола мусульманской мечети. Но перед важной встречей было не до красот храмов всех религий.

Однако их ждал сюрприз. Атлет, отворивший двери дома Нельсона, коротко бросил: «Велено пропустить одного».

Елена осталась в машине.

Нельсон принял Илью небрежно, снисходительно выказывая внимание. Слушал рассеянно. Однако, чем дальше говорил Илья, тем больше заинтересовывался.

— Вам одному говорю, Яков Моисеевич, — и только из глубокого уважения. Выпал случай немного посодействовать вашему делу, надеюсь, и обо мне не забудете. Есть один человек из Союза, а у него — поразительные вещи. Антики. Свояк его — таможенник. Контейнер: черненое серебро — восемнадцатый век, живопись, между полотнами — старые марки. Из тех, что в Австрии да во Франции культурные филателисты с руками оторвут. Значатся в каталогах Ивера и Пумштейна. Деньги можно взять хорошие. Я решил, что вас это заинтересует.

— Что там конкретно, ты знаешь? Мараться за копейки не стану.

— Вы позволите, я позвоню? Он ждет в отеле «Шератон». Не мог же я вести чужого к вам. Я даже адреса не назвал.

— Да меня здесь каждая собака знает и боится. Чего прятаться? Звони — пусть едет. И марки свои, или что там у него, везет.

Заславский сыграл короткую прелюдию на кнопках телефона. Трубку подняли с первого гудка. Вне сомнения, ждали. Заславский, услыша голос абонента, свел вместе большой и указательный пальцы левой руки и сладостно прищурился, вытянув трубочкой губы.

— Да, я. Все сговорено. Как и уславливались. Можешь выходить. Давай, быстрее! Дуй по улице, пока мою машину не увидишь. Нет, все спокойно. Люди тихие.

И, уже повесив трубку, сказал Нельсону:

— Вряд ли он товар с собой потащит — осторожный. Разве что фотографии, описания. Марки — по каталогу Всего боится, аж усы дыбом встают. Предупреждал меня: замечу хоть что-нибудь подозрительное — резко уйду. Вообще уйду, концов не сыщешь. Сейчас стало выгоднее «кидать», чем торговать.

— Ну, если и «кинем» — у тебя голова не заболит. Не дрейфь — твое обломится. Навел — получи. И нечего из себя сироту корчить. Ну, развели тебя. Так кого из нас не разводили?..

Резкий хлопок, донесшийся с улицы, прервал монолог Якова Моисеевича. К окну оба ринулись одновременно, причем Илья так торопился, что даже невежливо оттер Нельсона…

Гришу Фишбейна разнесло при выходе из собственного дома. Прямо в просторном тамбуре. От его пухлого тельца остались рваные, задымленные, подплывшие свернувшейся кровью клочья. Опасности он не ожидал. Вышел отпереть гостю, держа в правой руке большую чашку кофе. Взрывом вынесло и наружную дверь с массивными запорами. Незваный гость, судя по всему, нажал кнопку звонка, бросил лимонку в приотворенную наружную дверь и прикрыл ее так, что защелкнулся язычок замка. Граната хоть и осколочная, но мощная.

Полиция не стала слишком суетиться. Убийство между советскими олим — дело не редкое. Сами разберутся. Из дома Нельсона — напротив, только вход за углом, с соседней улицы, — набежало зевак, каких-то молодчиков. Следы затоптали, да и какие после взрыва следы? Выскочивший на хлопок охранник Нельсона вблизи места взрыва не видел ничего подозрительного. Ни человека, ни, что еще более странно, — машины.

Нельсон рвал и метал. Его подручные работали в поте лица, но никаких намеков на истину обнаружить не удавалось. Пострадал в суматохе и Илья. По счастью, как он всем сообщал, всего лишь материально. Удачливый контрабандист, которого они ждали с Нельсоном, видимо, решил не рисковать. Полиция, гарь, толпа, труп… И все это неподалеку от машины Ильи, которая служила ориентиром — в «месте спокойном, у тихих людей».

Как потом выяснилось, владелец антиквариата и в «Шератон» не вернулся. Оставил туалетные принадлежности, в том числе и особые немецкие ножнички для стрижки усов, на сувениры обслуге.

Илья едва не плакал от огорчения. Нельсону же было не до этого. Что все эти мелочи рядом с самой страшной потерей — последнего кровного наследника! Дело неминуемо и уже, видимо, вскоре уйдет в чужие руки.

