Дэни И. Бехард

Варварская любовь

D. Y. Bechard

Vandal love

© 2006, by Deni Y. Bechard

© Калявина Е., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Книга первая

Часть первая

Квебек

1946–1961

Даже когда Джуд был мальчишкой, его руки и ноги выпирали из тела, на шее надувались жилы, мускулистое пузо торчало под грудью. В полях над дорогой, на крутом берегу реки, такой широкой, что ее называли la mer[1], он работал в одежде цвета грязи, упорней и проворней, чем его дядья. Изредка он переставал копать, давал себе передышку и неуклюже стоял, не зная, как вести себя в бездействии. Но в пятнадцать лет Джуд уже почти не останавливался. Он и ел точно так же – в один присест. Он раздевался, вытягивался на постели и тут же засыпал. Тяжкая работа высекла на его лице кривые углы, как на лежалом яблоке, стиснутом в погребе среди своих собратьев. Он никогда не смыкал глаз, чтобы помечтать о том, чего нельзя увидеть.

Засушливое лето завершилось осенью. Листва понуро ржавела, как старые плуги на холмах. Чтобы копать картошку, Джуду пришлось рыть глубокие канавы в стылой земле. Он даже не мог себе представить, что и десятилетие спустя деревенские будут обсуждать время перед его исчезновением. Или что вечерами, глядя в телевизор, будут вспоминать его чудовищный рост и рыжую шевелюру, вспоминать таким, каким они видели его на Голливуд-стрит.

Из девятнадцати детей Эрве он более всех был склонен остаться. Его вырастил дед – Эрве. С неизбежностью мессы они вдвоем выходили рыбачить в отеческие воды. Эрве со времен Семилетней войны владели первыми грубо построенными фермами в горах, и когда капитан Джордж Скотт жег дома французов, семейство не бежало во Францию. Они не переехали и поближе к телеграфу и доктору, когда предприниматели из Джерси построили поселения. Изо всех сил семья развивала необычные качества. Дети попеременно рождались то верзилами, то карликами, будто чрево истощалось. Но работало, как часовой механизм: огромный ребенок, затем – дитя-эльф. Деревенские только диву давались и страшились их, будто воскрешавших таинственные древние дохристианские предания. Они боялись даже слабых карликов, копошившихся под ногами громадных единоутробных братьев и сестер.

И хотя половина детей родились карликами, будто над ними свершилось библейское проклятие, Эрве Эрве ими гордился. Крепкий, несмотря на преклонный возраст, он и последних своих сыновей успел приучить к рыболовству и работе на полях во времена, когда стада трески в море сократились, а сельские угодья снова превращались в леса. Сам он вырос в худшие годы эмиграции на юг и видел слишком много перемен, чтобы доверять им, – нищету, богатство войны и вновь нищету, пока он сам не ожесточился, как страна, из которой бежали сотни тысяч, а теперь бежал он сам и его сыновья. Когда Эрве Эрве дрался, противники разбивали костяшки пальцев о его лицо, плоское, почти с индейскими чертами, никогда не выдававшее его чувств, на обветренной темной коже не оставались никакие ссадины. Он заводил сыновей в чащи, где они, охотясь, проводили долгие часы. Он никогда не пользовался компасом, но однажды, когда пропали геологи и землемеры, посланные правительством в провинциальную глушь, спас их. В тысяча девятьсот четвертом году, когда он шел ночью по дороге, из лесу раздался выстрел, и пуля вышибла ему глаз. Никто не верил, что это случайность. Однако оставшийся глаз стал более зорким, сосредоточенным на воспоминаниях и воображении. Говорили, что Эрве Эрве может определить расстояние до моря, попробовав снег на вкус.

В первом браке он родил троих сыновей и трех дочерей. Двое первенцев из троих стали кормильцами – он говорил о детях, если говорил, языком рыбака. Эрве Эрве брюхатил жену без продыху, а когда она иссякла и скончалась родами, он заменил ее на Жоржину, весьма набожную выносливую женщину, которая принесла ему еще одиннадцать детей.

Джуд был незаконным сыном звероподобного туриста родом из Шотландии и Аньес – четырнадцатилетней дочери Жоржины, которая, не желая рожать, отчаянно тузила свой живот, скатывалась по ступенькам и холмам, а потом сиганула в ледяную воду, врезавшись в нависшие над водой ветки, так что для односельчан все это выглядело как напряженная тренировка перед чемпионатом по борьбе без правил. Беременность не прервалась, и Джуд родился – с расплющенным носом и со стеклянным взглядом кулачного бойца. Но не один. Он явился на свет вместе с крошечной сестрой-близняшкой; поговаривали, что он держал ее на руках, будто защищая от грядущего насилия.

Глядя на карлицу и ее хранителя, появившихся вместе, как если бы он родился с мешком изглоданных костей, все удивлялись. Селяне, знавшие семейную историю, полагали, что это проклятие, ниспосланное Эрве за какие-то прошлые извращения или грехи. С приходом зимы или эпидемии карлики умирали первыми, гиганты их били или пренебрегали ими. Странно, но со временем стало очевидно, что Джуд обожает свою хлипкую сестренку. Он быстро рос и пошел так рано, что соседи сомневались в его возрасте, а когда Иза-Мари, еще в подгузниках, плакала, он склонялся над колыбелькой, как механик над «Шевроле». Трудно было представить двух более разных детей: Иза-Мари, не вылезавшая из церкви, хранившая меж страниц школьных учебников изображения пап и святых, вырезанные из журналов, и Джуд, который тосковал без работы и каждую весну тащился на поле, только чтобы посмотреть на мокрые борозды, глядевшие в небо, на необозримые канавы грязи.

От Аньес не осталось даже воспоминаний, только фотография – красивая девушка, с длинными темными ресницами и пухлыми губами, тянущимися к наслаждениям мира. Три месяца, пока весна за окном подсвечивала зимние расщелины, а небо сияло, будто экран в кинотеатре, и первые машины туристов поднимали тучки пыли, она кормила близнецов горьким молоком. А в июле исчезла, и о ней напоминали только осиротевшие близнецы и еще имя Джуда.

Отца-туриста звали Джуд, сообщила Аньес родителям. А Иза-Мари бабка назвала в честь своей давно умершей сестры, неведомой Изабель из прошлой жизни.

Эрве Эрве в том году исполнилось уже шестьдесят шесть – поздновато, чтобы самому стать отцом. Когда Джуд родился, он признал его своим. Положил тихого младенца, обернутого простыней, на просоленные весы в продуваемой всеми апрельскими ветрами, которые дули с реки Святого Лаврентия, и подсчитал его вес до грамма. Когда Джуду исполнилось семь, Эрве Эрве побился со всеми об заклад, что мальчик сумеет поднять корзину с треской и ржавые фок-мачты на скалу. По команде деда Джуд разделся до цыплячьей плоти и пожелтевших подштанников. Корзина очутилась наверху, мачта, дрожа, последовала за корзиной. Эрве Эрве собрал мелочь, пахучие сигареты, привезенные моряком, доллар, прижатый камнем, чтобы ветер не унес. Издали за ним наблюдали Моиз Маер и его сын, косоглазый костистый пацан с выпяченным подбородком, на пять лет старше Джуда и почти того же роста. Эрве Эрве засунул трубку в карман, зажег сигарету, остановил всех вокруг единственным глазом и предложил еще одну ставку. Был июньский день, ветер вздымал брызги с бурунов на мелководье, а толпа стояла в холодном свете и смотрела. Удары сына Маера сыпались как камни. Джуд угодил ему прямо в челюсть. Мужики трясли головами и отворачивались. Эрве Эрве досчитал до десяти и выдал Джуду пенни за отличный удар.

Джуд рос в своего рода временной капсуле взаимной привязанности, в живописной картине, не свойственной пятидесятым, – прокопченный дед с глазом дикаря и драка с его атавистическим протеже, обнаженным до пояса, с грубой покрасневшей кожей, прилипшей к мускулам, точно мокрая рубаха. Эрве Эрве решил тренировать Джуда – велел рубить дрова в количестве большем, чем они могли использовать или продать. Беги, кричал он, показывая на гору. Каждое утро, несмотря на негодование жены, он заставлял внука выпивать кувшин парного молока, и Джуд с бурчащим животом отправлялся за дедом на взвешивание.

По мере того как фиолетовые ссадины сменялись выбитыми зубами, фингалами и огромными шишками на лицах их сыновей, кулачные бои развлекали местных все меньше. Скоро заговорили так: да знает ли он, что времена уже не те? Он что, думает, так будет продолжаться вечно? Рождение Джуда совпало с окончанием войны, но электричество появилось в деревне только несколько лет спустя. Линии электропередач протянулись над горами и картофельными полями, так что когда крестьяне махали мотыгами, гудение проводов отдавалось в их костях.

Вскоре появились торговцы с новыми хитрыми штуковинами, и дети сбегались изучать пышное содержимое пластикового пакета или позволяли металлическим волшебным палочкам оставлять синяки на руках. Происходило нечто невинное, над временем разливался свет, будущее обещало стать лучше.

Когда Джуду и Иза-Мари исполнилось десять лет, бабушка шокировала всю деревню и кюре: она заявила, что ее посетил призрак сына – некогда самого любимого, того, кто бесследно исчез на западе. Она бесстрастно сказала, что где-то на просторах англоговорящего мира у нее есть другие внуки, которых она должна спасти. Как Эрве Эрве ни старался обуздать безумие, однажды ночью она ушла, забрав, не считая ползунков и поношенных платьиц, только вязанье и денежную заначку, и после чего ее и след простыл.

Такое предательство разгневало Эрве Эрве, и он запил. Чем неистовее он предавался пьянству, тем сильнее отбивались от рук его сыновья и дочери. Бабушка Джуда своим средневековым рвением держала дом в узде, и в ее отсутствие уже никто не мог умерить аппетиты.

Вскоре даже младшие тетки и дядья Джуда кто умер, кто сбежал, кто женился. Дом зарос грязью. Одежду не чинили. Пока Джуд и Эрве Эрве работали, Иза-Мари читала или училась, клеила в тетрадки картинки из старых церковных журналов или вешала на стены священные образы: миссионеров, невинных домашних животных и обращенных дикарей со шрамами на блаженных круглых физиономиях. Время от времени заходили две замужние тетки, перемывали всем косточки на кухне, немного убирали и уходили, оставив миски с яичницей, жареной ветчиной и картошкой; все это Джуд и Эрве Эрве ели холодным на завтрак, обед и ужин. Весной к ним переехала другая тетка с четырьмя детьми – после того как на побережье к северу от деревни ее муж погиб под бревнами, скатившимися с перевернутого воза. Дом почти пришел в порядок – горячая еда, запах выпечки, разносолы на любой вкус. Даже Иза-Мари осмеливалась выходить из комнаты и помогать. Джуд топтался рядом с ней, тренируясь застегивать подгузники и пудрить попки. Он стал добрее, ходил в школу, где учился складывать буквы, пучил глаза, соображая, куда девать руки, когда читаешь книгу. Он научился писать свое имя и под присмотром Иза-Мари постоянно упражнялся в этом. Летом на столе появлялись цветы, а в пирогах – ягодная начинка. В февральские метели Иза-Мари одаривала всех валентинками: к бумажному сердцу она приклеивала кровоточащего Христа, молящуюся Мадонну или женские туфельки из каталога «Итон». Но Эрве Эрве ударялся в запои все чаще. Осенью тетка с четырьмя детьми уехала. Возобновились визиты двух оставшихся – засохшая яичница, обугленная ветчина. Они курили в кухне и травили байки: пьяный отец спал сразу с двумя дочерями, женщина случайно выпила отбеливатель и родила альбиноса.

Иза-Мари возвратилась в безмолвие своей комнаты. Цветы на столе засохли, в почерневшей воде гнили стебли. Джуд наблюдал за тетками, стоя в дверях. Он вспоминал неудержимый, невинный смех детишек. А что до этого?

Старуха с челюстью, похожей на колун, держала его за воротник, когда оттирала ему лицо. Единственная память о материнской любви.

Вскоре после этих событий Джуду минуло пятнадцать. Эрве Эрве брал его с собой на странствующие ярмарки и после закрытия торгов стравливал на пропыленных площадках со взрослыми мужчинами. Местные, помнившие высокого, с огромной челюстью шотландца-туриста, полагали, что Джуд пошел в отца. Еще когда мальчик только начинал ходить, его невозможно было свалить – он тут же вскакивал, будто неваляшка. Эрве Эрве отлично его тренировал. Старик повышал ставки, промывал царапины спиртом, отпивая из бутылки, и советовал прикрывать подреберье и солнечное сплетение. Единственной нежной чертой в облике Джуда были густые пушистые ресницы, унаследованные от матери, неуместные на красной роже кулачного бойца, но никто никогда над ним не подшучивал. Джуд весил уже двести двадцать фунтов.

И хотя Джуд исполнял дедовы наставления, отлично дрался и никогда не проигрывал бои, его величайшей любовью оставалась сестра. Он присматривал за ней с тех пор, как начал ходить. Если над Иза-Мари подшучивали или бранили ее, он был тут как тут, приближался вразвалку подпрыгивающей походкой, а его избитое лицо туманилось немигающим неподвижным взором. Его пугали только разговоры теток о болезненности девочки, то, как они цокали языками, когда сестра выходила из комнаты. Она часто болела и не росла – бледная девочка с зелеными глазами лани и робкими жестами. В церкви она молилась, наклоняясь низко-низко, будто хотела обнять саму себя, и часто сидела, греясь на солнышке, и казалась спящей, или стелила одеяло в теплом свете из окна. Тетки объясняли такую тягу к теплу наследием южных наклонностей отца-туриста, чего не было в Джуде. В нашем климате она долго не протянет, уверяли они.

Однажды днем Джуд, скрытый в темноте смежных комнат, подслушал разговор теток, обсуждавших время, когда детей отдавали другим. Тетки вспоминали, что если в семье было слишком много ртов, то одного ребенка усыновлял сосед с бесплодной женой. Семьи, где нужна была девочка на кухню или мальчик для изучения ремесла, обращались к тем, кто страдал от избытка детей. Иногда детей одалживали на время, с условием, что ребенок вернется, как только старшие покинут семью. Случались даже явные сделки, обмен на телегу или пилу. Тетки вспомнили детей, которых отдал Эрве Эрве, – Жан-Феликса, Мари-Анж.

Эта когда-то распространенная на полуострове практика уже несколько устарела, но Эрве Эрве, стыдившийся карликов, все же к ней прибегал. Тетки смеялись. Он мог напоить соседа, соврать о возрасте, заявив, что шестилетнему всего четыре. Все знали, что он избавлялся от барахла.

Постепенно незамысловатой душой Джуда овладел страх: он решил, что, пока он работает в поле или потрошит рыбу, дед может отдать Иза-Мари, словно мешок картошли. Хотя они весь день напролет работали молча, иногда, напившись, Эрве Эрве цедил несколько слов, и Джуд прислушивался изо всех сил. Эрве Эрве бормотал про Les États[2], о сыновьях, ушедших с тысячами других в поисках лучшей жизни, и дочерях, уведенных туристами. Même ta mère[3], говорил он Джуду. Он плевался и проклинал иностранцев, забравших все – рыбу из Святого Лаврентия, деревенских девушек… Джуд слышал байки про туристов. Для их завлечения лавочники доставали с чердаков ткацкие станки и прялки и усаживали за них специально нанятых девушек, наряженных в старинные чепцы и платья. Мужчин нанимали ловить треску или разделывать ее на публике, демонстрируя, как это делалось в старину. Но Джуд даже не подозревал, что глупые богатые туристы могут быть опасны для Иза-Мари, что кто-то из них может остановиться и засунуть ее в багажник машины, как спущенное колесо.

Теперь за работой он раздумывал о странностях времени, о том, что прежде он чаще бывал с сестрой, провожал в школу или, вместе с бабушкой, в церковь. Он нес Иза-Мари на плечах или тащился за ней следом. Но потом ему пришлось бросить школу и начать работать. Он перестал ходить в церковь, а сестра еще ходила. Сидя рядом с дедом в лодке, качаясь на волнах или очищая рыбу в покрытой чешуей рубахе, будто в кольчуге, он думал о ней: где она, что делает в одиночестве. Они больше не прикасались друг к другу. По вечерам он сидел рядом и тупо смотрел на нее, на ее прекрасное личико, а она – на его изуродованную физиономию. У них были свои маленькие забавы. Она закладывала косичку за ухо, пожимала плечами и смеялась так, что косичка падала на лицо, а потом она запрокидывала голову и косичка возвращалась за ухо. Джуд наблюдал за этим и, теряя равновесие от нерастраченной за долгую неподвижность энергии, довольно улыбался. Он смотрел на ее красные руки, изогнутые от локтей к ладоням, на вены между костяшками пальцев, на ногти, похожие по форме и цвету на кольца жестянок от газировки. Он часто глядел на ее пальцы, лежавшие на Библии. За окном ветер тряс листья. Одежда на веревке билась в какой-то пантомиме. Она смотрела на него. Он верил, что она предназначена для чего-то великого.

В том году Иза-Мари наконец стала женщиной. В ней не было возбуждающей, неопрятной сексуальности, скачущих грудей, как у других девушек, но хрупкость и недостаток влечения наделили ее утонченной красотой. Застенчивость, то, как она смотрела на мир, отбрасывая волосы, возбуждали у мужчин желание нежно ее обнять, как плюшевого медвежонка, и одновременно разорвать плюш, растянуть медвежонку лапы, выдрать ватные внутренности и пустить по ветру. Став женщиной, она одинаково пробуждала педофила и в моряке, и в директоре школы.

Впрочем, Иза-Мари никогда не касалась рука мужчины, для этого просто не было возможности. Джуд побил бы и самого кюре, если бы тот взглянул на нее даже мельком, и если кюре никогда на нее не смотрел, то только потому, что Джуд предусмотрел вероятность всех грехов, кроме взлелеянных в глубине ее души. Один деревенский юнец, посмевший пошутить над ней, и другой, макнувший ее золотые, как солнце, пряди в чернильницу, получили в ответ застенчивый нежный взгляд, а после избиения на обочине дороги – синяки величиной с подкову. Но в те месяцы, когда блеклая красота Иза-Мари стала очевидной, любой, кто пытался заговорить с ней, подвергался большому риску, а когда какой-то турист остановил машину, чтобы спросить дорогу, Джуд швырнул в ветровое стекло полено. Даже немногие подруги сторонились Иза-Мари, опасаясь Джуда, который, как сказочное чудовище, не спускал с сестры глаз. Часто он подкрадывался к ней, когда она сидела в одиночестве, лицом к уходящему солнцу, и она от неожиданности вскакивала. Глаза ее припухли от холода, словно она постоянно плакала. Рядом с ним она опускала очи долу. После мессы она уединялась или гуляла одна. Дома Иза-Мари смастерила вертеп, хотя кюре рассказывал, что у младенца Иисуса никогда не было ни стигматов, ни тернового венца и что животным в яслях не нужны нимбы.

Засушливое лето закончилось, на склонах за полями никли кусты сирени, иван-чай и несколько диких роз. Джуд наблюдал, слившись в своей серой одежде с грязью вокруг, – застывшее животное, готовое к прыжку. Октябрьским утром, когда он пошел к насосу наколоть щепок, Джуд увидел одноклассника Иза-Мари, который ждал ее, чтобы пойти вместе на мессу. Одноклассник носил очки в точно такой же оправе, как у мсье, и однажды учитель похвалил его за сонет о жизни святого Франциска. Мальчик держал бумажный свиток, обернутый шелковой ленточкой, который протянул подошедшей к нему Иза-Мари. Но не успел одноклассник открыть рот, как Джуд слетел с холма, ломясь через заросли не хуже лося. Без промедления и без предупреждения Джуд, перепрыгнув ограду, потащил мальчика в нужник, откинул сиденье и сунул голову жертвы в помои и дерьмо.

Тем вечером налетел стремительный ледяной дождь, и в последнем серебряном луче заката вокруг все сверкало, словно плоские камни на побережье были усыпаны зеркальцами. Иза-Мари повернула обратно и не пошла на мессу. Дома она не выходила из своей комнаты и не глядела на Джуда, когда он ввалился к ней. Она лежала, отвернувшись лицом к стене. Он сел рядом, хрустя опухшими костяшками пальцев, и его замерзшее, красное лицо вспыхивало, будто пытаясь выразить чувства. В конце концов Джуд вышел на улицу и встал там столбом в насквозь продуваемой тьме. Прилив царапал берег, а меж двух одиноких туч набросала неторопливую яркую вспышку комета. Он так и стоял до рассвета, постепенно очертившего контуры гор на востоке.

Иза не встала и на следующий день. Сначала никто не заметил, что она не пошла в школу, но через два дня она все еще лежала, скорчившись под одеялами, и тетки начали перешептываться. Джуд почувствовал, что Эрве Эрве следит за ним. Зима выдалась холодной, а Иза-Мари всегда плохо выносила холода. На рассвете, когда на дорогах из истоптанной и изборожденной земли прорастали ледяные цветы, Джуд возвращался в дом и шел к ней в комнату. Она на него не смотрела. Она лежала на кровати, чуть дыша, лицом к окну. В остатках света, пробившегося через мутные стекла, ее кожа становилась почти прозрачной, и у нее на висках и на шее голубели жилки.

Теперь, после завершения дневных трудов, он впервые смутно чувствовал все, чего не понимал. То ли из-за того, что и он сам, и Иза-Мари молчали, то ли потому, что она родилась у него на руках и их сердца бились вместе так долго; он предполагал, что познал ее душу. Но, может, она полюбила, и минуты перед тем, когда он появился на дороге, сметая все на пути, были самыми счастливыми в ее жизни? Он отчаянно работал, задавая корм скотине, убирая в стойлах, на выгоне дымились горы навоза. Сухой колкий снег падал и клубился у его ног. Он глядел на ее окно. Он старался понять ее душу, чтобы помочь ей. Он закрыл глаза и увидел солнечное сияние. Он увидел чашу мира, раскрывшуюся, как цветок на заре, огромную и сверкающую под солнцем, а потом увядшую, ставшую благоухающим мраком.

Туристы бежали от зимы; по дороге колоннами двигались их длинные автомобили. Дни становились короче, низкое серое небо скукожилось, пространство свернулось, и в постепенно наступающей темноте побережье превратилось в ободок пепла. Только несколько человек еще бродили по нему с фотоаппаратами и штативами, оставляя машины в сорняках, и взбирались на вершины холмов, чтобы запечатлеть море, опавшие листья, грубый обнаженный пейзаж.

Джуд наблюдал за ними. Чаще всего это были худые, одетые с иголочки люди, в штанах, застегнутых на талии, как юбки, и другие, длинноволосые, в изысканных спортивных очках с цветными линзами. Они отваживались заходить на его поле, спотыкались в бороздах, заглядываясь на то, как он стремительными машинальными движениями выкапывал картофель из холодной, чистой земли. В ответ он яростно вгрызался лопатой все глубже и глубже.

Но он никак не мог невольно не подслушивать рассказы о Соединенных Штатах. Джуда никогда не интересовали слухи. Разговоры о приличных зарплатах и дешевой, легкой жизни ничего для него не значили. И только теперь он впервые заинтересовался, кто же такие эти туристы, откуда пришли, что они знают. Отец был одним из них, и мать ушла на юг – так что, думал Джуд, я тоже из их племени.

Когда он вернулся домой, тетки только появились, но на этот раз молчаливые. Сверху доносился безостановочный влажный кашель Иза-Мари. Она всегда была чувствительна к холоду – frileuse, называли ее тетки la frileuse[4]. Она не поднималась с постели и не ела уже много дней. Боясь разбудить сестру, он притаился у двери. Несколько раз он проделывал это просто для того, чтобы услышать ее дыхание, он мягко ступал, приоткрывал и закрывал дверь так тихо, как только мог. При звуках ее кашля он будто сражался с чем-то невидимым, удушающим и слепящим, как одеяло на лице. Он хотел знать, что можно сделать, с кем сражаться. Из темного коридора он прислушивался к разговору теток. C’est triste[5], но она никогда не выйдет замуж. Это просто вопрос времени.

Oui[6], это печально. Ей надо было уйти в монастырь.

Да, монастырь – из нее получилась бы отличная монахиня.

Это грустно, Tellement triste. Elle était si jolie[7].

Джуд топтался снаружи. Серое солнце медленно опускалось в воду, за далекий горизонт. Далекий шпиль церкви казался хрупкой вешкой между морем и горами. Джуда пробирал холод. Он нашел Эрве Эрве возле доков. Он спросил, что можно сделать, цедя редкие слова, запинаясь, – Qu’est-ce… qu’on devrait faire?[8]

Эрве Эрве уже набрался. Он только что закрыл вход в бухточку и привязывал лодки. Дед прервался и уставился на Джуда единственным глазом.

Ничего не поделаешь, сказал он в ветреной тишине. Они умирают. Люди умирают. Нечего тратить кучу денег на доктора, все равно ничего не изменишь.

Сквозь морозный мрак Джуд устремился на битву со своей яростью. Он помчался к поленнице, схватил топор и размахнулся. Он колол как безумный, бессмысленно, рубил, пока не треснул обух. Тут он остановился и скорчился, тяжело дыша. Не умея плакать, он мог только стонать. Он неторопливо направился к нужнику, стоявшему за деревьями. Он открыл дверь, стал на колени, как учила бабушка – в церкви, давным-давно. Он поднял сиденье. Не закрывая глаз, он сунул голову в отверстие, пробив тонкий слой льда.

Эмиграция в Новую Англию, где существовала промышленность, началась вскоре после бунтов в тысяча восемьсот тридцать седьмом и тысяча восемьсот тридцать восьмом годах и достигла кульминации в восьмидесятые, когда родился Эрве Эрве. Еще ребенком он видел мрачные вагоны и толпы переселенцев, поднявших воротники до ушей. Но его отец и он сам поклялись никогда не предавать страну. Единственной их точкой соприкосновения с кюре была ненависть к беглецам. Несколько раз в месяц кюре описывал в проповеди ленивых и эгоистичных эмигрантов, которые ослабляли божественную миссию церкви в Северной Америке, поскольку были развращены вожделением их жен к роскоши. В Aux États эти люди потеряют веру и язык, говорил он. Понятное дело, канадцы французского происхождения бежали из-за политики, из-за нехватки пахотных земель и отсутствия перспективы.

Но чтобы покинуть северную зиму, требовались другие соблазны – рассказы о юге, о переполненных, залитых солнцем улицах, множащихся фабриках и, лучшее доказательство, богатство в виде возвращавшихся мужчин в магазинных костюмах и с золотыми карманными часами. В начале нового века газета сообщила, что в Новой Англии появились десять городов с французским населением в десять тысяч, когда даже в Квебеке насчитывалось всего пять. Заграничные родственники пользовались чудесами – проточной водой, электричеством и регулярной зарплатой. Побежали даже священники, соблазненные богатством новых приходов: они сообразили, что служить Господу можно везде. Воскресные заклинания изменились – les canadiens[9] понесут истинную веру. Доктора и юристы закрывали заведения и отправлялись на юг открывать другие. Но выбор оставшихся был прост, как у первопроходцев, словно они ежедневно закладывали фундаменты на опустевшем побережье.

Достаточно, чтобы столетие происходило одно и то же, чтобы увериться, что это – часть порядка вещей. Так что когда законы в les États изменились, конец эмиграции и закрытие границ всех удивили, показались катаклизмом. Те, кто навещал родственников, рассказывали о Великой депрессии, несколько семейств вернулось насовсем. И только во время Второй мировой миф о юге был реанимирован.

В деревенском пансионе долго жил постоялец по имени Оноре, который, хотя и выглядел как старик, оказался одним из сыновей Эрве Эрве от первого брака. Эрве Эрве никогда не говорил о нем, но его история, восходившая к временам, предшествовавшим вторжению в Нормандию, и так была всем известна. Война ни у кого не вызывала энтузиазма. Жители Квебека не испытывали никаких обязательств по отношению к Англии, и им было недосуг жалеть Францию. И все же нашлось несколько человек с сердцем, слишком большим для деревенской жизни, и Оноре, с его похвальбой и военной трескотней, скоро прозвали l’Americain. На запад, чтобы воевать на Тихом океане, отправляли войска – и после того, как всем рассказали, что все однажды станет американским, что все будут выглядеть, как летние туристы с бесшумными автомобилями и с женами-блондинками, Оноре засобирался. Хотя Джуд никогда не интересовался преданиями, эту историю повторяли так часто, что забыть было невозможно: Эрве Эрве поймал юношу по дороге на вербовочный пункт и избил сломанным черенком лопаты. Другой его сын прямо перед этим погиб под Дьеппом, и Эрве Эрве думал, что спасет оставшегося. Но месяцем позже едва оправившийся паренек ушел ночью, завербовался и с несколькими рыбаками, похожими на ощипанных цыплят, поспешил на уходящий к западу поезд.

Как потом рассказывал старик, когда армия канадских французов пересекала прерии, местные над ними издевались. Оноре обнаружил, что антивоенные чувства канадцев вызвали гнев от побережья до побережья. Скалистые горы бесцветно висели в лунном свете. Поезд взобрался в гору и перед рассветом снова спустился на равнину, задержавшись на пустой станции в часе езды от Ванкувера. Оноре немного поколебался, потом покинул вагон и пошел по дороге. Вскоре он нашел попутную машину с полным кузовом польских эмигрантов. Он перешел границу пешком и снова завербовался, но в этот раз как американец, и вместо Тихого океана его отправили в высокогорные пустыни Нью-Мексико. Он был уверен, что по ошибке. Его взвод, отмаршировав, остановился на привал в пустыне. Они вырыли окопы и закурили, но на своем зачаточном английском Оноре не мог ни о чем спросить. Ночью горизонт запылал от взрывов, и он подумал, что, вероятно, мексиканцы вступили в союз с немцами и японцами и скоро хлынут через границу – все в сомбреро, украшенных свастиками, все с усиками, что твой Гитлер. В один из следующих полдней землю потряс взрыв. Оноре лежал, скорчившись, в окопе и учил английский по истрепанному комиксу про Супермена. Он глянул на небеса и увидел свет, такой же ослепительный, всепроникающий и чистый, как тот, что описывал кюре, – тот, что исходил от Престола Иисусова. Оноре приставил руку козырьком и увидел на просвет свои хрупкие кости.

На следующее лето после ухода Оноре в деревне появился какой-то старик, шаркавший кирзовыми сапогами не по размеру и обливавшийся потом. Сгорбленный старик был лыс и беззуб и рассказывал только о невероятном взрыве, о том, как он потом вернулся в лагерь, снял каску и обнаружил, что изнутри к ней приклеились волосы. Он сначала подумал, что это из-за солнца, раскалившего металл, но вечером начали выпадать и зубы. Неделей позже, когда все закончилось, его демобилизовали и выдали билет до дома. Он все время ужасно и беспричинно потел. Эрве Эрве отказался его принять, так что Оноре снял комнату в деревне и целыми днями просиживал на веранде. Со временем он прославился своими странными рассказами и картофельной самогонкой.

После его возвращения многие решили, что США – кошмарное место. Но ненадолго. Каким-то образом, глядя на согбенного Оноре со слезящимися глазами, стали говорить в прошедшем времени – были кошмарным местом. Казалось – прежде всего из-за его дряхлости, – что война со всеми ее битвами давным-давно закончилась. Вообще-то Оноре завел постоянную аудиторию и успешно играл отведенную самому себе роль, вырядившись в стариковскую одежду и шамкая беззубым ртом.

Однажды вечером Джуд пришел в пансион. Оноре, с красными мешками под глазами, сидел на веранде около печки, дрожа и потея одновременно.

C’est quoi alors … ces États?[10] – спросил Джуд. Старик поднял голову и улыбнулся. Что такое les States? – засмеялся он одними деснами. Тебя это действительно интересует, hein, mon gars?[11]

Джуд, видевший карту ровно столько, сколько необходимо, чтобы понять, что это не картинка, не имел никакого представления о расстояниях в других краях. Он мучительно пытался понять слова Оноре о далекой войне, пустынях и крошащемся красном камне, о растениях с иглами вместо листьев, о змеях с музыкальными хвостами. А ходячий скелет все рассказывал, беззубо утрируя, останавливаясь только для того, чтобы отхлебнуть из сулейки. Он описывал неуловимого врага, оружие, которое не убивает, но превращает в стариков. Нью-Мексико – дурное место, говорил он, слишком большое и пыльное. А вот Калифорния, Коннектикут и Нью-Джерси – отличные места, особенно Нью-Йорк. Оноре описывал мир богатства и солнечного сияния – там прекрасные автомобили, женщины с блестящими волосами, там в помине нет болезней. Он повествовал о тысячах людей, бросивших фермы и уехавших, а теперь богатых, увешанных золотыми побрякушками. Джуд кивал, наконец-то понимая.

Дома он сообразил, почему мать и большая часть его семьи уехали в les States. В его животе, как огромная рыба на леске, бились чувства. Тетки были правы – Иза-Мари не создана для этой страны. Это не та женщина, которая может продолжить восемнадцать поколений. Мало кто смог. Вот почему они бежали, хотя самой Иза-Мари никогда не хватило бы на это ни сил, ни отваги. Обдумывая все услышанное, Джуд все задавался вопросом: есть ли для них с сестрицей место на чудодейственном юге? И кем станет он сам, если пойдет по стопам этих тысяч? Чем станут эти горы и море? В деревне говорят, что когда пересекаешь границу, ты уже другой. Вернувшиеся сыновья казались за отчим столом чужими. Но хватит скулить и стонать – американские богачи, нищие канадские французы, бедность и эксплуатация. Хватит о людях, чья мудрость выросла из страданий. Пришла зима, высокие волны осенних приливов давно улеглись, и единственное спасение – это солнечный свет.

Возвратившись на ферму, Джуд не пошел в дом. Он стал взбираться по узкой тропинке на гору, и ветер рвал полы его куртки. В темноте картофельного поля он остановился. Несколько грядок еще были не вскопаны, и он принялся работать. Когда он выгреб из промозглой земли последнюю картофелину, тучи сгустились в огромный пласт над заливом, черные заплаты на багровеющем горизонте. Между вышками тянулись широченные стежки проводов. Джуд сопротивлялся ветру, твердая земля уходила у него из-под ног под равнодушным блеском первых звезд. Он стоял, даже не шелохнувшись.

Перед самым рассветом Эрве Эрве проснулся, заслышав высоко в небе гусиный клич. Сначала он решил, что наступила весна, что зацвел тысячелистник за окном – но то были вихри, налетевшие и застрявшие в помертвелых бутонах цветов, которые освещала заходящая луна. Он лежал на кровати, слушая дребезжание холодильника на первом этаже, пока тот не отключился. Он чувствовал неподвижность дома. Странным образом мысли блуждали среди прошлых лет, он вспоминал, как отбраковывал детей, строя семью так же, как и все остальное; вспоминая карликов, которые умерли, и он знал, что они умрут: нужды этой страны – слишком важный закон, чтобы его преступать. Он иногда посматривал на Иза-Мари, посматривал без особых чувств. Она почти не открывала глаз. Однажды, вернувшись домой после попойки, он увидел Джуда: тот в полусне шел по дороге в одном белье, что-то бормотал, а его голые ноги мерцали на фоне утрамбованной мерзлой земли. Что бы ни связывало этих близнецов без отца, без матери, это было уж слишком. Оба они были идиотами, нежным – она, жестоким – он, и хотя Иза-Мари получила от Джуда некую силу, теперь Джудова любовь к ней скорее стала слабостью.

Эрве Эрве полежал еще, вспоминая и надеясь, что ошибается. Прошлой ночью он вошел к ней в комнату. Он отбросил одеяло и увидел, что она умерла. Он уже уходил, но что-то его растрогало, возможно жалость к Джуду. Он опустил шторы. Эрве Эрве прислушивался. Теперь он был уверен. Куда мог Джуд отнести ее? Как далеко? Эрве Эрве откинул одеяла, встал и оделся. Он спустился из спальни и пошел к амбару. Он разбил лед в бадьях, потом постоял, глядя на дорогу. Возможно, он и был то последнее, что видели и запомнили покидавшие деревню, – разгневанный старик, уставившийся на них в ожидании, когда они исчезнут долой с его единственного глаза. Годами он ненавидел их, но еще не знал, каково их потерять – не только семью, но и величие гордости и любви, и легко исполняемый закон жестокости.

Он не мог себе представить своих детей где-нибудь еще, кроме тех мест, где их видел. Унесли ли они с собой хоть что-то из его мира, его земли и моря? В едва забрезжившем блеклом свете декабрьского утра растворялись на дороге все, кого он любил. Они никогда не перестанут уходить и растворяться в сером свете. Скалы побережья украшала река Святого Лаврентия, ветер никогда не менялся, как притяжение земли. Те, кого он потерял, казались ему бревнами, сгоревшими в огне, а юг – краем, покрытым пеплом, миром привидений.

Квебек – Джорджия

1961

Люди, населявшие Гаспези, представляли собой смесь акадианцев и островных нормандцев, джерсийцев, или гвернейцев, ирландцев, и индейцев, и шотландцев – и хотя лоялисты жили там со времен американской революции, они держались особняком. Но род Эрве можно было проследить до Бретани, до немого бретонского святого, влившего силу в их кровь и давшего имя. Каким-то образом он обосновался в Квебеке, когда рыболовной отрасли потребовались города для сезонной работы. Говорили, что он за всю жизнь не издал ни звука. Знахарка натирала ему язык соком бузины, заставляла держать в руках пепел, вешала его молочные зубы на шею годовалого козленка, загоняя бедное животное в море, и так до бесконечности; младенцем он не плакал и не гулил, но когда возмужал, перетаскивал камни, получал раны и познавал женщин без единого стона. Что подвинуло его покинуть родное бретонское мелководье, потомки так никогда и не узнали.

Через сто лет после прибытия имя его стало залогом породы; слишком восторженное, чтобы быть правдой, предание сразу же заставляло подозревать потомков Эрве в невежестве и склонности к преувеличениям. Это имя было известно всему Гаспези, потому что носили его гиганты; в прошлом семья начала крестить мальчиков родовым именем, разделяя его дефисом, чтобы отличать одного от другого. Когда один из сыновей становился главой семьи, он получал титул Эрве père[12]. Единственное нарушение традиции, допущенное Эрве Эрве, заключалось в том, что он позволил жене нарекать карликов менее прославленными, но куда более уместными именами мучеников и святых.

Для многих эта история – свидетельство человеческой выносливости, но ко времени, когда родился Эрве Эрве, приключения его предка, до того передававшиеся не принадлежащими к клану из уст в уста, забылись, ибо сами Эрве были молчаливы. И хотя основатель рода канул в Лету, всем Эрве, как и Джуду, достаточно было имени и стойкой крови. Больше Джуд ни в чем не нуждался.

Мороз рисовал на окнах букеты. Джуд еще немного посидел, а потом набил сумку одеждой. Он надел на ноги три пары носков и пошел в комнату Иза-Мари. Кто-то опустил шторы, и это его разозлило. Джуд поднял их, хотя за окном было темно. Он разложил на полу одеяла, одно за другим, пока не обнажил ее тело; ночная рубашка завернулась под мышками, ноги стали твердыми, как шпульки.

Он поднял Иза-Мари на руки. Она не ела много дней, никто и не пытался ее заставить. Он стал на колени и закрыл глаза. Кровь билась в ушах, как птичьи крылья. Когда тишина вернулась, он опустил ее на одеяла. Он не смотрел ей в лицо. Он завернул ее, стараясь не потревожить. Все, что он хотел взять с собой, лежало на полу. Он отнес ее вниз. Он вышел из дома и пошел по дороге.

Река его сопровождала, провожала. Дни уже стали короче, шаги крепче, уверенней, он словно разошелся. Джуд соглашался на предложение подвезти, но никогда не выпускал сверток из рук, не говорил, не слушал. Сверток из одеял был таким легким, что никто не догадывался, что он несет. Когда солнце достигало зенита, Джуд поднимал голову. Матан, Римуски, несколько церквушек, собор, деревня за деревней. Человек на грузовике подвез его до полдороги. Он что-то бурчал о грузе, который надо доставить до снега. Он предложил Джуду сигарету и не возражал, что на него не обращают внимания.

В Ривьер-дю-Лу Джуд спрятался меж контейнеров на скотном дворе и вместе с ними попал на поезд. Товарняк был набит тюками жесткой, едкой кожи, и он жался к ним, укрываясь от ветра. Так Джуд увидел Квебек, Монреаль, берега Святого Лаврентия, уже достаточно узкого, чтобы называться рекой. Через щели в вагоне он заметил небоскребы.

Когда он проснулся, позади остались пейзаж с ветром, сосны, чернеющие из-подо льда, и далекие сумрачные горы. Он пересек плоские суровые зимние поля. Земля вокруг Квебека была укрощена, возделана – свежевспаханная, редколесная, повсюду вдоль дороги выстроились домики – то магазин, то заправка. Но уже за милю до границы к контейнерам подступил лес. Казалось, поезд не двигался, а вместо него надвигалось пространство, поглощая поле и селение.

Той ночью он прибыл на сортировочную станцию, в лабиринт сцепленных вагонов – тупики и переходы, стрелки, двойные товарные вагоны, гудящие, как бомбы. Повсюду бродили люди, слышались разговоры. Лаяла собака. Он пересел на другой поезд, сменив кожаные тюки на гору дешевых одношовных башмаков. Он зарылся среди них, не только чтобы спрятаться, но чтобы укрыться от ветра. Он не знал, сколько прошло времени. У него не было поклажи, кроме свертка одеял. Он хотел посмотреть на ее лицо. Но не стал. Позднее, утром, поезд затрясся и поехал. Дни приходили, и уходили, и снова возвращались, когда он просыпался.

Солнце спустилось к горизонту. Было влажно. Казалось, куча, его окружавшая, удерживала жар его тела. Он расшвырял ботинки и встал у двери. Одной рукой он расстегнул куртку. Огромным глотком вдохнул воздух. Не позволяя себе промедления, он прижал Иза-Мари к груди и прыгнул очертя голову.

Когда он открыл глаза, рельсы опустели, по обе стороны от них лежали поля, вдалеке стояли деревья, а еще дальше курился голубой дымок низкогорья. Он медленно опустил глаза и развернул одеяла. Стоял на коленях и смотрел. Запоздавшим утром появился енот и поднял на него морду в черной полумаске. Замерли неподалеку сурок и три оленя. Незадолго до вечера разразилась буря и взбаламутила всю грязь в округе. Наступила ночь, высоко поднялась почти полная луна над необъятными белыми полями, и горы стали сутулиться отчетливее, дальше и сочувственней. Луна еще не зашла, но небо уже стало сереть. Муравьи копошились в сорняках. Черви, розовые и жирные, осмелели от дождя и вылезли из земли. Одежда его, наверное, сгнила. Наверное, он ее изорвал. Возможно, он слишком долго бежал по горам и долам. Но он здесь лишь для того, чтобы вызволить из свертка солнечный свет, дать одеялам упасть, пока он протягивает Иза-Мари небесам.

Он блуждал многие недели, голый, умирающий от голода. Он спал, не замечая этого, просыпался от надоедливых насекомых или шума дождя. Никогда ему не понять те дни, не вспомнить, что сталось с Иза-Мари или его одеждой и даже как он ухитрился так долго плутать в этой стране дорог и селений. Много позже он будет смотреть фильмы, где каждое событие – смерть, или свадьба, или объявление войны – сопровождались новостями из газетных заголовков; или будет читать изречения на листках отрывного календаря; или даже будет вспоминать прошлое, будто проносящееся в ускоренной съемке: облака, солнце, подброшенное к небесам, тени, кидающиеся на него и отшатывающиеся прочь. Вначале появлялся мир его детства, ясный и идеальный, потом вспоминался поезд и один день, снова и снова: солнце, ночь, голод, время, как колесо, несущееся без преград и последствий, пока он не преодолел бурелом и не попал на задний двор разрушенного каменного ранчо – такого же, как дюжина домов вдоль узкой дороги, за которыми простирались бесчисленные поля. Он увидел в сорняках золотистую банку лизола, одежду на веревках, хлопающую на ветру. Он уставился на банку и качнул ее ногой. Из-под банки вылетел черный жук. В то мгновение все казалось нормальным – дома, одежда, банка и, будто ангел-хранитель снял с него груз чувств и теперь раздумывал, можно ли вернуть их, гнев. Он подошел к бельевой веревке и снял с нее красно-сине-белые боксерские трусы с надписью «Непобедимый» и фланелевую рубашку, фланелевую, потому что дул ветер.

Он не успел еще надеть рубашку, когда хлопнула дверь и на пороге появился мясистый детина с плоским белобрысым кумполом и руками-окороками. Глазки у детины были маленькие и узкие, более свинячие, чем у любого жвачного животного, да и сам он был в лоснящихся по́том складках жира – от лодыжек до самого загривка.

Это мои трусы, приятель. Ты не знаешь, на что нарываешься.

Он слетел с порога и поскакал к Джуду решительными тяжелыми прыжками. На нем были трусы в горошек, он тоже был бос, а под майкой на животе колыхался шмат сала.

Они сошлись на лужайке. Джуд ослабел от голода, но был зол, да и годы тренировок не прошли даром. И как бы соперник ни наваливался, он не мог сделать ему хуже, чем мать или драчуны на пристани. Джуд уперся ногами в просторных шортах и ударил так, как бил все эти годы, будто перед ним не человек, а боксерская груша, набитая утратами, злобой и одиночеством. Человек больше не двигался, но земля, дом и деревья качались. У Джуда на лбу алела огромная ссадина, и текла кровь, как текли бы слезы, если бы он умел плакать. Человек лежал на земле. Птичка чирикала, щебетала. Джуд перевел дыхание.

Из дома вышел еще один человек, на этот раз старик. Он чуть прихрамывал, на его рубашке у груди был нашит вензель – две боксерские перчатки. Эй, Босс, позвал он. Он поморгал слезящимися глазами и вслед за Джудом перевел взгляд на безвольную массу в горошек, лежавшую в некошеной траве, будто Босс там растаял.

Джуд попытался что-то сказать, но издал звук, похожий на лай. Он зарычал, глотнул и глубоко вздохнул.

Нет англиски, сказал он.

Не, а хули, сынок, откликнулся старик. Он подошел чуть ближе, осмотрел Джуда, словно того только что покрасили, и бросил взгляд на поверженного.

Как тебя зовут, парень?

Нет англиски, француски, выдавил Джуд, с трудом пролаявшись.

О’кей, француски. Тебе нужен тренер? А как насчет импресарио?

Они уставились друг на друга.

О’кей, полегче. Моя машина рядом. Дай-ка мне смотаться, чтобы кто глянул на старину Босса.

Джуд стоял, тяжело дыша, и только через несколько недель он сообразил, что старика зовут Херб Карни, что он – его мост в мир бокса и что через несколько лет они вместе ступят на дорогу к славе. Тебе надо немножко потрудиться, сынок, чуть позже сказал ему Карни, но ты хорошо двигаешься. Ты молодец.

Потом начались тренировки, бои, и в голове Джуда забрезжило, что он найдет место в этой стране и что Бог, такой безразличный в полях и в безмолвном небе, манкирующий своими обязанностями при горе, в конце концов обратил на него внимание.

Джорджия – Луизиана

1961–1968

США оказались безумным местом. Джуд решил, что Карни относится к нему, как к сыну. Соседние городки не сильно отличались от того, где жил Босс, может, чуть больше заселенные: ограниченные заплеванными шоссе, замусоренные кустарник и поля, изрытый и выжженный безлюдный пустырь, где местные безуспешно пытались сжечь негодную домашнюю технику. Джуд жил у Карни в подвале, спал на зеленой армейской раскладушке, рядом с бурчащими пластиковыми трубами отопления. Хотя Карни не имел представления о возрасте Джуда, он сообразил, что парнишке требуется года два, чтобы хорошенько потренироваться, да и чтобы выучить язык, тоже нужно какое-то время. И это не от доброты, Карни сразу увидел золотую жилу. Через знакомого из Атланты он раздобыл фальшивое свидетельство о рождении. Все так поступали с боксерами-иммигрантами, так что оставалось лишь прибегнуть к связям. Джуд стал Джудом Уайтом. Надежное имя, как настаивал человек из Атланты, не стоит привлекать внимание. По документам Джуду теперь значилось восемнадцать. Карни хотел, чтобы все было по закону.

Весь день Джуд хлопотал по хозяйству или рубил дрова, точно так же, как когда он жил у деда, но вместо деда был Карни, который, кивая, жевал жвачку, плевал в сорняки и приговаривал: «Живее, сынок, живее». Джуд потел и пыхтел, рубил узловатые поленья, отчего плечи его горели. Остальное время он проводил в гимнастическом зале, принадлежавшем Карни и нескольким его друзьям. Он познакомился с приемами более тонкими, чем дедовы, нырял под канаты ринга и лупил груши, пока те не превращались в отрепья, и Карни заставлял его обматывать их изолентой. Ночью Джуд лежал на раскладушке, чувствуя, как увеличивается его тело, как растут кости и наливаются мускулы, облепившие спину и голени. Ночами он смотрел на голый пол и слушал скрип досок от шагов Карни, часто навещавшего уборную.