О погибшем Грише забыли быстрее, чем об Ароне. Уж больно он был неприметным, этот дотошный счетовод — как мелкий ночной хищник, питающийся кровью спящих.

Заславских впрямую случившееся не коснулось. Не одна пара глаз сразу после взрыва видела, как ошарашенно озиралась выскочившая из машины испуганная Елена. Она была вне подозрений — не могла ни при каких обстоятельствах успеть, сунув в дверь гранату, вернуться к машине. Кто-то заметил мелькнувшую на задах фигуру высокого мужчины в сером. И это все. Не помогла и объявленная Нельсоном награда. Как друзья Гриши, так и его враги имели довольно прочное алиби.

Однако Нельсон резко изменил отношение к Илье. Стал холоден, сух, единственный глаз горел жестким огнем. Илья превратился для него в живой символ того дня, когда погиб племянник. Прихвостни Нельсона передали совет пореже попадаться старику на глаза.

Поняв, что здесь ловить нечего, Илья, прежде старавшийся почаще как бы ненароком оказаться в поле зрения Якова Моисеевича, резко оборвал все контакты, верно расценив предупреждение.

Елену никто не трогал. Панель есть панель. Так же фланировали в шортах гуляющие по набережной, поглощая пиво и мороженое, лениво разглядывали красивых женщин. Приценивались.

Словом, все вошло в колею, разве что стало чуть меньше надежд и ожиданий. Угрюмо смотрел Илья. Елена, выпив вечером, хохотала и издевалась над его работой на стройке.

Что оставалось? Не перебираться же в киббуцы — это самое удачное воплощение коммунизма на земле. Иерусалим — не худший из городов. Другое дело — кто ты в этом городе, сердце древней земли.

Все держалось на Елене, на ее красоте и живости, но этот капитал явно начинал таять. А тем временем к Илье подкралась другая беда. Обязательная служба в армии. Не шутка в стране, все время балансирующей на грани войны. Поэтому, не особенно афишируя свое решение, ни с кем не прощаясь, заручившись гостевым вызовом, Заславские собрали вещички и вернулись в Союз, испытав заметное облегчение.

Все вокруг было привычно. Родина, казалось, приняла их.

III

Проработка и накопление материалов по делу об убийстве бывшего советского гражданина, а ныне подданного Израиля заняли массу времени, еще больше было переведено бумаги, но результат получился ничтожный. Преступником, по сути, был любой из ужинавших роковым вечером в «Старой таверне», но кто именно совершил это убийство?

Время, чтобы пробраться через фойе в кабинку, где обнаружился труп, было у каждого, даже у супруги убитого. Вполне реально — Люкин и Штерн курили на свежем воздухе у черного хода за кухней, а Левин почивал в кресле за столом.

Капитан лениво перебрасывал листки дела, словно пытаясь высмотреть между строк нечто пропущенное. «Левин… В мире бизнеса — пешка, если идет на подобные контакты. Затея с жемчугом — чистая контрабанда. Риск огромный. Конечно, и выгода немалая. Но для кого? Для наших деловых — разумеется. А для солидного пожилого бизнесмена? Падок на выпивку, прилип к первой попавшейся юбке… На панели это ему обошлось бы в полсотни долларов. А здесь — и того дешевле. Так нет — едва ли не руку и сердце предлагал. Вряд ли врет компания. Они и про жемчуг почти сразу заговорили. Едва не наперегонки. Люкин — тот еще более-менее держался. Ох поспрошать бы этого Левина, да где его взять? Исчез, растворился. Как профессионал. Не похоже все это на старого повесу. Странный тип. По запросу — означенное лицо в страну не въезжало. Данных мало… Штерн авиабилет с его слов покупал. Наши грамотеи чего только не понаписывают — переврали, недослышали. В компьютер тоже что-то надо заложить… А что? Воздух? Отпечатки пальцев? Так их просто нет, как назло. Старикан все протирал салфеткой — мол, руки потеют. И пожалуйста — налицо «пальчики» всей компании, кроме него. Даже на дареном кинжале ничего. Стерильно. Если не считать кровь на лезвии. Фамилия неясна, отпечатков нет… Подозрительная личность, и тем не менее, он находился в зале, когда Заславский официантку обкладывал. Кстати, она тоже девица — будь здоров! С мутными связями, проходила по делу о квартирной краже свидетельницей, едва не превратившись в соучастницу. Крепкая, спортивного типа. Дама, способная постоять за себя. Но откуда тогда нож? Полюбопытствовала, что в сумочке, когда посуду меняла? Оставила деньги, стащила нож и держала при себе? Не тот клиент. Сами платят достаточно… А, скажем, Заславский — он, как известно, под рюмку был парень не промах. Попытался обнять, наткнулся на нож под платьем. И та в аффекте его убивает… Опять чушь… А с кем еще мог погибший уединиться в полутемной кабине? И ключ от выхода был только у официантки. Выйти, чтобы выбросить уже не желанный, а ставший опасным кинжал в кусты, могла только она… Но Глеб уверяет, что за выходом следил внимательно, никто не выходил. Тем самым ставит себя в положение подозреваемого. Ключа у него нет, но парень умелый, мог и справиться с замком. Мог и просто зашвырнуть подальше, садясь в машину. Но как он к нему попал? В зал-то он не входил, да и что ему делить с хозяином, даже если новый предложил больше? Люкин — у него одного были причины ненавидеть и желать избавиться от Заславского. И деньги, чтобы осуществить свой план. Но кому заплачено — Глебу, официантке? — Перед Строкачом всплыло одутловатое, измученное лицо Люкина. — Ничего, не надолго тебя еще хватит, Лючок. Дай только время…

IV

Сдал Яков Моисеевич. Гибель второго племянника словно одним махом вышибла почву из-под ног. Но в этом ветшающем на глазах теле жил неукротимый дух. Дела вели помощники, приняв на себя обыденную суету. Старик руководил. Однако ни один из приближенных не был еще объявлен наследником дела. А определиться надо было, и немедленно, иначе, случись что, — не миновать междоусобной войны. С болью вспоминал смышленые лица племянников. Что попусту растравлять раны? Только делу помеха. Теперь он ничего не боялся — ни покушений, ни ударов закона или конкурентов — свое отжил… Судьба сложилась, он ей не изменил. Но иногда, слабея, впадал в отчаяние, становился мелочен, подозрителен, нещадно гонял прихвостней, требуя, чтобы доносили ему буквально каждое слово…

В этот неурочный час гостя пропустили к Нельсону беспрепятственно. По всему видно — долгожданного, ибо, словно помолодев, бросился тот к нему, распахнув широченные объятия.

— Ну, говори скорей, с чем приехал? Не томи, одним тобой дышу…

Вошедший выбросил вверх ладонью сухую ручку, округлил кольцом большой и указательный, улыбнулся щелью рта:

— Яша, не волнуйся. Не за кого.

Старики обнялись. Впрочем, приезжего так можно было назвать только с натяжкой. Значительно меньше ростом своего одноглазого сотоварища, он излучал бодрость и неуемную энергию. Словно пружина на взводе.

Прошли в просторную гостиную. Гость устроился в огромном кресле и стал еще больше похож на готового к прыжку небольшого зверя, вроде куницы в засаде. Не расслаблялся даже в резиденции старого испытанного друга.

Яков Моисеевич был не в силах ждать. Не терпелось ощутить сладость совершившейся мести.

— Не томи, Артур. Хочу знать как сдохла гадина!

— Сразу огорчу. Без мучений. Не было времени заняться как положено. Пришлось валить из Совдепии по-быстрому. Так что цену набивать не стану. Да с тобой это и бесполезно…

— Все твое, Артур. Все возьми — только рассказывай. У меня ведь кроме этого в жизни ничего не осталось.

— Ну, насчет всего ты, Яша, загнул. Да и не надо мне. Но, по старой дружбе и учитывая сложность задачи, можешь накинуть тысяч пятьдесят.

— Что за разговор!

— Долларов. Уважаю их. Как-то солиднее.

— Ты мучить меня явился? Я эту сволочь каждую ночь во сне видел, своими зубами горло ему рвал…

— Ладно, Яша, прости. Понимаю твои чувства. Сразу скажу, кое-что сильно облегчило мне дело. Нынче у них не так, как раньше. Тогда к иностранцу был особенный интерес: как жизнь, кино, моды, опять же сувениры: ручки, открытки, марки… Марки и сейчас в цене. И доллары. Остальное — чушь. Все ринулись делать бизнес, друг друга давят, суетятся.

— Ну, ближе к делу.