Джуд понял: доктора – нормальные люди, которые не нужны в нищете. Стоило Карни кашлянуть, как он бежал за пилюлями; каждое утро он принимал аспирин, чтобы стоять на ногах, жаловался Джуду на муки старости и на многое другое. После долгой жизни в покосившейся хижине из некрашеных досок, протекающей во все дыры, Джуда восхищал дрянной дом Карни. Он полагал, что дом этот светел, просторен и чист. И все же он понимал, что это не то место, которое он искал. Мир, который описывал Оноре, мир его матери и всех, кто ушел на юг, существовал в телевизоре, который Карни смотрел каждый вечер. И не то чтобы Джуд желал попасть именно туда, но когда он думал об Иза-Мари, или Эрве Эрве, или о ферме, его охватывало чувство утраты. Каждое утро он просыпался, все еще беспокоясь об Иза-Мари, снова и снова противясь мысли, что она мертва. Он смотрел телевизор и пытался поверить, что сможет найти в этом мире место. Но ночью ему снился беспокойный океан.

Передавали новости, и почище комментатора в телевизоре нудел Карни. На орбиту запустили человека, грянул какой-то ядерный кризис, а на параде застрелили президента. Передавали истории про космос, спутники и зонды, всякую чепуху. Джуд пропускал мимо ушей перебранки политиков, цветное телевидение и законопроекты Конгресса. Его английский ограничивался почерпнутыми от Карни бесконечными диатрибами да россказнями о былом, о боксерах, которых он лишился из-за войны. Человека, с которым подрался Джуд, звали Хос Дженкинс по кличке Босс – это был перспективный боксер, победивший Луи-Роя Уэбстера и Тони Саламбо, обоих в первом же раунде, хуком с левой. После драки с Джудом Босс поднялся с травы. Карни отдал ему «непобедимые» трусы, но на чемпионате страны Босс все равно проиграл, вернулся на ферму, пав духом, и занимался тем, что кормил осиротевших телят из резиновой соски. Карни ставил его Джуду в пример.

Не дерись во гневе, говорил он. Черт побери, сынок, когда ты злишься, всегда найдется кто-нибудь, кто тебя уложит. Это то, что случилось со стариной Боссом. Он не понимает, что всегда есть ребята злее, чем он.

Насчет последнего Джуд сомневался. Ему не терпелось попасть на ринг, но Карни был осторожен и повторял, что боксу надо учиться, что бокс – это не драка.

С восемнадцати лет Джуд начал выступать как любитель. Он побеждал вчистую, укладывая соперников, ломая им челюсти, расплющивая ребра, поднимая на воздух апперкотами. Он принял участие в чемпионате страны и легко победил. Росту в нем было теперь шесть футов и семь дюймов, весил он двести шестьдесят фунтов, и не было на теле его ни одного дюйма, где не бугрились бы мускулы. Карни всегда был рядом, подбадривал, измерял, взвешивал, собирал деньги, вырученные на чемпионатах. После боев Карни вел Джуда в ресторан, где кормил печеным картофелем с сыром и ломтями прожаренного и проперченного мяса. Он кормил его, как ручную акулу в аквариуме.

Но Джуд оставался недоволен каждым боем. Он дрался с разными бедолагами – белыми, латиносами, итальяшками и черными увальнями. В мире, где было не так много солнца, он часто думал, что мог бы найти счастье в семье. И хотя он искал в толпе умных счастливых людей, видел только свернутые челюсти, опухшие губы, каких-то лысых, бородатых, жирных мужиков в помочах с масляными пятнами, хихикающих над поверженным боксером. Только на чемпионатах страны можно было встретить хорошеньких девушек в джинсах, обтягивающих бедра, и кожаных жилетках. Девушки пили пиво и подбадривали боксеров. Он немного понаблюдал за ними, первый раз задумавшись, как бы познакомиться. Девушки улыбались до тех пор, пока он не доковылял до них настолько близко, что они могли рассмотреть его голову, похожую на вареную рыбу, редкие рыжеватые брови, бугрящиеся по всему торсу мускулы. И тогда они убежали. Карни заметил его смятение.

Сынок, сказал он, мы до сих пор христиане, потому что Христос не пасовал перед подобными девицами.

Джуда воспитали католиком, полагавшим, что Христом должен заниматься кюре, что Христос – это угроза, клятва или просто яркая ламинированная бумажка, выданная в школе за хорошие оценки.

К чертям, сынок, сказал Карни, твое дело – не дать слабину, я в тебя слишком много вложил.

Так что Джуд продолжал драться. Месяц за месяцем он двигался мерным шагом, похожий на автомобиль на мойке – брызги пены, крутящиеся щетки, мелькающие лица, волосы и перчатки противников. Он надеялся, что рано или поздно злость и одиночество отмоются и у него не останется причин для возвращения.

Хотя Джуд и выиграл первенство страны, на летнюю Олимпиаду в Токио он опоздал, и его интересовало, придержит ли его Карни, чтобы избежать поражения от Джо Фрейзера. Оба сошлись на том, что ему не следует ждать еще три года и пора переходить в профессионалы.

Не дрейфь, сказал Карни, ты положишь Али в два счета.

Всю осень и зиму Джуд дрался, создавая себе репутацию и снося шеренги второразрядных боксеров. Карни не был разборчив. Годился любой кошелек, не было недостойного бойца или зала. Бои проходили чаще, чем заслуживали внимания, и когда на стол вываливали призовые, Карни их хватал и распихивал по карманам, выдав Джуду измятый доллар. Жаркой весной следующего года он записал его на турнир в Новом Орлеане.

Среди тамошних боксеров Джуд оказался единственным белым, да и среди зрителей были в основном черные, больше, чем на чемпионатах в других городах: парни, вскакивающие с дешевых мест, девушки, клонящие головы и притворяющиеся недовольными. Он недоумевал: неужели поединки с этими людьми – тоже путь к успеху, но мальчик, когда-то послушный деду, он покорялся и шел к победе. В свете юпитеров он легко поигрывал мускулами и сонно щурился. Звенел гонг. Первый бой длился не больше минуты.

На следующий день он вышел против Джерома Найта, красавчика, который перепрыгивал канаты, приплясывал на ринге, колотил руками по воздуху, а потом скользил и удивлял плавными ударами по корпусу с обеих рук, и разил хуками, все сильнее и сильнее, раскачиваясь всем телом. Красотки вскакивали и кричали: «Джером, малыш, положи его! Покажи ему!»

Порывистый ветер с полудня хлопал дверьми, с удушливого океана налетел ураган. По мере того как темнело небо, первые капли дождя все чаще били по металлической крыше; наконец с влажным звуком, будто кто-то хлопнул в ладоши, хлынул ливень. Гремел гром, капли ударов по корпусу, достигшие цели, все учащались, когда Джером входил в ближний бой, изгибаясь и отскакивая. Джуд держал челюсть поближе к груди и не обращал внимания на удары. Он никогда не видел на лице человека такого выражения. Когда Джуд в свою очередь пробивал защиту, Джером не падал, а встряхивал головой, словно он дрался с ребенком. Он нырял вперед и бил точнее. Тогда Джуд стал боксировать интуитивно, нанося безостановочные молниеносные удары.

Когда Джуд и Джером в конце второго раунда вошли в клинч, столкнувшись лбами, во всех дверях сверкали молнии. Шум затих, и судья потребовал разойтись. Погасли юпитеры, и Джуд – кровь заливала ему лицо – вложил в удар весь свой вес. В темном зале с лица Джерома поднялась серебряная радуга пота. Воцарилось испуганное молчание. Когда судья объявил нокаут, это был единственный голос – тихий и усталый голос во мраке.

Когда все закончилось, Карни не смотрел Джуду в глаза. На всех полках и выступах раздевалки стояли свечи и масляные лампы. Тени плясали по стенам и дальним концам коридоров. Карни признался, что его беспокоят следующие несколько выходных. На лбу Джуда зияла рана, длинная и мешковатая, как ширинка на его штанах.

Тебе придется отсидеться, сказал Карни, с этим чемпионатом – все.

Джуд открыл и закрыл опухший рот. Он посмотрел на Карни.

Такое случается, горько заметил Карни.

Тренер побежденного боксера зашел проведать Джуда. Это был невероятно потливый коротышка, вытиравший только лоб, и казалось, что на его щеках застывали слезы.

Да, ужасная ссадина, сказал он. Вот что я вам скажу: я кое-кого позову. Может, он поможет вашему пареньку. Карни кивнул и поблагодарил.

Им было велено подождать. Это займет какое-то время. Но доктор нужен обязательно. А то будет только хуже.

Джуд удивился. Дежурный врач положил компресс со льдом, но вернулся к Джерому. Жаль его мальчишку, сказал Карни, вздохнув.

Примерно через час Джуд очнулся. Компресс сполз. Карни спал на стуле, уронив подбородок на грудь, но тоже проснулся и пробормотал: «К чертям собачьим, сынок». Он сплюнул в бутылку от кока-колы, встал со стула и так стоял, прислушиваясь к тяжелому стуку женских каблуков в бетонном коридоре.

Она вошла из мерцающего мрака, огромная и черная. Нос у нее был крючковатый, прямо как у индейцев чероки. Она жевала хот-дог и, только дойдя до середины комнаты, заметила Джуда во всей его красе. Тогда она выбросила остатки хот-дога в мусорную корзину.

Кажется, меня к вам вызвали, сказала она. Она переводила взгляд от одного к другому. Она напомнила Джуду его степенных теток, только помоложе. У нее были толстые губы, бледнее, чем кожа, и под грубым тусклым халатом, единственным украшением которого была нитка бус, виднелись мешковатые штаны со складками на животе. Она выглядела вполне солидно и в то же время походила на хиппи, уже появившихся повсюду.

Карни сунул за щеку новую жвачку и стал смотреть, как она снимает с Джуда повязку. Хотя время от времени Карни высказывался на тему, кто от кого зависит, кто подхалим, кто хозяин, и проходился по черным, итальянцам, евреям, за полвека в боксе его расизм сочетался с уважением. Джуд не удивился, что он ей доверяет.

Когда ему снова на ринг? – спросила она.

В следующее воскресенье, ответил Карни. А что вы собираетесь делать?

Припарки. Она говорила безучастно, будто обращаясь к ране. Я думаю, что к этому времени смогу поставить его на ноги.

А сколько?

Люди платят, сколько могут.

Отлично. Просто сделайте все возможное.

Звали ее Луиза, и всю неделю она лечила Джудову рану. Она носила с собой пакетики и склянки с маслом в сумке, плетеной, словно корзина. И хотя руки ее были величиной с мужские, они были осторожны. Трижды в день она приносила свежие льняные компрессы. Она массировала края раны, каждое касание походило на отслаивание коросты, изношенной плоти, оставляющее приятное чувство на челюсти и затылке. По его глазу стекало немного бледной и водянистой крови. Он молчал, прислушиваясь к ее дыханию. Она открывала рот только для того, чтобы запретить ему все, кроме прогулок.

Ночью он наслаждался бессонницей. Он смотрел телевизор, пока экран не начинал рябить черно-белыми полосами разных оттенков, издавая пронзительный писк. С улицы сияли фары случайной машины. Он вспоминал бабушку, которая после работы в поле переодевалась, чтобы идти в церковь, и ее большие руки неуклюже выглядывали из складок фартука. Однажды, когда Луиза втирала ему мазь, он сжал ей свободную руку. Ее сильные ноздри искривились. Она отпрянула, и он отпустил руку. Он сообразил, что она гораздо моложе, чем он думал.

За несколько дней до поединка он попросил ее дать что-нибудь, что помогло бы уснуть. Он заговорил с ней впервые.

Tu parles français?[13] – осведомилась она с незнакомым акцентом. Она смотрела на него.

Oui. Он говорил нерешительно, не совсем понимая, как его голос приноравливается к французскому. Да и вообще он давно уже ничего не говорил. Du Canada[14], – услышал он собственное бормотание, неизвестно откуда исходящее.

Beaucoup de monde parle français ici[15]. Голос у нее прыгал, как будто она собиралась петь. Mais tu ne vis pas ici, n’est-ce pas[16].

Non, pas ici[17], ответил он, En… в Джорджии.

La Georgie. C’est triste pour toi. De ne plus parler…

J’imagine[18].

Заваривая ему чай, она рассказала немного о том, что выучилась языку у родителей. Позднее, когда она ушла, он поплыл под тенями, смутными, обострившимися куполами, вроде соборов и деревьев. В какой-то момент он попал на кухню своего детства, хотя свет из окна скорее напоминал пейзаж за дверью товарного вагона, из которого он выпрыгнул с Иза-Мари, когда впервые пересек южную границу. Потом он увидел сестру, сидящую на краю кровати с куском картона на коленях – она клеила яркие вырезки из журналов, чтобы сложить слово, которое он никогда не давал себе труда прочесть, да и не умел этого. И снова ночь. Сон о ее косточках и поле, где он ее потерял. Собака, роющаяся в сорняках. Он сам – бегущий. Человек в голубой куртке с высоко поднятым фонарем, который его ищет.

Когда в конце недели он вернулся на ринг, от раны осталась только мягкая, шероховатая полоска. Он оглядел толпу и высмотрел Луизу. Чтобы выиграть турнир, ему надо было провести по крайней мере еще два поединка. Но несмотря на то, что он был еще вял из-за лежания, а Карни требовал побед во всех боях, Джуд не волновался. Карни предложил пропустить этот турнир, но Джуд отказался. Он коснулся перчатками перчаток противника. На этот раз это был длиннорукий молодой боксер, тяжеловатый для своего возраста. Джуд прикрывался от боковых хуков, оберегая рану. Он гонял юношу по всему рингу и в секунду хладнокровно положил его нокаутом.

Черт побери, сказал Карни. Вот это бокс, сынок. Это не драка. Это был бокс.

Он был так счастлив, что вытащил жвачку изо рта и бросил на пол, обретя возможность говорить внятно. Джуд выглядывал кого-то в толпе. Луиза появилась позднее. Она снова обработала его рану, не выражая никаких чувств. Она не была ни блондинкой, ни красоткой, но он хотел произвести впечатление. Он закрыл глаза.

Ça va?[19] – спросила она.

Oui, ответил он. Oui.

На следующий день он выиграл турнир, хотя рана открылась, и Луиза прямо из зала пришла наложить повязку. Они были в раздевалке, Карни встречался со спонсорами. Компресс, который она положила на рану, резко пах, и Джуда слегка мутило.

Кажется, она улыбнулась. Когда она закончила работу, то снова стала невозмутимой, непробиваемой. Alors, сказала она, tu vas rentrer en Georgie[20]. Ее радужки были обрамлены тонкими оранжевыми линиями. Он встал и взял ее за руку. Они глядели друг на друга. Он отпустил ее, и она ушла.

Когда Карни вернулся, он хотел ей заплатить. Но она не оставила даже телефона. Проклятие, сказал он, Есть ли разум у этих людей, которые просто хотят помочь? Он вздохнул, уселся и стал говорить о дальнейшей карьере Джуда. К концу года, сказал он, ты будешь драться с Али. Потом он помолчал и, казалось, задумался. А эта женщина еще придет, погоди.

Она появилась в мотеле после полуночи на тарахтящем грузовичке «Форде». Фары тускло светили сквозь занавески. Джуд встал с кровати.

Je peux entrer?[21] – спросила она. Ее волосы были стянуты в тугой узел, но несколько кудряшек выбивалось. Она подошла так близко, что ее лоб оказался на уровне его подбородка. Он не знал, как вести себя с женщинами. Он никогда не прерывал бойцовские труды ради обычных мальчишеских обрядов. Она приподняла подбородок, и губы их встретились. Она была такой грозной женщиной, что он робел. Глядя ему в глаза, она его поцеловала. Она сделала шаг назад, все еще не отрывая любопытного взгляда, словно она снова стала девочкой. Потом принялась расстегивать блузку. Покатая грудь делала ее беззащитной. Она легла на неприбранную кровать, закинув руки за голову и развернув плечи. Он лег рядом, и пружины захрустели, как банки от пива. Она чуть приподнялась, чтобы взять в ладони его широкое печальное лицо.

Джуд был волен вернуться в Джорджию. Между ним и Луизой ничего не завязалось. Она ушла на рассвете, а он не мог заснуть до самого утра. В покое, который она навевала на него, осталось что-то недосказанное. Он понимал, что не должен желать ее или весь этот мир, эти обшарпанные окрестности, где все-таки существовало солнечное сияние.

Дома Карни сказал, что пора всерьез вживаться в профессиональный бокс, и Джуд не возражал. Бокс представлял собой единственный способ завершить путешествие, которое он никогда не хотел начинать.

Но еще до того, как боль перестала напоминать о ране, новоиспеченный клуб возле Нового Орлеана предложил ему покровительство и полный рабочий день. Сначала Карни не заинтересовался, но когда понюхал деньги, да еще кое-какой лакомый кусочек в придачу, сказал: «Да пропади оно пропадом» и продал все – и дом, и все снаряжение. Они с Джудом отправились на юг и остановились в гостинице при клубе.

Владелец и душа клуба Билл Уотсон – бизнесмен, развлекавшийся дилетантскими заметками для малочитаемой консервативной газетенки, только недавно занялся тренерской работой в надежде, как он заявлял, спасти американский бокс. Он пополнял ряды уважаемыми боксерами, способными бороться на высоком уровне, но чувствовал, что нужен кто-то особенный, активный боец, лидер. Джуд поразил его воображение не только списком побед, главную роль сыграла, по словам Уотсона, Джудова фамилия – Уайт, что по-английски значит «Белый». Уотсон не подозревал ни о католическом прошлом Джуда, ни о его фальшивом имени. Сломанная челюсть, объяснил Карни, не найдя лучшего объяснения для сильного акцента Джуда.

Мы планируем, объяснял им Уотсон, привлечь в спорт культурных людей. Мы строим спортивный зал с самым современным оборудованием, мы приглашаем перспективных спортсменов, и уважаемые люди придут сами. Или мы прервем традицию. Негритосы и макаронники одержат верх.

Джуд слушал этого усатого крепыша, часто замолкавшего, чтобы одернуть пиджак. Закончив философствовать, Уотсон показал им спортивный комплекс, зал с несколькими рингами, весы с хромовыми ручками, ярко-синие груши, скамейки и механизмы с рычагами.

У нас здесь снаряды, сказал он, для каждого мускула в человеческом теле.

На стене висел пухлый шлем с подсоединенной гидравликой.

Сунь туда голову, приказал Уотсон.

Джуд повиновался.

Покрути головой.

Джуд наклонил голову набок.

Зашипели клапаны.

Укрепляет шею, кивнул Уотсон. Можешь себе представить, как это поможет на ринге. Он вынул платок из кармана и промокнул лоб.

Когда они вернулись в гостиницу, Карни предупредил Джуда: держись подальше от этих приборов, сынок. Они тебя разбалуют. Двигайся быстро, не теряй хладнокровия. И, кстати, я не верю людям, которые не снимают костюмов. Нет в них ни черта, ни капли смысла.

Впрочем, он заметил, что деньги – всегда деньги, а Уотсон предложил более чем достаточно. Карни признался Джуду, что после продажи дома уже нажился и хотел бы осесть где-нибудь в теплом и спокойном месте в качестве пенсионера и вести скучную жизнь. Для спасения достаточно и телевизора, добавил он.

Через месяц начались тренировки. На редких афишах, расклеенных по окрестностям, красовался Джудов портрет. «УАЙТ» – крупными буквами было выведено чуть ниже лица. Появился репортер, чтобы чего пронюхать, спросил Джуда, не отразится ли переезд на его известности в спортивном мире, как он лично относится к черным боксерам и есть ли у него планы заняться политикой. Джуд вздрогнул, почесал затылок под бесцветными волосами, наклонил шишковатую голову в одну сторону, потом в другую и наконец ответил: не знаю.

Молоток, заметил Уотсон потом, молчание – всегда лучший ответ. Сами увидят.

В тот день несколько отцов заплатили за обучение, чтобы сыны их наблюдали и учились. Слабые белобрысые мальчики, подстриженные под горшок, в ужасе смотрели на то, как Джуд обменивался оглушительными ударами с Рэдом Бенсоном, несколько напоминающим Босса, но более плотно сложенным, тело которого избрало эволюционную стратегию избавления от шеи и подбородка. Между раундами Джуд отхаркивался и сплевывал в угол. Уотсон, глядя на грозди сверкающих плевков, свисавших с канатов, упрашивал его: не надо так, пожалуйста, наша цель, говорил он, возвысить бокс.

Часом позже появилась Луиза.

Извиняюсь, спросил Уотсон, вас кто-то прислал?

Джуд ее заметил и вырубил соперника – долговязого бизнесмена в длинных гольфах, приехавшего из Шривпорта, которому доктор посоветовал более стимулирующий спорт, чем выездка или моционы.

Джуд пронесся мимо Уотсона ей навстречу. Они разговаривали так, будто знакомы вечность, он – что-то бормоча, она – обстоятельными предложениями. Луиза казалась моложе его, более раскрепощенной. Она сообщила, что читала о нем в газете. Спросила, увидятся ли они опять. Oui, выпалил он, не успев подумать. Они договорились встретиться вечером. Карни вроде ничего не заметил, только засунул в рот новую жвачку, а Уотсон сказал: мы тут стараемся стать образцом для подражания. Парнишка вроде тебя обязан держать стиль. У тебя карьера впереди, и образцовая. Бокс не вечен.

Вечером, ожидая Луизу, Джуд пытался понять, что с ним происходит. Все думал о простом удовольствии быть с ней, о том, как она глядит на него. Когда она появилась, он молчал. Она отвезла его к себе, в домишко, расположенный в северной части города, на лесном участке между фермами. Комнаты были чистые и просторные, с балок свисали высушенные травы, на полках стояли кувшины и книги.

C’étaient toutes les choses de ma mère, это все мамино, сказала она. Рассказала, что бабушка была креолкой, а отец был почти полностью индеец. От мамы и бабушки она научилась акушерскому делу, ну и французскому – un français bien différent[22].

Потом она умолкла, пространство наполняла назойливая музыка сверчков и ночных насекомых. Луиза рассказала ему, что ее мать умерла недавно, еще молодой, и пришлось самой заботиться о себе и делать то, к чему еще не была готова. C’est… начала она, но, не находя слов, продолжила по-английски: «…так одиноко».

Потом они пошли гулять. Она говорила о том, чему ее учила мать, и о том, на что только намекала, сама уже не твердо помнившая утерянные традиции. Джуд и Луиза брели по редколесью, вокруг покосившегося дома росли древние деревья – орехи да кряжистые дубы. Тропинка привела их к линии электропередач, тянущейся через всю округу; галактики над головами сияли так ярко, что можно было различить провода высоко в небе. Провода гудели, как там, над полями, в стране его детства. Она коснулась его жилистого кулака. Они вжались в землю. Она протянула ладони к свету. Он вонзал пальцы в траву и корни, и комья земли летели, как из-под копыт скачущего коня.

Потом она расспрашивала о его жизни. Ее груди нежно касались его груди, рука лежала на животе. Слушая его, она закрывала глаза. Она была первой, кому он рассказал об Иза-Мари, о ее смерти и дороге на юг, и о том, что он не помнит, во что она превратилась, и что это его беспокоит и даже во сне он думает о ее косточках. Он лежал, вспоминая пустоту, появившуюся, когда он решил уехать, огромный залив ночью, которую он провел в горах, поля и ветер, и то, как он сопротивлялся холоду. Что случилось с тем миром, и ради чего ему бороться в этом? Он видел ферму, берег, неспокойное море. Он хотел заниматься простой работой. Ему нужна была Иза-Мари, такой, какой она была в детстве, он хотел нести ее по дороге и чувствовать себя преданным благу, что в его руках. На ринге он не ведал подобного ужаса. Он вскочил и побежал, не в силах противиться импульсу. Он мчался по пыльной тропинке между полями и перепрыгнул забор на фермерском дворе. За сараем, голый и босой, он схватил топор и забросил его в поленницу. Ферма серебрилась, лунные тени протянулись под деревьями. В ушах гудела кровь. Он не хотел останавливаться, не хотел думать. Он рубил дрова, пока весь пот не вышел из тела, пока не залаяла собака и не зажглись огни в доме. И тогда он убежал.

В следующем месяце Карни и Уотсон сообща организовали Джуду участие в поединках. Многовато будет, заметил Карни, но признал, что это закалит Джуда, и не так уж важно, что бои сулят приличный доход. Джуду казалось, что он дерется с каждым американцем, весящим больше ста семидесяти пяти фунтов. Некоторые были с брюшком. Один был одноглаз, весь в шрамах от ожогов, другой – только что из тюрьмы, со спиной, покрытой татуировками бесстыдных голых женщин, каких Джуд никогда не видел до сих пор. Все проигрывали быстро, хотя несколько импресарио подмазали Карни, чтобы Джуд затянул бой, а не выигрывал нокаутом.

Несмотря на то что бои напоминали игру кота с мышами, Джуд был доволен. Ему нужно было время. Между боями он встречался с Луизой. Когда он приходил к ней, она ждала его, одетая в яркое платье, а на столе стояло угощение: рис, густой суп гумбо, жареные стручки окры и ароматное суфле из креветок. Они проводили за едой часы. Обычно она ставила какую-нибудь легкую музыку, а потом они отдыхали на постели, залитой солнцем. Ему нравилась эта близость, эти медные растяжки на ее бедрах, бутон рубца на предплечье, оставшийся после падения на битое стекло в детстве. Иногда ей удавалось разговорить его, и несколько слов, что он выдавливал из себя, были для него такими откровенными, что ему казалось, будто он у кюре на исповеди. Но в автобусах и самолетах на пути в Вегас, Рино, Нью-Йорк он изгонял ее из своего нутра. Перед каждой схваткой он глядел на элегантных женщин в зале, но когда шел к ним в толпу, все немедленно ретировались, некоторые – с гримасами отвращения. Потом в раздевалке он смотрел в зеркало. Его разбитое лицо никак не походило на черты Иза-Мари или даже Эрве Эрве, и с усилием он сравнивал свое уродство с теми, на кого он мог быть похож, – на мать или отца. Его гнев и раздражение не иссякли. Стонали трубы в стене, и он сообразил, что сжимает раковину, выдирая ее из бетонного основания, чтобы, как ему казалось, удержать себя в равновесии.

В месяцы, когда он возвращался в дурацкий клуб Уотсона, он неохотно отмечал свое желание видеть Луизу. Хотя Карни и прикарманивал деньги за бои, он все же купил Джуду на распродаже ободранный по бокам «Фалькон» и даже раскошелился на курсы вождения. Джуд, скорчившись за рулем, ездил только к Луизе. Она продолжала рассказывать о своем народе, о странствиях, совершенных им по собственной воле или вопреки ей, о чудесах, которые многие люди не замечали, но которые вели их. Однажды вечером, после долгой поездки в Нью-Йорк, Джуд увидел, что живот Луизы за день будто округлился. Он удивился, что не замечал этого раньше. После занятий любовью он опять вышел на дорогу. Он знал, как она открывалась ему, как прикасалась. Она рассказывала, что научилась от матери, как надо успокаивать умирающих, успокаивать, будто детишек – просто объятиями и касаниями. Умирающие тоскуют по матерям, сказала она, и его напугало, удивило, что он может тосковать по кому-то, кого он никогда не видел. Что случилось со всеми, кто покинул деревню, – тетками, дядьями, матерью, даже отцом? Когда он был мал, люди обсуждали города в Штатах, где все говорили по-французски, где кюре и бизнесмены жили так же, как в Квебеке, но побогаче, получше. Вроде бы он двигался туда же, но ничего не нашел. Он вспоминал деревню, реку Святого Лаврентия. Этот мир исчезал, хотя иногда он вспоминал его совершенно отчетливо, без себя в нем, так что казалось, что это он сам исчез. Во влажном сумраке он медленно шел по дороге. Времена года его смущали. Само по себе чудо – теплые зимы, жаркие до отвращения летние месяцы. Он уже больше не помнил своего возраста.

Луизиана – Нью-Джерси – Виргиния

1968–1970

Похоже, что Али на какое-то время сошел со сцены, объявил ему Карни, его отстранили за уклонение от армии. Но если ты покажешь отличные результаты в грядущих боях, мы, вероятно, можем рискнуть и выставить тебя против Джо Фрейзера. А после этого можно все забыть, сынок.

Джуд слушал вполуха. Он боксировал, но бокс его не занимал. Карни сказал, что это и будут деньги, достаточные, чтобы ему уйти на покой, за последние месяцы он похудел, черты лица обострились, глаза пожелтели. Но Джуд мог думать только о животе Луизы, о его очертаниях, похожих на персик. Девушка исчезла. Она была умна, и сильна, и недостижима.

Однажды вечером они шли обычной дорогой между все более расширяющимися канавами на обочинах и полями, несколько ореховых деревьев попались им на пути, скорлупки валялись на гравии еще с прошлого года.

Я знаю, ты несчастен, Джуд, сказала она, я чувствую. Ты почти всегда молчишь, и я не против, но… Просто хочу понять. Это потому, что я беременная – que je suis enceinte?[23] Или дело во мне?

Он шел, опустив глаза на свои шаркающие ботинки.

Peut-кêtre j’étais… я не знаю… просто мне одиноко, сказала она… J’ai pensé… Я думала, что знаю.

Они дошли до знакомой фермы, они часто здесь бывали. Миновали островерхий сельский дом вдалеке. В ухоженном пруду сверкало ночное небо. Около амбара он учуял лошадей и свежую люцерну.

Она помолчала. Мне нравятся амбары, сказала она. Сеновалы. Жаль, что у нас не было амбара, когда я была маленькой.

Ворота в конюшню были открыты. Где-то в глубине топталась и ржала лошадь. Хочешь, влезем наверх? – спросила она и посмотрела на него. Ее глаза сверкали. Он пожалел, что встретил ее.

T’es trop grande…[24]

Non, сказала она. Многие женщины, даже беременные, часто так делают.

Она нашла где-то лестницу, попробовала перекладины на прочность и полезла наверх. Он посмотрел на ее бедра и последовал за ней.

Пространство под сводчатой крышей было наполовину заполнено, под потолком стояли штабеля тюков. Она села на один из тюков, а он примостился рядом. Если бы он не уехал из Квебека, то был бы фермером или рыбаком. Он попытался понять, кто же он. Боксер. Мускулы обвивают плечи.

Бояться – это естественно, c’est normal, сказала она. И продолжила: бабушка однажды учила меня, что, соглашаясь на любовь или зачиная ребенка, ты смиряешься с мыслью о смерти.

Сквозь пиликанье сверчков стало слышно чье-то шуршание в стропилах. Звук, похожий на птичий пересвист. С каждым словом она все теснее прижималась к нему. Она пахла свежескошенной травой и нежной почвой в корнях выполотых сорняков. Он слушал ее, и ему казалось, что он уходит из дома, гоня себя к мечте о вспышках солнечного света, и он уже понимал, что все, что он любит, мертво. В воздухе пронеслась бледная тень, и он осознал это в мгновение. На них камнем падала сова, ее расправленные крылья заслонили лунный свет. Луиза пронзительно крикнула: «Джуд!» Он выбросил руку, и, казалось, рука и птица на секунду слились воедино, потом он ударил опять, и рука как-то беспомощно упала на сено.

Джуд, сказала она, и взяла его за руку. Кровь темнела, сверкая, на ее пальцах, там, где она коснулась его руки.

Когда он вернулся в клуб, Карни долго молча смотрел на опухшую руку, развороченное мясо ладони и разорванные мышцы.

Да, сказал он. Я-то думал, что скоро смогу уйти на пенсию. На этот раз они пошли к доктору. После того как ему наложили швы и вкололи сыворотку, Луиза сама занялась его лечением. Карни отказался от нескольких матчей. Уотсон очень беспокоился: лицо его багровело, а волосы у висков становились мокрыми. Клуб не пользовался успехом. Одни полагали, что он недостаточно престижный, другим было безразлично, кто там дерется – белые или черные.

А следующей ночью Карни умер во сне. Видимо, сердце. А может, инсульт, сказал доктор. Причин для вскрытия нет. Джуд почувствовал, что свободен.

Все эти дни он проводил с Луизой. Он все еще не мог осознать потерю Карни, единственную постоянную величину в своей жизни. Однажды появился Карни и впустил его. Он не задавал никаких вопросов, выбрал Джуду возраст и имя, и обоим не было до этого дела – ни отчаявшемуся и полубезумному Джуду, ни Карни, слишком привычному к невероятным вещам и событиям. Бокс, поведал он однажды Джуду, это мир, в котором ничего невозможно предсказать. То, чем ты обладаешь сегодня, завтра исчезает, и все хорошее – тоже. Ты не можешь сделать так, чтобы ничего не случалось. Все это уже в тебе с самого начала.

Но Джуд никогда не дрался ради самого себя, исключая, возможно, тот ветреный день, когда он встретил Босса у бельевой веревки. Он дрался за деда, или за Иза-Мари, или за Карни, а теперь он хотел понять, за что ему сражаться? Он закрыл глаза и попытался унять боль в ладони, но он мог осознать только потери, а ему хотелось заполнить пустоты. Все, что он любил, было с ним и ушло. Оставалось только драться и драться, чтобы попасть туда, где все должно стать, как прежде.

Тремя днями позже в клубе он поднял телефонную трубку. Человек с нью-джерсийским акцентом попросил его подтвердить участие в соревнованиях. Заметано, малыш? Порядок, ответил Джуд. Позднее Уотсон, все еще потея, предложил себя в качестве менеджера.

Эти бои в Гардене приносят хорошие бабки, да? – осведомился он. Казалось, оба забыли о вздувшейся руке, об уколах пенициллина. Луиза сообщила, что ничего не помогает. Дух веет повсюду, сказала она. Даже в порезах и царапинах.

В тот же вечер, когда Джуд повредил руку, она попросила соседского мальчишку вскарабкаться к стропилам амбара и принести птенцов. Три покрытых пушком комочка. Она накормила их личинками. Джуд, сидя на диване, прикинулся спящим. Попытка близости с Луизой после ранения, то, что уже стало необходимым по ночам, не удалась, он хотел ее, но рука затряслась, и он вынужден был остановиться.

Все эти недели перед матчем он не тренировался.

Тебе нельзя боксировать в таком состоянии еще два или три месяца, сказала ему Луиза. Он глядел на ее бежевые белки глаз, на губы. Écoute, послушай, Джуд, не сходи с ума, ты искалечишь руку.

Он глядел на свой толстый жилистый кулак и не понимал, как вообще что-то может разорвать кожу и мускулы? И решил не отвечать ей, надолго замолчав.

Я всегда чувствовала себя одинокой, говорила она ему. J’étais seule. Я не хотела, чтобы девочка, живущая во мне, выросла, и ты тоже казался мне испуганным и одиноким. Мне было неважно, что ты белый. Ce n’était pas important.

Она подождала, надеясь на ответ. Когда он не ответил, она положила его руку в тазик с настойкой и встала, чтобы уйти.

В моей жизни есть и другие, сказала она. C’est assez.

Он не замечал, чтобы рядом с ней кто-то был, но теперь, когда они все время находились вместе и время приближалось к родам, появились и другие: черная девушка и гибкие мужчины, проходившие мимо него, не глядя, словно, как и он сам, не понимали, зачем он здесь.

Во вторник по пути в аэропорт в сопровождении Уотсона Джуд глазел на пригороды. В глубоком синем небе висело несколько розовых облаков, похожих на груди цвета клубники, а на цементной дорожке в лучах солнца стояла девушка и махала кому-то, кого он не видел.

В Нью-Йорке он дрался с итальянцем. Противник атаковал неуклюже, ноги его прилипали к полу. Джуд не бил правой. Даже биение сердца отзывалось в ней болью. Он увертывался и бил по корпусу. Комментаторы удивлялись: Джуд обладал мощной левой, но не думает же он, утомив противника, победить одной рукой? Они говорили, что он выглядит, как человек, отрепетировавший удары на тренировках. Итальянцу удалось нанести несколько сильных ударов, но Джуд даже не покачнулся. Он и представить себе не мог, что кто-то может сбить его с ног или причинить боль. Когда подсчитали очки, оказалось, что Джуд победил. Итальянец выглядел плохо, и судьи решили, что Джуд сильнее. Репортеры писали, что использование одной левой отражало пренебрежение, но вот к чему – в этом мнения не совпали.

Но они не знали, что во время боя разошлись швы. В раздевалке Джуду стало плохо. Рана, упорно не желавшая заживать, открылась. Он решил притормозить. Карни правильно сделал, что умер.

Джуд сказал Уотсону, что на заработанном продержится с год. Уотсон потел и предлагал попытаться боксировать одной рукой. Джуд его почти не слышал, все заслоняла боль. На следующий день, когда он появился в клубе, на двери висела цепь и извещение о банкротстве. Он получил только письмо, где Уотсон сообщал, что они слишком обогнали время, люди еще не готовы для свершений. Уотсон исчез, прикарманив деньги, вырученные от матчей. Что касается наследства Карни, то через несколько дней после похорон появился его сын, Чамп, чью приплюснутую физиономию Джуд видел впервые, загрузил все, что было, в грузовик да и был таков. Джуд согласился провести еще один бой. Позднее в конторке, разложив на столе листки контракта, он пытался понять смысл написанных слов. Он вспомнил, как Иза-Мари учила его расписываться, и подписал там, где ему показали.

Соперника звали Леон Браун, большие бабки, еще один непобежденный на стремительном пути к званию чемпиона в тяжелом весе. Играть с ним, как с итальянцем, было невозможно. После первого раунда избитый Джуд попытался драться правой, но это ему был больнее, чем противнику. Он чувствовал, как расходятся швы, как перчатка наливается тяжестью. В шестом раунде судья чуть не прекратил поединок. Лицо Джуда опухло, губы были расквашены, один глаз полностью заплыл, а ведь он пропустил всего несколько сильных ударов. Только когда Леон нанес пять неистовых ударов, потеряв осторожность, уже уверенный в победе, Джуд ударил наверняка. Промокшая перчатка затвердела, как камень, голова Леона чуть не оторвалась от шеи. Кровь текла по руке Джуда, кровавые брызги долетали до зрителей, вскочивших с сиденьев, чтобы увериться в смерти одного из боксеров. Позднее пошли слухи, что удар был настолько сильный, что Джуд сломал руку, а Леон остался со сломанной челюстью. Газеты подхватили эти слухи. В раздевалке доктор срезал перчатку, словно она была живая, обнажив эмбрион кулака. Джуд подсчитал деньги. Их было более чем достаточно.

Он принимал болеутоляющее и сутками не ел. Луиза сообщила, что родилась девочка, но он не пошел посмотреть на дочь. Совята подрастали, испуганно таращась на проходящих мимо.

И что теперь? – спросила она. От пилюль болел живот. Каждый раз, когда его рвало, горело горло. Dormir, ответил он, спать.

Выражение ее лица смягчилось. Ее очень беспокоило то, что случилось с его лицом. Он не вставал с постели, рука лежала в лубке. Иногда Луиза ложилась рядом, но ненадолго: ей надо было кормить грудью, хлопотать по хозяйству или просто гулять под солнцем. Он не подходил к колыбельке, над которой висели всякие погремушки.

Мне казалось, что я должна лечить всех на свете, рассказывала она, не обращая внимания, бодрствует ли он, слушает ли. Когда я росла, все было плохо, но мы уже не были так бедны. В моем дедушке по материнской линии было много французской крови. Я думаю, он выбрал бабушку за ее красоту. Я чувствую вину за то, что меня растили не как цветную. Но я не чувствовала себя цветной.

Он просто лежал. Она подошла к колыбели и подняла ребенка чистого медового цвета. Он почувствовал нечто странное – искру из прошлого, летние дни, входящие с полей в прохладную тень дома, чтобы ему лучше было видно Иза-Мари, погруженную в Библию у себя в комнате. Он подождал, когда Луиза вышла в сад. У колыбели он попытался сдержать дрожь в здоровой руке. Он склонил к младенцу опухшее лицо. Он хотел коснуться дочери, прижаться щекой к мирно спящей малышке.

Ночью он встал. Оделся и вышел из дома. Кулак саднил. Он принял три таблетки. Летний мрак был жарок и равнодушен. Он задумался на секунду, куда бы пойти и стать другим человеком. Подумав о крошечной девочке, он испугался, что может остаться.

Благоухали скошенные луга. Он шел, а освещенные луной крыши и редкие огоньки ферм проплывали мимо во мраке. Постепенно дорога перешла в другую. Собака бросилась на ограду, сипя и подгавкивая, потом убралась обратно в тень. Вышла луна, звезды начали наполнять небо. Он углубился в шум леса.

Где он окажется, если продолжит жить так, как теперь? Вернется к своему дикому «я» в горах? Он вновь попытался вспомнить, что его соплеменники думали об этом месте. На пути к матчам он повидал десятки городов, но то были суматошные, спешащие, деловые улицы, и остановиться на них было невозможно.

Поверх цветущих звуков ночи запыхтел мотор. Слегка задранные вверх фары развернули сверкающий мрак. Он стоял, уже осознавая реальность, в неподвижной влажности воздуха и в нежности окружающего цветения, в растущей тени вдоль дороги. Грузовик подъехал ближе. Кто-то постучал в стекло изнутри кабины.

Подбросить? – спросил голос с округлыми гласными чернокожего. Джуд открыл дверь, но свет в машине не зажегся. Он вскарабкался на сиденье. Грузовик покатился, и через какое-то время глаза привыкли к тусклому свечению приборной доски. Лицо у коренастого водителя было чувственным и мальчишеским. Грузовик подскочил на ухабе, затарахтев всем содержимым. Крякнули пружины сиденья.

Куда это вы так поздно? – спросил водитель.

Не знаю, ответил Джуд, в Мобил. Это было первое, что ему пришло в голову, город, где он однажды боксировал. Все деньги и права с фотографией остались в багажнике его машины.

Это очень далеко. Мобил.

Джуд уставился на дорогу. Он подумывал что-нибудь сказать о дочери. Лунки света от фар простирались впереди.

Вы в порядке? Я заметил вашу руку.

Я… Джуд заколебался… я живу с черной женщиной.

Водитель наклонил голову. Да, это нелегкое дело.

Они ехали молча, пока на крутом повороте что-то не зашевелилось на обочине. Фары прыгнули и поймали изломанные тени рогов и темный глаз. Джуд ухватился за приборную доску.

Оба молчали. Водитель развернул грузовик; одна фара погасла, другая целилась в канаву. Шофер полез под сиденье и достал нож. Потом оба пошли по дороге, обрамленной травой. Дыхание оленя со скрежетом прорывалось через горло.

Кто-то может ударить в грузовик, заметил Джуд.

Один рог снесло, так что водитель осторожно потрогал другой. Водитель оказался человеком грузным, но никакого сравнения с Джудом. В свете фары глаза его отсвечивали золотом. Он ухватил здоровый рог и перерезал оленю горло. Глаза выкатились, олень попытался встать и умер.

Знали бы вы, как часто это случается, точно как в Библии, сказал водитель Джуду, уже с явным акцентом, это и есть та тучная земля, дающая мне плоды и добро. Он помолчал. Так ты живешь с черной? Тогда от чего ты бежишь?

Все, что отражалось в глазу оленя, исчезло. Водитель стал на колени и поднял ногу животного. Он резал быстро, споро. Потом закатал рукав и запустил руку внутрь туши. Потом резко ее вытянул, кишки вывалились наружу. Запах был знаком Джуду – словно мыло домашней варки.

Водитель обтер нож и помедлил, глядя на тушу в сорняках. Джуд прислонился к теплому металлу грузовика. Он думал о том, как лежал на мокрой траве под линией электропередач и как Луиза откинулась всем телом и подняла раздвинутые ноги, и у него засосало под ложечкой от мысли, что другой мужчина может увидеть ее тело обнаженным до такой степени.

Я в порядке, сказал Джуд.

Так, послушай, начал водитель. Он долго смотрел на Джуда, потом кивнул сам себе и наклонился, чтобы поднять оленя. На водителе были широкие брюки и сорочка. Он выжидающе смотрел снизу на Джуда. Вместе они погрузили оленя в кузов. Он откашлялся.

Конечно, я не довезу тебя до самого Мобила. Но сколько-то нам по пути. Бусинки пота повисли на его губе.

Я в порядке, ответил Джуд. Водитель обошел грузовик. Кинь камень, сказал он нараспев, и ты найдешь ответ в Мобиле, попав туда. Он посмотрел на Джуда, потом сел в машину. Одинокая фара разрезала мрак среди стволов.

Много лет Джуд будет помнить ночную дорогу домой. Он наконец понял, что то, о чем мечтал Оноре, здесь не найти. Он вернулся. Над колыбелью висела фотография матери Луизы: подбородок поднят с гордостью или с отрепетированным спокойствием, заплетенная коса перекинута через плечо, словно патронташ. То ли от старости, то ли из-за ретуши щеки отливали белым.

Луиза спала. Он был осторожен. Направился к клетке с совятами. Здоровой рукой открыл клетку, по очереди вытащил барахтающиеся тельца и раздавил их. Он достал дочку из колыбели и завернул ее в одеяльце – нежно, насколько мог. Он не подумал, что она может закричать, но она не закричала. Его руки дрожали; постоянные муки из-за одиночества и потерь прекратились, и он стоял – огромный нежный человек, держащий ребенка на руках. Он сел в машину, включил зажигание и уехал.

Он ехал сквозь то, что осталось от ночи. На следующий день он остановился, купил молоко и покормил тихую новорожденную. Он не мог на нее наглядеться. И был полон решимости больше не совершать ошибок. В этот раз он все сделает правильно и отправится в то самое место, о котором говорил Оноре. Утром он по длинному, низкому мосту пересек Делавэр и въехал в Нью-Джерси. Стояло безоблачное лето.

Первые дни было тяжело. В книжном магазине он купил все, что нашел про малышей. Туго разбирающий слова, он рассматривал картинки, в основном изображавшие кормящих женщин. Не зная, как Луиза назвала девочку, он дал ей имя Иза, и та смотрела на него снисходительным или скорее терпеливым взглядом. Он купил молочную смесь и новую одежду, ползунки с застежками на ногах, желтый сарафанчик. Он заплатил женщине, чтобы днем присматривала за ребенком, сообщив, что его жена умерла. Он жил в мотеле, пока не снял дом в Нью-Джерси, за несколько улиц от хорошего района. Впрочем, комнаты были тесными, стены недавно покрасили, и он носил Изу погулять и посмотреть на большие дома с лужайками и бассейнами.

Удивление так и не проходило. Он размочил и содрал гипс, чтобы укладывать дочку на свою шишковатую руку, величиной чуть ли не с нее саму, и кормить или мыть другой рукой. Он часто думал о времени, когда с ними, в его юности, жила тетка с детьми, вспоминал ту радость и ожидание радости. Но хотя Иза оставалась спокойным, внимательным ребенком с глазами светлее, чем у матери, случались ночи, когда он держал ее, плачущую по необъяснимой причине, на истерзанных руках, сидя в слишком тесном кресле, не понимая, когда боль утихнет. Но был и объяснимый плач, как когда он менял подгузник и нечаянно уколол ножку булавкой. Однажды он сообразил, что не знает, когда она родилась, так что он просто выбрал день за несколько недель до того, как он увез ее.

Чтобы его не нашли, он купил мокасины, твидовые брюки и яркую спортивную куртку, и сообщил соседям свое фальшивое имя.

Я стесь, сказал он, я Уильям Уайт, что они, зная об отсутствующей жене, приняли за переделку Вильгельма Вайса или чего-то в этом роде. Его как-то даже пригласили на обед. Он стоял среди соседей и держал Изу на руках. Одни соседи были венгры, другие – поляки, все нескладные, ни на кого не похожие. Он немного выпил, посмотрел телевизор, сказал, ну что ж, ладно, спокойной ночи. Он не знал, что должен был принести еды в общий котел. Больше его не приглашали.

Хотя денег было достаточно, он старался понять, чем же ему, одному с ребенком, заполнить долгие годы.

Гуляя по богатым районам, он видел мужчин в костюмах, направлявшихся холодными утрами к станции или возвращавшихся, чтобы появиться во внутренних двориках с сыновьями и футбольными мячами.

Джуд думал о черном, который подобрал его в Луизиане, о той короткой поездке в темном лесу. Джуду немного было надо – только сложить себе жизнь.

Зима тянулась мучительно медленно. Он купил телевизор, стул, тюфяк. Иза всегда спала у него на руках, пока он смотрел передачу за передачей и когда пытался расшифровать смысл книг о воспитании младенцев. Единственная инструкция, которой он не следовал, – посещение докторов. Страх быть пойманным пересиливал страх перед болезнями. Луиза являлась ему во сне. Она улыбалась ему, как всегда, когда они были близки, или спала, как мертвая, с раскрытыми ладонями. Когда он просыпался, ряд домов за окном казались вагончиками игрушечного поезда, бегающими по рельсам детской железной дороги. Часто ночные кошмары о потерянных косточках Иза-Мари смешивались с видениями яростной Луизы и каких-то мужчин в синих пиджаках при свете качающихся ламп. Она, наверное, ищет их, сожалеет о том, что научилась от бабки лишь знахарству и акушерству. На минуту он задумался о том, как мучителен процесс рождения. Луиза ведь была еще почти девочкой, и он подумал, как же она страдала, рожая. Он решил никогда о ней не думать; постепенно этот обман эмоций стал истиной, и больше он о ней не думал. Но иногда нервы, порванные на матчах в прошлом, звенели в теле, и, томясь во сне, он чувствовал на лбу кончики ее пальцев, как тогда, когда она лечила его рану и удерживала.

С первым же теплым солнечным днем весны он стал гулять. Он не замечал ни расстояний, ни направлений, просто брел с Изой на руках и бутылочкой в кармане, так что он мог присесть на парковой скамейке или на ступеньках общественного здания и покормить ее. Он отрастил бороду и не стригся. Завидев его, люди на улицах оторопело замирали. Неделю за неделей, каждый день он шел, удивляясь, что солнце заходит слишком быстро. Вскоре он уже мог посадить дочку на плечи, и эти минуты стали самыми первыми ее воспоминаниями: пальчики, вцепившиеся в рыжие космы, которые, будто одеяло, укрывали ее ножки от ветра, улицы с косым светом, городские сумерки и небоскребы Нью-Йорка, сверкающие вдали, будто корзины с бриллиантами. Он шел, по-боксерски сутулясь, и держал ее за ножки так, что даже когда она засыпала, то не могла соскользнуть. Все было как в книжках, которые давал ему читать кюре: блуждания, год, переходящий в лето, осень, ледяные кристаллы на рассвете на окнах. Он закутывал ее в одежки и шарфики, нес, будто кокон, в руках, а она моргала, разглядывая снежинки. Снова настала весна; они уходили еще дальше, пересекали мосты под металлическими стропилами, под переплетенным светом и попадали в Манхэттен. Он глазел на миловидных продавцов сквозь витрины магазинов, на собственное огромное отражение, которое пугало его самого, на смеющуюся девочку с курчавым медным нимбом вокруг головы, на ее кулачки, держащие его космы, будто вожжи. Они забредали в Бруклин и Квинс, где черные глядели на него с немым уважением из-за его уродства и мощи, из-за незамысловатого счастья на лице. И обратно – Палисадес, Энглвуд Клиффс и Форт Ли, Эджуотер – и вот они дома, в своем пустом доме, заблудившемся во времени. Они недолго спали и снова шли. Неутомимый, он шел вдоль реки, ловя уголком глаза переполненный город, движение через реку на Генри-Гудзон-паркуэй, Гуттенберг или Вихокен, пассажирские паромы и снова город с шеренгами домов. Ветки Центрального парка на фоне высоких, сверкающих зданий. Зажигались уличные фонари. Городские сумерки освещали воду. Иза носила панамку – потом она долгие годы хранила эту таинственную вещь.

Однажды под вечер за ними медленно проследовала полицейская машина, а потом умчалась прочь. И он, медленно ворочая мозгами, сообразил, как они с дочкой выглядели. Он подумал о женщине – дневной няне, которая его иногда выручала. Просто чудо, что его не поймали. Он боялся потерь, ночью прислушивался к каждому стуку двери, к каждой проезжающей машине.

Он подходил к окну, потом смотрел туда, где спала Иза, укутанная в одеяльце. Снова потерять эту любовь, этот тихий мир и все с ним связанное – эта мысль ранила его безмерно.

Ночью в ванной он стоял перед своим ничего не выражающим лицом. Он видел в зеркале слишком много жестокости; как он жалел, что не может спросить зеркало, что он здесь делает и что ему делать дальше, но он достиг того предела возможных ошибок, когда спрашивать уже нельзя. Он потерпел неудачу и с Иза-Мари, и в боксе, и с Луизой, и даже здесь, в месте, которое искали его соплеменники. Все, что оставалось, – это нежность его ребенка.

На следующий день перед рассветом он сложил вещи в машину и уехал. Он ехал по Нью-Джерси в Мэриленд, штат Виргиния, ехал три дня, останавливаясь в городишках, пока не нашел работу на конном дворе. Там ему дали квартиру над каретным сараем, он заплатил вперед и мог сажать Изу на солнышке, пока работал. Он понял, что можно найти согласие с самим собой на этих спокойных холмах, чистя конюшни, глядя долгими вечерами на пастбища и не думая, когда у него получалось не думать, ни о чем, абсолютно ни о чем.

Виргиния

1970–1988

Его снова звали Джуд. Джуд Уайт. Он носил рабочую одежду, как в юности, и навоз, который он разгребал, был все тот же. Его поражало, как легко деревня поглощает человека. Иногда люди упоминали Али или Фрейзера, и он думал обо всех, кого мог бы победить. Он никогда не говорил о боксе, никогда не заходил в спортивный зал. Он прятался за бородой и уделял все внимание лошадям и дочери. Дочь он не очень-то и понимал, а ухаживать за лошадьми научился у деда.

Хотя Иза родилась в Америке, переживавшей агонию Вьетнама, она если и ощущала войну, то только как силу, отбрасывающую тень с небес, подобно той, что являлась в ее детских фантазиях, когда она играла с динозаврами на картинках – вроде птеродактиля. Она росла, а Джуд становился все более загадочным, с его полыхающими волосами и бровями, изрытыми шрамами, с его перекрученной и опухшей рукой, не дающей ему спать холодными ночами. Он говорил редко, по-французски и по-английски, но крайне сдержанно, так что она научилась только лепетать «у меня английский засел в голове», слова câlice, ciboire и tabernac[25], легко перемежающиеся со словами «твою мать», «дерьмо» и «черт», – все, что она потом говорила, ухаживая за лошадьми.

Со временем она научилась чувствовать отцовское настроение – так набухают небеса и мир замирает перед бурей, приближающейся из-за горизонта. Он мог сидеть, высиживая мысли, потом пойти к поленнице, вытащить бревно и рубить его, пока не растрескивались сырые язвы на старой ране. Неровные чурбаки валились друг на друга, поленница шаталась там, где он ее складывал, будто он рубил тупым топором, дрожащими руками, с кипящей кровью в жилах. Хуже всего бывало зимой. Она и представить не могла, о чем думает отец, не видела, как он плачет или как кровоточит его рука, орошая промерзшую землю, когда он корчился среди разбросанных бревен, желая исчезнуть с лица земли.

Джуд и сам себя не понимал. Он боялся смены настроений и без памяти любил Изу. Когда она впервые заболела, он, видя, как она захлебывается от кашля, склонился над ней, дрожа и пытаясь не кричать. Она, глядя на него снизу, приняла его страх за гнев, хотя не без того, конечно. Он нагрел комнату, принес еще и обогреватель, закутал ее в одеяла и заставил потеть весь день, после чего Изе стало легче. Со временем она научилась притворяться маленькой, и это его беспокоило – девочка проявляла все признаки болезненности. Смущаясь, она полагала, что именно этого он хочет. Но любовь медлила, затягивая память о том, что не было ими, – городские прогулки, то, как она держалась за его рыжие волосы, или поля, солнце, просвечивающее через дверь конюшни, когда он сажал ее в пустые кормушки, когда сам работал, и нежные, трущиеся о нее, пахучие морды любопытных лошадей.

Со временем он предоставил ее самой себе. Каждый вечер он жарил отбивную, полагая, что это самая здоровая пища, – слово «стейк» стало у нее одним из первых. Стейк, сказал он, поставив перед ней тарелку с проперченным куском мяса с кровью. Это был слишком резкий переход от детской смеси, но она справилась. Когда возникали непреодолимые трудности, он полагался на хозяйку фермы, Барбару, которая делала то, что называла «тонкой работой», – толкла аспирин перед тем, как размешать в апельсиновом соке, вытаскивала клеща или занозу. Эта костлявая женщина прибыла в Виргинию из Шотландии еще девочкой, и ферма досталась ей в наследство от отца. Она не была замужем, но это ее, казалось, не беспокоило, а скорее веселило. Иза подглядела, что она часто делает с мужчинами то, что напоминало случку у лошадей, но чаще она делала это с женщинами. Когда Иза спросила, почему Барбара никогда не была замужем, та ответила, что любит лошадей, а мужчины только путаются под ногами.

Однажды в решетчатом свете стойла Барбара сняла рубашку, и Иза увидела две плоские груди, а на спине, когда Барбара повернулась, – отпечаток копыта лошади, похожий на знак тайного общества; кожа в этом месте была тонкой и странно изгибалась внутрь.

Как красиво! – сказала Иза.

Да, я знаю, ответила Барбара и запустила пальцы в густые курчавые волосы Изы, чтобы почесать ей голову. Иза зажмурилась и заурчала.

Быстрые и однообразные, шли годы; с первым же признаком созревания Изы Джуд устранился. Он вскакивал и поправлял проволочную вешалку на телевизоре, когда дочка задавала вопросы, или сразу убегал из дома.

Барбара отвечала на вопросы об изменениях в ее теле на примере кобылы, что в результате оказалось не так уж плохо. Но Джуд заметил этот новый солнечный взгляд, то, как Иза стоит перед зеркалом и расчесывает кудри и как болтает с ветеринаром. Он хотел исколотить всех и вся: лошадей, которых она гладила, мужчин, дышавших вблизи нее, женщин, на чьих волосах она училась заплетать косы. Рядом маячила Иза-Мари – белая как снег, одинокая в школе, одинокая на дороге, когда мальчик принес ей стихи. И Джуд уходил. Так что Иза до поры выжила. Он вспомнил, как его дед спасался от боли потерь пьянством. Он купил на распродаже дюжину бутылок, заставил себя пить и пил, пока это не вошло в привычку, – и все для того, чтобы Иза преодолела свой самый страшный страх.

Дни проходили от тумана до полного забытья, Джуд ходил сонный, пока не опохмелялся, и работал в этом промежутке прояснения сознания. Иногда он отмечал в Изе черты ее матери, словно та смотрела на него умными глазами, видя, какой он дурак. Но когда просыпалась его хмельная полуночная ярость, прирожденная мудрость Изы уступала место страху. С годами круговерть мыслей, хоть и ослепленная страхом неизбежной потери дочери, подсказала ему, что сделать, чтобы не потерять Изу, как он потерял Иза-Мари.

В своих снах он слышал имена, произносимые грубым голосом деда – Гаспе, Кэп-Чат, Ле Мекин, Сент-Анн-да Мон, Ривьер-а-Клод. Утерянные косточки и гнев Луизы больше ему не снились. Во сны приходил северный воздух, река Святого Лаврентия, похожая на каменное русло, широкая, покрытая рябью, решавшая, как ей согнуть деревья, изгибы дорог. Он просыпался, задыхаясь в тишине.

Иза, взрослея, старательно исполняла перед зеркалом обряды, включавшие в себя не только макияж или восхищение собой, но и тщательное создание лица, которое обещало стать похожим на материнское. Ее бледные губы и странные отметины на бедре были загадкой. Она унаследовала ресницы Джуда, но еще одним наследством стал шрам на носу, как у отца, – она заполучила его, когда, четырехлетняя, мешала рубить дрова. Голодная девочка стояла слишком близко, и щепка слегка задела лицо. Она заплакала, а он только бормотал: прости, прости. Она перепугалась, видя его испуг, вызванный глубокой раной. Он раскрасил ей нос йодом из ветеринарной аптечки. Барбара сказала, что она похожа на клоуна, но Иза даже не улыбнулась.

Однажды в школьной библиотеке она нашла книгу о людоедах и больше от нее не отрывалась. Помимо обрядов и храбрости ее поразило, что они ели друг друга, чтобы перенять силу врага. Она воображала, как, после того как ее съедят, она будет смотреть глазами каннибала и видеть мерцающий свет. Что случилось с силой матери после того, как она умерла? Может, она развевалась, как простыня на бельевой веревке, а потом улетела, точно красная пыль из-под колес проезжающей машины? Если бы она съела маму, стала ли бы она умнее и крепче и знала ли, кем станет, с большей точностью, чем предсказывали школьные тесты, библиотекарь, секретарша или помощник учителя?

Несколько раз Иза слышала, как Джуд что-то бормочет о дядьях и их потомстве, о силе деда, о боях на пристани и работе в поле. Она слышала достаточно французского, чтобы понимать и даже чуть-чуть говорить. Перед каникулами, когда одноклассники рассказывали о семейных праздниках, она им завидовала. Что случилось с родственниками, которых описывал Джуд? Теперь, когда отец напивался, она уже знала, как его разговорить, и приставала с вопросами. И слушала без устали – состязания, метели, люди, которые благодаря неумению Джуда выражать мысли выглядели проходимцами. Иногда ее возмущало то, что он рассказывал: дети, отданные соседям, дядья, состарившиеся за одну ночь, – она не верила этим байкам. Их персонажи выглядели как титаны, фантастические фигуры, обладающие уникальной силой. Но постепенно она стала различать тружеников лучшего мира, где каждый знал свое место и предназначение. Она даже немножко гордилась тем, что происходит из такого могучего рода. Она взяла атлас в библиотеке и показала Джуду карту Канады. Он указал на Квебек. Но где? – спросила она, и он ткнул неповоротливый палец в провинцию, где не была отмечена деревня, но в памяти осталось название, ветер, поля и воды.

Но вопрос, который она задавала чаще всего и который уже давно ее преследовал, был: кто моя мать?

Он с ворчанием отмахивался от нее. Autre chose[26], однажды ответил он и больше ни слова не сказал.

В старших классах Иза была самой высокой девочкой в школе – даже выше большинства мальчиков. От работы она окрепла и загорела, но популярность в школе сильно зависела от одежды и характера, и Иза оставалась в стороне не только из-за роста и деревенской одежды, но и из-за мечтательности. Она думала, что там, откуда Джуд родом, все похожи на нее и что если она надеется выйти замуж, должна туда отправиться. Тем не менее она заявила, что собирается поступить в университет, учителя этот план одобрили, но больше всего она хотела ночами вести дневники и писать о страданиях, похожих на страдания Джейн Эйр. Ей нравилось, как с ней говорят в тишине голоса женских персонажей.

Она не подала документы в университет. Джуд попал в аварию. Трактор въехал в яму, а его, пьяного, выкинуло на дорогу, и ногу затянуло под гусеницу. Она осталась, чтобы за ним ухаживать, и даже когда он начал потихоньку ковылять, не могла себе представить, что отец будет сам готовить себе свою несъедобную пищу. Барбара, которая уже исключительно по привычке перешла в разряд родителя, тоже нуждалась в помощи. Когда-то способная одним ударом успокоить жеребца, заставив его упасть на колени, она шла собственным путем пьянства и тоже нуждалась в уходе. Мне следовало уволить твоего отца, сказала она Изе, но он работал довольно хорошо и быстро, и я думаю, он заслужил право вернуться к безобразному пьянству вусмерть.

На самом деле он и меня вдохновил.

Джуд поправлялся, мешая виски с таблетками, все время спал или что-то бормотал дни напролет.

Толку от него никакого, сказала Барбара, но он – часть фермы, и к тому же у нас есть ты.

Иза позволила себе обдумать эти слова. Лошади перешли под ее начало, а деньги в неподписанном конверте, которые раньше получал Джуд, теперь доставались ей. Жизнь она вела спартанскую, комната ее была почти пуста, и на столе стояла единственная фотография – девочка в мешковатой рабочей одежде Джуда: кожаные сапоги до колен, рукава, похожие на крылья. Она не помнила, когда это Барбара ее сфотографировала.

К осени и особенно к зиме обязанностей становилось меньше, чем летом. Потом наступала очень напряженная весна. Иза трудилась, гнала грузовик в магазин, в аптеку, обедала с Барбарой, глядя в мутный экран телевизора. Она убеждала себя, что лошади – именно то, о чем она мечтала. После работы, уединившись в комнате, она перечитывала книги о привидениях и детективы.

После аварии Джуд старился необычайно быстро. Он выглядел изможденным, выпирали массивные кости; плечи, словно наросты, торчали из рубашки. Голова моталась, как на веревочке. Он напоминал Эрве Эрве, идущего в буйном солнечном свете на верфи или на работу, которая и была главной пружиной их жизни. Однажды в августе Иза зашла с жары, чтобы попить. Он проснулся и заметил ее у окна.

Иза-Мари, позвал он из темной комнаты. Он прихромал к ней.

Солнечный свет в окне делал комнату еще мрачнее. Она попятилась.

Иза-Мари, повторил он, je m’excuse[27]. Он обнял ее, обхватив руками спину с такой древней силой, что она не могла вздохнуть.

После этого она его избегала. Она запирала дверь на ночь. Она ненавидела дух перегара и не понимала, почему он однажды начать пить. Ей исполнилось двадцать, и она не знала, кому довериться, а потому решила молиться. Все, что она знала о Боге, – это то, что рассказывали в школе. Она представляла Его себе как голос, вроде голоса, который читает прогноз погоды в телевизоре. Она встала на колени в конюшне, где перетряхивала сено. В воздухе, как искорки в солнечном луче, висела пыль, вокруг разливались запахи лета. Она желала свободы. Но, закрывая глаза, пытаясь найти слова, чтобы оправдать освобождение, она чувствовала, что стоит на грани жестокости, что способна желать Джуду смерти, и она прекратила попытки. Потом она шла полем, минуя бессмысленные, молчаливые головки маргариток, пытаясь забыть ежедневные обязанности, чтобы в мыслях оставалось только небо – бледное, безграничное и пустое.

Неделей позднее Иза увидела «Ягуар», припарковавшийся у амбара. За рулем сидел худой пожилой джентльмен, чуть женоподобный, с печальным ртом, который он все время нервно трогал. У него была смуглая выцветшая кожа, ореховые глаза и очень черные ресницы. Кудрявые волосы совершенно растрепались.

Прошу прощения, юная леди, я хотел бы купить лошадь, сказал он с акцентом, который она не смогла определить – вроде бы южный и вязкий.

Какую именно? – спросила она, подумав, что следует разбудить Барбару.

Не знаю, может, теннессийского иноходца?

О, воскликнула она, вам надо поговорить с Барбарой.

Он взглянул на нее – огромные глаза, улыбка, как на тюбике с зубной пастой. Зубы были квадратные и идеальные, несмотря на его возраст.

Вы здесь работаете?

Я здесь живу, сказала она.

Он прищурился и выставил вперед подбородок. Стоя рядом с ним здесь, на ферме, и глядя на лацканы его пиджака, трудно было поверить, что на дворе – конец восьмидесятых.

И это то, о чем вы мечтали? – спросил он. Лошади? Многие девушки любят лошадей.

Нет, я не знаю.

Он наклонил голову.

Нет или не знаю?

Не знаю, ответила она.

Она немного рассказала ему о себе, что она любит читать, но не сказала, что именно, и что любит лошадей, но редко думает о них после работы.

И вдруг она, сообразив, что выданные ею мысли тонки, как бумага, согласилась показать ему лошадей на продажу. Он признался, что ценит не столько породу, сколько красоту, и что он может вернуться позже, когда Барбара будет более доступна.

А для чего вам лошадь? – спросила Иза.

Немного поколебавшись, он сказал: эстетики ради. Он описал свою ферму и сообщил, будто полагает, что ферма джентльмена всегда лучше смотрится с прекрасными лошадьми, скорее с двумя, чтобы одной не было одиноко.

А как же стойло, корма и выездка? – спросила она, пораженная его замечанием об эстетике.

Может, найму девушку, чтобы за ними иногда ухаживала.

Он был стар, так что она его не боялась. И хотя он едва доставал ей до плеча, она чувствовала себя девочкой и так же говорила. Звали его Ливон Уиллис, произносится «Лив-он», сообщил он ей, и за день прогулки с ним по пастбищу она узнала все о его ферме, огромном доме и о его увлечениях – читать, размышлять и совершенствовать себя.

Раньше я хотел иметь, сказал он. Теперь я думаю.

Она так наслаждалась беседой, что не могла дождаться следующего его прихода. Она никогда не рассказывала о нем Барбаре, а он больше не упоминал о покупке лошадей. Он безобидный старик, решила она, добрый и умный, и явно из дальних краев, где человек может с трепетом поглядеть на лошадь, протянуть руку и сказать: я хочу ее погладить.

И только спросив его, как он разбогател, она и в самом деле ненадолго почувствовала себя беззащитной, будто он сейчас признается в криминальном прошлом. Он рассказал о ферме, передаваемой от поколения к поколению, и как годами еле платил налоги, но не смог заставить себя уехать, не зная, куда же ему податься. К пятидесяти годам он уже возненавидел этот бессмысленный труд. Он справился с налогами, превратив большую часть фермы в приманку для туристов. Продал скот и оборудование и стал брать деньги с соседей за использование его владений как свалку строительного мусора. Он сжег все, что мог, в камине, а остатки сдал в утиль. Последние годы он посвятил чтению энциклопедии (всегда собирался, признался он) и книгам по инвестированию, в котором, набравшись терпения, он вскорости попробует себя.

Как-то раз зимой потребовалось разобрать и увезти балки с разрушенной мельницы, основу которой размыла вода, для чего наняли местную компанию по сносу зданий. Предание гласило, что в подвале этой мельницы молодой Джордж Вашингтон устроил себе кабинет, когда осматривал живописный город недалеко от столицы, тоже носящий его имя. Балки отправились в летний дом одного богача в Миддлбурге, но мусор и опилки – все, что столетиями падало с этажа на этаж, – нашло последний приют на земле Ливона. Бригада рабочих очистила мельницу до фундамента и привезла замороженные блоки пыли, щепок, гвоздей и стекла. Ливон не желал входить во владение всем этим мусором, но весной, перекапывая его, нашел первую однодолларовую монету – «Драпированный бюст» чеканки тысяча восемьсот второго года. За неделю он нашел еще несколько монет того же периода. Он купил металлоискатель и нашел монет на сорок долларов, например, стальной цент тысяча девятьсот сорок третьего года или – он мог все их перечислить – золотой со «Свободой» тысяча восемьсот пятьдесят третьего года, серебряный десятицентовик «Меркурий» тысяча девятьсот семнадцатого, «Индейскую голову» тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, «Увенчанную голову» тысяча восемьсот тридцать девятого, полуцентовик тысяча восемьсот восьмого и много всяких других. И среди них – дюжину «Драпированных бюстов», отчеканенных в первом десятилетии восемнадцатого столетия, каждый ценой в тысячи долларов. Он полагал, что во время сноса все они выпали из тайников. Ливон изучил цены у нумизматов и постепенно продал монеты коллекционерам. Он вложил деньги на бирже, и вскоре некоторые акции взлетели в цене. Года Ливона были отмерены, и он собирался провести оставшуюся жизнь достойно.

Иза слушала с благоговейным ужасом. И поведала ему, что тоже чувствует себя не такой, как все. Она объяснила, что отец ее – француз, что она никогда не видела матери и что в школе она изгой.

А, заметил он, это все твоя темная французская кровь. Я думал об этом.

Наверное, сказала она, полагая, что это должно означать autre chose, совсем другое – «темная француженка». Она повторила эти слова медленно, испытывая на уместность.

При третьем свидании Ливон нервничал. Он всегда приходил в одно и то же время, и она сообразила, что вокруг больше никого не было. Она рассказывала ему о своем раздражении, чувстве, что попала в ловушку. Она сама удивилась, что использовала это слово. Это тюрьма, а ведь я предназначена для большего, сказала она.

Ливон поколебался и сказал ей то, что было у него на уме. Он откашлялся и протер влажные ресницы. Но голос его звучал по-деловому.

Ты несчастлива, сказал он на старательном английском. Ты хочешь увидеть мир. И пусть это кажется странным. Я тоже одинок и был одинок много лет, и то, что возникло между нами, – моя первая настоящая дружба. Я много думал. Вполне возможно, только потому, что ты молода, я хочу кое-что предложить. Ты хорошо ко мне относишься. И я предлагаю деловой брак, хотя это не совсем так. Я чувствую, что очень сильно тебя люблю, но при этом понимаю, что обязан тебя оттолкнуть. И я очень стар. Так вот, я делаю тебе предложение: я предлагаю тебе выйти за меня. Никаких обязательств. Никаких сексуальных отношений, добавил он, глянув в сторону, словно сомневаясь, что его поймут. Ты можешь путешествовать, поступить в университет. Я все оплачу. Я даже куплю тебе лошадей. Что захочешь. Взамен я получу дружбу до конца моих дней. Согласишься ли ты на это?

Иза чувствовала, как тогда, с Джудом, когда она решила не поступать в университет, что у нее была сила спасти, но только теперь появилась возможность спастись самой. Ливон ей нравился, но не более того. Он был невысокий, худой и одевался как глубокий старик. В петлице он носил шелковую бутоньерку.

Отлично, сказала она. Но мы должны сделать это прямо сейчас. Его глаза расширились.

Я имею в виду, как можно скорее, я не хочу возвращаться. И не хочу, чтобы кто-то узнал. Она старалась не думать о Барбаре и виски с содовой, с которыми та сейчас спала. Джуд оцепенел перед телевизором. Как они разозлятся. Ферма в ней нуждается. Она нужна Джуду и Барбаре. Но она сможет спокойно жить, если ей удастся забыть то, что она сделает, и больше никогда их не видеть.

Как они и запланировали, это был побег во мраке. Она собрала вещи, написала записку, потом выскользнула из дома и пошла по гравиевой дорожке. Она старалась не думать о Джуде, расшифровывающем ее слова, о его огромных мерцающих глазах, закатывающихся при попытке прочесть предложения. Ферма была единственным знакомым ей местом, и Иза боялась, что каждый знакомый запах или звук будут напоминать ей о нем. Джуд сопьется еще больше. Опять попадет в аварию. Она помедлила и осмотрелась, сомневаясь, что ей хватит мужества. Над высохшим дубом проплыли огни самолета, ветки казались нервами на фоне звездного неба. Она ждала знака, будто мир вокруг нее мог подать знак, что ей делать.

В полночь Ливон встретил ее на «Ягуаре». У него был усталый вид.

Я обычно рано ложусь, признался он.

Через несколько дней они поженились. Бракосочетание было чисто деловым, хотя она отказалась изменить фамилию, ибо где-то прочла, что женщины больше не обязаны это делать, и думала, что это разбило бы Джуду сердце. Ливон казался раздраженным. Она ушла к себе в комнату. Ферма находилась далеко от дома, так что никто не узнает, что она сбежала. Он держал обещания и покупал все, что она просила. Но когда он стал приносить платья в стиле «южная красавица» и настаивал, чтобы они сидели вместе на пороге или гуляли вечером, она почувствовала себя холеной лошадью на пастбище, выставленной напоказ.

Бог был у них частой темой для разговоров. Я нередко размышляю о Боге, говорил Ливон. Иногда я думаю о космических станциях и пришельцах, и о Боге, это важно. Одно из преимуществ женитьбы – возможность делиться мыслями. Нет ничего хуже, чем думать о Боге в одиночестве. Мне было одиноко.

Он мог говорить целыми днями. И после многих лет молчания Иза с трудом выносила его разговорчивость. Его возраст проявлялся все явственнее, он часто слонялся по дому в махровом халате, словно низенький, высохший Хью Хефнер. Они лежали на его кровати, и он говорил – мудрое старое дитя. Потом засыпал, а она занималась своими делами, пока он не звал ее. Вот история, которую я хотел бы рассказать тебе, говорил он. Просто хотел увериться, что ты меня понимаешь. Потому что ты можешь подумать, что это глупо.

Был вечер, и они сидели на крыльце с книгами. Он познакомил ее со многими поразительными книгами по философии, с его любимыми, где говорилось, что в Библии есть следы пришельцев, что Святое Писание зашифровало историю войны богов в небесах, предшественников современных суперменов, богов, которые создали нас с помощью генной инженерии. Это потрясающе, соглашалась она. Книги эти возбуждали в ней желание перемен, чтобы что-то случилось, чтобы появились бы пришельцы или с Землей столкнулась комета. Но чаще он прерывал ее чтение, чтобы рассказать еще одну историю.

Видишь лес? Он указал на упавшую каменную стену в конце фермы. Этот лес, сказал он, стоял, когда я был еще ребенком. Скорее всего, он принадлежит государству. Никто не знает наверняка. Там течет ручей, а за лесом – довольно загруженная дорога, так что если ты дойдешь туда, увидишь кучи мусора. Но деревья старые и там темно и страшновато.

История, которую он хотел рассказать, касалась вечера, когда он сортировал мусор и отложил корзину гвоздей, надеясь, что в воде они быстрее заржавеют. Он только вошел в лес, когда заметил мужчину и девушку. Поток бежал стремительно и шумно, так что они не слышали его шаги. Мужчина был высок, в черном костюме.

И он был невероятно бледен, сказал Ливон, самый белый человек, которого я видел в жизни. Девушка чуть моложе, чем ты. Она была одета в легкое платье, хотя было холодно. Она была прелестна, и я ее пожалел. Но было поздно, а мужчина был страшен, и очень, очень бледен. Они просто стояли там, может, минуту. Его лицо касалось ее шеи, а ее голова лежала на его плече. Он был необычайно высок и не был похож на нормального человека. Я наблюдал за ними сколько мог. Казалось, девушка засыпает, судя по рукам, соскальзывающим с его спины. Я испугался и ушел домой. И запер двери на ночь.

Теперь я верю в Бога, в Иисуса и в истинность Святой Библии. Там, в лесу, я видел повод для вечного философского вопроса. Если зло в чистом виде существует, значит, существует и Бог. Я искал потом этого человека каждую ночь, думая, что если его найду, постигну самую сокровенную суть. И перестал искать его только после того, как женился на тебе. Я думал, что жить в этом мире опасно, и не хотел оставлять тебя одну. Но, наверное, мне следует опять отправиться на поиски. Мне потребовалось все мужество, и я верю, что поиски Бога требуют от человека всего его мужества. Человек рискует ничего не найти, и он всегда лицом к лицу со смертью.

На следующий вечер Ливон вернулся к ночным бдениям, стоял у ручья в холодном воздухе, наблюдая тени. История лишила Изу спокойствия, и она спросила Ливона, просматривал ли он тогда газеты, после увиденного в лесу. Он читал, но в газетах не было упоминания о пропавшей девушке. Возможно, сказал он, зло не так просто. Она думала обо всем, что ускользало из ее жизни, о том, как она решила спасти себя и сбежала, и о том, что чувствует Джуд, оставшись один.

Иза жила на новом месте уже несколько месяцев, когда услышала прозвище Ливона. Она пришла в супермаркет, и продавец осведомился, не она ли та девушка, что живет с Мексиканцем?

Мексиканцем? – переспросила она.

Ну, наверное, люди просто так его называют, поправился он. Я как-то забыл, что его настоящее имя Ливон Уиллис. Да, так и есть. Продавец хихикнул. Его так кличут давно, даже не помню, как давно.

Благодаря этому разговору и из того, что Ливон говорил о себе, Иза в конце концов поняла, почему его так называли. Предки Ливона были смешанной крови, и он получился относительно белым. Последние его родственники умерли или уехали, чтобы стать белыми, а он считал себя слишком черным, чтобы жениться на белой, и слишком белым, чтобы жениться на черной. Всю жизнь он провел в своих владениях, преследуемый слухами, что он раб своих сорока акров. Он стал кем-то вроде отшельника, один в доме, построенном предком в тучные годы, и дом этот, когда Ливон принялся заниматься мусором, начал ветшать. Потом он построил новый и нанял ландшафтных дизайнеров украсить ферму. Он дорого одевался, водил «Ягуар» и держался особняком. И дать такому загадочному человеку такое же прозвище казалось естественным. Думая об этом, Иза не могла понять, жалеть его или стыдиться.

Этой осенью Ливон купил ей «Хонду», чтобы она могла посещать университет. Иза была слишком взрослой для первокурсницы и не понимала, что принято или что нравится молодым. Тогда она занялась своим происхождением. Но когда она начала искать истоки семьи Уайт, то обнаружила, что такой фамилии во французском Квебеке не было. Она не понимала, как ее может носить семья неанглийского происхождения. Тем не менее она улучшала свой французский и решила специализироваться именно на нем. Но и тогда неверие в свои силы росло; преподаватели не понимали, почему ее интересует никому не интересное прошлое Квебека и почему она отказывается ехать на стажировку в Париж.

В том году и в течение следующего Ливон чуть изменился. Тело его стало упругим, ум быстрее. Он постоянно двигался, читал и разглагольствовал без удержу, пока она не начала его ненавидеть. Единственные вопросы, которые он задавал, касались ее родословной. То, что Иза ничего не хотела знать о матери, его интриговало. Ты же можешь оказаться кем угодно, говорил он и пристально смотрел на нее. Однажды он ее испугал.

Ты думаешь, что наш брак полноценен без супружеских отношений?

Хотя она попыталась сохранить спокойствие, внезапная бледность красноречиво ответила за нее. Он встал и ушел.

Всю неделю он ее сторонился. И они больше не разговаривали, лежа на его кровати. Дома он одевался по всем правилам – золотые часы, запонки, булавка на галстуке. На пальцах – золотые кольца. И только когда уставал, то шаркал по дому в халате. И опять выглядел усохшим. Он встретился с юристом, она точно знала, скорее всего, оформить завещание. Постепенно он стал относиться к ней как прежде, но с некой бдительной расчетливостью.

С каждым месяцем они общались все меньше и меньше. Когда Иза не была занята чтением, она гуляла по крутым пастбищам. Она растравливала душу мыслями о прошлом, понимая теперь, как она, упоминая о своем происхождении или повторяя рассказы Джуда, становится индивидуальностью. Как нежность к неизвестным ей людям обожествляет потерянную семью и благодать зимних ночей, когда все заносит снегом, и мир замолкает, и не остается ничего, кроме ожидания? Что скрывало отцовское молчание, когда в нем не осталось упоминаний о матери? Как он попал сюда и полюбил?

Сон не приносил облегчения. Она в замешательстве вставала, думая, что проснулась в комнате, где провела почти всю жизнь. А если закрывала глаза, то голова кружилась, будто она падала или летела. До рассвета она занималась французским, занимая бессонницу кассетами и фильмами, которые оставили ей чувство собственной утонченности и парижский акцент шестидесятых.

Часть вторая

Виргиния

Апрель 1993

В конце промозглого апреля Изе исполнилось двадцать пять. Побитая морозом трава обнажила сырую землю, а те немногие цветы, что расцвели вдоль забора, были крошечными и хилыми. Уже пять лет она жила с Ливоном, читая или совершая поездки в университет по длинному и вьющемуся, словно приплюснутый бобовый стебель, шоссе. Она со священным трепетом брала книги, несла их домой, как плоды трудов дневных. Спальня стала ей кабинетом, и она забила ее книгами, зная каждый томик из выстроившихся вдоль стены от пола до потолка. Хотя она специализировалась во французском и заодно в истории и литературе, преподавание ее не интересовало. Ей нравились архаичные слова, бессмертные идеи. Ей не было дела до денег или юношества.

Со временем они с Ливоном научились сосуществовать; пока он без разбора читал – внеземные цивилизации, легенды об атлантах и невидимые планеты, – она загораживалась молчанием как щитом. Книги, которые она читала, были настоящими, и она понимала, что Ливон – дилетант. Но он обладал долголетием дураков, и хотя с каждым годом становился все тоньше, дряхлее и суше, оставался верен своему имени, которое фонетически было созвучно английскому глаголу live on, «пережить», и, похоже, собирался пережить многих. Он почти превратился в деревянного, страшноватого истукана из заграничного магазина, купленного из прихоти и забытого в углу, но никогда не замолкал. И пока он двигался к далекому горизонту, Иза оставалась на первом плане. Хорошо прописанное пространство вокруг себя она сразу заполнила словами и историей, а потом едой. Скоро запасы Ливона пополнились бесчисленными банками с соленьями и маринадами, икрой, хлебом необычной выпечки и коробками, полными пряников и круассанов с шоколадной начинкой. Лошади вздыхали под ее весом, стояли, расставив ноги, глядели печальными глазами и гримасничали, как престарелые собаки. Она редко ездила верхом, но иногда брала их погулять.

Но вечера она проводила в сожалениях, глядя в окно на темный пейзаж, на сейсмические причуды ночи. На первом этаже Ливон смотрел телевизор и проверял свои акции. Экономика была в полном хаосе, а он благоденствовал, посмеиваясь над телевизионными комедиями. Его хватку ослабили только ее размеры. Она больше не была его собственностью, которой можно было гордиться, экспонатом; и хотя он иногда садился рядом, он рассматривал ее скорее как рубеж, где он когда-нибудь проявит храбрость, чем как предмет романтических отношений. Но после того как он, отложив карты Луны и звездного неба, шел спать, или когда стоял у ручья, ожидая, что его убьют, когда он возвращался с пастбища и кивал своей все еще живой головой у ее двери, – она еще долго сидела в кабинете и просто мечтала. Он читала любимые стихи, как заклинания, проверяя, как бы это звучало в другом месте или времени. Она укладывала книги на пол, сметала пыль с полок, расставляла по порядку. Она плакала. Однажды ночью она увидела, как на ближнем пастбище расцвел цветок огня.

На следующее утро, выйдя из дома, она заметила на соседнем участке несколько убогих палаток. Их разбили между затоптанным бычьим глазом костра и коричневым микроавтобусом, позади которого оставалась колея вмятой травы. Огромными белыми буквами на боках автобуса было выведено: «ИИСУС». В полдень, когда она выходила из городского магазина, она снова увидела этот автобус, припаркованный на дальнем конце площади, около видеосалона. Вокруг него образовалась небольшая толпа, перед которой проповедовал человек в черном, похожий на отца-пилигрима из Плимута, в темной шляпе с огромными полями. Иза открыла багажник «Хонды» и положила туда пакеты, потом пересекла стоянку. Человек жестикулировал. Его белые, плохо подстриженные волосы в беспорядке торчали из-под шляпы. Поскольку она на голову возвышалась над толпой, ей было его хорошо видно. Он бросил на нее молниеносный, как искра меж проводами, взгляд, потом еще раз. Она решила, что ей показалось, но через мгновение убедилась, что он ее заметил. Он говорил и наблюдал за ней.

Иисус будет ходить между вами, сказал он и сам сошел в толпу, и коснется плеча каждого из вас… Что он и сделал с мягкостью, которой не было в его голосе… и вы преклонитесь, и имя его запечатлеется в вашем сердце.

Скоро многие уже стояли на коленях, а те, кто не преклонил их, смотрели с подозрением и в конце концов ушли. Иза пропустила проповедь, но тоже встала на колени, хотя религия возбуждала в ней только любопытство.

Мы – народ Божий, сказал он. Мы несем Божью весть в страну, потерявшую ценности, детям, развращенным похотью и наркотиками. Но нам нужно, чтобы вы тоже нуждались в нас, чтобы вы просили нас продолжать нашу миссию по спасению душ.

Проповедник махнул рукой на автобус, рядом с которым на асфальте сидели мужчина и мальчики. Она сообразила, что мальчики были очень маленькие, а мужчина между ними – гигантского роста.

Весть Завета глубоко проникает, промолвил проповедник, а гигант встал на ноги. У Изы что-то екнуло внизу живота, когда она осмыслила рост этого мужчины. Все ее тело будто набрякло и потянулось к земле. Мужчина казался еще выше, потому что все стояли на коленях. На нем были джинсы и рубашка с пятнами от пота, лицо его было широкое, как лопата, смуглое, со следами ожогов на челюсти. И грудь, и горло, и даже тыльные стороны ладоней были покрыты волосами. Он нагнул голову и окинул толпу взглядом.

Бартелеми, произнес проповедник, сирота с севера, далеко отсюда. Его нашли мальчиком, когда он заблудился во время метели. Его родители замерзли, а он благодаря своему росту и силе, а на самом деле по Воле Божией, не погиб. Годами ни один приют его не принимал. Он пугал людей. Он не говорил. Доктора думали, что его голосовые связки поразил мороз или, возможно, невероятный ужас, когда он увидел, как умирают родители, сделал его немым. Когда я встретил его, он был неграмотным. Я взял его с собой, и Библия, истинные Заветы Спасителя Господа нашего Иисуса Христа, научили его читать. Этот ребенок искал дом, а став мужчиной, он нашел его в Слове Божьем.

До этого момента толпа казалась и без того вполне заинтересованной проповедью, но теперь все взгляды были прикованы к гиганту, который неуверенно выступил вперед. Каждый его кулак был величиной с обычную мужскую голову.

Бартелеми будет ходить меж вами, сказал проповедник. Он взыщет вашего сочувствия, чтобы мы могли продолжать нашу миссию. После чего проповедник вытащил из кармана куртки войлочный мешок и протянул его гиганту, который подошел ближе, глядя по сторонам, явно испуганный, с вытаращенными глазами, Иза заметила, что по толпе прокатились волны сострадания и тревоги.

Спокойно, мой мальчик, сказал проповедник. Полагайся на христианское великодушие этих добрых граждан.

Иза глазам своим не верила, поражаясь, что такое еще случается на свете. Люди опустошали кошельки. То, как гигант поджимал губы от страха и вращал глазами, ее растрогало. Но только когда он оказался над ней и она отдала ему несколько долларов, то почувствовала настоящий страх и не хотела знать, откуда он и какова его истинная глубина. После этого проповедник начал бесконечные наставления. Два молодых человека из автобуса молча ходили среди толпы, шепчущей молитвы. Иза приобщилась своей и повторяла ее про себя, потом стала шептать другую, только что сочиненную, не сводя при этом глаз с великана.

Вечер был дождливый, пламя на ближнем пастбище угасло, а когда нагрянула буря, засуетились насекомые и слабый стебель розы поднялся из пепла в омытые небеса, залитые лунным светом. Иза сидела на крыльце. Ливон вернулся с ручья раньше обычного. Его бдения теперь были редки и случайны, больше по привычке. Он коротко рассказал о новых исследованиях в генной инженерии, опровергших теорию эволюции и доказавших, что всякое растение или прямоходящее было изначально изобретено и потом отправлено на Землю для витрины космического магазина. Она послушала, посмеялась и ушла к себе в комнату. Свет в комнате Ливона выключился ровно через час после календарного времени заката. Самое лучшее время для здоровья, любил повторять он, и в соответствии с суточным ритмом. Она чуть-чуть подождала, а потом пошла на кухню и взяла два пакета мягкого печенья.

Когда Иза пересекла блестевшую дорогу, чтобы зайти на пастбище, отвороты ее брюк отяжелели от влаги. Один из юношей возился с костром, другой вытащил гитару и настраивал ее, бренча по струнам, потом тихо запел: «Иисус». Потом на опушке появился Бартелеми с охапкой хвороста в руках.

Привет, крикнула она, когда огонь взметнулся вверх по сухому хворосту. Человека в черном не было, только два паренька, которые ходили в толпе и предлагали спасение: один сидел на перевернутом пластмассовом ведре, другой – на табуретке.

Привет, сказали оба, и благослови вас Бог, и поблагодарили, когда она угостила их печеньем, и один запел «Для тебя…» и объяснил, что это про Галилею. Но Бартелеми сидел на ступеньках в дверях автобуса, углубился в чтение страшного вида Библии. Хотя печенье предназначалось и ему, он съел только одно, и то только когда она подошла к нему с пакетом и стала, а он смотрел на нее если не безразлично, то с легким презрением.

Меня зовут Иза, заявила она им.

А меня Эндрю, сказал гитарист; в свете костра его бледное лицо казалось смешным.

Он представил Морриса, второго юношу, потом протянул руку и сообщил: это Бартелеми. Мы в городе на неделю или около того. Мы будем служить в воскресенье, в Нижней македонской баптистской церкви. Приходите.

Приду, пообещала она. То, что вы делаете, прекрасно. Ну что ж, до свиданья.

Они попрощались, эти слишком благостные юнцы сказали ей «Господи, благослови», а гигант только посмотрел в ее сторону, чуточку дольше, но по-прежнему безразлично.

В воскресенье человек в черном, преподобный Даймондстоун – так священник его представил, провел такую замечательную и чудну́ю службу, которую Иза даже представить себе не могла: об архангелах и разрушительных силах. Изложил собственный взгляд на утрату ценностей и на путь к спасению, рассказал, как он сам, начав грешником, пришел к духовному сану. Он поведал свой сон, в котором он поднимался по узкой горной дороге в «Шевроле» с откидным верхом образца пятьдесят седьмого года.

Все пассажиры машины смеялись до колик, сказал он, так, что не могли разогнуться. И вот я поднял глаза, взглянул на дорогу и увидел, что навстречу едет черная фура, непрерывно сигналя, а мы не сбавляли скорость, и для разворота не было места. Я, сказал он, от этих сигналов проснулся и увидел архангела Михаила. И открылось мне, что должен я раздать деньги во имя Царства небесного.

Снова полил дождь, стуча по остроконечной крыше. Он продолжался и во время барбекю с коллективными песнопениями и всеобщим ликованием, которое, без сомнения, закончилось молитвами, залитыми светом звезд уже без дождя. Музыкальные инструменты и Библии прятали под одеждой, белый хлеб раскисал, соусы становились жиже, пламя шипело, как разгневанная публика в партере.

Хотя Иза пыталась маневрировать вокруг Бартелеми, он держался рядом с Даймондстоуном, который – ей не верилось, что все это наяву, – следил за ее галсами от буфета до стола и обратно до порога церкви, когда дождь лупил все сильнее, сверля ослабшую землю. Она решила уйти домой, но заметила, что гигант тоже наблюдает за ней.

Скоро все прихожане сгрудились вокруг Даймондстоуна, и она удивилась силе его обаяния. Ей казалось, он как будто занял гораздо больше места, чем полагалось; она следила за ним, словно за черной вдовой на стене, которую она однажды видела во время уборки. Проповеди порой становились более длинными и замысловатыми, а порой – простенькими и слащавыми, как песни кантри, но тем не менее вполне уместными. Он ухитрялся вставлять устрашающие слова в обыденный контекст.

В будущем мы обратимся к Иисусу как нашей единственной связи с прошлым. В противном случае мы потеряемся в хаосе времени.

Страшиться надо не того, что Землей завладеют нелюди, а того, что с развитием технологий мы сами станем похожими на насекомых, пришедших из космоса.

Слушая аплодисменты единоверцев Даймондстоуна, Иза размышляла о намерениях проповедника. Она была образованная, фиктивно замужняя женщина, а Бартелеми – немой, может, полоумный и жил в компании чокнутых. Сердце ее уже успело несколько раз разбиться: однажды Иза влюбилась в дылду-профессора, а потом – в полузащитника (потом она видела, как он держал подружку на коленях). Каждый раз, встречая в магазине или на улице крупного, рослого мужчину, она заглядывалась на него, прикидывая на глаз его вес, сравнивала со своим, с Джудовым. Бартелеми затмевал всех, кого она видела раньше.

Она смогла к нему приблизиться лишь один раз. Тучи временно расступились, выглянуло солнце, сверкая в вечернем небе, как будто огромная и невидимая паутина остановила капли дождя. Прихожане гуляли по лугам, обсуждая политику, и Вознесение, и даже оружие, но главной темой была вечная святость брака и то, что ему может угрожать. Даймондстоун царил в толпе, как светский лев, а Иза все гадала, чего же он добивается. Потом на земле отозвалось громыхание приближающейся бури.

Терпение Изы почти истощилось. Она вслушивалась в один разговор за другим и наконец решила, что пора уходить. Но внезапно нагрянул дождь, и пока все бежали в укрытие, она вдруг оказалась под навесом беседки. Секундой позже рядом с ней оказался Бартелеми.

Ливень отрезал им дорогу. Словно они стояли в круглой комнате без окон. Он развел руками, а потом опустил их; его затхлый запах резко отличался от запаха, поднимавшегося от иссохших полей в первые минуты долгожданного дождя. Он уже не казался испуганным, взгляд у него был острый и оценивающий.

Я – Иза, напомнила она.

В сумраке падающей воды сияли его глаза. Ее голова едва доставала ему до плеча, и она подумала, каким же должно быть сердце, способное удовлетворить такого человека, сердце, которое может качать кровь в таком огромном теле. Чего оно жаждет? Она отчаянно искала, что сказать или сделать, но он уже шагнул сквозь стену дождя.