— Извини. Устал я от этой поездки. Возраст все же. И акцент этот проклятый — язык сломаешь, над каждым словом думать приходится… Хороший акцент — полдела. Тамошние деловые только и рыщут, как бы какого «буржуя» не пропустить. Вот бы где по афере пройтись! Словом, нашел я Аджигитова этого в Москве не с налету, но довольно быстро. Оставил ему «болванки» контрактов для изучения. Ну, и без этого Вова был готов в первые пять минут. Под ноги стелился, лишь бы я не ушел. Но я твердо заявил, что дело состоится только после знакомства с «провинциалами». Мол, друг-эмигрант, выходец из этого города, хорошо отзывался, хочу подстегнуть там деловую активность. Да им-то какое дело? Попробовал бы Аджигитов покрутить, наказал бы я его, только и делов. Я разок насупился и намекнул, что могу поискать другого партнера, так его чуть кондрашка не хватил. Вызвонил он мне некоего Бориску, этот уже из Илюшкиной банды. Познакомились, поехали к ним. Аджигитов провожал чуть не со слезами на глазах. А к Илюшке явились — те и вовсе млеют. В столице все-таки попривычней к иностранцам. Один раз я в Москве какую-то ерунду сморозил, думал, Аджигитов паспорт спросит. Нет, обошлось. Имя я сохранил, чтобы не путаться, а фамилийку сменил — позаимствовал у соседа.

— По нарам? Что-то я такой не припомню в нашем бараке.

— Шутник ты, Яша. По улице, справа сосед у меня — Левин. Коротко и ясно. На эту фамилию Бориска мне и билет на самолет брал. Самолет самолетом, а я после дела — на поезд, и потихоньку в Брест. Не торопясь — оно надежнее. Обошелся без услуг Аэрофлота и отлично себя чувствую. А уж из Варшавы полетел «боингом».

— Говори, как до твари этой добрался?

— Дело техники. Какая тебе разница. Мы ведь старые волки, Яша. А этот не волчонок даже, не щенок — шакал. И как у него рука на твоего племяша поднялась? Жаден, гаденыш, но труслив — до изумления. Когда я в кабинет его в этом заведении посекретничать пригласил — что-то заподозрил. Но слово «штатник» всю осторожность вышибает. Трясся, чтобы кто из его команды меня не подманил. Вот тут я ему ножик и вставил. Одно паршиво — не мог я ему ни о тебе напомнить, ни о Грише, тут врать не стану. Спешить приходилось. Не у себя ведь. Ножик салфеткой вытер, да сквозь лопасти вентилятора на улицу и перебросил. Как раз рядом с машиной в кустики угодил. С координацией у меня порядок, на слабость тоже пока не жалуюсь.

— Ты о чем это?

— Не заводись, Яша. Нам с тобой хитрить друг перед другом незачем! С лагеря рядом шли и до Иерусалима добрались, чего уж теперь. Живешь ты хорошо, спору нет, да я тебе не завидую.

— А я, признаться, на тебя рассчитывал.

— Нет, мне твое дело без надобности. На лепешку я себе заработаю. Пару дел в году — глядишь, на икру с шампанским хватит.

— Не бережешь себя, Артур.

— Что, печень перегружаю? Так я в лагере на всю жизнь напостился. Не хочу, Яша, ни в чем себе отказывать. Иначе зачем жить? В гроб с собой ничего не потащишь. Хотя, признаться, и меня уже на никейвочек[1] не тянет. Так разве, теоретически. А хороша жена у Илюшки. Чувствуется порода! Однако пришлось Леночку под удар подставить. Полагаю, на нее следствие и клюнет. Да и как-то не по-джентльменски вышло: подарок из сумочки у дамы спер. Это уже после того, как вторым таким же супруга ее проткнул. Презент теперь в урне в аэропорту покоится.

— А не перемудрил? Нож дорогой, приметный.

— Оттого и верняк. Давно ты в Совдепии не был. Там сейчас не то что мусорщик — профессор нож подымет, так не в милицию понесет, а в скупку.

— То есть опять же в милицию.

— А мне, Яша, много времени и не нужно. Я ведь уже через два часа после того, как сделал Илюшу, в поезде катил. Не их обороты. Да ведь и не думаешь же ты, что они всю союзную милицию подняли бы из-за какого-то эмигранта несчастного?

— Да кому он нужен. Все мы там — обмылки.

— Не скажи, Яша. Ты его маленьким, сопливым знал. А в Союзе Илюша — рукой не достанешь. Хозяин! Как он кинулся разбираться, когда я соли в салат сыпанул! Но все равно, позвал я его — пошел, как пришитый. Хе! То самое слово. Ну, а в зале потом, когда я запищал в сторону «Официант! Официант!» — никто и не усомнился. На то он и дар.