Ночью Иза внезапно проснулась, Ей снился Джуд, но был он безлик, просто ее охватило чувство огромности, словно кто-то вспоминал ее родные горы. Какое-то время она лежала в безмолвном мраке, пока не сообразила, что ее разбудило что-то еще, не сон. Ночь была безветренна и спокойна. И она прислушивалась, пока не услышала тихий скрип на крылечке под окном. Она встала и выглянула в окно. Через несколько секунд на тропинке шевельнулось что-то вроде тени. Сарайчик, где она держала разное барахло, обнюхивал черный медведь. Весной оголодавшие за зиму медведи довольно часто спускались с гор. Ей следовало сразу догадаться. Она вернулась в постель. Бесконечно тянулись часы, наконец настал предрассветный час, когда она призналась себе, что не может спать. Лошади уже радостно ржали на пастбище, и норовистые удары копыт были необычайно громкими. Она встала, оделась и спустилась к крыльцу. Медведь ушел, и она пошла к конюшне. У двери она почуяла запах чужого тела. Сначала она подумала, что это ветром принесло запах медведя после спячки. Потом мигом сообразила.

Что тебе нужно? – сумела выговорить она, задохнувшись.

Он вышел на лунный свет; его глаза казались совершенно белыми.

Я – Иза, тщательно выговорила она, думая, что лучше бы сбежать.

Я могу говорить, сказал он. Он подошел ближе. Лицо его было спокойно. Прости, что испугал тебя.

Ее сердце чего-то требовало. Что ты здесь делаешь?

Я шел вдоль ручья. Я ходил в лес за хворостом и нашел тропинку. Я правда не хотел тебя напугать.

Да все в порядке, ответила она. Ее страх уступил место внезапному удушливому безумному веселью.

А как насчет французского, ты говоришь по-французски?

Нет.

Твои… твои родители действительно замерзли насмерть?

Нет, ответил он и отвернулся. Они стояли там, не глядя друг на друга.

Как долго ты знаком… с преподобным? – спросила она.

Год или около того, ответил он и зашевелил губами, будто хотел продолжить.

Разве честно притворяться немым французским сиротой-великаном или вообще кем-нибудь только для того, чтобы заработать денег?

Но я и есть великан. Кроме того, это для добрых дел.

Она думала, что бы еще спросить, но по равнодушному лицу его поняла, что ему неинтересно. Она боялась, что он уйдет.

Ты голоден? – спросила она. Кроме того, она и сама проголодалась: бессонница и адреналин – сильные аперитивы.

Бартелеми, произнесла она.

Барт, поправил он, зови меня Барт. Да, я бы поел, думаю, что если ты сама будешь, я составлю компанию.

Подожди меня здесь, а я пойду в дом, это займет пару минут. Мы можем поесть в конюшне. В доме на нее напала смешливость, будто в любую секунду она расхохочется, хотя на самом деле она была в ужасе. Она взяла из кухонного шкафа два огромных пакета кукурузных чипсов, три банки мексиканского соуса и три банки мясных равиолей. Достала из холодильника полкуска копченого итальянского сыра и хрустящий багет, намазанный застывшим чесночным маслом, и как можно тише уложила все это в бумажный пакет. Потом добавила корытце тирамису, пармезан и двухлитровую бутылку газировки. По дороге еще прихватила пакет с кофейными зернами в шоколаде.

Проходя через двор, Иза все сильнее чувствовала всю странность положения, но уже через полчаса она подумывала вернуться на кухню – осталось только немного газировки. В кладовой конюшни была плита, и она могла бы сварить макароны. Она поразилась, как легко стало разговаривать, когда они принялись за еду.

Ты откуда? – спросила она.

Мэн. Я родился в Мэне.

Она ждала встречного вопроса, но когда вопроса не последовало, она рассказала, что изучает историю штата Мэн как часть своей дипломной работы.

Ты много читаешь? – спросил он.

Она улыбнулась. Удачный выход из положения.

Какие книги ты любишь?

Нервничая, она назвала несколько, стараясь вспомнить что-нибудь не из классики.

А, сказал он. Я раньше любил Томаса Вулфа и Керуака. А теперь вынужден обходиться Библией.

Глядя, как он ест, стремительно, отрешенно, она думала о Джуде, но Барт, в отличие от Джуда, говорил будто сквозь сон. В свете одинокой лампы она изучала его тяжелые черты. При таком росте он казался слишком податливым. Волосы были подстрижены кое-как, и ей хотелось коснуться острых неуклюжих углов, оставленных ножницами, ощутить их под рукой.

Он не слишком распространялся о своей жизни и не перечислял ни места, где побывал, ни книги, которые прочел. Казалось, он побывал везде и давно забыл названия мест, в которых бывал по много раз, поскольку шел по одним и тем же дорогам. Он болтал о пустяках, и ее это устраивало. Раз ему приходилось притворяться немым, он хранил годы разговоров.

В свою очередь она рассказала об учебе, об истории, которую она тщательно восстанавливает. Ее всегда поражало, как легко она может изложить события, в которых сама не участвовала, хотя, без сомнения, именно они привели к тому, что семья Барта прибыла в Штаты. Иза рассказала ему и это. Она объяснила, что если бы не эмиграция, французское население Квебека сейчас бы удвоилось. Она не упомянула, что никогда не была в Квебеке.

В тишине конюшни переступали с ноги на ногу или негромко ржали лошади. Она долго молчала, не находя сил рассказать о Джуде, боясь, что как-то все это приведет к разговору о Ливоне. Барт прокашлялся и сдавленно признался, что тоже любит историю. Он рассказал, как мать давала ему в детстве книги о Римской империи и Древнем Египте и как он верил, что все эти страны до сих пор где-то существуют, далеко-далеко.

Вы с матерью близки? – спросила Иза.

Он ответил не сразу. Иногда, сказал он, я думаю, что читал только для того, чтобы понять, кем может стать человек. Вероятно, я не понимал прочитанного. Я думал, что это для меня значит. Как будто я знал, что перечитаю их опять, когда-нибудь, когда узнаю больше.

Она не знала что ответить. Они сидели, прислонившись к стене. Отступление от темы ее удивило. Она осмотрелась. Он положил на колени сжатые кулаки.

Да, я тоже раньше так думала, сказала она и подумала, как простые суждения в устах сильного мужчины могут звучать, словно поэзия.

Позже Барт сказал, что ему надо уйти до того, как его отсутствие будет замечено, и она пригласила его прийти вечером снова. Он взглянул на нее и заколебался.

Хорошо, сказал он, но не так поздно.

Прекрасно, отозвалась она. Мой… мой отец не беспокоит меня, когда я в конюшне. Я буду ждать здесь. И принесу чего-нибудь вкусненького. Но чтоб отец тебя не видел. Он не совсем обычный. Она невнятно пробормотала что-то о нетерпимости.

Конюшня находилась за деревьями, окно кладовой глядело на горы, и Иза была уверена, что Ливон ничего не заметит. Они так долго жили рядом, безразличные друг к другу, а с тех пор, как построили конюшню, они заключили молчаливое соглашение, что туда может заходить только она. В каморке была маленькая кухня и раздвижной диван. Это было ее укрытие, с ее запахами и знакомой тишиной, напоминающей о жизни, которую она оставила Джуду.

Ложь об отце тяготила Изу и на рассвете, и весь день. После полудня ей удалось немного поспать, а потом она час ехала до новостроек в пригороде, поближе к округу Колумбия. Она останавливалась в разных ресторанах, купила огромную порцию суши, острые тайские супы в пенопластовых судках и пакет с китайскими блинчиками, а также буррито и энчиладу с курицей и острые приправы к ним. В кондитерской она выбрала пирог с меренгами, бисквитный торт и полдюжины шоколадных эклеров, после чего зашла в магазинчик и купила молоко и лимонад. Все это она пронесла в кладовку в торбе для кормления лошадей.

Остаток дня она сидела в кабинете и пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Чего она хочет от Барта? И почему его прибило к Даймондстоуну? Странно, что он ни разу не обмолвился о религии. Перед тем как пробило восемь, она отправилась к конюшне и села под деревьями. Он появился со стороны ручья, видно, двигался по исхоженной Ливоном тропинке. Он нервничал и вытирал потные руки о штаны. Разговорился он только во время еды.

Поверить не могу – столько еды, сказал он ей.

Духовная жизнь, наверное, не такая… эпикурейская, ответила она.

Он никак не прокомментировал замечание, но еда исчезала стремительно: куча жирных банок и пластиковых контейнеров загромоздила пол, над бумажными тарелками с остатками размазанного торта мелькали пальцы. После получаса хруста и чавканья в полном молчании и подавлении отрыжки они откинулись к стенке, закатили глаза и задвигались, дабы дать кишкам точку опоры. Барт держал двухлитровую бутыль. Он отвернул пробку и дал газу выйти. Потом закрыл бутыль, встряхнул и дал газу пошипеть. Потом выпил.

Как ты встретился с Даймондстоуном? – спросила она.

Я жил в Луизиане, сказал он и глотнул. У меня была гитара и усилитель, их-то я и продал, чтобы Даймондстоун мог починить автобус.

Он горд этим, как дитя, подумала она, но он нахмурился.

Вот, я думал о том, что ты говорила о твоей семье и моей семье. И все правда, знаешь ли. Маму звали Эми Белью. Точно как ты рассказывала – многие в Мэне носят французские фамилии.

А в семье говорили по-французски?

Кое-кто. Дед с бабушкой.

Изе захотелось рассказать о Джуде. Она жалела, что солгала.

Керуак из Мэна, добавил Барт. Я читал, что его родной язык был французский.

Дождь полил снова, удары капель заполнили все пространство. Изе казалось, что это она изобрела Барта.

Она видела его будто в момент создания, его лицо, когда он говорил, черты и угловатость румяной плоти. Одежда его была поношена и растянута. И она могла вообразить, как бы одежда выглядела после стирки – как Джудова.

У вас в семье все такие большие? – спросила она.

Кое-кто да, ответил он. Мой отец. Мама тоже была довольно высокая. Я помню, как я начал расти. Ты даже себе не представляешь, как это больно. Мама советовала лечь в ванну, и тогда боль пройдет, – и потому что я верил ей, боль проходила. Так что я даже подумывал, что если встать под дождь, то это тоже поможет. Мама выходила со мной, и мы так и стояли.

Ты в своих странствиях скучаешь по семье?

Он поднял голову. Моя мать умерла. И, по правде сказать, я никогда не знал отца. Совершенно. Никогда его не встречал.

Изе показалось, что он не хотел это рассказывать. Она подумала, что и сама не хотела многим делиться.

Меня вырастили родственники, сказал он. Я все еще с ними общаюсь.

Казалось, он ходит вокруг да около. Он покашлял. Больше всего мне запомнились мамины татуировки. Она позволяла мне их срисовывать. Я помню, как узнал, что у меня есть душа. Я думал, что моя душа похожа на татуировку – голубой свет у меня под кожей.

Иза захотела рассказать о Джуде, но рассказала о матери. Я ничего не знаю про нее, сказала она. Отец предпочитал не… не хотел о ней рассказывать. Единственное, что он рассказал, что она была не как все.

Иной расы?

Нет… Это вряд ли. Я полагаю, я думаю, она, наверное, была темнокожей француженкой.

Барт наблюдал за ней. Она почувствовала, что он заинтересовался, как и воспоминания о Джуде, это было словно давление атмосферного столба.

В детстве, продолжила она, я пыталась понять, как выглядела мама. Стояла у зеркала и думала, что если смотреть очень долго, из зеркала проступит часть ее отражения и я ее увижу.

Ветер в медленном ритме протащил дождь через крышу.

А почему ты ничего не знаешь об отце? – наконец спросила она.

Барт оставался безмолвным чуть дольше обычного.

Мать бросила его, когда я родился. Я видел его только раз, когда шел по улице с отчимом. Мы шли покупать подарки на Рождество, и за нами увязался огромный бродяга. Через несколько дней мы безо всякой причины переехали в Северную Дакоту. Только через много лет я узнал, что этот человек был мой отец. Даймондстоун однажды сказал мне, что реальна только боль, ибо человеческая любовь умирает. И что страдание может побороть только любовь Бога.

О, задохнулась она. А как она умерла?

Она умерла, когда мне было девять…

Он молчал так долго, что она сообразила, что продолжения не будет. Он огляделся вокруг.

Мне пора уходить.

Прямо сейчас?

Дождь утих. Казалось, они возвращаются сами к себе, голоса возвращались в их большие усталые тела, по-разному подпиравшие стенку.

Я часто гуляю, сказал он, но никогда так долго не задерживался. Могут заметить. Он встал и пошел к двери. Я смогу увидеть тебя завтра?

Опять? – сказала она с удовольствием, его же и подразумевая. Конечно, повторила она сразу. Да. Ну конечно. Я бы тоже этого хотела. Я принесу еще еды.

Когда он ушел, конюшня показалась пустой. Потом постепенно проявила себя обычная тяжесть и наполнила лошадей и стойла, разделенные перегородками. Иза заставила себя встать. Тело будто постарело. Когда она вышла во двор, то поразилась тому, что дом был ярко освещен. Ливон никогда не бодрствовал так поздно. Когда она поднялась по ступенькам, то увидела его в гостиной. Она замерла. Напротив него сидел кто-то еще – конечно, черная одежда, бледное лицо и белые волосы. На коленях Даймондстоун держал шляпу. Он смотрел на нее, улыбаясь, будто они только ее и ждали.

Иза, позвал ее Ливон, когда она открывала дверь в дом. Пожалуйста, зайди к нам. Я хочу представить тебя джентльмену, который рассказывает просто невероятные истории.

Виргиния

Май 1993

Когда Барт вечером появился, Иза решила, что он уже все знает. Ливон и Даймондстоун еще долго беседовали, когда она ушла спать, и весь следующий день Ливон приставал к ней, чтобы пересказать детали их великолепной дискуссии. Великолепное, повторял он, совершенно великолепное знакомство. Значительнейшая встреча двух мудрецов. Он сообщил, что Даймондстоун признал в нем анахорета и искателя истины. Он поведал ей различные интерпретации, предложенные Даймондстоуном для объяснения того, что это за человек был тогда у ручья. Изе хотелось плакать, но не из-за абсурдности всего этого, а из-за того, что такой убогой была ее жизнь с одиночеством Ливона, с его убогим желанием говорить – о чем угодно с кем попало.

А о нас? – спросила она, притворяясь, что Даймондстоун ей неинтересен. О нас он спрашивал?

Нет. А зачем? Он хотел обсудить миссию Бога на Земле и множество способов, какими Он посылает вести.

Потрясающе, повторяла Иза, ведя машину, а потом, обдумывая меню и покупая продукты к обеду, хотя не была уверена, что съедят все. Потрясающе! – шипела она; это слово появилось у нее вместо слова «великолепно». В какой-то момент, перечисляя путешествия, Барт обмолвился, что любит все, что связано с Луизианой, особенно кухню, так что она ездила минут сорок, чтобы найти каджунский ресторан, где и заказала все меню: джамбалайю, «грязный рис», пампушки, мясо аллигатора в пикантном соусе, гумбо из морских продуктов и крабов, а заодно два галлона раков, сваренных с початками кукурузы, и нежный маленький картофель, красный от специй.

Потрясающе, сказала она мальчику у стойки, когда попросила отнести коробки в машину, хотя не очень-то верила, что Барт придет и поможет ей все это съесть.

Но когда он помогал, то ни разу не упомянул о Даймондстоуне. Сперва Иза заподозрила неладное. Она не верила Даймондстоуну и не могла понять, почему Барт ничего не знает о вчерашнем визите проповедника к Ливону. Разговор за едой начался с того же места, где окончился последний раз. Он рассказывал о семье, и она обнаружила, что верит ему неохотно, и скоро рассказала немного о своей семье, только для того, чтобы он продолжал. Против воли она полюбила его россказни – ей нравилось, как в его устах английский становился древним языком, наполненным вздохами и долгими паузами. Он описывал свой клан, связанный тесными узами, праздничные сборища, мирное детство. Он поведал ей, что когда ему исполнилось двадцать шесть, он выглядел гораздо старше.

Родня все еще просит меня вернуться, сказал он. Они такие, как есть. И, может, я когда-нибудь и вернусь.

Он объяснил, что в детстве верил, будто родители, и он вместе с ними, уехали из-за татуировок матери. Отчим работал бухгалтером – надменный вежливый человек, женившийся на матери Барта неизвестно почему, когда после года жизни в Бостоне она вернулась домой с татуировками и новорожденным. Среди первых воспоминаний Барта остались частые осуждения матери из-за ее необычной одежды. Бедняцкие блузки открывали маленькую черную фею Динь-Динь на груди, колючую проволоку на руке и красный цветок с сердечком тающего льда на плече.

Зимой отчим не слишком роптал, потому что мама пряталась под одеждой, но… Барт помолчал… татуировка была и на кисти руки. Именно она не нравилась отчиму больше всего. Это была надпись от руки, но это было имя отца. Я всегда думал, что мое.

Иза была уверена, что, расскажи она ему о Ливоне и Джуде, он бы понял. Но рассказывала о другом, ничего не значащем – колонизация, освоение земель, войны и капитуляции. Все это не имело отношения к ее жизни – Церковь, простершая крылья и готовая объявить о чудесном предназначении, и тот же Квебек, готовый принять истинный католицизм, утраченный во Франции, – сельское хозяйство и труд на земле в качестве сосуда истины. И вновь зашел разговор о том, как французские канадцы оказались в Новой Англии. Он, в свою очередь, описывал летние праздники и менестрелей, пришедших с севера, принесших фрагменты языка его дедушки и бабушки.

После смерти матери я ни разу не был на ее могиле, вдруг сказал он. Иза уже привыкла к неожиданным сменам темы. Она пыталась понять пути, которыми следовали его эмоции.

Я всегда хотел сходить, но не мог, даже когда приезжал в Льюистон. Что-то мне не давало. Это трудно объяснить.

Так вот ты откуда? Из Льюистона? Название ей было знакомо из книг по истории. Довольно крупный город, но деталей она не помнила.

Да, ответил он. Она сообразила, что перебила его.

После недолгого молчания он снова начал рассказ о зиме, когда они с отчимом встретили того бродягу, как они быстро собрались и уехали. Через неделю, в Северной Дакоте, когда отчим уехал на работу, мать вышла купить хлеба и не вернулась.

Он помолчал, будто обдумывая сказанное. И признался Изе, что ночами старался вспомнить, закрывал глаза и видел бродягу: ободранное пальто военного образца с крючками, какие бывают на шторах, рубцы, свернувшиеся, как опавшие листья. Родственники утверждали, что ничего не знают о его отце. Барт так и не смог восстановить в памяти его лицо, влажный, хватающий воздух рот с усами, вросшими в него, жестокие темные глаза. Когда он путешествовал, то вглядывался в каждого встречного бродягу.

Рассказывая, он часто повторялся в деталях. Он говорил с такими очевидными и непосредственными эмоциями, что все казалось случившимся недавно – переполненный грузовик «Ю-Хол», дорога на запад, ночевки в дешевых гостиницах. Через несколько часов после того, как мать Барта вышла за хлебом, домой вернулся бледный, убитый горем отчим. Он проигнорировал вопросы Барта и закрылся у себя в комнате с телефоном. Только в Мэне дедушка рассказал Барту, что мать сбила снегоуборочная машина. А до того возникали картины езды в тишине – поля, покрытые снегом, города, далекие, как миражи в тумане. Странным образом Барт никак не мог избавиться от этих деталей – однообразные пейзажи с разбитыми обочинами, там, где шоссе тянулись от города к городу, вознесшиеся рекламные щиты «Эксона» и «Ситго», дешевые забегаловки и магазины на объездных дорогах. Это отпечаталось в памяти, хотя он не помнил названий – только пустоту, однообразие. Там, в этом спешащем пространстве – качающиеся тормозные огни, голубые равнины, исчезающие на темных далеких поворотах, – ничего не стояло на месте.

Иза нерешительно положила руку на его мускулистую шею. От него исходил запах пота. Она его поцеловала.

Мысли кружились в голове. Как это сделать? Поцелуй был и неуклюж, и слишком осторожен, ее поразило еще и то, что раньше она никого не целовала, даже будучи уже замужем, и свиданий с мальчиками, слишком высокими или одинокими, или не способными общаться с другими, у нее было мало. Неужели любовь – именно то, о чем она так часто читала в книжках, что и сама в это поверила? Она все еще прижимала лицо к его плечу. Она расстегнула ему рубашку и положила руку на грудь, на нежные волосы. Она разжала его пальцы и положила ладонь себе на грудь. Они дышали друг другу в шею. Она представить себе не могла, какими они будут, эти прикосновения, и как быстро они станут инстинктивными, и самое странное – вес их тел, слой за слоем мускулов и жира. Она пыталась заставить себя не думать. Лицо ее касалось его плеча, он закрыл глаза. Она запустила руку ему в волосы. Потом он лег рядом с ней. Конюшня хранила таинственное молчание.

Они встали и пошли в холодный мрак к центральному проходу. Над цементной плитой – там, где мыли лошадей, – качалась лампа. Она держала шланг, ледяная вода стекала по ее локтям. Он казался человеком из иного времени: грубые черты лица, ожоги, нос с раздвоенной веной в форме сердца. Вода сверкала в его волосах, на шее, на плечах. В каплях отражался свет лампы, так что казалось, можно заглянуть ему под кожу, увидеть под ней яркие контуры.

Они вернулись в каморку и легли на матрас, который она стянула с раскладного дивана на пол. Иза думала, что же будет дальше. Комната казалась огромной и гулкой, их дыхание отдавалось эхом. Она закрыла глаза. Во влажном воздухе повеяло ветерком. Она мечтала о побеге: они с Бартом, оба в темных очках, клетчатый чемодан, набитый деньгами. Они оставались в конюшне, пока не начало сереть за окном, таким грязным, что оно казалось разбитым. Она решила, что он заснул, но глаза его были открыты.

Он лежал, уставившись в потолок. Чуть позже они оделись, и она проводила его до конца пастбища. Шумел ручей, они шли по теням к упавшей каменной стене, где часто стоял Ливон, ожидая убийцу. Она думала о том, что знает Даймондстоун, и о том, что она никогда не сомневалась в двуличии немого гиганта Барта с его евангелическим спектаклем.

Мое сердце давно уже не занято этими религиозными штуками, сказал он неожиданно, будто отвечая на ее вопрос. Голос у него сорвался, казалось, он сейчас расплачется.

Может, за этим стоит нечто большее, утешила она его.

Но подспудно она знала, что он не согласится, просто не сможет.

Думая, что бы такое сказать, она осознала и то, что ее подозрения быстро испарились – магическая сила гиганта удовлетворила ее томление. И ей казалось, что это уже в прошлом. Она уговаривала себя, что выжила, оставшись дочерью Джуда, выжила с Ливоном, несмотря на вину перед ним, хотя слишком быстро повзрослела. Небо за деревьями начало светлеть. Она думала, что человеку легко сбросить тяжесть настоящего.

На следующее утро, вскоре после того, как Ливон сказал ей, что Даймондстоун снова приходил накануне вечером, тот опять заявился. Она услышала их настойчивые голоса, доносившиеся с первого этажа, и, голодная и взволнованная, спустилась в кухню, чтобы подслушать. Она смастерила себе два бутерброда с жаренной в свином жиру курицей, желтым домашним майонезом, взбитом с кайенским перцем, и помидорами, заправленными специями. Она готовила бутерброд, кусая творожный пирог с вишней прямо из обертки. В соседней комнате Даймондстоун пытался уговорить Ливона присоединиться к миссии.

Этот дом может стать базой нашего движения, говорил Даймондстоун, лагерем для перевоспитания и тренировки молодых умов. Я служил Господу много лет, и Он привел меня сюда. Он, именно Он провел меня к вам, человеку, долго жившему в ожидании. Как же могу просто уйти? Разве не для этого вы работали, один в доме – в этом доме? Один в этом доме, на земле, данной вам Господом, множа вашу мудрость, не бесцельно же?

И простите меня за то, что я это скажу, прибавил Даймондстоун, но я не имею права не сказать. С женой, вас не любящей, живущей с вами из расчета.

Потрясающе, пробормотала Иза, неожиданно проголодавшись как волк; в секунду она осознала, что Даймондстоун переоценил свою риторику. Ливон был жаден, и, несмотря на все причуды, смыслом его жизни была не мудрость, а видимость – то, что он мог показать, будь то мудрость или богатство. Так что она слизнула острый майонез с пальцев, вытащила полоску курицы из поджаренного бутерброда и ждала, когда дело пошло к печальному концу. Не то чтобы она недооценивала Даймондстоуна, она даже его боялась. Просто жадность Ливона была вполне понятна. В этой жадности была хорошо различима ревность к людям, которые десятилетиями называли его Мексиканцем. Христианский лагерь со всем его величием был бы нелепостью. Скорее всего, Ливон уже придумал развязку истории своего богатства – полное исчезновение или загадка. Может, он все давно зарыл в землю: пиратские сокровища, похороненные вокруг дома, как на берегах необитаемого острова.

Когда Даймондстоун наконец ушел, Ливон пребывал не в лучшем настроении. Несомненно, в картине, нарисованной проповедником, он увидел нечто привлекательное. Когда Иза зашла к нему в комнату, он на нее даже не посмотрел. Может, он договорился с Даймондстоуном насчет наследства, хотя вряд ли Ливон собирался выгнать свою единственную несчастную компаньонку. И все же она не была уверена, что история закончилась. Скоро Барт узнает, кем приходится ей Ливон. А может, уже знал. Может, все случившееся не было абсурдом: ни еда, поглощенная в конюшне, ни решение вечных вопросов бытия и человеческих судеб в гостиной Ливона в то же самое время. Роль немого великана могла быть не единственной ролью Барта.

Иза раздумывала, какую еду подготовить на вечер, но ничего путного в голову не приходило. Она нашла ключи от машины, но на полпути к воротам услышала покашливание. Даймондстоун стоял в тени дуба, скрестив руки на груди.

День добрый, сказал он и взглянул на небо, минуя взором ветки. Если вы не возражаете, я хотел бы перемолвиться с вами словечком.

Как странно, подумала она, глядя, как он приближается, я настолько крупнее, что, если бы захотела, могла бы переломать ему кости, просто упав на него. И сколько бы проблем это решило, и какой судья обвинил бы дебелую толстуху в том, что она оступилась – по воле Божьей, если хотите.

Даймондстоун проводил ее к машине, а потом – еще дальше, словно оба понимали, что между ними и Ливоном должно быть максимально возможное расстояние. Они остановились на бегущей под уклон дорожке, за которой начинался ручей и вдалеке виднелся припаркованный автобус, за которым тянулись две полосы прибитой травы.

Мальчик все мне рассказывает, сказал Даймондстоун.

Мальчик?

Барт. Он совершенно невинен. Я знаю про него все. Он явно влюблен. Никто раньше им не интересовался.

Что вам от меня надо?

Даймондстоун осклабился, внимательно глядя на ее, зубы у него были мелкие и блестящие. Я хочу, чтобы вы помогли уговорить Ливона. Он искусный оратор. Он будет говорить целый день, но не пожертвует нашей миссии ни пенни.

Может, у него не так уж много денег, как вы думаете, сказала Иза и тут же подумала, что вполне может быть недалека от истины. Последние годы она не отказывалась шикануть. Она исследовала каждый магазин, где продавали деликатесы, в радиусе двух часов езды, и расплачивалась его кредиткой направо и налево. Она знала, что Ливон много инвестировал, но ведь он мог и потерять?

Послушайте, сказал Даймондстоун. У меня нет намерений заставить вас полюбить Господа. Я говорил Барту: образованные люди спасутся последними, но им же первым гореть в адском пламени. Но, может быть, судить вас будут милосердней, если хоть один поступок в вашей эгоистичной жизни поспособствует миссии Спасения человечества.

А если нет?

Тогда Барт узнает, что вы замужем.

Хорошо, ответила она, уже зная, что выбора у нее нет. Я это сделаю.

Правда сделаете? Интонация уточнения была едва различима, слова сложились в приказ, звучащий на высокой ноте.

Он провел пальцем по ленточке на шляпе. День был влажный, ветер уснул в предчувствии летней жары, но Даймондстоун и не думал потеть. Кожа его казалась холодной, и Иза не могла определить цвет его запавших глаз. Складывалось впечатление, что они плохо видят и что надо бы приглядеться. Она ни разу не видела, как он мигает. Она села в машину.

Минутку, остановил ее Даймондстоун. Мы еще не обсудили…

Считайте, что дело сделано, ответила она и захлопнула дверь.

В полдень она сделала остановку в китайском ресторане и у стейк-хауса: кисло-сладкая свинина, креветки с рисом, утка, запеченная в фольге, жаркое из омаров, креветок и говядины – по две порции, просто омары и стейки и картофель в масле. Ливона она дома не застала. Но у него был настенный календарь в кабинете, и она посмотрела, что там отмечено. В округе Колумбия открывалась картинная галерея. В последнее время он зачастил на подобные мероприятия, явно наслаждаясь атмосферой изысканности и всегда привозя что-нибудь. Произведение искусства, говорил он ей, – единственное надежное вложение.

На этот раз, встретив Барта у конюшни, она пригласила его в дом, сообщив, что отца долго не будет. Она провела его по дому, а потом, пока она суетилась по хозяйству, разогревая еду, Барт стоял у окна – темный силуэт на фоне голубых туманных полей.

Я не могу себе представить… сказал он, но она не расслышала продолжения. Она подошла к двери кухни.

Что? – спросила она. Я не расслышала.

Я сказал, не могу представить себе, что кто-то всем этим владеет. Всем этим.

Она оперлась на дверной косяк. И уже собиралась спросить, почему, но сообразила, что вопрос дурацкий: коллекция абстрактной живописи, дорогие диваны приглушенных тонов, вазы, турецкие ковры. В первый вечер здесь она думала, что дом выглядит, словно картинки в каталоге и, ясное дело, создан по чьему-то вдохновению. Только утром, увидев в окне поля вокруг фермы, она поверила, что сможет здесь жить.

Барт посмотрел на нее. Что мы будем делать?

Она пыталась придумать, с чего начать, как ему все рассказать.

Не знаю, призналась она. Может, уедем куда-нибудь вместе?

Он медленно повернулся к окну.

У меня ведь нет таких денег, как у тебя, сказал он ей. Это нелегко. Ты ведь ничего не делала, только книжки читала. Ты даже не представляешь, как это тяжело.

Ты о чем?

О жизни.

Это неправда.

Разве?

Нет, она среагировала слишком быстро, послушай. Слушай! Неожиданно она почувствовала себя опустошенной. Она подтащила стул и села. Я солгала тебе, призналась она. И все рассказала: о разговоре Даймондстоуна с Ливоном, а потом – с ней на тропинке. Она не делала пауз, не дожидалась реакции Барта. Она продолжала – больше ее не оправдывали ни расчетливое прошлое, ни неубедительные ссылки на бедность, миграции, фабричные города и непорочный брак со стариком, наивное детство, завороженное добровольной дряхлостью отца, чье молчание и было его единственными воспоминаниями.

Они сидели, не зажигая свет, в темной комнате. И вот Барт заговорил. И голос его звучал странно, словно он торопился, ограниченный временем, и одновременно медленно, будто он хотел создать впечатление искренности. Он снова говорил о том, о чем уже рассказывал ей много раз, – о смерти матери, о том, как его передавали от родственника к родственнику, и о том, что мать была не слишком близка им.

Какое-то время я жил у ее младшего брата, сказал он, в Луизиане. Тот год был редким для него периодом спокойной жизни. Дядя учил его играть на электрогитаре, Барт мечтал стать музыкантом. Они вместе слушали «Моторхед» и «Айрон мейден» и валялись на диванах сутки напролет, уставившись на конверты грампластинок, будто там были начертаны спирали и символы индуистской мистики. Но дядя любил одного мужчину, о чем и поведал в предсмертной записке. Барту такое и в голову не приходило. Дядя повесился. Потом были приюты и исправительные учреждения, тогда-то Барта и захватила Америка Керуака. Он воображал товарные поезда, бегущие по туманным побережьям, путешествия на машине в Мексику. Он думал, что только так можно будет вернуть себе жизнь.

Тут он помолчал, и она сообразила, что он всем рассказывает эти истории. Ему исполнилось двадцать шесть, и он провел с Даймондстоуном чуть больше года, а все остальное, что он мог рассказать о своей жизни, были только странствия. Описывая этот период жизни, он пытался представить его как постоянные путешествия. Иногда с перерывами, но всегда по собственному желанию – пожить в поместье, где устраивали пиршества крысы и которое хозяевам не удавалось продать годами, или в летнем домике на замерзшем озере, где он ел замерзшие консервы.

Историями она восхищалась, но заставить Барта поговорить о людях, подобных Даймондстоуну, оказалось нелегкой задачей.

У меня было много приключений, сказал он, наверное, Керуак меньше путешествовал за всю жизнь, чем я за эти годы… Но у меня бывали тяжелые… месяцы. Я помню, однажды я застрял посреди Невады. Я спал несколько недель в заброшенном парке динозавров – в брюхе бронтозавра. Я так хотел есть, что воображал себя отшельником в пещере.

То, как он выбирал слова, подсказало ей, что он хочет, чтобы она ему верила.

Я был бездомным, сказал он. Дела не всегда шли хорошо. Я хочу сказать, что я хотел начать все с самого начала. Я думал, что стану свободным. Я не знаю. Наверное, я думал слишком много об отце. И только… только когда я уже встретил Даймондстоуна, я совсем отчаялся. Но я знаю, продолжил он, я знал уже все, что ты мне рассказала. Я знал, что Ливон – твой муж.

Это ее почти не смутило. Все, что говорил Барт, он говорил в свое оправдание. Он хотел, чтобы она поняла, что происходило до того.

Мы всегда так поступаем, сказал он. Когда мы приезжаем на новое место, мы ищем богатых затворников. Даймондстоун, Моррис и Эндрю. У всех у них есть нюх. И этот бедолага, которого все называют Мексиканец… я хочу сказать, мы сразу о нем прослышали. Надо было только получить разрешение разбить лагерь на соседнем с вами поле.

Он медленно заморгал, будто устал. Она не могла понять, зачем он ей все это рассказывает. Множество одиноких богачей отдает нам деньги, добавил он.

А ты сам их видел?

Что?

Деньги.

Он обдумал вопрос.

Нет. Не видел. Но Даймондстоун не такой уж плохой. Мы не притворяемся, что религиозны. Он нам всегда говорит: ты веришь, но должен и принести что-то на стол. Люди… они слишком жадные, чтобы жертвовать по собственной воле. Но Богу они отдадут легче, и грех невелик, когда мы их обкрадываем. Но мы ведь не грабим. Ну как Иов…

Знаешь, улыбнулась она, это больше напоминает Робин Гуда.

Ты не понимаешь, Даймондстоун для меня много сделал. Это трудно объяснить. Сколько бы я ни пытался сделать мою жизнь лучше, я испытывал чувство вины. Как когда уходил из семьи. Я искал работу, но посмотри на меня, когда человек невысокого роста зол, это никого не пугает. Когда я злюсь, люди видят монстра. И я был зол больше, чем могу описать. Годами. Все прошло, когда я встретил Даймондстоуна. Но кто он такой? Откуда он?

Она не заметила, что лицо Барта побагровело, но ее встревожило, что он может расплакаться. Она медленно встала со стула. Извини. Я не притворялся. Он поколебался и кротко добавил: я по уши во всем этом, как ты со своим мужем. Он вышел на крыльцо. Потом шаги его затихли. У нее не было сил встать или позвать его. Потом он спустился по ступенькам, и она осталась одна в притихшем доме.

Мне очень повезло, говорила она себе потом, что Барт ушел, а я его не остановила. Вскоре после ухода Барта вернулся Ливон. Она спросила, где он был, и получила ответ, что он собирался пойти на открытие галереи, но потерял интерес к таким событиям. И что вернулся с полпути. Он стоял в коридоре, хрупкий, сутулый.

Я не могу заставить себя не думать о разговоре с Даймондстоуном, сказал он. Я же не дурак и понимаю, что ему нужны мои деньги. Он просто заставил меня задуматься. Вот так-то.

Он еще постоял немного и потом поднялся по ступенькам в свою комнату.

Иза вышла на порог. Могут ли любовь и страх существовать одновременно, просто как одно из многих сочетаний? Разве к ней любовь и страх не всегда приходили вместе?

Она удивилась, когда Ливон, не глядя на нее, спустился по ступенькам во двор. Он ступал осторожно, прокладывая себе путь через пастбище. Иза смотрела вслед, пока он не исчез. Во мраке парили залитые лунным светом цепочки телеграфных столбов.

Как же странно, что чисто животное, чисто физиологическое, неудержимое влечение, похоть может так притянуть двух людей друг к другу. Лежа рядом с Бартом, она воображала, что рассказывает ему, как похожи их жизни, вечно преследуемые воспоминаниями о семье, непостижимыми и неистребимыми воспоминаниями. Его беспокойство и сжатая энергия напоминали Джудову. Но, может, ее страхи не напрасны и истории Барта значили больше, чем она могла понять? И все же, так ли далеко она сбежала от Джуда, чья жизнь не могла измениться в лучшую сторону? Насколько больше мог бы рассказать Джуд, если бы кто-нибудь любил его?

Иза вернулась к себе и стала ждать возвращения Ливона, чтобы затем отправиться на поиски Барта. Собственная храбрость ее пугала.

Иза не знала, сколько уже вот так просидела. Потом взглянула на часы. Она считала минуты, словно испытывая время на прочность. Затем пошла в спальню Ливона, обошла весь дом, понимая, насколько это глупо, – было очевидно, что она боится расстаться со всем этим ради жизни, вроде той, что разрушила и ее, и Джуда. Она долго вглядывалась в ночь, стоя на крыльце. Был уже двенадцатый час, тутовник у колодца стал невидимым, каменная стена превратилась в неразличимую преграду. Ливон никогда не оставался у ручья так поздно. Она сидела на пороге за полночь, не двигаясь; весенний воздух был горяч и чуть влажен. Около часа она пошла в дом и позвонила в полицию.

Виргиния

Май – декабрь 1993

Вскоре после ее звонка появились две патрульные машины и «Скорая помощь». Иза разговаривала с полицейским на пороге, а в лесу, в низине, фонари пронзали чащу, трубы света обшаривали стволы. Когда она осознала, что Ливон не вернулся, наступило облегчение, омрачаемое мыслью, что его могут принести мертвого, умершего по какой-то естественной причине.

Но полицейские вернулись ни с чем. Она подошла к ним. Тот, что постарше, седеющий мужчина с подстриженными усиками, спросил, не видела ли она посторонних, и только потом, ввергнув ее в ужас, осведомился, понимает ли она, что Барт под серьезным подозрением? Она объяснила все сначала, сказала, что каждый вечер Ливон караулил у ручья. Она старалась, чтобы объяснение звучало правдоподобно. Извините, ответил полицейский, но это абсурд.

Да, я согласна, но он верил в эту чепуху. Полицейский засыпал ее вопросами. Почему она вышла замуж? Кто ее друзья? Он сказал, что опросит всех на ферме, где она росла. Она сообщила им о секте, раскинувшей лагерь в поле. Чуть позже полицейский передал эту информацию по радио. Иза разобрала «пропавший, ну да, тот самый, Мексиканец… Кто в это поверит?». Появилась еще одна полицейская машина, а также красный пикап с пожарными-добровольцами, в помощь поискам. Снова зачастил дождь. Полицейский вернулся после объезда соседних ферм с описанием членов секты, которая, сказал он, исчезла. Тот, что постарше, задавал и другие вопросы, связанные с сектой. Она сказала, что секта пробыла здесь недолго и сама она немного о них знает. Его участливое дружеское отношение как рукой сняло. Дождь перешел в ливень, трамбуя землю и выстукивая по крыше, заливая горы, так что поиски пришлось прекратить. Ей посоветовали запереть двери. Держите телефон поближе к постели, бог знает что происходит.

На рассвете она вышла на порог и осмотрелась. Поля блистали светом. Автобуса и след простыл, остался разве что намек на борозды от колес. Она услышала стук с черного хода.

Он медленно вошел, не столько испуганный, сколько усталый. Барт заслонил окна, плечи его сгорбились. Он был бледен и весь промок. Она открыла дверь.

Даймондстоун бросил меня, сказал он.

Что ты хочешь?

Я увидел полицейских, и я… я не знал, куда мне идти.

Ливон пропал.

Она изучала его лицо. Гигант, решила она, всегда выглядит виновным. Она подумала о Джуде и степенях предательства.

Смотри, сказала она ему. Если это не ты…

Это не я.

Тогда отлично. Полиция, вероятно, вернется утром… Думаю, Барт, нам надо тебя спрятать. Она отвела его в подвал, помещение с низким потолком и торчащими трубами, покрытыми изоляцией и нагретой пылью, посередине которого стояла печка. Когда она открывала дверь, с петель посыпалась ржавчина. Барт был весь в поту, несмотря на прохладу, и вытирал ладони о джинсы. Пыль запеклась на лбу и на руках.

Может, лучше на чердаке?

Ты слишком большой. Они услышат, как ты ходишь. Она дала ему фонарик.

Я вернусь, как только они уйдут. Она старалась не смотреть на него, когда затворяла дверь.

На этот раз поисковая партия была побольше – вся пожарная команда и много местных, хотя, думала она, те явились больше из любопытства. Когда в полдень приехали судебные эксперты, все ключи к разгадке исчезновения Ливона были вмяты в грязь или безнадежно смыты водой. Она слышала, как эксперты ругались на некомпетентную деревенщину. Люди бродили по полям и лесу, а полицейский ограничился беглым осмотром – так они это назвали – конюшни и дома. К вечеру ничего не нашли. Но весь день машины на шоссе замедляли ход. Она просидела в кресле целый день и думала не столько о Ливоне или даже о Барте, сколько о том, как поведет себя Джуд, когда с ним свяжется полиция. Она стала сильнее, после стольких лет понимает его лучше и, возможно, сумеет его разговорить. Она никогда не позволяла себе думать о Джуде, а теперь позволила и встревожилась при мысли, что так сильно тосковала по нему. Сидя у окна в гостиной, она ждала, чтобы солнечный свет проник в комнату и, пройдя по стене, угас.

Полицейский снова допросил ее. Она рассказала все, что знала. Рассказывая о Ливоне, она упирала на то, что между ними была дружба, а не любовь.

А у Даймондстоуна было другое имя? – спросил он.

Я не знаю, а разве нельзя найти автобус?

Автобус, сказал он и вздохнул. Это большая страна. Вы даже не представляете, как легко в ней исчезнуть. Уходя, он дал ей те же наставления, что и прошлой ночью. Полицейский, казалось, разочаровался, не сумев найти никаких доказательств ее вины.

Мы будем искать, сказал он ей, сейчас остается только ждать. Когда Иза спустилась в подвал, было уже поздно. Лицо Барта было покрыто пятнами, и она посторонилась, давая ему вылезти.

Прости, сказала она. Она выключила везде свет и опустила шторы. Пошли наверх. Только тихо. На всякий случай. Расскажи, что случилось. Он слушал насупившись. И дышал с трудом. Каждый раз, когда он вытирал пот, он все больше пачкал лицо.

Мне нужно убраться отсюда, сказал он ей.

Надо подождать. Может, завтра его найдут.

Меня же обвинят.

Нам ничего не остается, как ждать завтрашнего вечера. Полиция скоро вернется. Уже почти светает.

Я его не убивал, ответил он.

Я знаю.

За час до рассвета они поели, хотя оба не чувствовали голода. Она предложила ему принять ванну, и он кивнул. Они больше не обсуждали, что ему делать. Она принесла ему из холодильника фрукты и бутылку воды. Он стоял на пороге подвала с зачесанными назад мокрыми волосами. Ей захотелось высушить их, но ее беспокоило, что полиция может вернуться или что кто-то наблюдает за домом.

Может, ждать придется долго, уговаривала она.

Он кивнул, потом опять полез в подвал.

Утром появилась полиция. Опять было много вопросов и новые поиски, а ночью, потушив свет и задернув шторы, она спустилась к Барту. Он сказал, что потерял счет времени в этом погребе. Он не спал.

Мне надо уходить.

Я знаю. Я тебя отведу кое-куда.

И повела его в спальню Ливона. Много лет тому назад, когда они еще верили друг другу, Ливон заставил ее заучить шифр. В сейфе он держал десять тысяч долларов, то, что он называл «на черный день». Немного, говорил он, но банки могут обанкротиться, такое случалось. Это написано в книгах по истории. Иза отдала все деньги Барту. Ты можешь ждать меня где-нибудь. Как только все будет спокойно, я приеду к тебе.

Где? – спросил он, не глядя на пачку денег в кулаке.

Поезжай в Мэн. Я приеду к тебе туда.

В Льюистон?

Ты можешь звонить мне в любое время, сказала она и коснулась его руки. Кроме того, там твоя семья. А это поможет тебе… нам продержаться какое-то время. И я еще привезу. Хорошо?

Он не смотрел на нее. Барт, сказала она. Она постаралась преградить ему дорогу.

Барт. Хорошо? Мне пора. От него крепко несло потом.

Подожди, сказала она. Она рассказала, что он должен сделать, хотя понимала, насколько это унизительно. Он вышел и скорчился в багажнике ее «Хонды». Было далеко за полночь. Она стояла на пороге черного хода. В лунном свете были различимы силуэты лошадей. Она верила, что Барт невиновен, и понимала, как страшно ему возвращаться.

Она ехала до округа Колумбия больше часа. На станции она позволила ему вылезти из багажника. Они не прикасались друг к другу. Нестройная вереница пассажиров, в основном чернокожих, спускалась в зал.

Барт, сказала она, и он поглядел мимо нее, потом вокруг. Он опустил глаза, развернулся и заспешил вниз по ступенькам.

Газеты никогда не писали об убийстве, только об исчезновении. Они напечатали старую фотографию Ливона в разделе новостей, но слишком зернистую и темную. На следующий день позвонила Барбара. Джуд ушел год назад, сказала она, земля ему пухом. Ему было около пятидесяти. Он так быстро состарился! Мы тебя искали. А ты оказалась в двух шагах. Кто мог догадаться? Его прах у нас, благослови Господи его душу. Ты должна приехать и его забрать. Джуд был бы счастлив.

Да, хотела сказать Иза, но бросила трубку. Она закрыла глаза.

Она встала, пошла к себе в комнату, легла и не вставала до утра.

В следующие дни ей казалось, что ни Ливон, ни Барт вообще никогда не существовали. Она часто просыпалась от собственного плача. Она вспомнила, как, живя в пристройке к амбару, слышала, как Джуд хрипло вскрикивает во сне. Она пыталась думать о чем-нибудь осязаемом – о его варварской руке в шрамах, солнечном свете в рыжих волосах. Дни напролет она спала. Сны пестрели безымянными улицами, уходящими вдаль, городскими небесами, которые она увидела впервые, когда отец нес ее на плечах, а она цеплялась за его волосы, о лицах прохожих, смотрящих вверх, будто обращенных к солнцу. Она просыпалась от света молчаливой полной луны и выходила из дома. Что бы ей ни снилось, сны о Джуде отличались мирной огромностью пустоты, и она предалась этой тени, как птеродактилям детства, внезапно прядавшим крыльями в последний раз и исчезавшим.

Снова явились полицейские. Она напропалую врала, не особенно беспокоясь и не веря в то, что все это имеет какое-то значение. Иногда она испытывала чувство вины – за то, что стало с Ливоном, за то, что она привела Барта в их жизнь, но потом вспоминала, что и Барт, и Даймондстоун пришли не за ней, а за деньгами Ливона. Так или иначе, бывали дни, когда она вообще не хотела думать о случившемся.

Однажды в полдень она отправилась на ферму, где выросла. Ферма обветшала, заросла сорняками, большинство лошадей исчезло, вероятно, их забрали владельцы. Когда он постучала, Барбара крикнула, чтобы она заходила. Барбара сидела с ногами на скамеечке, завернутая в одеяла, окончательно ослабевшая, с выступающими костями. Лицо у нее было красное и отечное, а волосы обрезаны, как у старухи.

Заходи, завопила она. Заходи. Я бы встала поцеловать тебя, да ноги-то у меня не ходят, такие дела. Иза подошла к ней и подставила щеку.

Я хочу сказать, сказала Барбара, обмусолив ей щеку, что могу ходить. Мне просто это не нравится. Слишком много работы. Ноги меня не слушаются. Все из-за пьянства, навсегда уже, как ты понимаешь. Она оглядела Изу и сообщила, что Иза уже не та маленькая девочка. Она немного поговорила о ферме.

Тяжело за ней смотреть, сказал она, а ты живешь так близко и замужем за черным? Ее испитые глаза на минуту сфокусировались под пластиковыми очками. Ты поживешь тут, а?

Иза заколебалась. Как он умер?

Черт его знает. Я его неделю не видела. И послала кое-кого на поиски. Я думаю, он умер от голода или упился вусмерть. Я хочу сказать, что не насильственной смертью. Но кто знает? Кто знает? Ему было-то чуть за пятьдесят, а пил он как… как… Ладно, неделю спустя уже трудно сказать, от чего он помер.

Я понимаю.

Но хоть осмотрись. Мне трудно найти помощника. Подумываю ее продать. Барбара вытерла губы. Ну, милочка, прими мои соболезнования. Он был хороший человек. Когда он исчез, полиция занялась розысками. Потом я позвонила Минди. Помнишь Минди, тренера? Ну вот, мы отправились за прахом. Джуд ей нравился, и она думала, что в нем есть что-то печальное, что он в кого-то влюблен. Мы поехали туда и забрали ящик. Это было ужасно. Я все время хихикала, Почему, понятия не имею. Минди купила розы. Розовые, кажется. Она утверждала, что это гарантирует мирное путешествие души. Ну, не знаю. Мы вернулась в амбар, и тогда Минди тоже начала смеяться. Мы веселились ужасно. Она сказала, мол, какой тяжелый прах, да уж, Джуд был здоровенным парнем, и мы решили его взвесить. Мы отправились в кладовку для приготовления корма для лошадей и положили его на весы.

Иза слушала, пока могла.

Где… он?

Барбара покраснела, верхняя губа приподнялась, как у кролика, отчаянно задышала носом. Она явно сдерживала смех. Он на полке в моей комнате. Пусть, думаю, составит мне компанию.

Спасибо, сказала Иза и пошла его забирать. Там же стояла коробка с сапогами и сложенной одеждой, старая винтовка с фермы и бумаги. В бумагах она нашла несколько удостоверений разных лет. Джуд в восемнадцать, сложенный как гладиатор, водительские права, имя: Джуд, фамилия: Уайт.

Май растворялся в снисходительном ветреном июне. Жимолость нежно обвивала заборы. Даже упоминаний не осталось ни на заправках, ни в лавках. Она была вдовой Мексиканца. И подозреваемой. Они изучали ее одиночество, явственно сгорая от любопытства – что она сделает и почему тоже не исчезла.

Призрачные недели складывались в месяцы. Дом стал просторным придатком небес. Но она думала еще кое о чем. Иза никогда не обращала внимания на свое тело и придавала уходу за ним то же значение, что и уходу за лошадьми. Она заставила себя переодеться и поехать в аптеку. Там она купила тест на беременность. Дома она заперлась и использовала тест по назначению. Она села. Тошнота лучилась в ней, как солнце, хотя это был всего лишь страх. Она попыталась представить себя преображенной. Но она чувствовала отрешенность, нереальность, словно ее жизнь была рассказана кем-то другим и о ком-то другом.

Иза все чаще думала о Барте, и то, что она думала о нем, возвращало ее к жизни, к ней самой. Может, она смирится с возможностью его вины, а там и сама сможет жить в мире со своей собственной виной. А может, попросту не хотела ребенку безотцовщины. Она вспоминала, как девочкой воображала семью, которой у нее никогда не было. Она перечитала ту главу из «Джейн Эйр», где Джейн оставила Рочестера и шла через лес на поиски своей настоящей семьи. В появлении Барта было нечто магическое. Возможно, желание – это вид молитвы, и через Барта божественное проявлялось в двуединой уловке: убийство и любовь.

И хотя полицейские регулярно ее навещали, они уже не казались страшно заинтересованными, и, соответственно, смерть Ливона перестала быть значимым событием. Но и в смерти он ее удерживал. Он довершил ее изоляцию. Она прямо-таки ощущала, как его мелочное привидение лазит по книжным полкам, просовывает призрачные руки в халат. Она допоздна читала, чтобы приручить ночь, но он парил у двери в поисках золота, не способный забрать его в иной мир. Она пыталась изгнать Ливона, мечтая о новой жизни, и только эта огромная тень смогла унести его самого, а Джуд и все, с ним связанное, унеслись раньше, затмив даже ее чувства.

Иза сказала себе, что ей нужен план. Она открыла счет в банке. И стала класть на него скромные суммы, снятые с общего счета с помощью банковской карты, которую Ливон ей дал. Она должна встретиться с Бартом. Она вспоминала все до мелочей, думая о том, когда же он позвонит. Он очень религиозен, говорила она себе, не совсем уверенная, то ли уговаривает себя, что он существует, то ли что он невиновен.

Она часами просиживала в одиночестве своей комнаты с закрытыми глазами. Недоступный участок мозга постоянно работал, и когда она засыпала, мысли превращались в образы. Она пыталась видеть себя независимой. Но чего ей не хватало? Философы писали, что есть некое бессознательное, которое только и ждет, чтобы проявиться, что личность существует на самом деле и должна быть возделана. Всегда есть искушение существовать, когда кто-то обращает на тебя внимание, существовать для любви или для борьбы с тиранией, дабы найти смысл жизни с точки зрения жертвы. Все это оказалось простым, когда борьба свелась к противостоянию с законами Ливона, – читать, есть, писать всю ночь и постоянно думать о чем-нибудь вроде стихов, гуляя в горах. Но когда Ливон и Джуд умерли, свобода стала просто отсутствием, и всё, даже сама свобода, потеряло смысл. Барт по-прежнему не звонил.

Прошли июль и август, милосердно умеренные, почти не похожие на лето, с переменными дождями. К сентябрю вечерами стало холодать. Автоответчик записал несколько звонков от профессоров, интересующихся, что с ней случилось, напоминавших о семинарах, спрашивавших, собирается ли она закончить учебу. Она никогда не дослушивала до конца. Живот рос, но она несла эту тяжесть легко. К доктору она не пошла. Ей казалось, что нет причины для беспокойства. Пару раз она чувствовала внутри себя какое-то движение, но почему-то не поверила, что ребенок шевелится. В доме царила привычная тишина, поля не вмещались в окна, веранды заслоняли полотнища гор.

Несколько раз позвонил адвокат Ливона. Он объяснил ей все законы, касающиеся пропавших без вести, но сообщил, что теперь рассматривается вопрос о смерти. Иза встретила его на кухне. Был солнечный день в конце октября. Он подвел баланс денег и имущества.

Ух, сказала она без особого восторга.

Но есть одна оговорка. Адвокат был человек среднего возраста, со складками у рта, в очках в черной оправе – Кларк Кент, но бесчувственный. Если я не ошибаюсь, ваш муж сильно вас любил. Он развернул завещание. Начиналось оно, как она и ожидала… если ты читаешь это сейчас… но дальнейшее испугало. Вот мое видение твоей жизни после моей смерти. Наряжайся, как леди с Юга. Я всегда восхищался ими, хотя их больше нет. Сиди на крыльце и читай. Запишись в общества, где обсуждают книги. Культивируй исключительность – не эксцентричность, а сознательно установленную дистанцию, чтобы все видели глубину нашей любви. Однако, моя милая Изабель, я не могу навязать все это, могу лишь выставить несколько требований. Тебе гарантировано содержание, но если ты снова выйдешь замуж, ты перестанешь его получать. Ты потеряешь все. Надеюсь только, что эта мера не слишком затруднит тебя и ты будешь лелеять память обо мне по собственной воле. Твой Ливон Дж.

Она положила завещание на колени. Ясное дело, оно было написано давно.

А если я снова выйду замуж?

Его наследство, сказал юрист, пойдет на создание муниципальных парков имени Ливона Дж. Уиллиса.

Парков?

Да, он намеревался создать по парку, с бронзовым бюстом в каждом из ближайших городов в пределах свого состояния. Если вы решите выйти замуж в семьдесят, то хватит только на один. Он улыбнулся.

Когда она не ответила на улыбку, он объяснил ей, сколько она будет получать, и удалился. Солнце за окном садилось в небеса цвета ледяной полыньи.

Неожиданно она очнулась, полная гнева – на будущее, предначертанное Ливоном: она сама в корсете, кружевные финтифлюшки на груди. Будто только на такую жизнь она имела право.

Она вышла во двор босиком. Бесконечные дожди обнажили гвозди и осколки стеклянного мусора в земле. Ветер дул и убаюкивал, мрачные тучи ходили туда-сюда перед молодым месяцем. Бутоны сорняков колыхались вдоль забора. Она медленно пошла к конюшне.

В проходе между стойлами она прислушалась к тихому шелесту соломы под копытами лошадей; все три лошади заинтересовались ею, кивая и прядая ушами. Они всегда были частью ее жизни, всегда готовые услужить, так что ей не надо было учиться ездить верхом. Она просто залезала в седло и пребывала в гармонии с животным. Была ли она предана кому-нибудь еще? Годы привязанности, но не любви.

На скамье лежала винтовка, подаренная Барбарой Джуду. Он пользовался ею, когда донимали бродячие коты, сурки или кролики. Она нашла коробку с патронами и в свете, доходившем из дома через окно, зарядила винтовку.

Жеребец, стоявший рядом, смотрел на нее. Серебристый арабский скакун, которого купил Ливон и обычно выпускал пастись вдоль дороги. Она коснулась его шеи. Он отпрянул. Она приложила приклад к плечу, а он опустил морду так, что ухо пришлось прямо под дуло. Она пыталась вспомнить, как отдает ружье, как в те времена, когда Джуд водил ее в поле и она стреляла в деревья. Летучая мышь стремительно влетела в дверь стойла и взмыла к стропилам. Лошадь не испугалась и все еще смотрела на нее. Она нащупала курок, думая о том, что мгновение будет неуловимо, вспоминая свой давний сбивчивый выстрел, серое небо над океаном листьев. Она подумала, что пуле необходима твердая рука. Жеребец еще ближе придвинулся к стволу.

Она опустила ружье, потом вынула пулю. Иза положила руку на теплую конскую шею и смахнула пыль ладонью. Потом медленно вернулась в кладовку. Она хотела Барта, хотела прижимать голову к его груди, пока семя разрушения, какой бы природы оно ни было – боль или одиночество, – не найдет выхода.

Иза стащила с полки попону и разложила диван. В звуках, и запахах, и воспоминаниях все было здесь – и часы, проведенные с Бартом, и дни юности, когда она наблюдала, как работает Джуд. Она просто дышала, лежа неподвижно, пока не убедила разум задремать. Однажды Джуд зашел в дом с винтовкой. Она смотрела «Я мечтаю о Джинни»[28] и хотела показать ему, что похожа на героиню. Она завязала рубашку узлом на животе. Джуд сидел за столом, а она вставила красную пластиковую бусину в пупок и закружилась, так что юбка взлетела. Ее искренняя улыбка и откровенность оказались неожиданными для обоих, она чувствовала, что глаза ее сверкают. Он встал, резко откинув стул, а она отпрыгнула, закрылась руками. Он выбежал, пронесся по траве, перепрыгнул забор и зашагал по полю туда, где оно вечерами исчезало в лесу. Он три раза выстрелил в небо. А потом махнул ружьем, описав огромные дуги, далекие и необычно тихие, неподвижные, как его рваный силуэт, исчезающий во мраке.

Настали последние – порывистые и тоскливые – осенние дни, отрясающие деревья. Однажды холодным днем ее проведал полицейский. Он спросил ее, как скоро это произойдет, хотя она не думала, что это так очевидно. По крайней мере, род вашего мужа не прервется. Нет ничего хуже, чем покинуть этот мир, не оставив потомство с твоим именем.

Иза представила, как местные будут говорить: ребенок Мексиканца. Ага, и этот тоже – Мексиканец.

Она поняла, каково будет остаться здесь. Ливон наведывался к ручью годами, но пропал в ту неделю, когда появился Барт, и она с этим смирилась. В мире слишком много исчезновений и вообще неизвестного. У ее ребенка должен быть отец.

Иза пошла на кухню. Она поглотила больше, чем съедала за неделю. Потом на кусках картона и бумажках написала цены на продающиеся вещи, все очень дешево. Поехала на почту и в сельскую лавку и повесила объявления, где могла.

На следующий день толпы заполнили ферму. Она продала все – «Ягуар», лошадей, антиквариат и электронику. Она позволила местным очистить дом от мебели и кухонных мраморных столов, сосновых шкафов и дубового паркета. Всю неделю она наблюдала, как исчезают заборы, конюшня – весь дом был отдан за восемьсот долларов, разобран и увезен. Она наняла сыщика, чтобы узнать, кто была ее мать, и дала ему копии карточек Джуда. Она была довольна вырученной непомерной суммой, будто, в конце концов, только ради этого и вышла замуж. Она уведомила следователя, что покинет город, но с ним свяжется. Барт так и не позвонил. Она оставила себе немного одежды, книги и пепел Джуда, а также древний «Полароид». Она воображала путешествие в Квебек с Бартом, как она развеет прах и начнет новую жизнь – не сначала, но наконец-то.

Вечером перед отъездом она наполнила мусорные мешки всем, что осталось после Ливона, – его костюмами, подборками журналов про НЛО и круги в пшеничных полях. Стекла в окнах сверкали электрическими разрядами дальней бури. Закончив, она оделась и вытерла лицо грязной рубашкой. Живот был уже огромный, и она почувствовала, как он затвердел, когда натягивала свитер. Она вышла, таща за собой мешки через выгон к каменной стене. В переполненных лужах валялись ржавые гвозди – с той самой мельницы, решила она. Она охапками швыряла книги и бумаги, пока ручей не превратился во взбаламученный поток грязи, смешанной с обрывками и обносками. Она стояла в холодной безмолвной тишине, не зная, чего ожидать или бояться. Ей не нужны были доказательства существования – ни Бога, ни богов, ни дьявола.

Мэн – Квебек

Декабрь 1993 – Январь 1994

Иза приехала за два дня до Рождества. Она остановилась в гостинице в Льюистоне, сообщив портье, что ищет старого друга. Он посоветовал поспрашивать в популярных барах – и хотя она сомневалась, что это поможет, уже в первом Барта знали все. Когда она вошла туда, разговоры свелись к неловкому молчанию. Это была редкая полуденная толпа, в основном старики, но, посовещавшись, они сказали, где его можно найти. Она не знала, почему они молчали, из-за ее живота или из-за роста. Она подумала, что если бы не была беременна, то они бы рассказали больше.

Квартира находилась на окраине, одна из двух над покинутым магазинчиком. Декабрь выдался умеренно теплым, так что можно было обождать на ступеньках. У нее не было причин думать, что Барт в Льюистоне, но она не могла вообразить, где еще он может быть. И если здесь его нет, сказала она себе, или если она его не найдет, то здесь живет его семья, и даже тогда она сможет просто отправиться дальше на север.

Он появился в полдень, на проржавевшем «Форде-Бронко», но с новыми колесами. Одежда его была в грязи, и он поднялся до половины лестницы, прежде чем ее увидел. И она уже унюхала запах алкоголя. Он тут же замер.

Ты работаешь? – спросила она. Впервые она осознала, сколько времени прошло. Лицо его выглядело жестче, старше, в глазах – кровавые прожилки.

Как ты… попала сюда?

Я спросила в баре.

Он поколебался. Я думал, что звонить опасно.

Она пожала плечами. Может быть. Но я уже здесь.

Он взглянул на нее, потом поднял глаза на лестничный пролет.

Я могу показать тебе, где я живу.

Она обрадовалась, что нет нужды в разговорах. Когда они шли по лестнице, она смотрела на его сгорбленную спину. На полу лежал матрас, рядом стоял стол с двумя стульями. Рифленое стекло окошка в потолке было забито мертвыми мухами, а единственным украшением на стене были пыльные часы, которые стояли. Желтый коврик был изукрашен грязными следами от сапог, отчего стал удивительно похож на леопардовую шкуру. Он смотрел мимо нее, переминаясь с ноги на ногу, пол скрипел, будто корабль на море.

Ты хоть думал обо мне? – спросила она.

Ага. Я работал. Я здесь просто живу и в основном работаю. Деньги-то украли. Я… На то, что осталось после того, как украли деньги, я купил грузовик и все остальное. Но у меня есть работа.

Она помолчала. Все в порядке. У меня тоже есть деньги.

С осторожностью, уже ставшей привычкой, она села. Она чувствовала странную отрешенность, как монах. Я устала, сказала она, а через какое-то время, когда он не ответил, – я беременна. Я думаю, уже месяцев восемь.

Потом, чтобы разрядить обстановку, она попросила показать ей город. Согласие между ними казалось временным перемирием. Тучи плыли по небу цвета алюминия. Они шли без цели. Иза захватила «Полароид», но теперь не понимала зачем. Она заметила, что встречные, в основном мужчины, останавливались и смотрели на них.

Как твоя семья? – спросила она.

Он ответил не сразу.

Я работаю с моим кузеном Зы. Он работает на тягаче и ремонтирует их. Он служил в Корее – был механиком вертолетов и только вернулся, в прошлом году. Он и дал мне работу.

И что ты делаешь?

Да всякое для лесозаготовочной компании. И я там делаю карьеру.

Она хотела спросить, видел ли он своих бабушку и деда, но он указал на железнодорожную станцию.

Все канадцы французского происхождения появлялись отсюда. Я помню… Бабушка рассказывала, что они приехали, когда построили ветку Портленд – Монреаль. Все это место отсюда и, кажется, до реки называли «Маленькая Канада».

Она посмотрела на название улицы – «Лисбон-стрит».

На его лице застыло обиженное выражение. Ты сказала, что у тебя есть деньги?

Достаточно… чтобы продержаться.

Она собиралась сказать «нам». Сказать «родить ребенка и начать жизнь по-новому». Интересно, если она отдаст ему все деньги, будет ли он продолжать работать?

Нам надо купить продукты на обед, сказала она ему, отпраздновать. Он остановился и посмотрел в сторону. Потом на нее.

Давай я тебя сфотографирую, сказал он.

Иза остановилась у фонаря. Она старалась спокойно смотреть в объектив. Небо почти потемнело. Он щелкнул затвором. Они ждали, пока фотография проявится, плечом к плечу в последнем проблеске света.

Я все думал, сказал он. Твоего… нашли его? Ливона? Они его нашли?

Он не был моим мужем на самом деле, ответила она. Так, по закону. И – нет. Его не нашли.

Он сжал кулаки. Фото, наверное, готово. Оторви его.

Она вытащила фотографию и подала ему, не оборачиваясь.

Здорово, сказал он. Правда отлично.

Они отправились домой, ничего не купив. Она внезапно устала. Это случалось все чаще и чаще – приступы утомления, такие, что она засыпала раньше, чем ложилась. Она сняла туфли, пол был ледяной из-за покинутого магазина внизу. Она вытянулась на кровати и подумала о времени, когда впервые встретилась с Бартом, и как они лежали рядом в темной конюшне. Ей хотелось говорить с ним, как раньше. Болело горло.

Как ты думаешь, что нам теперь делать? – спросил он.

Делать? – переспросила она. Да простейшие вещи.

Он сел рядом.

Иди сюда, попросила она. Потрогай.

Казалось, рука принадлежала чужому. Она прижала руку к животу. Бывали дни, когда она отказывалась признать случившееся с ней. Она закрыла глаза, потом заставила себя открыть их и взглянула на него. Он уставился на свою руку.

Когда я был ребенком, сказал он, я ненавидел мои руки. Слишком волосатые. Помню, один учитель говорил, что руки – символ человеческой красоты, или человечности, или что-то такое.

Иза позволила глазам закрыться. Засыпая, она ощущала тяжесть его руки, тепло, подобное тому, какое исходит от спящего зверя. Потом осознала, что тяжесть ушла. Она услышала скрип половиц и выглянула из спальни на кухню, минуя взглядом гостиную. Голова Барта почти касалась потолка. Свет мял покатости его измученного и пожирневшего лица. Молчание. Он с бутылкой в руке шел к кухонному столу и двигался, как старик.

Утром его уже не было. Она не могла вспомнить, вернулся ли он в постель. Слабый свет проник сквозь окна. Она надела пальто, села на ступеньки. Из дома напротив вышел мальчик. Он посмотрел на термометр, потом записал что-то в тетрадку.

А что ты делаешь? – спросила она.

Я наблюдаю за температурой, ответил он сухо. Шлю измерения моему кузену в Мехико-Сити, а он мне шлет свои. Сейчас солнечно, но по радио сказали, что сегодня будет снег, так что я проверяю каждый час.

А! Она постаралась улыбнуться.

Первый раз она задумалась, на кого будет похож ее ребенок.

Вы жена Барта?

Ну… да.

Меня зовут Мигель. Барт говорил мне, что когда-нибудь станет писателем. И это совпадение, я ведь тоже писатель. Но я пишу о будущем.

О будущем? – повторила она, представляя Барта писателем и то, как он себя таковым представляет.

Да, в основном о межгалактических путешествиях. Я пишу книгу о мире, где части тела заменяют и никто не умирает. Мир, в котором мы живем, скоро станет ненужным.

Ненужным?

Он глянул на нее холодно, раздраженный тем, что она за ним повторяет.

Именно так. Все, что мы делаем, больше ничего не значит. Мы остановимся, состарившись, а всю работу будут делать роботы. Люди будут наслаждаться жизнью вечно.

Как дети?

Вроде того, согласился он. Но лучше.

После, ожидая Барта, Иза думала о будущем. Сможет ли она пожертвовать малым, частью себя, ради определенности: никто не забыт, штрихкод на руке, номер на одной из одинаковых дверей? Она проспала все утро, потом принялась за уборку. Рабочая одежда кучей лежала в стенном шкафу, грязь на ней превратилась в тончайшую пыль. Пустые бутыли из-под виски звенели под раковиной. Она подумала про Джуда. Погода изменилась, в окна били снежинки. Движение на улице почти прекратилось. Она смотрела на промокшие нимбы автомобильных фонарей. Ей больше не хотелось никуда бежать.

Иза пошла в ванную и откинула волосы со лба. Она положила руки на живот. Тело сильно изменилось. Ребенок часто толкался.

Она нашла на кухне телефонную книгу. Там было несколько Белью, но с третьего звонка старческий голос ответил, что Эми Белью – его племянница, но по какому поводу ее спрашивают?

Я занимаюсь генеалогией, ответила ему она, поскольку уже нашла, по какому из оставшихся номеров найти бабушку Барта. В списке были Билл и Эвелин Белью, но Билл сказал ей, что его дедушка умер. Вдова живет одна. Иза дослушала до конца, поблагодарила и записала адрес.

Потом надела куртку и взяла сумку. Снег равномерно падал с мрачного неба. С фонарных столбов свисало несколько рождественских венков.

Она завела машину и включила обогрев стекол. Сидя на холоде, она чувствовала глубоко в себе биение пульса. Снег занес колеса, но после нескольких попыток она смогла дать задний ход.

Дом находился недалеко. Она нажала кнопку звонка и стояла, оправляя куртку. Она побоялась предварительно позвонить по телефону, чтобы не потерять подтолкнувший ее импульс. Дверь открыл приземистый мужчина с усами.

Да, сказал он.

Здравствуйте. Я ищу Эвелин Белью.

Ну да. Она здесь.

Кто это? – спросил женский голос.

Она появилась на верхней ступеньке внутренней лестницы. На щеках ее были пятна такого же металлического цвета, что и ее волосы. Она сняла очки и держала их перед глазами.

Чем я могу вам помочь? Иза коснулась куртки там, где оттопыривался живот. Ее волновало, как она выглядит. Извините, что так поздно. Я жена вашего внука.

Которого?

Барта, сказала она.

Эвелин четко выговорила имя.

Барт? – повторила она. Он где-то здесь?

Он живет неподалеку.

Заходите. Заходите, раз пришли. Я не знала, что мы заставили вас ждать на холоде.

Эвелин поставила воду для чая в микроволновку и села. Иза рассказала, где работает Барт, что они жили в Виргинии и переехали ближе к семье.

Эвелин слегка нахмурила брови.

Я давно потеряла его след.

Я знаю. Но теперь мы здесь. Иза попробовала улыбнуться.

А, ну да. Что ж, ему трудно пришлось в детстве. Он не из счастливчиков.

Он справится.

Да, согласилась Эвелин.

Они сели. Вязаные куклы лежали на кофейном столике и на полке под телефоном. Фотографии в рамках являли невест и женихов в смокингах, сидящих бок о бок и улыбающихся в камеру. Мужчина не проронил ни слова. Он поерзал на стуле и поджал губы.

Я надеялась узнать побольше о семье, сообщила Иза.

Хорошо, ответила Эвелин, некоторые члены семьи как раз сегодня встречались. Мы только что вернулись. Это Майк. Он возил меня. Он с Бартом – кузены, я полагаю. Она подняла руки, будто удивляясь, и положила их опять на ручки кресла. Эта семья никогда не была слишком сплоченной. Дети, которые остались тут, сами уже родители, а некоторые уже и дедушки и бабушки, им и самим хватает забот с потомством. Но мать Барта никогда не была нам близка. Я сама его видела, кажется, два или три раза.

Иза посмотрела на фотографии. Она попыталась связать юношей с мужчинами, девушек с матерями.

А фотография Барта у вас есть?

Эвелин заколебалась. Нет, сказала она. Нет, не думаю. Не было причин хранить. Иза попыталась вздохнуть. Ей казалось, что ее пристально рассматривают.

Я беременна, сказала она.

Эвелин взметнула брови, как крылья. Я вижу. Это будет мальчик или девочка?

Я не знаю, ответила Иза. Она и сама не понимала, зачем пришла. Каким-то образом она хотела, чтобы Барт и она сама были здесь уместны. Не хочу вас задерживать, сказала она им. Микроволновка в кухне громко задребезжала. Иза старалась дышать ровно. Мне пора идти.

Хорошо, ответила Эвелин. Приятно было познакомиться. Если бы я знала, что вы в городе, а бы вас пригласила… Спасибо. Эвелин встала и села снова.

Я счищу снег с машины, предложил Майк. Иза пошла за ним на неряшливую пригородную улицу. Дул сильный ветер, льдинки били по ветровому стеклу.

Вы простите нас, сказал он. Некоторые знали, что Барт в городе, но у нас не было даже мысли… Он поднял подбородок… О вас. Но все в порядке. В молодости мы как бы привыкли, что Барт приходит и уходит. Он просто не может оставаться в покое. Но он хороший парень. Ко мне, по крайней мере, хорошо относится.

Он любит путешествовать.

Да, сказал он. Он немного очистил ветровое стекло. Снега было слишком мало, чтобы оправдать помощь Майка. Он смотрел чуть в сторону.

Послушайте, сказал он, я полагаю, что не все в порядке, раз вы здесь, одна. Я… несколько раз слышал, чем занимается Барт, но никто не упоминал вас. Если вам нужна помощь, то я и моя жена… у нас есть свободная комната. И мы сделаем все что можно. Тут еще есть родственники. Мы не очень близки, но помогут все.

Она хотела спросить о прошлом Барта, но ей показалось, что это было бы нечестно. Кроме того, может, ничего и не было. Алкоголизм – обычное дело. Она могла вообразить чего и похуже, основываясь на россказнях Барта или судя по колебаниям и удивлению Эвелин.

Спасибо вам, сказала она.

Не за что. Мы будем видеться, правда?

Хорошо.

Спокойной ночи.

Сидя в машине, она думала: вот я – огромная женщина, беременная, возможно, жалкая в их глазах.

Она миновала магазин с телевизорами на витринах, на огромных экранах она немедленно узнала улицы Нью-Йорка, украшенные к Рождеству. Она чувствовала, что мир на экранах никак не может принадлежать ей. Когда она вернулась, грузовик Барта стоял у дома. Войдя в дом, она унюхала и Барта. В спальне скрипели полы. Он подошел к двери, став так, что свет из кухни осветил щетину на челюсти. Она замерла, на секунду растерявшись, – запах перегара изо рта, знакомое привидение. Он придвинулся ближе.

Где ты была?

Она включила свет. Она заставила себя успокоиться и взглянуть на него. Кровавые прожилки опоясывали его зрачки.

Ты убил Ливона? – спросила она. Он чуть качнулся и отвернулся.

Это был несчастный случай, сказал он. Он прижал лоб к стене. Он был неуклюжим, большим и небритым и прижимал лицо к стене, как наказанный ребенок.

Я ходила повидать твою бабушку, призналась она, желая, чтобы это было правдой, и жалея, что спросила о Ливоне.

Он медленно распрямился. Дух перегара стал непереносимым, и она заметила, что Барт держит бутылку. Она не могла прочитать надпись на наклейке, но если бы не пыталась разглядеть, то не заметила бы, что он собирается швырнуть в нее бутылку. Она закричала, не сдержавшись.

Ты не можешь сделать это. Не можешь!

По тому, как он сделал шаг вперед и потом отступил, она поняла, что он пытается сдержать себя и не подойти. Она отступила к двери. Он размахнулся стулом и легко разбил его об стену. Она силилась отыскать слова, которые имели бы силу или смысл. Но, видя, как легко все рушится, она поняла, что попытки бесполезны, и ушла.

Под Новый год она уже была в гостинице в Квебеке. Она меняла одну гостиницу за другой, охота к перемене мест отзывалась в ней даже во сне. Северное небо казалось просторнее. Закат наступал слишком рано – иногда желтеющими бесконечными вечерами, иногда в чахлой красной дымке. Иногда она забывала, принимала ли она душ, ела ли. Дороги были испещрены грязью и солью, и она следовала по ним.

Ее удивляло, что она никогда не была в этих местах. Она прочла так много старинных книг, собрала так много подробных исследований по истории региона, тихих земель, где она искала ответы на свои вопросы. Она сравнивала рассказы Джуда с пейзажами, но в их аннотациях и молчании не находила ничего из ожившего прошлого. Она не принадлежала понятным потокам истории, в которых семья Барта чувствовала себя как рыба в воде, даже если Барт лгал о том, что потом выбросило на берег. Джуд пришел слишком поздно. Его смерть лишила ее единственного ключа.

Было ли это желание вернуться к истокам, как у рыбы, идущей на нерест? Сколько времени понадобится, чтобы вопросы потеряли смысл? Она хотела понять, что искал Джуд. Не странно ли, что мир, которого она никогда не знала, сейчас живет внутри нее?

Она останавливалась у маяков и соборов. То и дело ее принимали за une parisienne[29] из-за акцента, который она ностальгически поставила себе в колледже. Она была для них иностранкой. Как и все, она парковалась на обочинах и шла на смотровые площадки, туда, где знаки предлагали, что могли: пейзаж с сувенирными лавками или вечернее море, будто сошедшее с открытки.

Две недели она прожила на побережье в Гаспези. Она почти не ела. Она рано просыпалась и довольствовалась легким завтраком. Она вспоминала о Виргинии, о том, что дом давал ей возможность мечтать и обновляться.

В ближайшем городе она купила себе сапоги. Безлистные горы обнажали глубокие следы своего сотворения. Гуляя по замершим дорогам, она выходила к вырубкам, где деревья были уже повалены и распилены, но острый запах древесины еще висел в воздухе. Однажды Джуд сидел на чердаке амбара, придерживая складчатую руку; он думал, что никто его не видит. Она, спрятавшись, копировала его неподвижность до самой ночи, успокаивая дышавшую в ней любовь.

Тело болело. Живот сводили судороги. Ноги отекли, и на них вздулись вены. Хотя холод заставил ее вернуться в гостиницу, она думала, что если идти, не останавливаясь, то мир простит ее.

В середине января надвинулся неожиданный теплый воздушный фронт, как объявили по радио. Казалось, расцвели небеса, голубое на синем. Солнечные лучи падали на все и вызывали зуд в носовых пазухах. Люди выходили на улицы, и их куртки развевались на ветру, прилетевшем с залива. Даже в Виргинии такая погода была необычной для января: полдня града, теплый ветер, снег, тающий на серых пластах обнажившейся породы. Залив забился льдинами. Что сейчас чувствует Барт? Казалось, жизнь тому назад они лежали рядом и разговаривали о своих матерях. Что случилось с этой частью жизни?

Она решила уехать. Собрала вещи. На обочине голосовали подростки-индийцы в джинсах и майках с рок-звездами.

Под вечер она нашла полосу пустых пляжей, усыпанных камнями. Достала прах Джуда с заднего сиденья. Начинался прилив, омывавший сырую прибрежную грязь. Из моря выступали покосившиеся, поросшие травой и растениями глыбы льда, в накатывающихся волнах похожие на куски мира, состриженные с холмов и пущенные вплавь. Не было никаких обрядов, никакого смысла в возвращении в те места, которые он оставил и которые не сохранили даже его следов, – и она это знала. В конце концов она разделась донага и положила руку на растянутый болезненный живот. Ей хотелось находиться здесь всецело. Дыхание стало неглубоким. Она высыпала прах против ветра. Мелкие, сухие кусочки костей разлетелись, а тонкая пыль осела на ее лице. Она коснулась губ, шрама на носу. Она вспомнила книгу о каннибалах, читанную в детстве, и засунула пыльные пальцы в рот. Ощутила чуть едкий вкус пепла. Так все кончилось, и она села, придерживая живот. Сожалея о последнем движении, она думала о матери, о том, каким мог быть другой обряд. Она была уверена, что мать мертва, и никогда не думала об обратном, хотя и наняла сыщика. У нее не осталось сил и желания мечтать о новой жизни.

В скудном солнечном свете она оделась, испуганная движением в себе. Той же ночью она припарковалась на узкой береговой полосе. Ветер раскачивал машину, вентилятор гнал теплый воздух. Иза выключила фары. Она пробудилась от лунного света на неспокойной воде с чувством, что это может происходить в любой стране, кроме ее собственной.

В Монреале она сняла комнату. Оставив «Хонду» на стоянке, она погуляла по шумному городу – буйные караоке, ирландские бары, японские дети на детских площадках, старые евреи, играющие в обветшалых кафе. Здесь не было места для ее любви к прошлому: холеные машины и клубная музыка, бутики с антиквариатом Depart en Mer и Dix Milles Villages. Даже предыдущий день, Квебек, равнины Авраама, старый город и живописные гостиницы – все было бессмысленным. Она уже не могла пройти и двух минут, чтобы не сесть. Она хотела спать. Люди расплывались, как старые призрачные телевизионные кинескопы. Они глядели на нее. Ей казалось, она парит над ними.

Там, где улица изгибалась к смотровой площадке, стояла негритянка с ребенком на руках. Иза была растеряна и устала. Ее преследовало чувство утраты. Чтобы понять, как много она потеряла, ей понадобилось мало времени.

Каждое утро она касалась опущенных венецианских штор. На них, сияя, падало солнце, и шторы мерцали, как вода.

Ее разбудил голод. Ей хотелось, чтобы ее история осторожно передавалась из уст в уста людьми, ей не знакомыми. Она стояла у зеркала без рубашки и касалась груди, живота. Как-то она читала, что спартанцы считали рождение таким же сокровенным действом, как и воинский долг. Но это было до того, как люди переполнили землю.

Она бы теперь с радостью приняла будущее, описанное Мигелем. Прошлое, даже ее страдания – все стало ненужным. Она легко бы смогла стать адептом этой философии. Место, где все не важно.

Снова повалил снег, заметая небоскребы, утихомиривая город, превращая мокрые улицы в лед. Радио сообщало про холодный фронт и чистые арктические небеса. Аж до минус сорока. Метеоролог предупреждал население не выходить без нужды.

Ей казалось, что она постоянно спала, но на самом деле не более часа, боль учащалась. Она просыпалась, не зная где. Ей хотелось чего-то знакомого. Перед рассветом она встала. Оделась, вышла и прогрела машину. Смела снег. В городских сумерках казалось, что воздух исчез, высосанный с земли, словно атмосфера расширилась. Когда она тронулась с места, холод стал проникать за стекла, тепло внутри машины исчезало, подвеска дергалась и застывала. Весь час пути до границы она пребывала в полудреме, мысли где-то гуляли; в туалете на заправке она смочила лицо и шею. На пустом шоссе по дороге на юг меж деревьев сияли звезды. На мгновение она огорчилась тому, что все было украдено или потеряно, тому, что она больше не может вообразить свою семью. Снилась ли, помнилась ли ей Виргиния – белые поля, то, как лунный свет растворялся во влажном мраке? Или первые вечера на плечах Джуда, бесконечные анфилады небес в залитом светом городе, темные лица, поднятые к небу, разделявшие ее удивление? В ней был только холод. Она хотела спать. Ей снилось, что уже рассвет. Серое солнце выпало из облаков на горизонте. Она закрыла глаза и стала ждать, когда ее поднимут из неподвижности.

Мэн

Декабрь 1993 – январь 1994

Сможет ли он снова остановиться? И есть ли причина сделать это сейчас? Он пил не переставая. Он не мылся и не брился неделями. Когда он проходил мимо, людей передергивало, а товарищи по бригаде перешептывались. Он познал, как легко впасть в гнев. Когда он пытался постичь смысл вещей, казалось, его удерживал только страх перед собственной злостью.

Последний раз он останавливался в недостроенном доме в Луизиане. Вся собственность – видавшая виды электрогитара, усилитель, бумажный пакет с книгами. Потом распорядитель нашел ему работу и жилье на старой ферме, превращенной в питомник. Там цвели кизил, папайя и магнолия, с каждым дуновением ветра доносились ароматы, и он с удовольствием выполнял свою работу. Но приходил гнев, неожиданный и необъяснимый, заставляя его пить, а не в поте лица копать, пригнувшись к земле. Даже поры его кожи источали звериный запах; это было не хорошо, не плохо, но он этот запах ненавидел.

Однажды вечером, когда на деревьях повис туман, Барт шел по заросшей проселочной дороге к лесу. Он закончил работу на ферме, но не устал и в гаснущем свете шел через заросшие бурьяном выбоины к месту, где, как ему сказали, находилась заболоченная роща с засохшими кипарисами. Выцветшие стволы вырастали из земли, неожиданно, как смятые упаковки яиц, обнажая красную глину, на воде плавали листья, пыльца и пух с семенами. Трава превратила бобровые плотины в мостики размытой земли. Небо над погубленными деревьями казалось слабым и далеким. Пока не дул ветер, висела ненасытная тишина, но и при ветре было необычно тихо. Он стоял перед болотом, перед густо заросшим осевшим воздухом и дышал.

По воскресеньям он не работал и на следующий день погрузил в фермерский грузовик гитару, усилитель, газовый генератор и вернулся на болото. На берегу он установил оборудование и стал петь песни, которые любил в юности, – «Железный человек»[30] и «Угасаю» из репертуара «Металлики». Хотя он представлял свое будущее по-разному, часто – как у героев книг, поэтов, писателей или путешественников, музыка была единственным занятием, ради которого он был готов на все. Было время, он запоминал причудливые сплетения мелодий и часами воспроизводил их. Он искал удовлетворения в хрустящих ритмах, в приглушенных ладонью могучих аккордах. Он орал скрипучим голосом. Ему хотелось, чтобы звук был грубым, таким, каким он услышал его впервые. Вспотев от нахлынувшей энергии, он смотрел на густую воду. Он поднял руку, чтобы ударить по струнам, но остановился. За взбухшим мраком на холме стоял человек, одетый в черное, и держал в руке широкополую шляпу.

Минутку, сынок, сказал он и стал пробираться через болото. Не уходи, закричал он, задирая ноги, как цапля, чтобы нащупать твердую землю.

Приблизившись, он несколько раз оглядел Барта с ног до головы, будто впервые осознал его огромный рост и, возможно, потенциальную опасность. Мой мальчик, сказал он, что за дар! Господь благословил тебя голосом пастыря. И добавил, будто никто не знал, что пастыри отличаются крикливостью: голосом вождя.

Но пойми меня правильно. Я подумал, что услышал крик боли. Я и сам пришел сюда обдумать проповедь, но уверен, что у тебя есть и другие причины, я раньше слышал эти мелодии в записи. Но Господь не привел бы тебя сюда, если бы не хотел спасти. Я вижу это в тебе.

Он помолчал, лицо его – ястребиное, изможденное, с кожей под редкими волосами, словно покрытой изморозью, – отразило напряжение. Я вижу, что ты в поисках. Я вижу, что в тебе есть могущество Господа нашего, но ты не знаешь, как его выразить.

Преподобный Даймондстоун, представился он и добавил, что имя он сам придумал, а когда проповедовал на улицах Нью-Йорка, ему сказали, что это еврейское имя, но он не поверил. «Он» скажет все что угодно, лишь бы сбить тебя с пути. Он произнес слово «он» с особой значительностью, понизив голос, как будто это слово не просто писалось со строчной буквы, но было искорежено и испачкано. Это не был ОН – Святой Господь Иисус.

В то воскресенье Даймондстоун говорил, пока над стоячей водой не закружили комары и не принялись кусать им лица. Даймондстоун рассказывал о времени, когда он проповедовал на улицах, о бизнесмене с Уолл-стрит, который со слезами рухнул на колени и дал ему тысячу долларов для продолжения миссии. Духовные ясли Святого Трибунала, сказал он. Я полагаю, что это подходящее имя, но и любое другое подойдет, чтобы люди не думали, что я обыкновенный баптист. Но тем не менее я баптист. Он поведал Барту, что был бездомным и жил под забором в западном Техасе, где его посетил Господь, вселяющий ужас архангел Михаил, который обрушил с небес бесстрашные сонмы с мощью десницы Господней, – и он, Даймондстоун, немедленно начал проповедовать, там же, под забором, и обратил, сказал он, женщину, которая возвращалась домой из магазина.

Даймондстоун сделал глубокий вдох, рассчитав постепенный выдох диафрагмой.

Да, рек он, Иисус нашел меня. Иисус нашел меня под забором в Техасе и решил, что с меня довольно страданий. Он наделил меня мечтой, и все зло во мне он обратил в добро. Но, сын мой, слушай меня. Ты знаешь, почему я так сильно страдал?

Потому что я вожделел. Я желал весь мир. Я хотел быть на горе вместо Иисуса, когда дьявол искушал Его. Но я бы мог поддаться искушению, сам того не зная. Вот почему Иисус умер за нас. Вот почему Он не поддался искушению. Мою боль взял на себя Иисус. И твою возьмет тоже. Мы все это ведаем. Мы все это узрим. Все отдай желанию. И все равно этого будет мало. Но внутри каждой алчбы, нищеты или нужды всегда найдется мгновение, пространство для желания, вобравшего в себя все желания в мире. Только для того, чтобы получить удовлетворение, но это, если ты понимаешь, желание Бога. Принеси свое томление Иисусу – и упоение будет подлинным, а ублаготворение вечным.

Барт глядел не на него, а во мрак, будто меж ним и преподобным возник какой-то неясный свет. Солнце уже катилось к закату, сияние гасло на верхушках деревьев. Даймондстоун вздохнул. Так как же, мой мальчик? Мир может использовать твой голос.

Барт понимал, что именно общего меж ними – бездомность и пьянство. Путь впервые показался понятным, неусыпная сила гнева перестала быть таковой.

Так или иначе, сказал Даймондстоун, я не пойду путем, по которому пришел. Я последую за тобой, чтобы быть уверенным в твоей силе.

Болото уже было почти невидимым, хотя Барт по-прежнему ощущал его присутствие, как будто густая грязь и грязная вода источали сильное притяжение. Было очевидно, что Даймондстоуна завела сюда музыка, и он не имел ни малейшего понятия, как выбраться. Барт загрузил грузовик, и они вместе потряслись к ферме. Даймондстоуна подбрасывало на каждом ухабе, но он, чтобы сохранить равновесие, не держался ни за дверь, ни за приборную доску. Когда они прибыли, работодатель Барта обедал с женой. Барт вошел с видом человека, занятого делом, и сказал: мне очень жаль, но я должен уехать, и хочу поблагодарить… но Даймондстоун заполнил дверной проем, подобно спустившейся безлунной ночи, потом вошел и начал превозносить благодать Бартова обращения.

В первые две недели скитаний страна снова казалась невинной. Моррис и Эндрю уже были частью команды, и когда весна перешла в лето, они смотрели через огромное ветровое стекло на свой мистический опыт, меняющий землю, на живописное небо над прериями, голубое с единственным ленивым тающим мазком инверсионного следа самолета, на бесконечные поля, помогающие понять, как легко можно потерять друг друга и утонуть.

Наш Господь – всемогущий поэт и художник, провозгласил Даймондстоун.

Аминь, завопили они.

Аминь, повторил Барт как будто в задумчивости, выглянув в окно, испытывая пространство в сердце на способность удержать мир.

Каждый день они останавливались в кампусах или в лагерях ИМКА. Они пересекали страну город за городом, Даймондстоун проповедовал, а они собирали со слушателей дань. Когда дух нисходил на него, он кричал «Здесь!» и парковал автобус у самой обочины, и колеса протестовали жалобным визгом. Он начинал проповедовать, едва поставив ногу на ступеньку машины.

Хотя Барту было приятно общество Эндрю и Морриса, у него было мало общего с ними. Эндрю был белокож, с раздражающе нежным лицом, а Моррис – уроженцем Флориды, с аккуратной стрижкой и в очках, как у первоклассника, но с глазами опоссума; он легко впадал то в эйфорию, то в гнев, повторяя после этого благодарения – аминь, спасибо Господу за пищу, слава Иисусу за погоду, за гладкие дороги, Господи, благослови «Макдоналдс». Со временем Барт узнал истории каждого: и теории Даймондстоуна по поводу того, что надо наряжаться в черное, как в давние времена, чтобы люди видели, а не только слышали в нем посланца Иисуса, и рассказы Эндрю, бросившего колледж штата, чтобы жить в христианской общине, где он символически сжег все, чем раньше владел, включая, как горестно он сообщил, шесть тысяч долларов в непрочитанных комиксах, среди которых были «Люди Икс», номер один, два и три.

Барт слушал и сострадал, но чувствовал, что его страдания были другого порядка, даже когда его счастье могло стать предательством по отношению к тем, кого он потерял. Но по мере того как росли его сомнения, оказалось, что Даймондстоун держит ухо востро. Он расспрашивал Барта о жизни, ободряя, напоминая, что глубина мудрости приходит с болью. Это случилось незадолго до того, как он однажды вечером отвел Барта в сторону. Моррис и Эндрю, казалось, нервничали весь день, и когда он и Даймондстоун уходили из лагеря, Барт заметил, что ребята за ними наблюдают.

Сынок, сказал ему Даймондстоун, у нас кончаются деньги. Так вот, печальная сторона сегодняшнего миссионерства состоит в том, что иногда людей надо уговорить. Они просто не знают, что для них лучше… назовем это театром, если необходимо. Так вот, у меня есть идея. Она, возможно, не совпадает с нашими намерениями, но нам надо есть, а мир скуп.

Таким образом Даймондстоун посвятил его в свой план, и скоро Барт стал немым ради пополнения средств. Он сообразил, что Даймондстоун нашел его вопящим в болоте и услышал голос лидера, но также понял, что должен принести жертву. По крайней мере, он был избавлен от обязанности проповедовать.

И вот почти уже год они прокладывали длинные, бесцельные траектории по всей стране. Барта поражало, как охотно аудитория принимала анахронизмы бродячих религиозных спектаклей. Его роль была легкой. Он и так не был особенно разговорчив, но, странным образом, постоянное молчание вызывало желание разговориться. И хотя Даймондстоун объяснил, что они борются со страстями, ведя людей к чему-то лучшему, душу Барта снова язвило беспокойство. Он говорил сам себе, что был взят из мира, смутившего его злом, и что он находится на пути духовном. Гнев редко его мучил. Несмотря на отведенную ему роль, казалось, что в их действиях есть некая невинность.

Однако постепенно миссия стала представляться жизнью перекати-поле, состоянием, в котором он уже однажды существовал, – общественный душ, еда на стоянках. Разбегающиеся ночные шоссе, армады грохочущих грузовиков, рекламные щиты, гнущиеся под ветром и покрытые пылью, элеваторы и перерабатывающие фабрики, которые выглядели заброшенными и устаревшими. Приближаясь к Оклахома-Сити, они увидели светящиеся кресты, которые парили над черным диском равнины.

О Боже, сказали они, аминь. Какое счастье! Когда они подъехали ближе, то поняли, что иллюзия создавалась небоскребами с зажженными огнями в виде креста по сторонам.

Постепенно наступало Разочарование, сопряженное со сценами спасения, архангелами, бизнесменами и жутковатыми «Шевроле» пятьдесят седьмого года выпуска. Даймондстоун не закрывал рта. Вскоре Барт, Эндрю и Моррис были способны только выдыхать «аминь!». Это превратилось в круглосуточный евангелистский телеканал подле руля микроавтобуса; репетиция проповедей, толкование снов, его решение назваться в честь Симона Петра Камнем – Саймоном Роком, чтобы в имени слышался самый что ни на есть тяжелый рок, единственный вечный камень в нем, сформированный давлением. Будто каменный уголь, сказал он – и они немедленно заснули, уже получившие прививку от проповедей и монологов, укачанные тряской.