— Да, актер в тебе погиб. Не жалеешь?

— Не поверишь, Яша, жалею. Да только хуже не умею я обходиться без денег. Отвык. Слаб.

— А скажи-ка мне что-нибудь его голосом. Хочу послушать в последний раз, чтобы забыть мразь эту вовсе.

Артур остро взглянул в тлеющий ненавистью глаз Нельсона и с видимой неохотой, не разжимая губ, исполнил просьбу:

— О прощении не прошу. Прощай навсегда, Яков Моисеевич!

Голос шел как бы из живота, был глуховат, но поразительно походил на голос Заславского. Губы Артура сложились в брезгливую складку. То же выражение шевельнуло и грубые морщины Нельсона. Шутка не получилась.

— Вот ведь гад. Дохлый, а все равно нет покоя. Хорошо, Артур. Получишь к гонорару свои пятьдесят тысяч. Только шекелей. Достаточно будет. — Громадные пальцы Нельсона хищно стиснули спинку кресла — Родня — родней, а деньги — деньгами. Мало того, что эта сволочь мои деньги загребла, так еще и в могилу его за свой счет спроваживай.

— Много хоть украл-то?

— Слезы. И сотни тысяч не набралось. Сам знаешь — какие там за неделю сборы с наркоты да с торгашей. Он вызнал, когда подкопилось, влез Грише в душу. Дружок его, лавочник, доложил.

— Сам спрашивал?

— Было дело. Вспомнил молодость. Правда, рука уже не та, но порох еще есть… Оказывается, эта гнида Бельфер решил масть поменять. Видишь ли, ему показалось, что Арон с него когда-то чересчур много получил. А потом эта история с ракетой. Кретин вбил себе в голову, что никакой это не «Скад», а наша работа. Двинулся на этом деле. Он Арона и положил. Сразу подозревал я его, так нет — выпустил. Алиби было. Пил он с одной никейвой…

— Из ваших?

— А то! Ну, и намешал ей какой-то дряни. С первой же рюмки она и отвалилась. Проснулась в постели нагишом. Бельфер рядом. Все и сошло. Только потом шлюха что-то почуяла. Дальше — Гриша с Бельфером магазин мебельный Илюше продавали. Я им хлопчика подыскал. Артист — может, с годами, в равные тебе выйдет. Не так деньги его поганые мне были нужны, как Гриша обижался на него за что-то давнее. Ну, ты знаешь — мне наказать, да еще с прибылью — милое дело. Долларов фальшивых у меня мешок валялся. Могли, конечно, просто отобрать все к черту. Но зачем? Красивая работа — все сам отдал. И затаился, ехидна! Ждал момента, вился… Все кругом — гнусь пресмыкающаяся, только и ждут!..

— Успокойся, Яша! А сам-то?

— Да каким же мне еще и быть? — взревел старик.

Постепенно взял себя в руки.

— И ты, Артур, змей. Твой хлеб.

— Ну, что ты! Яша, я ведь друг тебе, — голос Артура задребезжал, словно он внезапно состарился на десяток лет.

— Да, друг… Может, только на тебя и могу положиться. Нет нынче ни чести, ни совести у молодых. Гриша ведь, сказать по правде, порченый был уже. Илья ему тоже напел про антиквариат. Взял у него денег на покупку. Долю пообещал. Тот и клюнул, потому что знал — никуда Илье не деться. Договорились — если в течение часа он не вернется, Гриша обо всем сообщает мне. Как управу искать — так к дяде, а деньги делить — так без меня. Илья, конечно, загрузил его мастерски. Кругом одни артисты! Еще и Бельфер поддакивал. Вдвоем одного развести — плюнуть, да и Гришка только в своей бухгалтерии и смыслил. Думаю, больше всего он на меня рассчитывал: знал, везде дотянусь. Посоветуйся он со мной, сразу бы ему сказал — под тебя постановка. И так бы все повернул — плохо бы стало постановщикам. Но хоть живы б остались. Жадность сгубила. Фраера! А до меня это дело рано или поздно, но дошло бы. Двурушников не терплю.

— Да, Яша, всю жизнь крутился, не разгибаясь, а нет тебе смены достойной. Арон был парень прямой, мне кажется…

— Не в том суть! Гришка полез в это дело не из подлости. По глупости. Показать хотел, какой деловой. Вот и показал. Арон — да! Тут говорить нечего. Он бы такого не допустил.