В конце концов, Барт оставался с ними только потому, что боялся вернуться к жизни, которую он вел до того. Он так и не признался Изе, как плохо ему было. Впрочем, бывали периоды исцеления и работы, когда он клялся себе никогда не возвращаться к прежнему, но он всегда клялся. Одиночество и пьянство казались неизбежными, как и скитания. Он спал на обочинах шоссе, в оврагах и канавах, в штольнях и в сухих руслах речушек Юго-Запада, под крошащимися, изъеденными луной скалами. Неделями он не мог связать местность с названием. Он скитался по борам, зарослям кустарника и кактусов, пересекал желтые и пурпурные пустыни. И не мог понять, как он сбился с пути, как перестал различать пласты в себе, подобно этой красной разрушенной формации – простое желание любви, потом пьяное чувство полета, потом скорбь, вызывающая неистовство. Он избил мужика, который попытался его ограбить. Он сам грабил. Он копался в мусорных ящиках. Покупки в магазине были исключением и элегантной иллюстрацией жизни в лучших пределах. Рим – варварам! Он находил книги повсюду: в ящиках, выставленных на обочинах, в книжных автоматах, на покосившихся подоконниках или в заросших сорняками дворах, распухшие от дождей, слипшиеся, как древние ману-скрипты.

Барт не собирался приближаться к Изе. Даймондстоун хотел, чтобы он отвлек ее от Ливона. То, что она его полюбила, оказалось настолько удобным, что упустить этот шанс нельзя было никак, но почему-то, слушая ее рассказы о матери, Барт захотел и сам поговорить. Сочинять небылицы он научился у Даймондстоуна, так же как и использовать события своей жизни, чтобы заинтересовать собеседника. Но с Изой это не сработало и показалось ему нечестным. И, странным образом, что совсем уж его удивило, он продолжал лгать, хотя его намерения стали вполне искренними, а она нашла в нем то, о чем мечтала. Прошли короткие, теплые дожди, постукивая по крыше конюшни. Он изучал ее бледные губы, шрам на носу, ее скованные жесты, ища знака, чтобы понять, чему бы она могла поверить.

И все же он говорил и правду – детство, прошедшее зря, годы после смерти матери, то, как он читал – беспорядочно, до ночи, так что к полночи лицо его опухало и под глазами появлялись мешки, как у дальнобойщика. Впрочем, романы, которые он изучал, чтобы создать образ неизвестного отца как молчаливого умного человека у стойки бара, охладили его пыл, он отверг их, так как они не могли открыть все то, что причиняло ему страдания. Как и Изе, ему казалось, что жизнь определяли те, кого не было.

И хотя он видел бабушку всего несколько раз, эти встречи и подтолкнули его к чтению. Первый раз она явно чувствовала себя неудобно и говорила безразлично, слишком вежливо, даже холодно. Приятно познакомиться, Барт, сказала она. Они вместе прошлись по городу, и бабушка немного рассказала о семейном прошлом. Мать бабушки была ирландкой, а отец – французом, но Барт многого из ее рассказов не понимал, ибо она говорила о вражде между разными культурами, особенно если была замешана работа. Многим французам пришлось изменить фамилии. Она знала мистера Бьюкампа, который стал мистером Филдсом. Она упомянула, что в первые годы их здешней жизни французские школы закрылись и ее кузенам и братьям пришлось идти работать – Манчестер, Вунсокет и Фолл-Ривер. Но он никогда не относился к этим событиям так, как Иза. Однажды в Луизиане, в ночлежке, старый креол рассказал ему, что учителя запрещали детям говорить по-французски, а ослушавшихся заставляли ложиться в грязь у школы. Барт никогда не чувствовал себя французом, и это его мало волновало.

Все, что он помнил о своей семье, были похороны. Дед, почти чужой ему, в конце концов рассказал, что случилось с матерью. Он вздыхал и бормотал что-то о неисповедимости путей Господних, но не очень уверенно. Позднее, перед прощанием с телом, он вышел поговорить с отчимом, и Барт обнаружил, что остался в комнате один. После замерзших улиц теплая гостиная казалась отрешенной и чужой, по углам стояли вазы с розами, а на крышке гроба в ногах лежал букет белых цветов. Его ботинки неслышно касались ковра. Он подошел и заглянул в гроб. Он не ожидал увидеть там мать. Он должен был все понимать, но оцепенел, будто она лежала в гробу живая. На ней было слишком много косметики. Он произнес ее имя. Эми, еще раз сказал он. Он поднял ей руки и убрал их с груди. Он расстегнул ей пуговицы на блузке, облокотившись на гроб. Фея Динь-Динь летела над бюстгальтером. Татуировки никогда не были так ярки, и он подумал, что с ними будет под землей.

В день смерти Ливона Барт ушел от Изы, уже не зная, что и делать. Он рассказал ей правду и хотел все изменить, но он боялся слишком долго. Уже во мраке он старался все обдумать. Если Барт пойдет против Даймондстоуна, а Иза его прогонит, то он опять останется один. Когда лес укрыл его, он остановился и обдумал приказ, полученный утром, – напугать Ливона у ручья. План был прост – придерживаться режиссерского замысла. Даймондстоун и Эндрю с Моррисом обсудили, как разбудить у Ливона страх перед Богом и незнакомцем, которого он видел у ручья. И хотя Барт уже был готов перейти на сторону Изы, у него не хватило мужества отказаться.

Барт сидел на камне, пытаясь принять решение, и тут послышался шум машины Ливона, взбирающейся по дорожке к дому. Он не ожидал такого скорого возвращения. Он слушал: шоссе проходило недалеко от леса, неумолчный шорох автомобильных шин становился его частью. Потом он пошел к ручью. Он уговаривал себя, что и сам хочет повидаться с мужем Изы, чтобы узнать, правду ли она говорила.

Шум бегущей воды заглушал все звуки; когда он шел по холмику у ручья, отбросил тень в лунном свете. Он подумывал спрятаться, но Ливон уже стоял там и глядел на него. Они смотрели друг на друга с минуту. У Барта промелькнула мысль, что его оценивают, и он понял, как глупо все это выглядит. Должно быть, сердце Ливона просто остановилось. Секундой позже он упал. Барт перешел ручей вброд и стал на колени. Глаза Ливона были открыты, мускулы на шее окоченели. Барт коснулся его груди, потом кисти руки. Он поднял его и направился к дому, но сообразил, что его могут обвинить. Под мышками и по спине потек холодный пот. Осторожно, насколько это было возможно, он вернулся к ручью и вошел в грязную воду. От дождя ручей наполнился, и он пошел против течения по направлению к горам. Вскоре он добрался до места, где бывал и раньше, гуляя, до широкого пруда с каменным островком в центре. Он положил Ливона на воду. Руки его дрожали. Пот стекал даже с кончиков пальцев. Он выбрал камень чуть больше Ливона. Он наклонился и поднял глыбу, у его колен закрутился водоворот. Он поднял тело и вгляделся в залитое лунным светом лицо. Казалось, глаза слабо блестели. Сомнений не осталось. Все, что говорила Иза, оказалось правдой. Он опустил тело в воду и накрыл камнем. Он сделал несколько шагов, потом повернулся. Может, летом, когда вода сойдет и очистится, кто-нибудь заметит.

Он спустился с горы и шел по ручью, пока не добрался до места, где ждал Ливона. Крадучись, он пересек поле, ища Даймондстоуна, понимая, что если он останется, то его поймают. Рано или поздно его выдадут следы в грязи.

С того момента все решения принимались в тумане ужаса. Как только Даймондстоун узнал о случившемся, он сказал: если что, и он сам, и Моррис, и Эндрю обвинят именно его. Отъезд свершился без церемоний. Палатку загрузили в автобус, а Барт остался на поле. Под начавшимся дождем он ушел в лес и стал выжидать. Он слышал, как подъехали машины, и видел огни «Скорой помощи». Он знал, что одна его огромность подтверждает его вину.

В следующие месяцы жизни в Льюистоне всякий раз, когда хотел сбежать, он пил. Но он постоянно отдавал себе отчет в своих действиях. Он прожигал жизнь так сильно, как никто не мог и предположить, и только благодаря пьянству мог заглушить чувства. Когда появилась беременная Иза, против его воли поднялись смятение и гнев. Ему больно было видеть ее страх. Он понимал, что если признается, что убил Ливона, то она уйдет. Но когда он это сказал, то все еще надеялся, что она останется, хотя выбора ей не оставил. Слишком велик был его гнев.

В утро Рождества он проснулся настолько трезвый, что, дыша, испытывал боль, будто кто-то бил его по груди и жар в горящей ране никак не выходил наружу. Весь день он ожидал, что она вернется. Он чувствовал, что после долгого расставания она на него не претендует, но ребенок-то был его. Вечером, не испытывая желания напиться, он вышел и сел в машину. Он пересек реку Андроскоггин, направляясь к Оберну, потом следовал за грузовиком с цистерной. В окна светили елочные огни, и он вспомнил книжку с картинками, подаренную в детстве, жизнерадостные истории, и как он мечтал об империях, о тех, кто был в ладу с войной, кто находит радость в сражениях. Он хотел быть побежденным, почувствовать, что погибло и исчезло то, что его держит, чем бы оно ни было. Мерзлые летящие листья, редкие машины и несколько прохожих – казалось, все были гонимы какими-то болезненными воспоминаниями. Он остановил машину и закрыл глаза.

В первый раз он усомнился во власти воспоминаний над ним в те зимние вечера, когда солнце садилось слишком рано и мать его купала. Она усаживала его на забитую бельем корзину, раздевала, ее руки и бедра были совсем как страницы книг с цветными картинками. Она прижимала его к животу и мыла. Черная фея Динь-Динь сверкала на груди, линолеум под ногами блестел от влаги. Потом она сажала его на обитую лиловым плюшем крышку унитаза и рисовала по нему мелками из набора для игр в ванной; красные и голубые порезы сначала его пугали, но скоро они превращались в картинки, подобные тем, какими она украсила себя – сердечки, и змеи, и цветы. Потом она вытирала зеркало и держала его на руках, пока зеркало не запотевало снова. Он думал о силе небытия. Смерть матери стала образом его самого в девять лет, образом, возвращающимся теперь по дороге через Средний Запад: глухо жужжащий мебельный грузовик, и за окнами – голубое зимнее убаюкивающее пространство. Он думал о себе, вернее, о ребенке, одиноком ребенке.

Дома Барт набрал виргинский номер Изы. Номер оказался недействителен. Он позвонил в полицию, где его соединили с человеком, сказавшим, что среди жителей города она не числится.

Барт вытащил из-под умывальника бутылку. Нашел «Полароид». Он рассматривал высокие крепкие скулы Изы. Она напоминала ему луизианских креолок.

Он знал, что покидал других слишком легко и научился пренебрегать другими слишком быстро. Даймондстоун говорил ему, что только Бог снимет ношу с его плеч, и Барт в это поверил.

Но потом он просто ушел, потому что любовь привела его к невинности и подвела его к ней слишком близко, и не было больше места, куда требовалось идти в поисках Бога. И все же Даймондстоун, возможно, был прав, когда утверждал, что все желания должны слиться в одно. Возможно, Барт верил в спасение, даже теперь, пока снег принуждал мир к молчанию; он ждал человека, который бы принес в его жизнь смысл.

В середине января пришел теплый фронт, сделав сизое небо голубым, сугробы обнажили щебень и мусор и заполнили улицы грязью и тающим льдом. Он выполнял самую тяжелую работу на трелевке. Когда он сказал, что деньги Ливона украли, он соврал. Большую часть он потратил на грузовик и съем квартиры, пропил в баре, а остальное проиграл в карты на одной вечеринке. Зы, кузен, которого он не видел годами, подпоил его во время игры и заставил говорить об отце. На следующее утро Барт подсчитал остаток. Он подумывал о том, чтобы сбежать, не уплатив за квартиру. Вместо этого он попросил Зы найти ему работу и через несколько дней уже вышел. В его обязанности входило крепить тяжеленную цепь к пням и деревьям или подносить тяжести рабочим, хотя большую часть времени он просто стоял на морозе и ждал.

Когда стаял снег, все в трелевочном парке уже были сыты работой по горло, земля обнажилась, они работали по колено в грязи. Потом в пятницу по радио объявили о заморозках, ожидалось до минус сорока. Арктический фронт и чистое небо, сказал диктор, при всей этой воде Мэн может стать самым большим катком в США. Барт уже не помнил время года с грязью, запах земли, теплый ветер издалека, то, как чихал от солнечного света. Мать всегда смеялась, когда он, топоча, забегал в дом. Он подумал об Изе и о ребенке. Он еле сдерживал ненависть к самому себе. Он чувствовал, что мог бы связать тягачи цепью и стянуть лес и холмы, как простыню, с кровати. В обеденный перерыв он вытащил из-под сиденья грузовика бутылку.

Позднее, дотащив цепь до дерева, он крикнул водителю, что можно тянуть, прежде чем успел убрать руки. Звенья цепи раздавили кончики двух пальцев. Он заорал, собрались люди, и он ударил водителя; тот извинялся, но уверял, что Барт сам виноват. Бригадир послал Барта в госпиталь и попросил не возвращаться, когда закончится оплата по страховке. Кончики пальцев с ногтями ампутировали, слишком серьезное увечье. Когда он парковал машину возле дома, Мигель сидел на ступеньках.

Ты поранился?

Да уж, но это чепуха. Барт сообразил, что его выдала бледность.

Такое случалось и с отцом. Много раз. Наверное, это нормально, если работаешь с машинами.

Наверное. Как продвигается книжка?

Нормально. Если не считать, что родители ссорятся.

А.

Где ваша жена? Она рожает в больнице?

Нет. Поехала навестить родню.

Дома Барт не принял болеутоляющее и не пил. Пальцы пульсировали. По резинке трусов собрался пот. Он сел и отдался боли, нерв был точно оголенный провод под током. Словно в руке скопились все известные ему чувства.

Впервые желание бросить пить возникло у него в Национальном парке около Натчиточеса. Тогда Барт с неделю спал под столом для пикника. Он уже забыл, каково так жить. Ему хотелось разорвать все в клочья, надеть свежую одежду, поесть, лечь и заснуть, начать все сначала. Он хотел пробудиться от такой жизни и все обдумать. Всегда ли он боялся действовать? Он знал, как легко эмоции затмевают рассудок.

Барт встал и принялся упаковывать вещи. Он отправится в Виргинию и отыщет Изу. Он взял «Полароид» и в шкафу натолкнулся на сумку. Там лежала тетрадь Изы и старые документы. Джуд Уайт. Даже по фото паспортного формата Барт мог судить о размерах этого человека, плоское лицо, вытаращенные глаза, бессмысленные и могущественно-невинные, некто, кто не мог быть иным. Барт почувствовал, что устал. Ему надо лечь. Уродство этого человека прожгло его и наполнило печалью, беспомощностью перед неотвратимостью их жизней.

Во сне он метался, и снилось ему болото, грязь, которую он ощущал до самого дна. Он знал, что в окружающей его ночи присутствовал кто-то еще, и сначала решил, что это Даймондстоун. Но присутствие этого кого-то обладало притяжением, которое ребенок ощущает рядом со взрослым. Он не мог двинуться и ждал, вспоминая во сне отца, неизменное воспоминание все эти годы – огромный человек, смотрящий на него с другой стороны улицы. Он хотел убежать, нырнуть в темную воду.

Он проснулся. Освещенное окно было украшено ледяными узорами. Он открыл дверь, холод обжег виски и пополз по волосам. Небеса казались слишком прекрасными, луна – тревожно-ясной, полная, но с легким полумесяцем на краю, будто белое чуть расплылось на ярко-синем. Казалось, мир накренился, пустынный, нагой на холоде, расплывчатые ледяные сады выбросили побеги на промокшей стоянке. Он вернулся в дом. На буфете стояла недопитая бутылка бурбона. Он вылил содержимое в раковину и вернулся в постель.

Снова ему снилось болото, месиво безмолвной грязи. Он стоял на коленях и глядел в воду, жаждущий как никогда доселе. Он проснулся, встал, облокотившись на стену. Руки дрожали. Он добрался до ванной. Включил свет. Он давно не брился. Кожа была в рытвинах, старая. Он держался за раковину. Грудь походила на бочку, руки опухли после месяцев непосильного труда. Он смотрел на серьезное крупное лицо. Он убил человека и, может быть, станет, да, наверное, уже стал отцом. И можно ли после этого все еще осознавать себя мальчиком?

Он подошел к двери. Начинался снег. Он поднял трубку и позвонил в полицию. В этот раз ему ответил другой человек, который нашел фамилию Изы. Он был краток и сказал Барту, что перезвонит. Через двадцать минут зазвонил телефон. Теперь человек говорил медленно, с паузами, повторяясь. Барт не отвечал. Человек продиктовал адрес в пригороде Нью-Йорка. Но потом, к удивлению Барта, продолжал говорить. Постепенно Барт сообразил, что речь идет о ребенке.

Он оделся и натянул куртку. Стащил сумки к порогу, над замороженной грязью хрустел лед. Обогреватели в грузовике ревели. Его держала только боль. Сколько раз он мечтал исчезнуть в одно последнее мгновение. На этот раз он вел машину осторожно, догоняя задние огни машин и замедляясь, прежде чем нажать на газ.

Он полагал, что ненавидит себя, или это означало всего лишь ответственность? Все, что требуется от человека в жизни, требуется только потому, что ничего нельзя исправить. Он миновал кладбище, потом вернулся и остановился около ворот. Он не выключил зажигание. Он вылез из машины и пошел между могилами. Под сапогами трещал снег, пустоту ночи он замечал краем глаза. Однажды он сказал Изе, что отца звали Бартелеми, но это была неправда. В день похорон матери он заметил памятник в старой французской части кладбища. На нем было выбито имя Бартелеми. Поскольку он не знал имени отца, то решил, что это – самое подходящее и что его имя должно произойти из этого имени. Может, оно просто ему понравилось. Это была мальчишеская уловка.

Он смутно помнил цветущие деревья и каменное здание. Теперь он их видел на фоне леса. Рука на холоде болела. Растаявший снег обнажил большинство надгробий. Ему не понадобилось много времени, чтобы найти то, что он искал. Эми Белью Грэй. 1951–1976. Он осторожно опустился на эту затерянную, непосещаемую землю. Он подумал об Изе, как о ком-то, кто мог бы его спасти. Он коснулся материнского надгробья. Ей было двадцать пять. Он сосчитал годы. И тогда понял, что ее больше нет.

Виргиния – Луизиана

Февраль 1994

Южная автомагистраль около Вашингтона казалась военизированной внеземной цивилизацией – бетонные стены и заграждения по обочинам, желтое небо, разноцветные огни в туннелях, пригородные объезды, подобные разбегающимся галактикам. Город был жутковато пустынен. Воскресенье. Все улицы с приземистыми домами, похожими на бункеры, выглядели одинаково. Его мечта о старой Америке находилась далеко. Он никогда не был так беззащитен перед болью. Он думал, что он будет тем человеком, сумевшим уничтожить себя.

Старый доктор в больнице все объяснил. Потом были анализы крови и подписание разных бумажек. Слова и шепотки, гулкие коридоры. Несколько часов никто не замечал ни машину, заглохшую на разделительной полосе, ни сугробы, ее остановившие. Годами Барт, пока не сдастся, будет пытаться найти слова, объясняющие все это; он всегда мечтал, чтобы она закрыла глаза и увидела звездное небо. Это чудо, говорил доктор, как все обернулось.

Барту пришлось задержаться, чтобы оформить все бумаги. Впервые он без труда удерживался от пьянства. Медсестры заставили его проводить с ними дни, чтобы он научился. Они же собрали ему сумку, явно волнуясь, не давали уехать, пока не научат всему. В сумке лежали пакеты с детским питанием, книги, одна женщина даже принесла из дому детское автокресло.

Это было чудо, повторил он. Он вспомнил, как Даймондстоун сказал: мы возносимся благодаря несчастьям. Потом он какое-то время ни о чем не думал. В Виргинии он остановился у дома. Дверь не была заперта. От слабого дрожания первых же ступенек остановился как вкопанный. Место было похоже на голый каркас, комнаты ободраны до стропил, голые провода и изоляция. Он думал, что она вернется. Он рискнул прийти сюда в надежде, что найдет что-нибудь принадлежащее ей и он сохранит на память. Но там оказался только конверт в оберточной бумаге из детективного бюро.

Он ехал на юг весь день, останавливаясь, только чтобы смешать детское питание или успокоить то, что не хотело спать или плакало. К вечеру он добрался до места, где потеплело. Он въехал в Луизиану. Он чувствовал, что спокоен, даже крепок. К вечеру он снял комнату в мотеле. Она была спокойным ребенком.

Какое-то время он наблюдал, как она спит, потом вышел наружу. Ночные звуки исходили из болота за шоссе, застоявшийся мрак был подсвечен кругами света. Ему было двадцать шесть. Провода на столбах висели на фоне неба, почти невидимые. Он пересек пустое шоссе. Проехал грузовик, что-то тарахтело в кузове. Он стоял у кромки грязи, на траве, отражение на воде мерцало за деревьями. Он знал это место. Все вдруг стало ясным и простым, это маленькое существо было его частью. Возможно, Даймондстоун и вправду верил, что единственной силой – большей, чем все страдания мира, – является Божья любовь. Барт в этом уже сомневался. Еще один грузовик проехал мимо, накапливая темноту, позволяя ей расплескаться еще сильнее, чем раньше. Мимо проносился влажный воздух. Он подождал еще, просто позволяя себе дышать. Потом вошел в номер и лег спать.

Книга вторая

Часть первая

Квебек

1918–1963

До конца жизни Жоржина помнила свою юность – задумчивость над Библией, ветер с залива и белесый можжевельник, грохочущий лед на камнях речных перекатов. Девочкой она никогда не заходила дальше, чем на пять миль, – ни по суше, где стояли обшитые досками дома, разбросанные между устьем реки и водопадом величиной с амбар, ни по морю, где на миг, короткий, как оптическая иллюзия на ревущем берегу, возникала деревня Джерси. Все это принадлежало ей. Она знала историю, соблазн и порыв, принесший сюда семьи из Гаспези или с близлежащего острова Антикости, первое поселение, когда в шестидесятые годы девятнадцатого века некий капитан Фортин обнаружил у Ридж-Пойнта косяк трески. Название Ривьер-о-Тоннер, любила она уточнить, пошло не от первого водопада, там, где заканчивались домики, а от другого – за три мили в глубь суши, двести футов высотой и с весенним ледоломом, шумного достаточно, чтобы оценить его громоподобность.

Сначала она жила ради соленого дыхания залива и горного воздуха. Рослая и плечистая, она предпочитала темные платья, подчеркивающие ее руки – большие, как у отца. Еще девочкой она узнала, что ни одно призвание не сравнится с жертвенностью. Мать умерла в родах, а отец нуждался в помощи Жоржины – в уходе за домом и за младшей сестрой. Жоржина наслаждалась, качая воду на заре, вдыхая запах спичек, когда разжигала печь, с удовольствием шила одежду для сестренки. Работала она без устали, расширяла сад, разгребала труху прошлогодней сгнившей листвы. Она носила старые отцовские сапоги и каждый полдень, возвращаясь домой приготовить обед, отколупывала четкий отпечаток песчаной грязи сначала с одной подошвы, потом с другой. А на следующий день, когда грязь подсыхала, сметала ее с порога. Рожденная в тысяча девятисотом году, она была уверена, что переживет столетие, и называла его «хилым близнецом». И отец, и младшая сестра, и даже смутное воспоминание о матери говорили ей, что она должна защищать их, заботиться о них еще лучше. Она знала, что священные книги требовали кротости, скромности, и в церкви просила отпустить грех гордыни, чтобы укрепить дух, уверяя, что не стоит ее опасаться.

Когда ей исполнилось восемнадцать, разразилась эпидемия гриппа – считалось, что болезнь зародилась в окопах войны, а затем двинулась по всему миру. На Западном побережье умерли сотни тысяч, в Бостоне и Вашингтоне не хватало гробов. Не слишком беспокоясь о себе, она не беспокоилась и о других. Она смотрела, как в город въехали черные занавешенные повозки, сначала одиночные, потом повезли целые семьи – Жандроны, муж, жена и все пятеро детей, половина семейства Левек, Лапьеры и Бурки, и один бог знает кто еще. Отец решил, что семья останется дома, пока все не наладится. Однажды вечером они услышали, как кто-то поднялся на порог, Жоржина подошла к двери и увидела в дверном оконце, что это Жером Марсо, сосед. Отец читал вслух анекдоты на последней странице газеты, хотя все их давно слышали. Сестра прекратила расчесывать волосы, и масляная лампа отбросила на них серебристое кольцо, как будто волосы были частью льющегося света. Падал первый в том году снег, Жером прислонился к дверному косяку и барабанил, хотя Жоржина уже подошла к двери. Изо рта у него выплывало заиндевевшее облачко, а лицо казалось морщинистым и плоским; он снова застучал. В руке он держал четки с распятием и бил ими по стеклу.

Мы не можем его не впустить, сказал отец.

Та ночь и стала началом зимы. Желтые крылья заката показались в далеком разрыве туч, озаряя волны поземки, накатывающие с залива; дверь открылась, будто крышка на банке, впустив поток холодного воздуха. Губы у Жерома были синие, он рассказал, что все умерли, его жена, и дочь, и сын. Сестричка Жоржины смотрела на него черными испуганными глазами. Потом, когда все заснули, Жоржина оставила постель и легла к сестре, уткнувшись в ее волосы, потом подняла их и позволила тяжелым прядям упасть на свои щеки. Во мраке брехали деревенские собаки.

Через две недели утренний свет взболтал облака, упал ей на веки, и она проснулась, выдыхая изморозь, по-прежнему не чувствуя лихорадки. Через распахнутую заслонку ветер насыпал на полу полукруг пепла из дымохода. Впервые за неделю она развела огонь и снова начала есть. Из деревни пришел человек и вынес тела, а в мае она смотрела, как вместе с сотнями других закапывают отца и сестру. Июнь казался призрачным. Она вышла из дома и пошла по тысячелистнику и лопухам, заполонившим сад. Всю ночь она шла, через пихты и тополя, через заросли линней, «заячьей капусты» и крапивы, которую она выдирала голыми руками, обжигая кожу. Деревенские собаки лаяли на безмолвное мерцание света над заливом, на магниевые вспышки в облаках. Она вышла из зарослей, собаки погнались за ней, а потом сели, окружив кольцом, и она остервенело прогнала их палкой.

В воскресенье после службы прошел слух, что в городе появился человек по имени Эрве Эрве, что он ищет девушку в жены, что у него дома остались дети под присмотром старшего из двенадцати детей. Он и сам стоял там – в желто-бурой рубашке с рукавами, закатанными до локтей, в капитанский фуражке набекрень. На глазу у него была повязка, как у пирата, и он был на голову выше, чем остальные мужчины, на которых он смотрел так, будто они не осмелятся ответить ему взглядом. Из нагрудного кармана торчали ряды черных сигарет.

Она догнала его на скалистом склоне над доками. Тучи неслись так, что тени над побережьем походили на летящих чудищ. Я буду вам женой, сказала она ему. Он взглянул на чистый подол ее платья, а потом оглядел ее с ног до головы, остановившись взглядом на шее, потом на лице. Так и стоял и курил. Она же глядела на его мускулы под закатанным рукавом. Он кивнул и показал жестом, чтобы она шла рядом. Так они и вернулись в церковь, где он поговорил со священником, даже не зная ее имени, хорошо, что их было всего трое и можно было показать пальцем. На следующий день, когда с формальностями было покончено, они вернулись в дом. Потом она помогла загружать лодку. После чего они и сами в нее сели и поплыли на юг по реке Святого Лаврентия в город, который, казалось, держался на вывешенных рыболовных сетях, где стояла ферма, заставившая ее подумать о грязи.

Тридцать восемь лет она отдавалась работе, отлучала детей и мужа от бутылки, первых – легко, второго – с трудом, да так и не смогла отлучить навсегда. Она выучила семейные мифы и проклятия, позволила себе слиться со всем, что могло случиться, и ухаживала за мужниным неизменным потомством, пока дети слишком быстро не вырастали, а слабенькие не умирали. Ибо его гордостью было сильное семейство. А для нее – Святое. Так и началось их соперничество. Он стыдился, когда соседи в деревне злословили про карликов, а ее обуревал гнев, когда другие пропускали мессу или предавались разврату.

Трудно было вообразить, что подобный клан мог существовать. Со временем она перестала думать о сыновьях как о сыновьях, а стала думать скорее как о братьях. Исключая карликов; те ошивались по округе вроде уличной банды, терроризируя встречных детей, а ночами тырили сигареты и собирали бутылки из-под виски. Сыновья Эрве Эрве были самыми огромными людьми, когда-либо виданными на побережье. В редких случаях, когда они открывали рты, раздавалось только бахвальство. Она слышала, как они обсуждают план драки с матросами, или как вырвать у противника глаз разбитой бутылкой, или как поймать гостиничную горничную по пути домой. Если не считать этих разговоров, дом оставался безмолвным, и она с облегчением вздохнула, когда зимой наступило еще большее молчание, поскольку они ушли к северу на лесоповал.

Однажды днем она наткнулась на второго по старшинству сына, Жана: тот стоял на коленях в гостиной, на коврике, и молился о спасении семьи. Она присоединилась к нему, и когда сын закончил молиться, напомнила, что только кроткие наследуют землю, хотя сама она защищала его отнюдь не с кротостью. Он легко учился, быстро стал любимым учеником кюре, и потому было решено, что он пойдет в священники.

Поначалу, столкнувшись с невозможностью прокормить столько ртов, она поняла, почему Эрве Эрве отдал несколько карликов, одного – бездетной паре, а другого – жирному хлебопеку, который и такому был рад. Она злилась, но понимала, что карликам будет лучше где угодно. Но в день, когда Жан не вернулся из школы, а другие сыновья сообщили, что Эрве Эрве отдал его хозяину постоялого двора, она пошла и забрала его. Ей пришлось трижды его искать; однажды она прошла сорок миль к мастерской, где нашла его: одетый в аккуратный фартук, он наносил через трафарет розочки на края зеркал. С тех пор она с ним не расставалась. Вечерами они шли в церковь, и пока она скребла полы, он готовил уроки на скамье. Он повторял за ней каждое слово молитвы и однажды настоял, чтобы ей помочь. Той же ночью она увидела, как он стоял в ванной, уставившись на руки. Она спросила, что случилось, он спрятал руки за спину и заплакал. Она схватила его руки и увидела волдыри, оставшиеся после мытья полов. Больше он не повторял за ней и не помогал в церкви, но оставался рядом, и занимался, и слушал.

Когда началась война, она удивилась не столько тому, что старшие записались в солдаты, сколько тому, что это сделал Жан. В первом же письме, полученном с фронта, сообщалось, что Жан работает при штабе и печатает на машинке, а второе принесло соболезнования от ее величества по поводу гибели второго сына. Через четыре года, когда Жан вернулся, он оказался маленьким бледным человечком с мрачным, уклончивым взглядом. Руки его никогда не замирали, пока он не закуривал, он подбирал под себя локти, держа сигарету осторожно и близко к щеке, подобно роковой женщине на картинке. Жоржина завела разговор о семинарии, поскольку война-то закончилась. Когда она договорила, он ответил только: «Здорово!» – как обычно говорили туристы. И на следующий же день пропал.

Потом Эрве Эрве рассказал ей, что Жан был единственным, кто не присылал денег из армейской зарплаты, а она промолчала, потому что и так это знала. В течение двух месяцев она получила две открытки, одну – с фотографией Монреаля, с надписью: «Pas loin!»[31], а другую – с изображением канадских Скалистых гор, покрытых снегом и огромных, на которой было написано: «Loin mais bien content»[32]. Еще через неделю сбежала ее четырнадцатилетняя дочь, оставив ей двойню.

В тот вечер, убирая в церкви, она села во мраке, пахнущем моющими средствами. Несколько свечей едва горело в коптилках, отбрасывая неровные тени на камень. Однажды в Ривер-о-Тоннере киты подплыли близко к берегу, качаясь на волнах и выдувая морось, и она повела сестренку на них посмотреть. Те, кто стоял там, перестали смотреть на китов и загляделись на сестру, которая стала тянуть Жоржину за руку, прося уйти.

У тебя такие же ресницы, как у меня, сказала она Жоржине этой ночью. Ну да, и только, ответила Жоржина. Она удивилась, что помнит это. Она коснулась лица. С возрастом щеки и пальцы онемели, как от холода. Суставы ныли. Ей хотелось плакать, но легче было забыть.

Все эти годы она находила утешение только в церкви и шитье. Она обшивала все семейство, хотя одежда возвращалась изорванная в драках, испачканная грязью и неизвестно чьей кровью. Слушая кюре, она была захвачена ритмом Библии: земля, прах и камни, на которых трудились люди, – она знала теперь, что недуги и рождение детей, трудные дни под сильным ветром, стегающим поля, – все это было и есть воздаяние. Она была слишком окрыленной, слишком уверенной в своей силе. Но сейчас, когда иголка сновала в ткани, она позволила себе помечтать; из шитья совершенной рубашки возникли проблески юношеских воспоминаний, как картинка в каталоге «Итон». Это все возраст, подумала она, выбрасывая картинки из памяти.

После безжалостной зимы неожиданно наступила весна – жаркие дни, теплые ночи с непривычными южными ветрами, прерывающимися проливными дождями. Льдины разваливались с треском, попадая в залив. Растения росли и распускались еще до того, как высыхала почва, на мокрой земле мгновенно появлялись цветы. К вечеру она оставила одну из дочерей готовить обед, а сама поднялась по лестнице к себе в комнату, позволила себе закрыть дверь и виновато легла, стараясь не смять постель. Солнце за окном сияло, словно желтая вспышка на узких облачных отмелях. Слышались равномерное чавканье лопат в сырой земле, шлепки отброшенной грязи и ветер, звучащий подобно надутым парусам. Казалось, она задремала. Ей снилось, что она падает, ветер стремительно несется навстречу и принимает форму вздувшейся шторы, хотя окно было плотно занавешено, и когда она открыла глаза, призрак не столько стоял рядом, сколько висел, витал, как пылинки в воздухе. И выглядел старым, словно школьник с муко́й на лице во время рождественских представлений, хотя на нем была рубашка в сине-белую полоску, каждая из которых была различима и совершенна. Он стоял с натянутым выражением лица, которое напомнило ей человека, однажды виденного ею, вмерзшего в лед на реке, а потом вырезанного изо льда и отнесенного в деревню в хрустальном гробу. Он был одновременно и мертв и счастлив, и воспоминание ее не отпускало. Потом она моргнула – она не запомнила, когда, – и рывком села.

Ветер разорвал тучи над горными склонами; перед тем как опуститься на коврик на колени, она недолго постояла, еще охваченная неподвижностью. Не было никаких следов чьих-то ног. Но она не могла больше думать ни о чем другом.

Жан, сказала она, в конце концов, reviens[33], и добавила торопливую, неуверенную молитву. Если бы это был призрак Жана-мальчика, в бобровой куртке и комбинезончике, кожаной кепке, о которой он мечтал на день рождения в одиннадцать лет и которую она тайно для него сшила, она бы поняла, что вообразила его от усталости, но почему ее сын одет как турист?

После она сказала о призраке только молодому кюре с выцветшими глазами, спросила, не знамение ли это? Она слышала, как кюре рассуждал о чудесах, о епископе в Монреале, который исцелил хромого негритенка, об истинном милосердии. Кюре выслушал и на следующий день пришел проверить дом и поговорить с Эрве Эрве.

Вечером она открыла ящик из-под яблок, который лет сорок назад переделали в нечто вроде сундука для приданого, и вытащила оттуда открытки. Она не сомневалась, что с годами становится слабее, но она еще и дряхлеет, и, наверное, выживает из ума? Десять лет она исправно молилась о Жане. За десять лет он мог обзавестись детьми. И что ей здесь еще нужно? Сыновья и дочери кто исчез, кто сбежал. Слишком долго она старалась сохранить семью, но обстоятельства, сделавшие однажды эту страну негостеприимной, никуда не делись – их поддерживал Эрве Эрве. Она была слишком сильной, чтобы это замечать, но сейчас она прозрела.

Она спустилась в гостиную. Последним, через несколько часов после остальных, пришел Джуд. Он снял сапоги, заляпанные грязью. В десять лет он выглядел как пещерный человек – плоское лицо без всякого выражения, слой грязи, мускулистое тело. Он безразлично взглянул на нее, Джуд унаследовал ее ресницы и, значит, сестры, и она не могла удержаться, чтобы не подумать о том, что в другое время и место они все были бы такими разными.

Когда она ушла, бросив все, чем жила, она знала только две деревни. Она забрала с собой все деньги, что успела спрятать, и мешок поношенной одежды. Она шла по берегу – весенняя луна, бушующий высокий прибой под дорогой, темные ели, похожие на прорехи в темном небе. Односельчане верили, что те, кто ушел на юг или на запад, были иные, чем они, и если они возвращались, то вызывали подозрения. Эрве Эрве называл их traitres[34]. Дочь Улле ушла в Бостон с туристом и позже приехала погостить уже со своей дочерью. Девушкой по имени Мава Рэттледж. Что за уродливое имя! И только одно поколение. Так что все россказни были не так уж и лживы. Еще когда отец Жоржины не родился, поговаривали, что священники обходили Штаты в поисках разбежавшихся французских канадцев или уроженцев Новой Шотландии, давным-давно депортированных британцами.

Годами, слушая разговоры о местах, населенных французами, Луизиане или Сен-Бонифасе, она думала, что эти города недалеко друг от друга, пару дней пути, но неделю за неделей она шла на запад, минуя вздымающееся и опускающееся небо городов, поля, лежащие ступенями между лесом и скалами ледникового периода. Она говорила о потерянном сыне и детях, которых он мог оставить. Через месяц, в прерии, французские семьи, приютившие ее, спрашивали о Квебеке, откуда они были родом. Она повторяла слухи, которые игнорировала долгое время, – о разврате, идущем из Штатов, о кочующих фабричных рабочих, о рыбаках на les bateaux-usines[35], что ловят треску в заливе.

Но оставшись одна, в пути, она спрашивала себя, что стало с юношей, мечтавшим о бассейнах и барбекю. Поглотила ли Жана эта беспредельность? После Второй мировой Квебек стал лучше. Там была работа, возможности. Да, зимы суровые, снег до апреля, озера, тающие в мае, но когда земля начинала дышать и все расцветало, это была добрая страна. Не эта страна без приливов. Она бы не шла дальше, если бы не знала, что ждет ее дома. Однажды, после замужества, она шла с субботней мессы и остановилась на деревенской улице. Из многих домов, даже из очень многих, доносилась музыка: родители играли с детьми – кто на скрипке, кто на пианино, кто на гитаре – развлекали себя приятными протяжными умиротворяющими песнями. Она вопрошала Бога, почему он обрек ее на молчание.

Зима застала ее врасплох. Она останавливалась в дешевых пансионах. Виннипег, Реджайна, Саскатун, Мус-Джо и Портидж-ла-Прери. Она работала, где могла, стояла за гладильной доской на фабрике с сотней кашляющих женщин, чьи пальцы были скрючены от холода. Вся ее жизнь, вся, помимо фермы и берега, была не больше, чем лоскутные цвета на карте, но теперь она сомневалась в существовании Бога в этой картине. В бурях и степных пожарах, в постоянстве зимы, такой далекой от моря, она чувствовала примитивные религии. Этих мыслей она страшилась.

В первый день весны она снова двинулась в путь. Теперь, когда ее приглашали зайти, она рассказывала истории, раньше казавшиеся ей глупыми, – о драках и подвигах сильнейших. Мир, с которым она сражалась, жил в ней, словно любовь. Эрве Эрве оказался в этой жизни, когда ей понадобилась новая жизнь. Но под конец она говорила о Жане, потому что она знала, что надежда и любовь – не одно и то же.

С каждым годом мимо проносилось все больше и больше легковушек и грузовиков, покрывавших ее пылью. Она видела машины, огромные, как дома, собиравшие в прериях сено в копны, вдавливавшие шоссе в землю. Она останавливалась в каждой церкви и молилась. В летние ночи она спала в придорожных канавах. Ей снились небеса, снилось, что Жан идет мимо в клетчатой рубашке, но ее не замечает. После осеннего дождя она остановилась обсушить потрепанное платье, которое все еще носила, плесневелые тряпки, напоминавшие ей потерянных детей и себя, согбенную в поле и сильную в материнстве. Одежда, мало кому подходящая, подобная снам, век несносимое одеяние мертворожденного, невезение, лживое напоминание о той, кем она когда-то была. На безлиственном дубе у дороги, на равнинах Манитобы ветер вытряхивал древние лохмотья, пугающие путешественников одиночеством крыльев.

Потом, в церкви, почти обезножев, заставляя себя собраться, она была поражена, ощутив тяжесть своих рук. Она вспомнила волосы сестры на своих щеках. Вновь привиделась бело-голубая рубашка. Мимо прошли джинсы. Она заковыляла за ними следом. Призрак был тот же самый, что и семь лет назад, но в этот полдень – нежный, как детский чепчик.

И снова в путь без перспективы, несколько запущенных домов напротив обработанных полей, заросший сорняками двор и дорожка к дому, на которой – съежившийся мальчик, увидевший не слугу Господа с глазами, сверкающими пророчествами, и прах святых на его сандалиях, а сутулую женщину с широкой челюстью и головой, приплюснутой, как у жабы. Она ничего не сказала, просто осмотрела дом, и он ретировался. Она прошла в кухню. Раковина была заполнена посудой. В спальне с опущенными шторами отдавало плесенью. На кровати лежала женщина, завернутая в простыни.

Мама? – позвала женщина.

Oui, ma chère[36], ответила ей Жоржина, взяв ее тонкую сухую руку в свою. Я здесь. Chus lа, chus lа.

Манитоба – Монреаль

1963–1974

Франсуа выбрался из-за дивана, только когда Жоржина ушла в спальню и захлопнула дверь. Он стоял и дышал так, словно пробовал воздух на вкус; его спутанные кудри облепили голову, будто огромный темный мозг. За окнами угасал день. Он вышел из дома, пересек двор и зашагал по бурьяну к упавшему забору и дальше – по кукурузному полю. Толстые стебли тянулись в собирающийся мрак, и Франсуа шел между ними, пока от мира осталось только ощущение ветра, метущего лиственную шелуху. Он лег на землю. Среди ночи он изредка слышал шум грузовиков, голоса, хлопанье дверок. Утром он проснулся под полосками солнечного света. Он увидел голубые цветочки, выросшие в колеях, а затем – черные, высоко зашнурованные ботинки, опухшие лодыжки в черных чулках и заплатанное платье бабушки.

С этого дня мир казался старым местом; он постарел за недели, когда Франсуа учился жить в настоящем, чья строгость было единственным, что он знал. Насколько помнилось, он всегда бродяжничал. Он набивался в друзья к собакам, и шел с ними, и давал им имена из книжек с картинками – «Кабо» или «Картье». Теперь же он учил заповеди, слушал рассказы о смертных грехах, о добродетелях предков и силе семьи. Он чувствовал себя маленьким по сравнению с Богом, который только и ждал, чтобы заявиться в этот мир, вломиться в этот дом, разбить окна, перевернуть столы и с самодовольством жеребца напрудить на полу. Когда небеса сверкали молниями и заливали канавы, он думал: вот он, Господь, снова все переворачивает с ног на голову. Потом он бежал домой, в ужасе от того, что Бог сейчас обрушит что-то тяжелое – крышку от колодца или холодильник.

Теперь на откидной доске кухонного стола лежала Библия, на стеганой ткани, толще, чем прихватка, будто в книге было что-то горячее. Под присмотром бабушки он изучал семейное дерево, нарисованное под обложкой, – два столетия предков со странными, архаичными именами. Бабушка сказала, что он должен стремиться стать таким, как его отец, а когда она написала его имя, «Эрве Франсуа Эрве», он узнал только то, что было посредине. Бабушка сказала ему, что если он хочет быть священником, то обязан оберегать душу, хотя когда он закрывал глаза, чтобы найти эту самую душу, то видел только кружащуюся звездную темноту, произведенную солнцем в его веках.

Жоржина не сомневалась, что Франсуа – один из карликов, хотя она не видела причин высаживать это роковое семя. Она отредактировала историю Эрве, решив, что лучшее обучение для внука – это попытка убедить его, что он добрый человек. Она знала, что человек рождается во грехе и учение мало кого спасло от варварства. Жан являлся для Франсуа образцом – сильный, когда требовалась сила, нежный сердцем, мудрый в школе, одаренный чистотой намерений, которые и привели Франсуа в этот мир, чтобы он стал священником.

Когда Франсуа сомневался, ему достаточно было лишь спросить, и они с бабушкой вместе вспоминали о пропавшем отце, прибавляя от себя, пока она не начинала путаться и бормотать о других – о грубых дядьях, о мальчике, рожденном с лицом кулачного бойца, и о Эрве Эрве, для которого не существовало ничего, что нельзя было бы снести, опрокинуть или крепко побить. Иногда ее бурчание походило на кипящий кофе.

Но мой отец, спрашивал он, был добрым?

Doux, très doux[37], отвечала она. Очень добрым и порядочным. Как ты. Ты хороший человек.

И хотел стать священником?

Лучше бы хотел, говорила она и воздевала руки, но не стал. Так что ты смог появиться. Хороший человек.

Странно, что от матери Франсуа никогда ничего подобного не слышал. Но она болела. Отец, которого он старался вспомнить, казался скорее подобным другим мужчинам, которых упоминала бабушка, – сильным, с грубоватой хваткой, одаряющим оловянным солдатиком из большой ладони, мужчинам, пахнущим распаханными полями. Однажды ночью Франсуа, завернутого в простыню, вынесли на крыльцо. Он то засыпал, то просыпался, а над его ухом жужжали комары. Небо на востоке поголубело. Рука отца была в бинтах. Он говорил, и единственное слово, оставшееся в памяти Франсуа, было «Аляска», произнесенное выразительно, подобно тому, как Жоржина восклицала «аминь». Аляска, повторил отец, отделяя каждый слог. Утром его уже не было. А-ляс-ка, пел Франсуа, гуляя в полях, замахивался палочкой на одуванчики и чувствовал, что счастлив.

Самым печальным было исчезновение матери. В то первое утро, когда Жоржина привела его из кукурузного поля, она держала его ладошку рукой с мозолями, твердыми, как кости под ними. В доме она посадила его рядом с собой.

Ta mère est morte[38], сказала она серьезно. Потом объяснила, что поскольку отец его тоже мертв, она, бабушка, будет его воспитывать, но это будет нелегко – всегда очень трудно вырастить священника. Они слишком быстро портятся, сказала она.

В этот вечер, съев не одну миску картошки и отвалившись от стола, как никогда до этого, он толкнул дверь в комнату матери. Шторы на единственном окне всегда были опущены, но сейчас над опухшими прогалинами заката и над огромной землей висело ярчайшее небо. Комната казалась маленькой. Он прикоснулся к холодной ткани голого матраса, и его охватила дрожь. Он выбежал из дома и понесся через поля. Издалека огни фермы выглядели на равнине, как на суднах в море. В порывах ветра стрекотали цикады. Его стошнило. Он подошел к забору с электрической проволокой и повис на ней, заземлившись. Когда он открыл глаза, в небе сверкали звезды. Он лег на траву, громко оплакивая весь мир.

В первые месяцы, когда бабушка клевала носом, Франсуа откладывал Библию и прокрадывался во внешний мир, ныне запретный, как будто природа была дурным соседством. Потом лето принесло облака без дождя, и он гулял в гремучей кукурузе. Он всегда там гулял, мурлыча песни из маминого радио или собирая для нее цветы. Он остановился, чтобы прислушаться к движению стеблей. Растер крахмалистые кисточки пальцами, потом очистил початок, не сломав. Он посчитал зернышки, отколупнул их ногтем большого пальца и попробовал на вкус. Потом лег на утрамбованную борозду и вжал пальцы в сухую землю, добравшись до слоя, где было прохладно и влажно.

В первый бодрящий осенний день бабушка взяла его за руку и повела из дома по дороге мимо полей склонившейся пшеницы к автобусной станции. Восток, говорили знаки на выезде из города, и он думал о том, что, возможно, тем же путем шли первые дети творения.

Их новым домом стал Монреаль. Небо на подпорках, крыши, взмывшие, как зиккураты, и убогая квартира в двадцати минутах от центра, на улице Леторне около селения Ошлага. Он шел в школу, возвращался к обеду, и каждый вечер полчаса до сна ему разрешалось читать кипу пожелтевших комиксов двадцатилетней давности, найденных бабушкой в картонной коробке. Она получала благотворительную помощь от церкви и других организаций – коробки с бакалеей и обносками. Она немного подрабатывала вязанием вместе с тремя старухами-соседками: они сидели в захламленной гостиной и весьма эмоционально болтали. Иногда старухи слушали радио – классическую музыку, или народные песни мадам Больдак, или квартет «Жаворонок», во время исполнения которых они замолкали, если не считать тихих восклицаний «Oh, le temps!» или «Mon Dieu!». Они часто просили Франсуа почитать Библию и затем обсуждали услышанное.

Его комнатка прежде была кладовкой, теперь полки убрали, и единственным украшением там было распятие и металлическая гравюра Девы Марии. Дверью служила скатерть в красно-белую клетку, такая ветхая, что зимними утрами, когда появлялось суровое, низкое солнце, он видел желтоватые стены кухни. Спать было невозможно, и Франсуа клал подбородок на подоконник и глядел на луну прерий. Он прислушивался к каждому восклицанию на улице, или к неблагозвучной игре далекой гитары, или девичьему смеху.

Бабушка пристроила его алтарным служкой, и после каждой мессы он возвращался домой с долларом для нее. Он помогал отцу Вильбро, старцу-священнику, вонявшему сигаретным дымом. Впрочем, Франсуа хотел сделать бабушке приятное: он усердно штудировал и учение, и катехизис. Он был стеснительный, мечтательный и слишком маленький для своего возраста, так что его часто дразнили. Бабушка шила ему одежду, даже белье, из такой грубой ткани, что при повышенной влажности вдоль швов по бедрам бежали мурашки. Волосы ему стригли почти в тонзуру, потому что бабушка видела в кудрях дьявола. Франсуа поверил в бабушкино утверждение, что он – хороший, и в то, что другие дети его возраста – испорченные. Он решил, что когда-нибудь станет священником, хотя среди скамеек в церкви не чувствовал ничего особенного, ничего подобного тому, что ощущал стоя в кукурузе, когда стебли раскачивались в вышине, а он закрывал глаза, отворачиваясь от солнца, и хотел потеряться и бродить по полям вечно.

Когда мать Франсуа умерла, Жоржина обыскала каждый ящик в секретере и кладовке, но не нашла никаких следов Жана, только свидетельство о рождении матери, список долгов и пачку писем на английском, которые она не смогла прочесть, но сохранила на всякий случай. Остальное она сожгла вместе с простынями со смертного ложа. Сомнений не было. Призрак привел ее сюда, и она должна посвятить себя воспитанию Франсуа. Пугало ее только то, что он может умереть, как карлик, или заразный гул за окном заберет его от нее. Она бы предпочла жизнь в деревне, где можно спокойно думать о спасении, но отсутствие корней непременно заметили бы, и сплетни помешали бы будущему.

Годы странствий не были к ней снисходительны. Колени и щиколотки стали шишковатыми, ноги искривились, как корни. Скоро Жоржина уже не могла выходить из дома. Франсуа был у нее на посылках, а она сидела около радио, погруженная в дрему, и просыпалась только на звуки аккордеона. Иногда мальчик притворялся, что хочет спросить об отце, просто для того, чтобы услышать те, другие, приукрашенные истории – об Эрве Эрве, поборовшем чемпионов из дальних стран – le Suède, le Gèant, le Russe Noir[39], – или о мускулистом мальчике и его хрупкой сестре. Истории о невероятной любви его волновали.

И только когда Франсуа исполнилось шестнадцать, он начал сомневаться. И подсчитал года. Бабушка искала его семь лет, сакральное число, а потому подозрительное, а ему было шесть. Он узнал из энциклопедии, что созревание плода длится около двухсот восьмидесяти дней, чуть меньше, чем девять месяцев. Он занялся вычислениями и выяснил, что если отец явился ей в виде призрака, это должно было случиться в недели зачатия. Но Франсуа смутно припоминал, что даже в последние месяцы жизни мама все еще ждала. Иногда в теплые летние вечера она была уверена, что отец вот-вот вернется, и просила Франсуа подкрасить ей лицо – руки тряслись, и она научила его делать макияж. Они вместе изучали ее отражение, пряди ее волос на коже казались живыми. С ненужной медлительностью он подводил ей губы и глаза, румянил щеки, каждое ласковое минутное движение тянулось по лицу, так что дыхание ее становилось свистящим, словно от удовольствия. Потом они сидели на крылечке, ожидая отца, а вокруг них в заходящем солнце вились комары, летевшие с полей, подобно дыму.

В первый день рождественских каникул он занялся исследованиями. Резкое похолодание покрыло окна инеем, и бабушка сдалась сонному оцепенению у батареи. Недалеко от их квартала строился Stade Olympique[40], из-за громыхания кранов, грохота грузовиков с цементом и отбойных молотков она его не слышала. На дне мешка для шитья, рядом с запасными четками, он нашел связку писем.

В школе он овладел зачатками английского, достаточными для того, чтобы понять смысл написанного. Дорогая Мадлен, так начиналось каждое письмо – и продолжалось упоминаниями шахтерского городка или строительного проекта на Юконе или Аляске. В письмах говорилось о деньгах; он обещал вернуться к зиме, если все сложится удачно, и в каждом письме в какой-то момент он спрашивал о маленьком Фрэнке. Как там малыш Фрэнк? Подрастает ли? В самых смутных, далеких закоулках памяти Франсуа находил воспоминание, что отец называл мать Мадлен. Каждое письмо было подписано: «Фрэнк» и на каждом значился иной обратный адрес в Юконе, Саскачеване или в Британской Колумбии; два письма пришло из Альберты, одно – с Аляски. В нескольких упоминалось о болезни матери, и отец спрашивал, принимает ли она лекарства. В последнем письме в связке он прочел: «Передай Фрэнку привет, или ты все еще настаиваешь на имени Франсуа?»

Снегоуборочная машина тащила по улице скребок. Стоял безжалостный зимний день, на снежных наносах сверкало солнце, батарея гудела и шипела. Вдали слышался грохот отбойных молотков. Бабушка храпела с открытым ртом, были видны коричневые коренные зубы.

Он достал учебник английского. Тщательнее, чем за все годы в школе, он написал короткое письмо, где объяснял, кто он такой, что мать умерла и что он ищет отца. Он повторил письмо одиннадцать раз, по каждому из адресов, останавливаясь только затем, чтобы потереть затекшую руку. Потом стащил деньги из банки под раковиной. Он запечатал конверты непослушными от холода пальцами и за несколько минут до мессы отослал письма.

Тем летом Франсуа не получил ни одного ответа. Слишком маленький для своего возраста, он продолжал исполнять обязанности служки при алтаре, и отец Вильбро, который прикладывался к фляжке, а после литании косил вбок, как водитель грузовика – на обочину, почти не обращал на него внимания. Зато перестал передавать им деньги, а бабушка стала слишком плохо видеть, чтобы шить, и на пособие по безработице еле могла платить за квартиру и покупать еду. Она уже не была женщиной, чьи нравоучения очищали гнев Божий.

Станешь ли ты наконец священником? – спрашивала она и повторяла, что священники получают пожизненную стипендию.

Франсуа подумывал о работе, но понятия не имел, с чего начать, так как выглядел слишком молодо. Деньги обещали возможности, свободу, приличную одежду, обратный билет в прерии. Нужна ли ему причина желать всего этого?

Решение пришло за несколько дней до окончания учебного года. После мессы Филипп, другой алтарный служка, показал ему объявление в газете: двести долларов юноше, готовому не спать в комнате без света.

Тут есть предложения и получше, сказал Филипп, и, читая объявления, Франсуа согласился, что испытывать на себе лекарства – дело совсем неплохое. В конце концов, лекарства приносят пользу, решили они.

В те три недели летних каникул, когда солнце высушило аллеи и девушки надели одежду, которую они хранили только для этого времени, они с Филиппом попытались получить работу по объявлениям, но их не взяли из-за возраста. После отказов они гуляли по Мон-Роялю, глазея на целующихся на траве хиппи. В десятицентовом кинотеатре они посмотрели жуткий фильм про путешественников во времени.

Они предприняли пятую попытку получить место, где нужно было испытывать на себе спреи от насморка. Коридор был заполнен студентами и бездомными. Пока Филипп получал анкеты, какая-то проститутка – Франсуа был абсолютно в этом уверен – присела рядом с ним. Он видел их пару раз, слоняющихся по улицам в виниловых костюмчиках, но даже для guidoune[41] эта выглядела странно: майка с облезающими буквами «Нью-Джерси», белые, ковбойского фасона, сапоги с серебряными заклепками и кисточками. Было заметно, что у нее «куриная грудь», а плечи развернуты, будто с нарочитой элегантностью. Следы помады на кривых зубах. Волосы у нее были черные и жидкие, с челкой до глаз. Она не носила лифчик, и сквозь букву «и» в слове «Джерси» Франсуа увидел выпирающий сосок. Он отодвинулся подальше.

Я не кусаюсь, сказала она с акцентом северянки. Она поправила юбку. Говорила она в нос, и Франсуа подумал, что спрей, который, возможно, ей доведется испытывать, исправит этот недостаток. Он присоединился к Филиппу у конторки, где узнал, что шансов у них нет. Они ушли, а через несколько дней, когда Франсуа показал другу рекламный листок, который он нашел в телефонной будке: «Исследование предпочтений, оба пола, возраст любой», – Филипп заметил, что это настоящая работа. Ты, наверное, будешь пробовать сок, заключил он, когда прочел рекламку.

Адрес был в центре, странный небоскреб, похожий на космический корабль из цемента и гнутого стекла с обтекающим его зубчатым орнаментом. Франсуа вошел внутрь и поднялся на лифте на четырнадцатый этаж. Офис, который он искал, был заполнен гудящими компьютерами, проводами, перепутанными под столами, мигающими экранами, а на стенах висели графики. Половина люминесцентных ламп на потолке перегорела; человек скользил взглядом по буквам и цифрам на пачке бумаги, сложенной гармошкой, переходя от одного листа к другому, не разрывая ленту. Стоявшая на столе рядом с ним пепельница была до того забита окурками, что походила на морского ежа.

Чем я могу вам помочь? – спросил человек, не отрываясь от чтения. Комната пахла дымом и свежей краской.

Я пришел на исследования, выдавил Франсуа на плохом английском.

Да, конечно. Человек говорил размеренно, двигался быстро, механически. У него было лошадиное лицо, невозмутимое и без морщин. Он взял анкету. Сколько вам лет? Четырнадцать, пятнадцать?

Восемнадцать, ответил Франсуа. Глаза человека вспыхнули и погасли, он снова опустил голову к бумаге. Он записал «пятнадцать» и подвинул анкету к Франсуа.

Никаких особых требований, просто постарайтесь писать правду. Это конфиденциально.

Франсуа поставил птички в квадратиках и нацарапал ответы: религия, образование, раса, предпочтения в еде, цель, с которой ищет работу. Другие цели в жизни. Вы девственник? Гомосексуалист?

Когда он заполнил анкету, человек предложил Франсуа следовать за ним. Он открыл дверь.

На первый взгляд темнота казалась кромешной. В комнату не проникало снаружи ни капли света. Франсуа успел пройти несколько тестов, прежде чем смог различить выкрашенные черным стены.

Минутой позднее человек вкатил большой проектор. Он пересек комнату, дошел до пустоты и опустил экран.

Это тест на предпочтения, сказал он. Поскольку для вас это впервые, мы начнем сначала. Если вы вернетесь, я дам и второй тест. Двадцать долларов за каждый.

Хорошо, сказал Франсуа, отлично.

Человек принес коробку и что-то, похожее на навороченный футуристический пылесос. Он включил прибор, и зажглись красные лампочки. Он вставил шнур с обратной стороны прибора. Шнур уходил в дырку в стене.

Шланг не производил сосущего звука, но слегка гудел. Человек вытащил из коробки пару грубых резиновых трусов с веревочным поясом. Впереди на трусах находился круглый штепсель, к которому человек подсоединил шланг. Ну вот, сказал он, теперь вы можете спустить штаны. Франсуа неохотно спустил штаны, расстегнув пуговицы. Воздух поласкал его бедра, и ноги покрылись гусиной кожей. Vingt dollars, сказал он сам себе.

Трусы тоже, сказал человек. Это не больно.

Комната оставалась темной. Франсуа спустил трусы. Его мошонка затвердела. Человек наклонился и поправил мягкую, упругую резину. Когда шланг нежно, как рот, сосущий палец, втянул его, Франсуа вздрогнул. На пылесосе замерцал зеленый огонек. Человек покрутил трусы, огонек не погас. Хитрая штуковина издала низкий, почти успокаивающий звук.

Считайте от одного до ста тридцати двух, дюжинами, потом сначала и так все время. Ни о чем не думайте, просто считайте. И смотрите на картинки.

Он вышел и закрыл за собой дверь. То, как свет исчез из мрака, напомнило Франсуа научно-фантастический фильм, где герой собирался телепортироваться в будущее, населенное лишь прекрасными одинокими женщинами. Проектор щелкнул, на экране появился слепящий квадрат, потом еще один. Возникло изображение дерева, ветки которого согнулись под тяжестью яблок. Франсуа сбился со счета на семидесяти двух, и ему пришлось закрыть глаза, чтобы насчитать восемьдесят четыре. Проектор загудел и щелкнул. В развороченном сарае стоял козел, его ноги были слегка расставлены, будто он остановился как вкопанный. Козел наклонил к камере морду в черных полосках. На голове у него торчали длинные изогнутые рога.

Франсуа продолжал считать, а каждый щелчок приносил новые картинки – надкусанное яблоко, чашу с блестящими вишнями, волосатую мужскую ногу с желтыми вросшими ногтями, собор Парижской Богоматери, горы, пуанты балерины, вид Нью-Йорка с высоты птичьего полета, мятую рясу, мыльницу в виде домика, розу, брусок тающего льда. Потом проектор выключили, и Франсуа оставалось париться и ждать, пока с него не сняли трусы.

Зачем мы те… э… это делали? – спросил он, моргая на свету в офисе, который раньше казался темным. Мошонка и бедра ощущали приятную прохладу.

Смысл всего этого, сказал человек, в изучении сублиминальных реакций.

Что значит «сублиминальных»? – спросил Франсуа, но человек помахал рукой и ответил на плохом французском, еще более таинственно, что аппарат измеряет изменения по мере возбуждения.

Пока Франсуа соображал, что это значит, человек достал из ящичка двадцать долларов. Не забудь вернуться через три дня, сказал он. Второй тест – это нечто особенное.

В каком смысле?

Сам увидишь, сказал человек и отдал ему деньги.

Пока тянулись морозные январь и февраль, письма Франсуа пересекли страну, добравшись до несуществующих меблирашек, до почтовых отделений в тихих городках с давно построенными заводами у песчаных дамб. Письма без обратного адреса хранили месяц или два, а потом выбрасывали. В этих городках долго жил некий человек, отстраивая заново свою жизнь. Он гремел дверью в пансионах. Он десятилетиями помнил по имени всех девиц из давным-давно прогоревших борделей.

Почти сорок лет он искал работу от Онтарио до Аляски – работу шахтера, лесоруба, строителя дамб и трубопроводов. Он жил с полуэскимоской из-под Фэрбенкса, у которой было от него двое мальчиков, с ирландкой в Ванкувере, жил и с другими, рожавших детей всех рас и цветов, и с француженкой в Манитобе, которая нравилась ему больше всех, сын тоже был от него – вне всякого сомнения. Однажды, когда он заехал к эскимоске, ее там не оказалось, а дом занимала другая семья. Ирландка умерла от пневмонии, а ее детей, как он слышал, раздали по сиротским приютам. У нее была дочь от него, как она заявляла, и именно эту девочку он однажды вдруг вспомнил, лежа с проституткой. Молодая женщина встала и подошла к зеркалу. Она надела летнюю шляпку, взяла длинную ленту и обвязала поля, так что концы свисали на ее голые плечи. Постепенно он осознал, что уже это видел: дочка, которая предположительно была его и которая таскалась за ним по пятам, куда бы он ни шел. Как-то раз, стоя в дверном проеме, она натянула на себя шляпку и обвила ее лентой. Сейчас ей должно быть столько же, сколько девушке у зеркала, она была рыжая, а у этой волосы темные. Он встал, оделся и весь день ехал в Ванкувер. Он посетил каждый приют, но забыл, сколько прошло лет, а она уже выросла, или умерла, или ее удочерили. Потом он помчался в Манитобу. Дом снимала другая семья, женщина и сын исчезли.

Работа держала его трезвым, но по мере поисков появилось больше времени и причин для пьянства, пока поиски не превратились в скитания. В детстве он был самым маленьким в семье; случалось, в холодные зимы суставы у него болели и опухали, пока не становились похожи на старческие, а колени и локти напоминали луковицы. В тот день, когда доктор предрек, что он станет калекой, он выполз из дома к поленнице. Он вытащил самое большое полено, которое мог поднять, и стал его выжимать. Каждый день он упражнял в лесу свои сучковатые руки. Несмотря на боль, он смог вырвать гнилой пень и раскрошить его. Мускулы приняли форму кривых костей, и он двигался неуклюже, но уверенно, как рыцарь в доспехах. Он верил, что боль при этих подвигах его только укрепила. Но видение девушки, повязывающей ленту, подкосило. Дома, которые он построил, обветшали, и, куда бы он ни возвращался, никто его не помнил. Он продал все имущество, чтобы хватало на выпивку. Он пересек прерии на товарняках. Последние весенние дожди взбаламутили распаханную землю так, что она начала отражать небо. Иногда он просыпался и видел безымянные пустые пространства. Сквозь тучи пробивался слабый свет; но он не был религиозен. Он вспомнил очередной город. Клерк в пансионе его узнал и стал рыться в кипе писем, пока не нашел одно, пришедшее недавно и потому запомнившееся. Фрэнк, сказал он. Точно. Вы останавливались здесь в шестьдесят втором? Фрэнк кивнул и взял письмо. Бывают же на свете люди, которые ничего не забывают.

На следующий день после теста на предпочтения Франсуа болтался по городу, спрашивая себя, чего бы такого пожелать, чего он еще не изведал. Он миновал слепого с собакой-поводырем, магазины с витринами, уставленными банками фиников и маслин. Может ли тело тосковать по тому, чего оно не пробовало? А душа?

Около дома он заметил коренастого мужчину, сидевшего на металлической лестнице. Локти опирались на колени, а узловатые ладони были прижаты друг к другу.

Мальчик, невнятно пробормотал он по-английски. Живет ли тут, наверху, юноша по имени Франсуа или Фрэнк?

Франсуа унюхал спиртное. На мужчине была новая рубашка, застегнутая до шеи, но куртка не отличалась чистотой.

Фрэнк?.. – повторил Франсуа.

Я стучал в верхнюю квартиру, но старуха не открыла дверь.

Квартира, смог выдавить Франсуа. Горло саднило. Тот парень, сказал он, давно уехал.

Он внимательно рассматривал опухшее лицо мужчины, пятна на его куртке, дешевую рубашку, нос с прожилками. Может, помер, добавил Франсуа. Под машину попал или еще чего.

Мужчина встал. Облизал губы. Его шершавые щеки собрались морщинами под глазами. Он с трудом спустился по лестнице короткими неуклюжими шагами и заковылял по улице.

Франсуа вошел в дом, миновал бабушку, сидевшую с полузакрытыми глазами. Он упал на кровать и вцепился зубами в рукав, чтобы заглушить рыдания, и лежал так, пока ему не стало безразлично, что кто-то его услышит. Потом он встал и, сбежав по ступенькам, понесся по улице, но человек исчез.

Каждый день всю неделю он шел к гудящему фундаменту Stade Olympique, а потом – к Святому Лаврентию, к Атремону, где катали коляски еврейки в платках поверх париков. Он видел итальянцев, с криками загружавших грузовики. Он видел китайцев, сидевших в вонючих мясных лавках. Он исследовал улицу Сан-Катрин – от обшарпанных домов Ошлаги до широких, идеально подстриженных газонов на западе, где гуляли белокурые английские девочки. Он прогуливал мессу.

Во время одной из таких прогулок он увидел ту проститутку, которая сидела рядом с ним в клинике. Она заметила его первая и сказала, что у него потерянный вид. T’as l’air perdu. Ты ведь тот парень, которого я встретила на прошлой неделе?

Oui, ответил он. Когда он спросила, что он делает, он признался ей. Гуляю. Она предложила гулять вместе. И представилась: Эрнестин. Сначала они говорили о медицинских экспериментах, что появилась потребность в тестах на противозачаточные средства, и она несколько раз получала работу, учитывая род ее занятий. Она остановилась и серьезно на него посмотрела. Он кивнул. Потом она засмеялась и спросила, откуда он. Он опомнился, только когда сообразил, что выложил ей все – о прериях, о матери, об отце, о двадцати полученных и нерастраченных долларах, о том, что следовало быть добрым, но не получилось, и что он желает того, чего и сам не знает. Казалось, слова никогда не иссякнут.

Может, ты хочешь есть? – спросил он, а она ответила неожиданно писклявым голосом: «Ага». Первый же ресторан оказался итальянским, и они заказали по тарелке спагетти, наворачивая макароны на вилки, и пока один жевал, другой говорил.

Все ненавидят мою профессию, сказала она. Хотя даже Иисус всегда был окружен comme il se tenait, такими, как я. Не то чтобы мне нравилось то, что я делаю. У меня нет выбора. Но я учусь. Она посмотрела на него со значением. Внутри я совсем не такая плохая, сказала она, похлопывая себя по деформированной грудине, просвечивающей сквозь тесную блузку.

Эрнестин рассказала, как сбежала из дома. Она влюбилась и приехала в Монреаль, а когда парень ее бросил, родители от нее отказались. Она говорила и взглядом выражала переполнявшие ее чувства. Она рассказала Франсуа, что католики подлые, что мать ее тоже католичка, а назвали ее Эрнестин в честь тетки-монахини, которую тоже назвали в честь тетки, тоже монахини. Франсуа представил себе череду поколений монахинь с куриной грудью, и все Эрнестин – вроде снежинок, вырезанных из сложенной вчетверо бумаги.

Но я никогда и ни от кого не убегала, сказала она. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Oui, ответил он. Absolument. Oui.

Она прищурилась. Во что-то и я верю. И чтобы верить, не обязательно быть католиком.

Я знаю, сказал он.

Думаю, мы очень похожи, ответила она. Они доели. Ладно, мне пора. Уже поздно. Она написала адрес на салфетке. Вот что, если захочешь зайти, нет, не за этим. Pas comme за. Просто поговорить или вообще, если станет одиноко. Случается же такое. Но не слишком поздно. Она улыбнулась, будто увидела что-то за его спиной. Ты мне нравишься. Bonne nuit. Когда она целовала его в щеку, он скосился на ее крашеные веки и вздернутый нос. Bonne nuit, повторила она. Он посмотрел на адрес, написанный почерком с петельками. Но только когда она отошла далеко, он заметил, какие у нее тонкие ноги.

Когда он пришел на «что-то особенное», тот человек все еще сидел в одиночестве, загадочный и неторопливый, все так же просматривал бумаги, будто не было этих нескольких дней.

Заходи, пригласил он, но заставил Франсуа ждать. Все повторилось, но без проектора. Франсуа снял штаны и надел резиновые трусы. Его обхватил вакуумный шланг. Зеленый огонь мигнул и застыл, и человек залепил лампочку кусочком изоленты. На этот раз он принес пухлые наушники.

Надень их на голову и начинай считать.

Он закрыл дверь.

От темноты Франсуа затошнило. Он заморгал, но глаза отказались повиноваться. Потом из наушников послышалось поспешное дыхание девушки, так близко, будто она находилась в комнате. По явному ужасу в ее хрипах он смог вообразить ее.

Он продолжал вращать глазами, чтобы не упускать из виду бегущие ноги, рот, из которого вырывались ужасные вздохи. Последовательность кадров прервали другие ноги, эти шаги были тяжелее и быстрее. Потом девушка закричала, и послышался глухой, почти неслышный звук падения тел.

Давай, давай, послышался мужской голос. Сука! Потом только звуки – разрываемая, казалось, по всему телу одежда, визг, как будто ей затыкали рот. Потом последовало молчание, шуршащее и царапающееся. Потом вернулось дыхание. Его, ловящее воздух, походило на человеческое только тем, что почти превращалось в слова, ее – на пронзительный крик. Франсуа почувствовал болезненную эрекцию. Мужчина хрюкал все быстрее, а она дышала в судорожном ритме, изредка непроизвольно постанывая. Скребущий звук ткани о бетон утонул в отдаленном сигнале машины. Где-то со стуком опустилась оконная рама. Все кончилось тяжелыми мужскими шагами в тишине, наступившей слишком быстро. Шаги просто оборвались.

Зажмурившись, Франсуа прислушивался к ее стучащим зубам, к последним всхлипываниям и стонам.

После приличествующей паузы вошел человек и освободил его.

На улицу Франсуа вышел уже с деньгами. Мимо проносились машины. Косые лучи солнца освещали граффити и заделанные кирпичом окна, голубей на подоконниках и белые пятна помета от этажа к этажу. Он зашел на заправку на углу и попросил у кассира ключ от туалета. Гудела лампочка. Плитка на полу была грязная. Туалетная бумага свисала с края унитаза.

Он снял рубашку и положил ее на раковину, а потом взглянул в зеркало. Стянул брюки и трусы. Он хотел услышать голос девушки, но в туалете стояла удушливая вонь. Он приблизился к зеркалу. Открылись ребра и вкрадчивый стук сердца под ними.

Небеса за окном отказывались темнеть. Он пошел по Сан-Катрин, минуя фанеру в витринах заброшенных магазинов, пыльные ступени и треснувшие окна, покрытые сетками изоленты. Центр города был переполнен толпой, звучали пронзительные голоса, громко сигналили водители.

В церкви вот-вот должна была начаться вечерняя месса, и несколько человек еще ожидали исповеди. Франсуа стоял между скамьями и смотрел на святых, вырезанных в стене. Для них вера оказалась чем-то ужасным, болезненным и обособленным, и он задумался о том, были ли они избранными или Бог просто уже был в них, подобно недугу. Он вошел в исповедальню и сел. Дерево на другой стороне перегородки скрипнуло. Вильбро говорил то же самое, что и всегда. Застоявшийся сигаретный дым и запах лака вдруг вызвали тошноту. Вильбро стал повторяться, и Франсуа опустил заслонку. Он вышел из церкви и, дрожа, встал, задыхаясь на холоде. Он нашел адрес Эрнестин и деньги в кармане. Садилось солнце. Ветер с далекой реки шелестел листвой придорожных деревьев. Старики вышли на последнюю за день прогулку.

Квебек – Онтарио – Манитоба – Саскачеван – Альберта – Британская Колумбия

1977–1981

В двадцать лет Франсуа был все так же мал ростом, обзавелся редкими, как у китайца, усиками, а шевелюра его была неумолима, как у грека. Он давным-давно бросил работу служки при алтаре и когда сказал об этом бабушке, та ничего не ответила. Обызвествление, которое в конце концов добралось и до ее сердца, к тому времени уже добило мозг. Иногда ее глаза загорались, и она разражалась сентенциями о том, что церковь утратила бдительность. Les jeunes curés d’aujourd’hui![42] – горько сокрушалась она, как будто ее внук был одним из них. Но гневалась она лишь по привычке. Она не замечала отсутствия Франсуа, а он никогда не рассказывал об амурных приключениях, которые пережил за последние четыре года, и о своей первой любви – к проститутке с выпирающей грудной клеткой по имени Эрнестин. Потом бабушка умерла, сойдя с дистанции в противоборстве с веком, а век промчался дальше, неся Франсуа на спине. Франсуа продал фамильную Библию антиквару за два доллара.

В первую ночь он объяснил Эрнестин, что ничего, во что он верил, никогда не существовало – ни великого семейства, ни лучезарного отца: плоть всегда торжествовала над хлипкой душой. Он поведал ей о глубоком смятении, о своей внутренней силе. Не будучи семи пядей во лбу и действуя скорее интуитивно, она сбросила свой убогий халатик. Соски у нее были великоваты для ее грудей, а бельишко растянулось – слишком уж часто его снимали и надевали. Так и годы прошли.

После смерти бабушки он стал жить с Эрнестин. К тому времени он вовсю наслаждался жизнью лабораторной крысы, разве что ему наскучили ночные прогулки и одинокие вечера. Так ли уж плохо, если мужчины ищут дешевых удовольствий? Эрнестин нечего было рекламировать – она не была ни горячей азиаткой, ни пышнотелой черной, ни стройным импортным товаром из России. Она была доморощенная la pute générique[43]. И должен ли он беспокоиться из-за того, что ведет жизнь подопытного кролика, если жизнь эта беспечна и легка? В лучшем случае он потягивал газировку, комментируя ее привкус и количество углекислоты, угадывая популярные марки. Но деньги платили именно за «худшие случаи» – за то, чтобы он запивал таблетки пивом, мучился от головной боли и отрыжки и пускал по ночам такие ужасные ревущие газы, что Эрнестин удирала из постели как подорванная. Он ел протеиновые смеси и крутил педали велотренажера, а люди в белых халатах под анестезией брали образцы мышц с его бедра. Однажды какое-то лекарство оказало побочное действие, и он неделю не мочился. Он испытывал позывы, но напрасно простаивал над унитазом. Когда он спросил у исследователя, проводившего испытания, куда девается его моча, тот пожал плечами. Чудеса человеческого тела, чудеса науки, сказал ученый чуть ли не радостно.

Франсуа вышел на улицу и, осоловело глядя вокруг, подлечился хот-догом. Солнце удлиняло тени, а его дом теперь был рабочим местом.

Эрнестин тогда предупреждала его, что она – человек пропащий, что он достоин лучшего, но он не соглашался. В церкви он больше не появлялся. Теперь он вспоминал иные истории, те, что никак не были связаны с бабкиной религиозной болтовней, – о борцах, о воинах. Есть ли в нем хоть капля героической крови Эрве, в конце-то концов? Его ли это имя, несмотря на то, что Франсуа обходился без него первые шесть лет – сумбурных, но многогранных? Он вспоминал ветер прерий, солнечный свет, прорывающий сквозь облака с мощью геологических потрясений. Монреаль хотел привить ему вечные вопросы века. Они с Эрнестин представляют ценность, покуда целы их тела. Когда в город нагрянула Олимпиада, дела пошли на лад, и поскольку стадионы предоставили свои богатые охотничьи угодья, прежде одинокие пьяницы теперь шатались толпами. Когда Франсуа наконец добирался домой, Эрнестин спала, и от ее бедер исходил запах антисептика.

По вечерам им удавалось выбираться на пикники в парк; они рассказывали друг другу одинаковые истории: она вспоминала север, он – запад, где прошли их детства. Когда из-за приема очередного лекарства у него поднималась температура, он блаженствовал: ведь тогда она должна была высвободить ночь и нянчиться с ним. Dorloter, говорила она, j’va dorloter mon tit bébé[44]. Она прибиралась, зажигала дешевые благовония и читала бульварные романы, и порой даже в лихорадке его кровь вскипала, и тогда она издавала единственные стоны любви, которые слышали соседи.

В конце концов он начал интересоваться ее клиентами. Он и сам не знал почему. Это его мучило. Как-то после приема таблетки он показался медсестре, и та заметила: я не знаю, вы ли тут причиной или лекарство так подействовало, но давление у вас ужасно высокое. Он соврал: Non, pas moi[45]. Он вернулся домой в пять утра и дрожащими руками схватил Эрнестин за плечи. Она была только после душа, но пахла, как тренажерный зал. Эрнестин позволила ему восстановить право обладания, затем обессилела и не отшвырнула его, вцепившись в волосы. Она заплакала, как маленькая девочка, нос опух. Je t’aime[46], всхлипывала она, гладя ему шею. Ему хотелось содрать черные шторы, выплеснуть квартиру на улицу. Там шуршали шины, раздавались гудки, скрип тормозов, грохот грузов. Изможденный ночным созерцанием пустой улицы из-за пластиковой стойки забегаловки с гамбургерами, он прислушивался к занимающемуся дню. Это был он. Мир, открывающий свое звучание и свет без них.

Наконец он сказал ей, что надо все изменить. Больше никаких клиентов, никаких экспериментов. Нужно ехать на запад, пока не поздно. Он описывал ей красоту закатов над прериями. Но когда на следующее утро вернулся, все было кончено. Сорванные шторы кучей валялись на полу, хлипкая мебель была раколочена, и лежала записка: «François, tu es trop bon. Je ne t’aime pas. Au revoir»[47].

Он выстирал и снова повесил занавески, а крошечный чайный сервиз расставил на бандане в «огурцах». Вернул любовные романы на хлипкую, как полочка для специй, этажерку. Теперь он спал в кровати, которую ненавидел. Он не мог на нее смотреть, ему было противно лишний раз повернуться с боку на бок. Забытое ею карманное зеркальце собирало свет, который пробивался сквозь шторы. Сквозь вентиляцию под потолком проникали звуки просыпающихся, собирающихся на работу людей. Как часто он видел этот город подвешенным в утреннем свете, несущих миллионы таких же комнат, спящих грезящих тел, равнодушных друг к другу, столь многочисленных, что Бог не в состоянии коснуться их всех, как не может закатное солнце прерий коснуться простершихся к нему трав – острие одной травинки теряется в тени прочих.

Он съехал, не дожидаясь срока окончания аренды, и отправился автостопом куда глаза глядят. С каждой милей Франсуа чувствовал, как он сам раскрывается, вбирая в себя реки и горы. Во время своих ночных прогулок он беседовал с хиппи и понял, как им хочется именно этого, – и они спят, едят, любят друг друга, курят траву. Он благоговел перед их доверием, считал само собой разумеющимися их силу и астральные совпадения, которые допускает бродячая жизнь. Он воображал, что далеко отсюда, на бескрайней канадской земле найдется место и ему.

Дольше всего он ехал с одним дальнобойщиком, который делился с ним кофе и сэндвичами, а однажды бесконечно длинной ночью признался Франсуа, что любит одеваться как женщина и болтаться в таком виде возле стоянок. По радио крутили «Аббу», радость от доброты мира вспыхивала в душах, словно огни встречных фар.

До Торонто Франсуа добрался почти совсем без денег. Снял промозглую комнатенку в пансионе и всю зиму и весну проработал судомойкой; он довольствовался объедками и практиковался в английском, общаясь с помощниками повара. Он был несчастен и одинок, подрабатывал расчисткой снега и берег каждый пенни. Стараясь не вспоминать об Эрнестин, он предавался мечтам, чтобы не пасть духом.

Полтора года спустя он накопил достаточно, чтобы купить видавший виды зеленый «Форд». Машина была с деревянным жилым прицепом; едва увидев его, Франсуа подумал о том, что чувствует черепаха, неся на спине свой дом. Наконец-то наступила весна, и он снова отправился в путь, на запад. Сеть заливало дождем, и грузовик начинал чихать, впрочем, тут же высыхал от жара собственного мотора. Проезжая Манитобу, Франсуа подумал о своей бабушке-страннице. Он представил себе ее призрак на фоне пейзажа, всю силу ее неуклонного медленного продвижения вперед, навстречу вечности.

Следующие несколько недель он жил с ощущением, что его путешествие не бесцельно. Каждый день казался откровением. Выбоины на шоссе отдавались нежным покачиванием сиденья. Закатное небо стекало в бескрайнюю красильную кадку за краем земли. Запахи полей и трав, ветер и дребезжание кузова пробуждали старомодное ощущение, будто он катит куда-то на телеге. Вечерами он сворачивал на заросшие проселки, где молодой коровяк так и пер сквозь сухие прошлогодние ошметки. Шины грузовика сминали дикие ромашки, и Франсуа сидел в темноте, вдыхая напоенный ароматами воздух.

Иногда во время своих скитаний он останавливался на обочине и шел пешком в распускающиеся всходы полей и стоял там, щурясь на солнечные блики. Он пытался восстановить последовательность событий до того, как явилась бабушка со своей примитивной мудростью. Он думал, что в его природе заложено вечное возвращение к истокам, но деньги иссякали, и он осознавал, что возвращаться ему некуда и не к чему. Теперь это казалось очевидным, но порыв найти то, что он потерял, владел им так долго и был так силен, что он никогда не задумывался, что будет делать. Как долго еще сможет он скитаться в прериях? Мир, казалось, вопрошал его, кто он такой, его провожали свинцовые взгляды фермеров, внимательные прищуры пастухов. Компания хиппарей ехала автостопом на запад, направляясь в Британскую Колумбию. Они упоминали рай земной, Эльдорадо. Ухмыляясь, они спросили, куда он путь держит.

Три недели пролетели незаметно, и Франсуа внезапно почувствовал, что забрался слишком далеко, к самым горам. Он останавливался на ночлег на берегах озер и рек. Сидя в одиночестве, он чувствовал себя стертым с лица земли: в глаза, будто свет, лилась правда о беспредельности этой каменистой земли, и вскоре в голове не осталось места для него самого. Он искал иную правду, такую, которая могла бы включить в себя и его, но в конце концов ничего не нашел, кроме денег. Раскалившись, двигатель его грузовика заглох, потрескивала горячая сталь, дым сочился сквозь каждую щелку. Чуть помешкав, он все же решил отправиться пешком за помощью. Взбираясь по горной дороге, он поднял взгляд от затоптанных, обтерханных обшлагов своих джинсов и словно увидел себя с высоты небес – маленькое пятнышко между скал, и утесов, и деревьев. И ни гроша за душой.

Всю следующую неделю Франсуа ночевал то тут то там, пытаясь договориться с механиками в городках, расположенных вдоль двух бегущих бок о бок дорог. Какой-то человек сжалился и согласился ему подсобить. Но либо тот уединенный проселок в долине был неотличим от тысячи других, либо грузовик испарился. Пейзажи наплывали волна за волной, до тех пор, пока звук от переключения передач не пробрал до костей. В конце концов Франсуа поблагодарил попутчика. Он открыл дверь, и подошвы его ботинок коснулись битого асфальта. Как потом оказалось, он пошел пешком на запад.

Первую свою работу он нашел в долине неподалеку от Мишн, в часе от Ванкувера. Пожилая польская чета искала работника для уборки сена и чистки дренажных труб. Они платили ему по двадцать долларов ежедневно и позволили жить в гнилой хибаре на дальнем краю фермы. Летнее солнце созрело, как золотой плод, и ему казалось, что он наконец нашел свой рай земной. Но как-то среди ночи вскочил: колотилось сердце, пот выступил на груди, хотя он не мог припомнить ни тревожного сна, ни постороннего звука.

Натянув джинсы, Франсуа вышел из своей лачуги в росистую траву. Он углубился в заросли, склоненные над потоком. В сумраке квакали древесные лягушки. В прошлогодней листве прошелестел кто-то безобидный – ондатра или сурок, на слух показавшийся громадным зверем. Небеса стали глубже и закружились: он поднял голову и покачнулся, вбирая легкими холодный воздух, струящийся от почти незаметной реки. Деревья вскидывались навстречу созвездиям. Он ощущал оцепенение, отстраненность, одиночество, бесцельность. Он сказал себе: пусть все идет как идет, он будет работать и находить утешение в природе.

Наутро пришел старый поляк.

У нас проблемы, сказал он.

Что?

Проблемы. Городская газонная фирма скупает нашу долину под дерн.

А чего это? – спросил Франсуа.

Дерн? Это трава. Искусственные газоны. Ярко-зеленые. Продаются в рулонах. А здесь намывная почва, как им и надо. Влажный. Для такой травы – самое то. Отличные условия. Они хотят все это убрать подчистую и засадить дерном до горизонта. Мне б знать об этом, когда я еще моложе был, я б и сам так сделал.

Тогда в чем проблемы?

Ох, вздохнул старик, они перекупили наши закладные – выкупили нас с потрохами и теперь хотят, чтобы мы отсюда убрались. Как ты, наверное, догадываешься.

Но Франсуа не принял всерьез весть о каких-то головорезах, желающих производить травяные рулоны. Старик предупредил его, что некоторых соседей силой принудили к продаже, что эти люди шастают по округе, так что надо поберечься. Той же ночью Франсуа видел, как на краю поля, похоже, горел какой-то сарай. А потом послышались отрывистые звуки выстрелов.

Как-то под вечер, идя в магазинчик на заправке, чтобы пополнить запасы овсянки и вялых прошлогодних яблок, он заметил на дороге подъезжающий «Бьюик» и вспомнил, что сегодня среда, хотя понятия не имел, почему это важно. «Бьюик» бесшумно двигался в тени окрестных деревьев, решетка радиатора сверкала, точно ряд железных зубов. Автомобиль притормозил рядом с Франсуа – их разделял только кювет. Стекло опустилось, свернув отражение гор. Нос у водителя был давным-давно переломан на две отчетливо выраженные ступени, а губы – нависшие, толстые.

Франсуа, произнес он, как будто они знакомы. Меня попросили передать тебе, чтобы ты освободил халупу. Она больше не принадлежит старикам, так что пора сматывать удочки.

Я не мешаю кому-нибудь?

Чего? – переспросил водила.

Не мешаю кому-нибудь?

Водила стряхнул пепел с сигареты, постучав ею о боковое зеркало, и молча изучал свое отражение.

Ты что, Франсуа, вздумал голову морочить?

Мне некуда идти. Что мне делать, а?

Слушай сюда. Я ни фига не знаю. Меня просто послали сказать, чтобы ты валил. Или я переломаю тебе ноги. Врубился?

Он раздавил сигарету и стал катать фильтр между пальцев. И, отъезжая прочь, все пялился на Франсуа, пока тот не отвел глаза.

Через два дня Франсуа проснулся в своем сарайчике после долгого послеобеденного сна. Стариков-поляков и след простыл, так что ему нечем было заняться. В окне висело заходящее солнце, он был уверен, что что-то слышал. Он встал и прислушался. Ему хотелось помочиться, наверное, все дело в этом. Подойдя к двери, он заметил кого-то снаружи. Подкравшись на цыпочках, Франсуа увидел того самого водилу из «Бьюика» – стоя, он оказался еще больше, чем сидя. Одетый в костюм, водила пристально разглядывал себя в осколке зеркала, который Франсуа приспособил над умывальником. Лицо выражало скуку и усталость, и он явно кого-то поджидал. Он погрузил руку в воду, потом провел рукой по волосам и поднял глаза.

Господи! – сказал он, мужик, меня из-за тебя чуть инфаркт не хватил. Он постучал себя по груди, выдохнул и рыгнул. Черт, изжога напала.

Он озирался, как будто опасался увидеть еще кого-то. Затем взял себя в руки. Пошли, сказал он совсем другим тоном. Потолковать надо.

Такая демонстрация тщеславия не слишком встревожила Франсуа. По заросшей травой тропке он направился к дороге.

Слушай, сказал ему здоровяк, ты должен свалить с этой земли. Не усложняй себе жизнь. Ты парень мелкий, не хочется тебя калечить. В натуре, физия у тебя приятная, но на кону моя репутация. Можешь ты это понять?

Понимаете, сказал Франсуа, я думаю, мне хотелось бы остаться. Здесь хорошо.

Здоровяк сделал вдох и слегка задел Франсуа, словно вживаясь в роль. Он вытащил из внутреннего кармана тупоносый квадратный пистолет и ткнул им Франсуа в грудь.

Кругом! Мне сказали, что если я тебя прикончу, всем насрать.

Франсуа под дулом пистолета продирался сквозь невысокие сосенки; ноги у него тряслись, и он шел вприпрыжку, словно паяц.

Мне надо, eh tabernac[48], мне надо, повторил он, хотя понятия не имел, что же ему надо. Он трясся как осиновый лист, пока не почувствовал, что сработал мочевой пузырь. Ствол ткнулся в спину, и ноги Франсуа заработали, как рычаги швейной машины, шлепая мокрой тканью джинсов. Затем все его тело охватила конвульсия, и он с криком бросился вперед, неловко перебирая ногами.

Ты должен убраться, сказал здоровяк. Ну, ты понял.

На обратном пути к хибаре Франсуа казалось, будто в каждый дюйм его тела впилось какое-то насекомое – тысячи насекомых. Он нырнул в реку, снял и выкрутил джинсы. Он сидел на порожке, будто пораженный током. Керосиновая лампа внутри дома потухла. Садилось солнце, где-то у подножия горы гортанно кричало какое-то существо. Он пытался вообразить, что чувствовали его родители, когда он появился на свет – крошечный и, наверное, счастливый мальчик. Но, может быть, они, слишком занятые своими жизнями, ничего не почувствовали. Он их почти понимал. Как бы ему хотелось знать наверняка, что он рожден человеком умнее и сильнее его. Если бы его застрелили, если бы он сейчас умер, что бы изменилось на свете? Жизнь шла бы своим чередом. Никто бы о нем и не вспомнил. Он – ничто. Он сам выбрал быть ничем, а не его язык или тщедушное тело.

Он смотрел, как садовая земля темнела, словно впитывая в себя синий воздух. Все замерло – и дорога, и долина. Ни один огонек в окошке не спорил с сиянием звезд.

На рассвете он все еще оставался там, и на следующий вечер тоже. Тело от усталости свело судорогой, а голод сменился онемением. Онемение расползалось по всем членам. Голова поникла. Временами Франсуа казалось, что он слепнет. Или это наступала ночь? Он оставался в сознании, но у него не было ни желания встать, ни побуждения уйти, спасти личность, которую он теперь так явственно видел, – случайную, мелкую, ничем не примечательную. Он подпирал головой тусклое солнце и не мог сказать, сколько дней он сидит вот так. Шел дождь, а он не мог сдвинуться с порога.

Незаметно его наполнила ненависть. Внутри его безмолвного тела принялось потрескивать и крутиться пламя. Горы, укутанные ночью, деревья, и камни, и дали, достигающие линии светящегося потока. Лунный свет рябил, точно вода, и воодушевлял. Жилы натянулись, как канаты. Он целиком сосредоточился на этой точке жара. Сколько бы ему ни рассказывали истории о силе и ярости, единственным человеком, которого он мог убить, был он сам.

Он бросился бежать. Сначала скованно, спотыкаясь о коряги и кустарник. Но с каждым падением он все больше входил в раж и вскоре несся, продираясь через ветки, врезаясь в деревья, перепрыгивая камни. На просеках перед его глазами возникали животные, их тела очерчивались в лоскутах света, словно на реверсах золотых монет. Бобры, лоси, медведи. Наблюдающие, напряженные от страха. Он взобрался на гребень холма и выл до тех пор, пока его голос не переполнил долину и не навалился на него самого многократным эхом, волна за волной – чистейшим звуком животной ярости. Далеко внизу зажглись огоньки в окнах, словно рассыпавшиеся во мраке бусины.

Незадолго до восхода его одолел безумный голод. Алчба, ставшая сильнее боли. Он побежал, перепрыгивая ограды, напал на фермерскую собаку и бил ее ногами до тех пор, пока бедная псина с воем не убежала прочь. Он прочесывал кукурузное поле, черничные плантации, ощупью шарил в силосных ямах, точно демон. Он познал разграбление вспаханной земли. Он пожирал собачью еду из банок и мешков. Ночами напролет опустошал холодильники на стоянках, выкапывал клубни в огородах, обдирал лозы. С каждым днем все больше людей с винтовками сидели на пнях, изучали следы или осматривали недра грузовиков, раскуроченные ужасным сасквочем[49]. Фанатики сошли с ума, замеряя оставленные на бегу следы, не отличавшиеся разнообразием, но определить, кто их оставил, не могли. А потом все прекратилось. Чудовище убралось восвояси, его последним преступлением, о котором нигде не сообщалось, стали мужские деловые костюмы, похищенные из чулана одной вдовы, кусок мыла и несколько бритвенных лезвий.

«Бьюик» притормозил, плавно опустилось окошко, открыв кондиционированное нутро автомобиля, человек за рулем совершал обычный осмотр. Его работа почти закончена, вот уже несколько недель он не видел здесь ни души. Автомобиль повернул в сторону лачуги, амортизаторы негодующе скрипели на разбитой, заросшей травой дорожке. Водила закурил, любуясь собой в зеркало заднего вида, и тут из хилых сосенок появился человек. Шофер скорчился на сиденье, ища пистолет, но пистолет оказался слишком глубоко. Повисла минута тошнотворной тишины, во время которой Франсуа вплывал в расширенные от ужаса зрачки водилы в виде отражения бизнесмена, наклонившегося над сверкающим боком автомобиля, чтобы поправить галстук.

Британская Колумбия

1981–1986

С природой Франсуа покончил. Пускай раскрашивают долину флуоресцентными газонами. Человек из «Бьюика» похвалил его костюм и предложил подвезти в город, хотя у него осталось еще одно незавершенное дельце неподалеку по одной закладной, к которой Франсуа приложил руку. Выехав на шоссе, водила стал жаловаться, что вместо того, чтобы работать на настоящих бандитов, вынужден пахать вышибалой на газонную фирму. В центре, распрощавшись с водителем, Франсуа подошел к газетному киоску и впервые за долгое время купил газету. Он читал объявления о вакансиях, пытаясь вникнуть в каждый заголовок: менеджер, клерк, портовый грузчик. Он снял комнату в пансионе и, чтобы побыстрее заработать наличные, устроился мыть посуду. Он читал вслух, впервые пытаясь улучшить свое произношение. Он делал частые перерывы, чтобы отжаться от пола. В конце концов пришлось обратиться к прежнему занятию, и он стал изучать колонку «Разное». Научно-исследовательской фирме требовался доброволец, который позволил бы ампутировать себе большой палец ноги и пришить обратно только под местной анестезией. Компенсация – три тысячи долларов. Не слишком много, но быстро, в каком-то смысле просто и достаточно для стартового капитала в маленьком бизнесе. В больнице его ждали всякие формуляры и собеседования, тщательное обследование стоп, визажист и мастер педикюра.