— Так кто же гранату бросил?

— Купились на старый номер. Все дело в алиби. Возле дома Гришки никого не видели. Илья у меня сидел, Ленка его в машине парилась. А с ней и сотня тысяч моих шекелей, Гришкой-дураком выданных. Но кто мог знать? Бельфер в баре «Шератона» напивался, от стойки не отходил. Это его и сгубило. Когда Заславские кинулись «по гостевой» в Союз, я крепко о них призадумался. И о Бельфере. Что-то он свои дела поправил неожиданно, тысяч эдак на сорок. И чего ему понадобилось шиковать в «Шератоне», где он сроду не бывал?.. Тащиться через весь Иерусалим, чтобы выпить в два раза дороже, чем рядом с лавкой? Что это, если не цепочка? Я ведь сам не ангел, и как алиби организовать, знаю. Бельфер вышел из номера, где косил под антиквара, отклеил в туалете бара накладные усы и стал успокаивать нервы в баре, торча у всех на виду. Илья, конечно, звонил от меня ни в какой не в «Шератон»: «случайно» заслонил аппарат, чтоб я не заметил номер. Я еще подумал: «Давай-давай, выйду я на антиквара, ты у меня живо под зад коленом получишь. Вот тебе и доля», — Нельсон пристукнул кулаком, утомленно продолжил: — Поздно я хватился проверять, уже когда Заславские съехали.

— Так кто же гранату бросил? Не пойму, Яша.

— И я не сразу врубился. Илья звонил Грише. Тот и выскочил на порог встречать. Что Илья свое сдернул и ему договоренное везет, Гриша был уверен. Только ждать не пришлось. Оно и так уже было здесь. В чашке. Илья чеку выдернул и всадил в нее гранату. Зажатая в ладони ли, в чашке ли может стоять сколько угодно. Вот она и стояла — на верху внутренней двери. Тронь ее, чашка падает, разбивается, три секунды до взрыва… Арон — тот бы среагировал. А Гришка что — одно слово, бухгалтер, — уши развесил… Тут его и достало.

— А если б кто другой вошел Яша?

— Кто? У Гришки, слава богу, семьи не было. Ключи от дома, кроме него, только у меня. А я с Ильей занимался. И чего бы меня вдруг к Гришке понесло? Наружная дверь запирается с улицы — только кнопку нажать. А если б кто и позвонил, Гришка пошел отпирать — результат тот же… Да, неудачно он крутнулся от моих денег… Что ж это, Артур, за жизнь такая, если и кровным веры нету? Мстишь и думаешь: а, собственно, за кого? Только на старую гвардию и можно рассчитывать. Не привьешь щенкам того, о чем они с детства не слыхивали. А смену ох как надо. Не могу больше, тяжело. Тебе сколько?

— Яша, оставь. Ну, пятьдесят восемь. И я отлично знаю, что ты это отлично знаешь. Только незачем мне…

— Есть зачем. В том, что ты умница, я никогда не сомневался. И наказать эту тварь посылал как на последнее испытание. И ты его выдержал. Не стало наследников по крови, будет по духу. К деньгам ты жаден? Так мы все такие. А власть — что ж, сейчас не нужна — а со временем и вкус придет…

Преемника своего Яков Моисеевич назначил на этой же неделе. Без особого шума и помпы, деловито совершилось введение в должность вице-президента «фирмы». Открытого недовольства те, кто и прежде рвались наверх, не высказывали. С Нельсоном не спорили и в немочи. Коротко, решительно привел он подданных под руку наследника. С выбором босса приходилось соглашаться. И Артур оправдал ожидания.

Спустя месяц состоялись пышные похороны. Море хрупких лилий, скорбные лица соратников, кавалькада черных лимузинов вытянулись на квартал. Большего и желать не приходилось.

Умер Яков Моисеевич на исходе восьмого десятка от редкой, неизлечимой и скоротечной болезни.

1

Никейва — шлюха (евр. жарг.)

Content

Безымянный Владимир Михайлович Русское видео

Владимир Безымянный Русское видео

Алиби для автора

Андрей Грибанов

Майор Стронин

Филимон Криков

Майор Стронин

Калле Юхансон

Майор Стронин

Валерий Глуздов

Майор Стронин

Азиз Валиев

Майор Стронин

Русское видео

Умереть не в Израиле

I

II

III

IV