Найти кого-то очень сложно, сказал главный клиницист. Мало кто соглашается. Многие бомжи и хотели бы заработать, но у них нефотогеничные стопы. Чего мы только не видели – и грибок, и отсутствие пальцев, и панариций, и ложкообразный ноготь, и анонихию…

Ано-что? – переспросил Франсуа.

Врожденное отсутствие ногтей. Но вы, но у вас стопы в порядке.

Несколько дней Франсуа подержали под наблюдением. Спонсор несколько колебался, считал, что уроженец Квебека – это плохая реклама, но все устроилось. Франсуа сделали рентген ног, а потом вымыли их. Операционная походила на оживленную студию для модельных фотосессий, вдоль стен выстроились интерны в стильных очках, блондины и азиаты, фотокамеры под зонтиками, прожекторы. Его уложили на стол, зафиксировали ремнями и ввели новую анестезию. Сердце Франсуа екнуло. После разреза холодной сталью приблизился человек с миниатюрной циркулярной пилой. Франсуа стиснул зубы. Клиницист кивнул. Храбрый паренек, прошептал кто-то.

Лазерную иглу (специальная технология, которая тоже проходила испытания) Франсуа переносил не очень хорошо, хотя какие-то железы в недрах его пульсирующего организма впрыснули в его вены героин. Это случилось, когда он увидел в лотке собственный большой палец – красный, как свиная рулька. Потом его пришили обратно. Палец отек, болел, но, как признали врачи, за ночь практически прижился, остался лишь рубец, похожий на сварочный шов на трубе. Лазерная терапия продолжалась две недели, врачи утверждали, что это необходимо для скорейшего восстановления чувствительности.

Каждую минуту, когда его оставляли в покое, Франсуа читал – «Ньюсуик», что-нибудь современное и, конечно, газету. Теперь он понимал, насколько устарели убеждения его бабушки в том, кто они есть. Он читал о политике и бизнесе. Пытаетесь меня ободрать, бормотал он в одиночестве, воображая какую-то рисковую сделку. Его бесила собственная слабость. Газеты предрекали десятилетие инноваций. В разделе путешествий он наткнулся на популярные статьи по истории. Священная Римская империя, думал он, вот что это такое, нынешний бизнес, корпорации, будущее – не мечта хиппи о рае на земле, но иное его понимание. Он готов был вернуться в нормальную жизнь.

Пока он выздоравливал, его хорошо кормили. Каждое блюдо взвешивали, классифицировали его питательность и наблюдали за тем, как оно исчезает. К моменту выписки Франсуа поправился, но не потолстел. Главный врач показал ему его портрет в газете под заголовком: «Простой механизм человеческого тела». Франсуа давал интервью. Правильная речь, решил он, есть результат глубокого дыхания и собачьего умения смотреть людям в глаза. Собеседники ежились от его пауз и от того, как тщательно он выговаривал труднопроизносимые слова. Покидая больницу, он обнаружил, что на ступенях его ожидает – вот уж скороспелый западный феномен – целый фан-клуб. Он взял телефоны у нескольких симпатичных девушек, хотя у него на это не было времени, не теперь.

Он попросил подбросить его до центра. В газетах он искал комнату подешевле. Он нашел только одну, которая не была притоном, – в доме доктора Эдуардо Ви, китайца, который родился в Перу, вырос в Иллинойсе и эмигрировал в Ванкувер подростком. У доктора было произношение жителя Среднего Запада – как у самого Рейгана. У него даже прическа была «под Рейгана» – этакий скромный «помпадур». Эдуардо Ви немного рассказал о себе, о том, что так и не сошелся с местной китайской общиной. Он плохо говорил по-китайски, но решил не лишать общения с соплеменниками родителей и, позднее, жену, которые стали его проводниками в китайское сообщество. Когда они умерли, жена – слишком молодой, а родители – дожив до глубокой старости, он обнаружил, что врач с исчезающей практикой остался в одиночестве. Он рассказал о своей страсти к изобретениям, из симпатии к Франсуа смог воспроизвести даже пару приветливых фраз на французском, хотя жилец и попросил его разговаривать с ним по-английски – ведь этот язык, он читал, в будущем станет языком всего мира. По виду дом, построенный в живописном районе, неподалеку от центра, чем-то напоминал английское имение. Эдуардо проживал в полуподвале с низкими потолками и большими филенчатыми окнами. Квартиру Эдуардо снимал у женщины, жившей на первом этаже, там тоже были жильцы. Франсуа их не видел, только слышал бесконечные приходы и уходы, сопровождающиеся стуком каблуков по половицам.

Эдуардо сообщил, что единственная проблема в том, что в их квартире нет туалета и ванной, оттого-то она такая дешевая. Ванная у хозяйки только одна. Он поднял глаза и взглядом показал, где именно расположены удобства. Они вышли через черный ход, и Эдуардо показал Франсуа заросшую травой дорожку, ведущую к роще на пригорке. Там стоял древний, но еще довольно крепкий деревянный сарайчик, наследие прежней эпохи. Франсуа он не понравился, и Эдуардо признался, что ему это тоже не по душе, особенно зимой. Изобретатель-самоучка, он пытался устроить мусоросжигатель, который работал бы как туалет, но чуть не спалил дотла весь дом.

Если бы можно было вообще устранить отходы человеческой жизнедеятельности, сказал он, как будто перед ним стояла глобальная проблема века.

Франсуа принялся за дело. Он приобрел спортивный пиджак с замшевыми заплатами на локтях, джинсы, рубашку-поло и теннисные туфли. Девушки стали обращать на него внимание. Он оттачивал свою внешность ежедневными тренировками в фитнес-клубе, где женщины в полосатых трико, шерстяных гетрах и головных повязках занимались аэробикой перед зеркалом во всю стену. Набрав массу, дикарь похорошел, стал выглядеть современнее, хотя в клуб Франсуа записался скорее ради душа, чем ради тренажерного зала. Как-то он зашел к Эдуардо, когда тот стоял голый в керамическом тазу и лил себе воду на голову.

Франсуа планировал практические аспекты того, как заработать состояние. Он отправился в типографию и заказал семьсот наклеек на бампер. Наклейки оказались весьма к месту. У него было предчувствие, что сейчас – самое время для странностей. В тот вечер он сидел на улице в Гастауне – парочки ужинали, музыканты на перекрестках играли блюз и мелодии из популярных телесериалов. За два дня он заработал тысячу. Наклейки гласили: «Тише едешь – дальше будешь», «Мне нравится моя красавица», «Сижу – не жужжу» – всевозможные удачные сочетания звуков, которые он только мог придумать, или даже совсем неудачные сочетания. Люди смеялись над тем, чему сам Франсуа и не улыбнулся бы никогда. Часто он просто брал заголовки из газет, слово в слово, и прохожие покупали, похоже, находя в них какой-то смысл или способ выразить невыразимое. И снова в газете появился его портрет. Стикеры разлетелись по всему городу. Молодежь и женатые пары отрывали их с руками. Он поднял цену и купил подержанный микроавтобус. Только когда спрос стал ажиотажным, он нанял студентов. Каждому выдал табличку, назначил комиссионные и сказал, делая квадратные глаза: сбежишь – ноги переломаю.

И все же, несмотря на все усилия, он не мог накопить ни на дом, ни на коммерческую раскрутку. В морозные вечера, когда он ходил через задний двор с новым рулоном туалетной бумаги под мышкой, жизнь, от которой он отрекся, казалась не такой уж далекой. Сидя на толчке в деревянной уборной, он не имел никаких амбиций – только земля и высокие воды, давным-давно освоенные индейцами, и огромные, не видимые в ночи горы.

Всю ту зиму и все следующие четыре года Франсуа учился. Он завел себе скромную библиотеку и принялся изучать налоговые лазейки и зонирование, читал книги по бизнесу, покупал биржевые журналы. Он вел игру более или менее законно, с малыми издержками. Он завел друзей и профинансировал поездку для закупки гватемальского хлопка. У него были палатки в центре, торговавшие пиротехникой, свежевыжатыми соками, экзотическими коктейлями, авокадо и бананами. Он поддерживал одного парня, который нашел возможность скупить дизайнерские этикетки и теперь продавал их с рук – дело прибыльное, этак ведь любой масс-маркет можно было выдать за бренды. Франсуа даже нанимал школьников, чтобы продавать таблички и стикеры «Нет вымогательству» в жилых кварталах. Людям нравилась ирония. У него была целая дистрибьютерская сеть.

Но в дни неудач он боялся, что никогда не добьется успеха. В его душу заползло одиночество и угнездилось так глубоко, что при выходе он чувствовал, как зачерствели его легкие. Смысл и счастье, о которых он мечтал, казались такими далекими – и он вспоминал старую, нежную природу или пикники с Эрнестин у реки, как небоскребы светились, словно лепестки, отражая закат, как она смотрела на небо, как улыбалась, показывая передние зубы. Но он не хотел страдать из-за уродливой проститутки. Вместо этого он боролся с трудностями, просто чтобы понять, на что способен. Он тренировался, набирал мышечную массу. Он даже купил широкий пояс, который с помощью повторяющихся электроимпульсов подкачивал мышцы живота. Результат был прекрасен. Чтобы испытать себя, он носил пояс и днем, и ночью, тренировки держали его в тонусе. Однажды вечером Эдуардо увидел вибрирующую талию Франсуа и сказал: я бы на вашем месте не пользовался этим поясом. Тело человека обладает собственным электричеством, правда, довольно нестабильным.

Январь принес с собой туманы и влажные шквалы, сутками лил холодный дождь, который никак не мог превратиться в снег. Уличный бизнес шел плохо, так что однажды, возвращаясь после сбора выручки, Франсуа снова почувствовал, что не лежит у него сердце ко всему этому. Ему захотелось согреться и обсохнуть, и он заскочил выпить в какое-то заведение. Но витрина ввела его в заблуждение. Внутри было очень элегантно – стеклянные столики и стулья, полумрак в баре, персонал в пиджаках. Какая-то женщина повернулась и потянула его к себе – она сидела одна с бокалом мартини в руке.

У тебя продрогший вид, сказала она. Присаживайся. Я куплю тебе выпить.

Он мог представить себя в таком месте в оторванном от реальности будущем, в пору успеха на грани скучающего декаданса. Теперь же ему было немного не по себе. Он избегал женского общества, «расставив приоритеты», как советовали умные книги по бизнесу, и не хотел, чтобы кто-нибудь становился свидетелем его эволюционного развития. Но эта женщина, миниатюрная и пышногрудая, затягивалась сигаретой так, словно перенеслась сюда с тенистой улочки какого-то воображаемого Парижа. Вне всякого сомнения, это был спектакль, но он очень уважал спектакли.

Ты ждешь кого-нибудь? – спросила она.

Нет, ответил он, подавляя свой акцент.

Тогда давай уйдем из этой забегаловки, есть места получше.

Они поймали такси и поехали в ресторан, он глянул в меню, лежавшее на столике, а она сказала: не беспокойся, я угощаю.

И только потом, уже в своем пентхаусе с видом на бухту и с лучшим баром, чем все те, за посещение которых он многое бы отдал, она сказала, что ее зовут Элейн. Впоследствии он провел у нее еще много вечеров и ночей. Она была совершенством, слишком постоянным для юности – эта линия подбородка, эти неутомимо острые лезвия скул и чуть раскосые, как у китаянки, глаза. Туго натянутые края губ создавали впечатление улыбки. В ее чувственности, в ее заторможенной походке было что-то болезненное. Она слегка кренилась на ходу, будто сгибаясь от желания – всегда влево.

Наконец-то мужчина моего размера, сказала она, сбросив бретельки с плеч. Но прошу тебя, будь нежен.

Соски у нее были маленькие, темные, упругие.

Не хватай, прошептала она, когда он разгорелся страстью, помедленнее…

Несколько последующих месяцев они встречались раз или два раза в неделю. Ему все чаще приходило в голову, что она могла бы финансировать его начинания, хоть это и было бы предательством идеи независимого и самостоятельного человека, каким он себя в идеале видел. О собственном состоянии она почти не говорила, предпочитая отмалчиваться и таскать его туда, где музыка сопровождала трапезу, словно закуска или аперитив, – чаще всего в джаз-клубы. Он знал, что она вдова, еврейка, рано вышедшая замуж за старика и рано оставшаяся одна. Он прикинул ее возраст и решил, что ей уже около сорока.

Она рассказала, что приехала в Ванкувер из Нью-Йорка, сбежав от высшего света, где каждый тебя знает и меряет по своим меркам.

Идиоты, добавила она мимоходом.

Помимо этого, ничто ее не интересовало.

О, говорила она со вздохом, слегка затянувшись длинной тонкой сигареткой, оставим прошлое в прошлом.

Лишь однажды, когда пауза в музыке слишком затянулась, возникла необходимость в разговоре – поначалу явственная, затем критическая и, наконец, просто вежливости ради. Из ее глаз исчезло понимание. В них вспыхнул страх. Щеки разгорелись. Она поджала губы, будто хотела плюнуть, но сглотнула.

Ты не думал о том, чтобы принять инвестиции? – спросила она.

Потому что я тебя люблю, прибавила она позже, уже ночью, в своей обычной манере, и у него возникло чувство, что она может тянуть разговор, цедя по слову в час, по два предложения в день. Да, и потому что я тебя люблю, никаких дополнительных условий не будет. Сколько тебе нужно?

Она сняла со стены картину с раздевающейся гейшей. В сейфе лежали стопки крупных купюр.

Франсуа жалел лишь о том, что его замысел не столь элегантен, как джаз-клубы с пальмами в горшках, с фортепиано на помосте и аквариумом во всю стену. Он купил заброшенный гараж из красного кирпича на окраине Гастауна и превратил его в кафе-музей, где посетителям подавали еду на хромированных колпаках, а вместо столов усаживали в переоборудованные полированные кабины старинных «Родстеров». Полки, уставленные винтажными автопричиндалами, хороший свинг и длинноногие официантки. Бизнесмены валили валом, приходили и с коллегами, и с сыновьями. Их привлекала ностальгическая атмосфера и отличная, обильная и недорогая, еда. Интерьер погружал в обстановку былого расцвета Америки, затрагивая чувствительные струнки в душах большинства канадцев среднего класса.

В первый безоблачный день весны «Ванкувер сан» напечатала отзыв о ресторане Франсуа. Он поспешил к Элейн. Франсуа теперь снимал собственные апартаменты и завел полный шкаф стильной одежды; наконец-то он стал чем-то большим, нежели уличный барыга. Когда они с Элейн виделись в последний раз и он рассказал ей о бешеной популярности ресторана, она как-то не проявила особого интереса. Теперь, зажав в кулаке букет цветов, он шел и думал, тронет ли ее новость. Ну и не важно. В лифте он мурлыкал последний хит, а в пентхаусе встретил женщину, заметно похожую на Элейн.

Ой, сказала она. Еще один, и такой молоденький!

В каком смысле «еще один»?

Она посмотрела на него. У нее были такие знакомые брови и пронзительный взгляд.

Что ж, настало время объясниться, сказала она. Присядьте, пожалуйста. Мама сейчас спит. Кажется, она перестала принимать лекарство. Снова почувствовала себя юной, без сомнения.

Ваша мама? Но где Элейн?

Ох, сказала она с горечью. Присядьте, пожалуйста.

Так Франсуа все и узнал. Он увидел, что Элейн и в самом деле с безмятежным видом вытянулась на кровати, хотя дыхание у нее было несколько поверхностное и частое. Эта женщина, Маргарет Меир, была дочерью Элейн. Франсуа сел. Сначала Маргарет жестикулировала, а потом намеренно держала руки на коленях.

Ее рассказ начался с наследства. История о замужестве молодой женщины с мужчиной намного старше оказалась правдой, только ко времени смерти мужа Элейн было пятьдесят.

Хотя, пояснила Маргарет, она была по-прежнему прекрасна. Она ужасно молодо выглядела для своего возраста и не нуждалась во всех этих… Ну… я вам объясню. Впрочем, у нас всегда была теория, что она никогда не была юной, поэтому никогда не состарится. Как бы то ни было. Как я уже сказала. Я все объясню. Когда ей исполнилось пятьдесят пять…

Пятьдесят пять, повторил Франсуа.

Сейчас ей шестьдесят восемь, уточнила Маргарет, а потом рассказала, как в таком почтенном возрасте Элейн начала изучать всевозможные рецепты омоложения. Она торопилась: ходила в солярий, лечилась грязевыми ваннами, браталась с нудистами и либералами, истязала себя фруктовыми диетами и жила в ашраме в Гималаях, где в огромных количествах потребляла разрекламированные азиатские лекарства для регенерации, и практиковала глубокое дыхание на ледниковых склонах, пока не решила, что для такой молодой женщины, какой она могла стать, подобная жизнь – невыносимая скука. Уже почти отчаявшись и приблизившись к шестидесяти годам, она услышала о группе передовых врачей, которые утверждали, что омоложение – это подлинная индустрия будущего. Зарождающиеся методы подтяжки лица и липосакции, наращивания и изменения груди оформились в частных лабораториях. Методы, которые применялись для лечения покалеченных солдат, совершенствовались ради старых или уродливых богачей. Элейн была чем-то средним между подопытным кроликом (так вот что между нами общего, подумал Франсуа) и покровительницей науки. Врачи подтянули ей лицо, надрезали губы и веки, подняли и увеличили грудь, удалили варикозные узлы и нежелательные кожные складки. Ей отбелили зубы и вставили недостающие. Результат был ошеломляющий. Она смогла даже внуков вогнать в краску и вызвать у них вожделение, разумеется, до момента, пока они не обнаружили, что на все это потрачена большая часть их наследства, а остальное уйдет на то, чтобы холить и наряжать это безупречное тело.

Это неестественно, сказала Маргарет, она не должна была так поступать. Потом она бросила семью и приехала сюда, потому что… вы только вдумайтесь… потому что доктор сказал, что плоть дольше сохраняется в холодном климате, а это – единственное холодное место, с которым она готова примириться. Конечно, совершенно ясно, что ей просто хотелось жить там, где ее никто не знает. Теперь она продолжает профукивать наше состояние, жеманница. Не думайте, что мы не пробовали ее остановить. Но представьте себе эффект разорвавшейся бомбы. Она переспит и с самим судьей.

Франсуа слушал, как Маргарет объясняла свои приезды: как в прошлом году Элейн упала и сломала бедро – это проливает свет на ее болезненную походку.

Левую? Спросил он.

Да, конечно, левую. Представляете, сколько стоило удалить послеоперационный рубец? Но они хорошо справились, правда? Вы должны мне сказать.

Франсуа попытался уклониться. Но Маргарет уже вошла в раж.

Скульптура тела, будущее… Ха! Ну что ж, тогда я скажу. Мои сыновья учатся в университете только благодаря нашим с Гербертом усилиям, мы оплачиваем их учебу, чтобы они смогли начать карьеру. А у нее есть все это. Вы не думайте, я ни минуты ей не завидую.

Она поведала о приступах преждевременного слабоумия, которые случаются у ее матери – какая ирония судьбы! Она всю ночь проболтала какие-то несусветные глупости по телефону, а теперь лежит на кровати в беспамятстве от лекарств.

О нет, вздохнула Маргарет, мозг не починишь.

Он встал с кресла и вышел. Лифт, ползший по позвоночнику здания, казался прекрасным местом для одиночества. Он не мог бы сказать, что ни о чем не жалеет. Он глядел на свои отражения в зеркалах лифта. Звякнули двери. Он вышел на улицу. Было еще рано. Парочки брели в сторону пляжа. Две девочки-китаянки катили на скейтах по велосипедной дорожке. Неподалеку от парка стоял кирпичный особняк с решетками, увитыми розами, он казался совсем не городским. Женщина толкала перед собой коляску, в тени ее крыши спал младенец. Франсуа сел в машину и поехал домой.

Он ехал по Трансканадскому шоссе. «Юритмикс» пели «Сладкие грезы»; он считал это время эпохой перемен и волшебства. Если второсортный Джон Уэйн со своей обезьянкой смог покорить самую могущественную страну в мире, то почему другим должно быть отказано в их куда более скромных мечтах? На дороге голосовала молодая женщина; он почувствовал, как поворачивается старое колесо: ветер, ароматы перепаханной равнины Манитобы или прохладу там, где они гуляли с Эрнестин на тенистой стороне Монреаль-стрит. Миниатюрная женщина была одета в джинсы и короткую майку, подпоясанная рукавами длинной рубахи, в руке он держала пластиковый пакет. Придорожный ветер растрепал ее волосы по загорелым плечам. Только съехав на обочину, он заметил на ее лице отчаяние. Говорила она с американским акцентом. Ее звали Маргарет.

Какое совпадение, заметил он, но акцент у девушки был скорее южный – она произнесла не «Маргарет», выговаривая каждую букву, а «Магрет».

Зовите меня Пегги, сказала она, а потом прибавила: понимаете… Она запнулась… Понимаете, я хочу сказать, я могу… Она снова запнулась. Франсуа почувствовал, что именно она сейчас предложит. Она внезапно сообщила, что у нее украли все вещи. Я была с одним парнем, и я хочу сказать… У нее задрожал подбородок. Девушка была хорошенькая: тонкий носик, выгоревшие на солнце пряди волос. Она прикусила нижнюю губу. Бли-ин, тихо пробормотала она, вытирая рот. Так я и думала.

Мне недалеко ехать, сказал ей Франсуа.

Она посмотрела на него сквозь крошечное расстояние между ними, как сквозь целую комнату.

Я сделаю тебе минет за сорок долларов. За двадцать, сказала она слишком поспешно, бесстрастным голосом. Я сделаю минет просто за кормежку, блин, даже за гамбургер.

Пропустив поворот, он решил, что мог бы поехать мимо города до Сквамиша или Уистлера или просто развернуться и потратить часы на дорогу. Но он никогда не выбирал такой путь.

Отвезу вас туда, где можно поесть, сказал он ей. Я угощаю.

Он повернул на следующем съезде и нашел какой-то ресторан. Она ела с жадностью, а он сидел и на нее смотрел. Она прикусила язык, губы у нее опухли. Она плакала. Американская девчонка, подумал он.

Я без конца прикусываю язык, сказала она, Господи, что это со мной такое?

Он сказал ей, что все в порядке, просто не надо спешить. Ему и самому было грустно.

И если вам нужно где-то остановиться, пока вы сможете собраться с силами…

После он отвез ее в свой новый дом. Сквозь занавески веяло прохладой, долгие несильные потоки ночного ветра приносили с собой ароматы клумб и барбекю. Все казалось ему каким-то новым, во всем чувствовался новый темп, ритм. Но он ошибался. Колесо судьбы вертится, но оно всегда неизменно.

Британская Колумбия

1986–1987

Пегги была напугана, одинока и потеряна, но она вовсе не была покорной овцой. Она растягивала слова, произношение у нее было не как у красавицы-юанки, но голос ее, низкий и тягучий, почти мужской, очень пригодился бы для проповедей. Франсуа даже подумал, что вот она сейчас потащит его в ванную да там и окрестит, но она предпочла дымить на кухне, замешивать хлеб из отрубей, замачивать семена орехов и бобов и кромсать зелень так толсто, что при виде ее любая корова пожалела бы, что у нее только один желудок. Она рассказала ему о своей семье, о детстве в Алабаме до великого переселения в семидесятые в Виргинию, ради заработка. Закончив школу, Пегги стала путешествовать и в конце концов решила отправиться и в Канаду, на неизведанный север, естественный и свободный. Но было нечто еще – то, что он мельком замечал в ее молчании, в том, как она вдруг теряла нить рассуждений, начинала тяжело дышать, или когда она сказала ему: будь груб со мной. И он подчинился, а она плакала и кричала так, как он в жизни не слышал. Он никогда бы не повторил это, даже по ее просьбе.

Что касается его квартиры, то Пегги призналась ему, что всегда мечтала о загородном доме, и он расторг договор аренды. Сидя в машине в одиночестве, он репетировал свои диалоги с риелторами, вырабатывая голос, который часто слышал в судебных телесериалах у Эдуардо. Вы пытаетесь меня ободрать? – говорил он воображаемому собеседнику. В Мейпл-Ридже он нашел недорогой двухэтажный домик – практичный линолеум, ворсистые ковры, в которых запутывались пальцы ног, складчатый оштукатуренный потолок и обои в нежный желто-коричневый цветочек. С каменным лицом он обработал риелтора – молодого человека, нервно приглаживавшего свою причудливую стрижку, квадратную над ушами и полную розовых проплешин на затылке. Франсуа не стал спрашивать мнения Пегги. Он все решил. Хороший выбор, сказал он ей в тот вечер, ключи уже у меня, переселимся быстро, я уже внес задаток. Каждая комната пахла только что расстеленным ковром, свежей краской или стружкой. Во дворе осталось только два дерева, которые нужно было потом привести в порядок. Аккуратно подстриженные соседские лужайки разделялись между собой штакетником.

Думаю, я тоже так сделаю, сказала она, хотя я бы предпочла вообще не иметь соседей.

К его удивлению, она отказалась от стиральной машины, а купила старинную стиральную доску и стирала все руками. Она купалась в дубовом корыте, объясняя это какими-то особыми свойствами древесины. Вскоре она научилась делать домашний сыр, отцеживая кисляк через марлю – его терпкий дух наполнял весь дом.

А может, нам лучше покупать сыр? – как-то спросил он.

Она развела огород, проращивала злаки, все подоконники были уставлены запотевшими баночками. Как оказалось, несколько лет назад она сменила фамилию и стала зваться «Блоссом», «Цветочек».

Франсуа казался себе персонажем из «Жития святых». Бездомному попрошайке он всегда предлагал заработать, подметя двор, и когда тот отказывался, Франсуа считал себя оправданным. Пегги попросила кусок хлеба, а получила новую жизнь, мужчину, который подобрал ее, обогрел, мужчину, который поступает правильно. Он знал, что ему нужно нечто большее, чем просто бизнес, – нужны семья, дети и план построения стабильного будущего. Но Пегги внушала тревогу. Бывали дни, когда она спала по полдня, вставала поздно, слонялась по дому неумытая и расхристанная и просила оставить ее в покое, когда он спрашивал, что случилось. Иногда поднималась в пять утра и словно молилась на восходящее солнце. А еще бывало, он приходил домой и заставал ее в лютом гневе, и она не знала удержу в оскорблениях.

Неужели я – единственная, кого ты подобрал? Первая? Ага, держи карман! Просто вот подобрал и взял к себе жить? Да у тебя, наверное, полно повсюду таких вот домов. Дешевенькие свалки для шоссейных красоток.

На следующий день все как рукой снимало, она промывала ростки, разворачивала пласты сыра. Он мирился с ее одержимостью, покупал все, что она просила, – книги с изображением синего четырехрукого существа и нагими женщинами, у которых в паху сияли солнца. Она требовала, чтобы он возил ее на ярмарки, где она встречалась с духовными наставниками, которых отличали от бродяг только одеяния и благостные жесты, да еще толпы последователей, терпеливо ловивших каждое слово.

После того как Пегги сообщила ему о своей беременности, она, поостерегшись в первом триместре, стала баловать себя и мисками ела пророщенную шелуху, по вкусу напоминавшую срезанные ногти. Франсуа держался, как боец, который боится переоценить свои силы. Рядом с Пегги, как и с Элейн, он интуитивно чувствовал, что обрел прежнюю мягкость, что может дать слабину – ему недоставало мудрости, чтобы это понять. Шоссе послало ему слишком многое – сначала бабушку, а потом жену. Возможно, в его одиноком странствии не было времени на максимы – не то что у еврея, сорок лет блуждавшего по пустыне со своим народом. Вспоминая прошлое, Франсуа испытывал страх перед невинностью той маленькой, счастливой частью себя, которую уничтожил.

Но работа и отцовство все искупят, решил он. Он все устроит, как нужно, купит дом попросторнее, расширит бизнес. Он уже открыл бутик по продаже наклеек на бампер. В ту, самую первую, ночь с Пегги он понял, что никогда уже не будет жить по-прежнему. Сын был на подходе. Это пророчили и звезды, и великодушное мерцание листвы позднего лета, и даже бескрайние небеса под вращающейся смотровой площадкой-рестораном в Харбор-центре, куда он привез Пегги поесть. Для него звезды были всего лишь манерой изъясняться.

Во время безумных часов, проведенных в городе, он мысленно составлял список того, о чем расскажет сыну: о своих завоеваниях и преодолении, о том, как он сам всего добился. Он будет для этого мальчика героем, отважным бизнесменом, скрупулезно делившим свое время между игрой и работой. Чем больше становился живот у Пегги, тем он сильнее подгонял себя. Он знал, что это его шанс завести настоящую семью и все сделать как надо – стать лучшим отцом, чем его собственный. Одна только мысль об этом внушала ему чувство справедливости, будто он и вправду – великий человек. Он воображал, как сын его будет читать о межпланетных путешествиях, поступит в солидный университет, соединяя спорт с наукой или, того лучше, с бизнесом. В конце концов, возможно, бабушкины рассказы были не так уж плохи – сила, ощущение причастности к могучему роду, к истинным Эрве. Франсуа хотел назвать мальчика Харви в надежде на семейную магию, хотя и не был уверен, что в английском варианте имя сохранит свою силу. Но с сыном он не будет разговаривать по-французски, он так решил, однако, представляя себя в роли отца, ловил себя на том, что произносит французские названия предметов, будто обучая ребенка новым словам. Une toile d’araignée[50] – говорил он, глядя на паучьи сети, недавно появившиеся в подсобке его магазина и уже покрытые пылью. Или ночью: la lune[51] – ее бледное тело мерцало в зимнем небе, словно ледяной кристалл, и он все ворочался под одеялом и не мог уснуть.

Часть вторая

Ванкувер – Виргиния

1987–2003

Настал сочельник, и Пегги, мечтавшая, чтобы малыш родился на праздник, принялась, пыхтя, мотаться по дому, чтобы вызвать роды. Натянув тренировочный костюм, она взбиралась по лестнице, петляла по комнатам, садилась на кровать и подпрыгивала на пружинном матрасе, становилась босиком в сухое дубовое корыто и решительно спускалась в заплесневелую холодрыгу погреба, поскольку близость к земле якобы должна была приобщить ее к источнику силы.

Она вдвое ускорила дыхание по Ламазу, вышла на улицу и с раздувающимися ноздрями принялась механически вышагивать, будто занимаясь спортивной ходьбой, так что когда Франсуа вернулся домой, то ему показалось, что он видит советского солдата, который, бодро размахивая руками, марширует по неглубокому снежку. Кстати, по радио объявили, что впервые за много лет город ожидает снежное Рождество. Франсуа не слишком заботило, чтобы ребенок родился именно к Рождеству, но вот к Новому году было бы очень неплохо. Он доверил ребенку самому решать, когда ему родиться, и не мешал Пегги применять собственные методы.

В тот день на первой полосе газеты расхваливали ледяную скульптуру вертепа в натуральную величину. По пути домой Франсуа остановился у открытого катка, чтобы полюбоваться вертепом. Поделка его не впечатлила. Скорее он почувствовал презрение к этому отрешенному от всего мира семейству, очаровательно хладнокровному – Дева Мария с растопыренными руками, тщательно вырезанный ледяной младенец, фантастически подробный, слишком совершенный, чтобы быть живым. Увиденное вызвало в нем воспоминания о его церковной юности, о цветных библейских гравюрах, с которых, как мечтала его бабушка, он станет писать свою жизнь. Ему нравилось считать себя человеком, который не останавливается на достигнутом, который, прочтя статью в газете, может все проверить и добавить пару-тройку уместных слов по теме. И все-таки ему было жаль потраченного времени, и его любимым временем года был сезон праздничных расходов. Однако картинка застряла у него в мозгу, зависла перед внутренним взором, холодная, словно предвестник головной боли: это стекловидное дитя, слишком пронзительно выразительное в своем совершенстве. Но когда в ту же ночь он увидел своего сына таким же точно бледным, крошечным, тонко вырезанным, словно идол, его мучения были сродни средневековым пыткам.

Жемчужно-белое дитя наполнило его чувством обреченности – гордость Пегги, его алчность, примитивная вера в наказание за то, что насмешка над ледяным младенцем Иисусом привела этого младенца в его собственную жизнь. Держа на руках это утонченное существо, Франсуа старался поверить Эдуардо, что дитя вырастет – все дети вырастают. Но годы не сгладили влияние эльфов на подкинутое ими дитя. И все-таки, как ни мал был ребенок, он не был карликом и не имел прочной наследственности гномов. Если он и рос, то очень постепенно, в соответствии со своим аппетитом, которого почти не было. Он оставался точеным, светящимся и холодным.

Возможно, он станет гением, решил Франсуа, хотя с годами Харви, похоже, был способен только созерцать, а книги ему очень быстро надоедали. Читая газету, Франсуа, бывало, слышал шаги и оглядывался через плечо, высматривая в тени позади своего кресла пару огромных влажных глаз. Он узнавал эти шаги, Пегги, одержимая желанием сотворить праведника, натащила в дом книжек-раскладушек про Будду и индуистских святых, учила Харви медитировать и лепетать «шанти-шантишанти» над каждой тарелкой. Неужели Франсуа, не оправдавший божественного призвания, которое предрекла ему бабушка, передал это бремя своему сыну? Он пытался заставить Харви есть мидии, устрицы – мужскую пищу. Харви давился. Франсуа заказывал в ресторанах стейки, но Харви, пожевав пару коричневых волокон, принимался за зеленый гарнир. Зато, в отличие от Франсуа и Пегги, Харви чуть ли не с самого рождения по-европейски изящно держал вилку в левой руке. Испачкав пальцы, он тряс рукой, как щенок, окунувший лапку в воду.

Пегги тогда погрязла в оккультизме Нью-эйджа: кристаллы, медитации, цветочные эссенции, тантрическое дыхание, чтобы уравновесить планетарные токи. Вместе с Харви она посещала толстого свами, фотография которого висела над его кроваткой, – просто вылитый знакомый Франсуа, грек-ресторатор, у него была базедова болезнь и зубы, торчащие вперед, как у мула, а нос оседлали темные очки. Пегги даже вступила в братство и стала посещать лекции о раздельном питании, возвращении в прошлые жизни и сексуальных культах Иисуса. Из-за постоянной склонности Харви к болезням она стала кипятить его игрушки; так мальчик и рос в окружении подплавленных куколуродцев и горячих машинок со сплющенными колесиками.

Через несколько лет она совершенно отстранила Франсуа от воспитания сына, но только когда Харви исполнилось восемь, Франсуа понял, как далеко все зашло. В ту неделю один вашингтонский знакомый пригласил Франсуа выпить пива. После нескольких глотков Франсуа поведал о своих трудностях. Американец был человек грузный, с толстыми руками, которыми он не шевелил при разговоре, с загорелой шеей и бледным лбом. Не так давно он подкинул Франсуа пару ценных идей насчет наклеек на тему рыболовства. Теперь он развалился на кресле, безвольно уронив руки на резную деревянную столешницу, и описывал то, что величал «терапией “Плейбоем”». Он сказал, что его собственный сын был мямлей, и он решил подкупить парня «Плейбоем». Он продемонстрировал ему фотографии на разворотах журнала и пообещал покупать журнал каждый месяц, если мальчик будет выполнять по двадцать отжиманий в день.

Он умолк, давая собеседнику усвоить сказанное, руки его, словно дохлые птицы, валялись на столе, даже не притрагиваясь к пиву.

Ну, сын так и сделал, добавил приятель Франсуа. А теперь он звездный полузащитник.

Когда Франсуа вернулся домой, Пегги, лежа в кровати, читала руководство о том, как лечить распространенные болезни с помощью сока молочая. Франсуа зашел в комнату к Харви, сел к нему на кровать и сказал: сынок, я считаю, что ты уже достаточно взрослый. Харви заметил, что голос у отца какой-то новый, необычно значительный для него. Он смотрел на фотографии женских ножек в чулках и испытывал безмолвное наслаждение. Он почувствовал тайную власть обнаженных тел и одиночество во взглядах этих девушек, будто попавших в ловушку. Франсуа решил, что разговор удался. Харви был восприимчив и даже заинтересовался. Отец предложил ему выполнять отжимания и не рассказывать Пегги, однако назавтра, придя вечером с работы, он увидел, что Пегги с лицом и руками, пылающими от ярости, набивает вещами пакеты из универмага.

Харви отчетливо помнил свою жизнь до того, как родители разошлись. Он мечтал стать экстрасенсом, заставлять левитировать листы бумаги или тушить свечки одной только силой мысли. Его научили, что Бог – это единая вездесущая душа, рассеянная в пространстве и времени, наполняющая все живое. Мать рассказывала ему, что эта священная энергия подобна солнцу, а он должен воображать себя в виде его лучей, и он так и делал. Он говорила, что его предназначение – стать праведником, и для того, чтобы помочь ему в этом, превратила его комнату в филиал читальни Нью-эйдж с галереей священных портретов вдоль стен. Они вместе рисовали картинки, на которых Харви медитировал в храмах на вершинах гор. Ты будешь совершенно особенным праведником, ни на кого не похожим, писала ему мать в поздравительных открытках на день рождения, помимо всяческих мудрых изречений, удивительно напоминающих «двенадцать шагов», о которых она каждый вечер слышала в детстве от отца, сидя за обеденным столом.

Но вопреки всем мечтам действительность его угнетала – грязь, дожди, запах навоза, домашнего сыра и баночек с самодельным йогуртом, прикрытых полотенцем, крошащийся хлеб и пророщенные семена редьки, которые мать давала ему с собой в школу и за которые его вечно дразнили. Капля горчицы на рубашке ввергала его в слезы. При виде птичьей какашки на плече или грязи на ботинках он впадал в гневный кататонический ступор. Он ненавидел даже собственное имя. Оно звучало неряшливо. Он ненавидел спорт, ненавидел жуков, ненавидел соседскую девчонку, коллекционировавшую пауков в банках. Он избегал матери, когда та копалась в огороде, не выносил, когда она пускала шептуна, а потом всплескивала руками и восклицала: «Господи, прости». Когда мальчишки в школе харкали и плевались или выдували пузыри из жвачек, его тошнило. Прямо за забором площадки для игр была пешеходная дорожка, и часто во время переменки на ней останавливались старики и старушки и махали детям. Харви боялся их палок, их уродливой одежды, морщинистых лиц, похожих на коричневые грецкие орехи.

Несмотря на всю материнскую любовь, где-то в глубинах памяти Харви было закодировано знание, что он огорчил отца. С годами это впечатление выразилось в словосочетании «чувство вины». Расстроенный взгляд отца будто варил его на медленном огне. Его заставили пойти в секцию тхэквондо, где дети махали ногами, как палками, в боксерский клуб, где уроженцы Ост-Индии слушали рэп и носили куртки «Райдерс». Они смотрели на него, как будто он приплыл в корзинке по реке. Он до крови обдирал об грушу костяшки пальцев и плакал.

В конце концов отец купил ему метиса лабрадора. Харви не проявлял энтузиазма от собачьего уклончивого взгляда, от разгрома, который щенок учинял по всему дому, от следов собачьих лап на штанах, от какашек, которые приходилось отскребать с подошв. Маленькая белая мышка была бы куда лучше, чем собака, которая вечно скребется, прыгает и дергает головой, внезапно заинтересовавшись невесть чем, мать даже сказала, что у щенка – синдром гиперактивности. Тогда, изучив список мужских занятий, Франсуа решил приобщить Харви к ловле лосося, но перепутал сроки: нерест почти закончился, гниющие тушки валялись по каменистым берегам, багровые, с горбатыми спинами и разодранными ртами, источая зловоние и скрытую ярость кратковременной жизни. Они постояли с удочками, обдуваемые смрадным ветром, глядя на изредка подергивающиеся поплавки, но так ничего и не поймали. Собака нажралась тухлятины и всю долгую дорогу домой дышала на них вонью в темной кабине.

А когда пришло расставание, оно стало освобождением от несоответствия, особенно теперь, когда он предал отца. Он давным-давно понял, что все, что говорил Франсуа, было в интересах его матери. Со временем мать внушила ему разнообразную мудрость, и он составил список, который возглавляли человеческие недостатки, а завершала мысль о том, что его отец – такой же человек, как и все. Они просто не могут развиваться, часто говорила мать Харви. К тому времени, как Франсуа пришел попрощаться, мать уже сидела в такси, которое должно было отвезти их в аэропорт. Харви хотелось только одного – уехать, быть как можно дальше от места всех его промахов и неудач.

Ты будешь меня навещать, сказал Франсуа, а я буду посылать деньги твоей матери. Все, что она купит тебе, будет куплено на мои деньги, так что знай, я буду с тобой и за все заплачу, ладно? И не забывай отжиматься. Мы все устроим. Когда ты ко мне приедешь, я куплю тебе эти журналы, только не рассказывай ей больше. В такси Харви спросил, неужели они уезжают из-за журналов. Мать сухо рассмеялась. Нет, сказала она.

Первое впечатление Харви от страны, лежавшей к югу от границы, было крайне удручающим. Когда годы спустя он задавался вопросом, была ли тогда Канада другой, то не смог объективно рассудить. Канада была открытой и ветреной, а Америка, во всяком случае южная ее часть, казалась замкнутой, удушливой, полной скрытых опасностей – сутулый толстяк на аллее, который, помахивая ремнем, сплюнул табак и сказал: привет, малыш, или чистенький черный мальчик, который, окинув тихую улочку взглядом полководца, заявил Харви без всякой причины: д-вай в-ли отсюда!

Первое время они жили у дедушки с бабушкой – это были огромные толстопузые и толстоногие существа, которые потискали его, похлопали, вручили горсть леденцов и сочли на этом свой долг выполненным. Через неделю они ссудили Пегги денег, чтобы та купила подержанную машину и сняла себе трейлер, и говорили «Ну, пока» каждый раз, как Харви брался за очередную сумку, чтобы погрузить ее в багажник.

Мать сменила несколько работ, подружилась с завсегдатаями нью-эйдж-книжного магазина и принялась работать над созданием духовной цепи. За недели свободной от мужа жизни она сделала идеально круглую завивку с бахромчатой челкой, занялась аэробикой для поддержания фигуры и стала часто болтать по телефону, расхаживая по дому в желто-синем купальнике.

Жаклин, говорила она, я знала, что это ты звонишь. Я просто знала это до того, как сняла трубку.

Она говорила о своих чакрах, об энергетическом застое, который чувствует в районе пупка, и, поощряемая голосом из телефона, принималась рассуждать о том, что Гитлер стал таким плохим человеком от избытка энергии, скопившейся в горловой чакре. Все из-за скрытой энергии. Она, наверное, сводила его с ума. Это видно по его выступлениям: в кино показывали, знаешь, он, когда говорит, весь так дергается.

Харви сидел, щупая свое горло: не горит ли оно или, может, там что-то застряло, и легонько прокашливался, стараясь определить, изменилось ли что-нибудь. Он читал о магической силе, о превращениях в богосущество, о золоте совершенства. В нью-эйдж-романах люди оказывались в мире грез или становились чистой энергией, и он воображал, как его безмолвная фигура растворяется в свете и уплывает вместе с ним. Это были очень приятные мысли. Но как это сделать? В религиозных небылицах святые мужи просвещали только преступников. В тревоге он ходил по поселку трейлеров. Он смотрел с холма на сияющие в темноте угольки – это курили мальчишки, лениво плетясь по улице на великах.

В те годы Пегги и Харви постоянно колесили из одного района в другой в поисках места подешевле. Она сменила книжки с картинками на фолианты в твердых обложках с автобиографиями святых мужей. Он читал, как голодовки Ганди остановили мятеж и дискриминацию в Индии, о его паломничестве к морю за солью. Он узнал о решимости Будды положить конец страданиям, о годах, проведенных им в уединении, и поиске того, кого он надеялся научить. Даже у Иисуса были трудные времена, и он тоже делал кое-какие добрые дела. Но Будда был намного лучше. Его отец ограждал сына от зрелищ боли и страдания, старости и смерти, пока Будда не покинул отчий дом и не стал свидетелем великого множества страданий мира.

Пока отрочество прорастало вокруг Харви, словно сорняк, он оставался все той же опрятной личностью, хотя и не был более любим. Он утолял одиночество, читая или практикуя эзотерическое дыхание по брошюрам, которыми снабжала его мать. Она верила в него и часто говорила ему об этом. Пегги отяжелела, раздобрела в груди и бедрах и, даже когда он уже становился подростком, по-прежнему сажала его на колени и говорила: поделись-ка со мной своими блестящими мыслями. Он делился, торча на возвышении, будто кукла чревовещателя, но никогда не рассказывал о своем одиночестве, о своих чувстве, будто его связывают какие-то путы.

Как-то раз он вычитал в учебнике, что одомашнивание привело к тому, что скелет у животных стал более хрупким, что собаки, кошки, лошади и даже птицы, когда их приручили, стали меньше. Ночью он изучал на просвет свою руку, держа ее перед лампой, рассматривал прозрачную кожу, тоненькие птичьи косточки. Наверное, он и есть – кульминация, высшая точка развития человека. Наедине с собой он почти в это верил. Он обладал природной склонностью к чистоте, его взрастили в окружении картин блаженства и просветления, кармы учения. Но где же была реальность? Он жалел, что вырос не среди иудеев, опирающихся на краеугольный камень традиций, которые наделили бы его отвагой рядиться в странные одежды и молиться на людях.

Он стоял у окна. Можно искать бесконечно, можно завершить свои дни на пыльной обочине костлявой и морщинистой развалиной, жующей орехи кола. Где гарантия, что он будет любим, что он достигнет какой-то цели? Пригородная дорога ничего не отражала, только подстриженные газоны да нехоженые тротуары. Знаки «Стоп» отбрасывали вытянутые восьмиугольники тени в лучах далекого заката. И в близком сумраке он видел все это – цепь домов, ряд за рядом, словно вагоны для скота, готовые сорваться куда-то в ночь, в поле, никогда не знавшее шпал, на одну станцию ближе к собственной гибели.

В пятнадцать лет он впервые обзавелся другом, нескладным хулиганом, увенчанным ирокезом, которого привезли в приемную семью из округа Колумбия. Парень попросил у Харви списать, и тот неохотно согласился, зная, что его ответы небезупречны, и они стали союзниками. Чувствовать себя необходимым и достойным восхищения оказалось волнующим переживанием: теперь, вместо того чтобы получать заслуженные колы, оболтус выбился в твердые троечники. Однако несколько недель спустя их раскусили и обоих наказали, оставив после уроков, а когда оболтус решил удрать, Харви представить себе не мог, что останется без друга, и сбежал вместе с ним. Парень не знал, куда податься, и спросил совета у Харви; в конце концов они спрятались в садовом сарае у Пегги.

Следующие два дня парень исповедовался Харви во всех своих преступлениях: кражи, жестокость, сексуальное насилие. Харви отпустил ему все грехи. Они клевали носами, высматривая друг друга в тусклых лучиках света, проникавшего сквозь щели в стене. Смеркалось. Снаружи доносились истерические голоса. Вскоре малолетнему преступнику надоело скрываться, и он решил сдаться. Он не привык жить отшельником в поисках нирваны, медитируя в пещерах, в отличие от Харви, которому это давалось без труда. Ему хотелось произвести впечатление на своего никчемного друга, чей раскаленный гнев заставлял его вскипать и выпускать пары, дерясь с учителями, разрывая учебники надвое, но дружба растопила в его душе все барьеры. По настоянию дружбана Харви прокрался в дом, чтобы добыть еды.

Что будем делать? – спросил хулиган у Харви.

Я поеду к отцу, он в Канаде, сказал Харви, и буду жить у него.

В Канзасе? – брякнул его дружбан.

Нет, в Канаде.

А это где? Ты точно не про Канзас говорил? В Канзасе ни фига нет.

Нет, про Канаду, повторил Харви, с горечью осознавая, что ему придется объяснить свою ложь.

Наверное, это просто некоторые Канзас так называют, тихо сказал дружбан, не желая сдавать позиций. Это было единственное настоящее место, известное ему по фильму «Волшебник страны Оз», который показывали в изоляторе, куда ему вскоре предстояло вернуться. Просветление посылают не каждому. Они сидели во тьме, разделенные газонокосилкой, вдоль стен выстроились секатор, грабли и прочий садовый инвентарь. Пахло землей и прелым сеном. И все-таки они чего-то ждали, что-то вот-вот должно было случиться.

Виргиния – Нью-Мексико

2005–2006

В семнадцать лет, за несколько месяцев до окончания школы, Харви впервые в жизни начал поститься. Он читал о загрязнении окружающей среды и современной диете, о кишечных инфекциях и их влиянии на здоровье и, в частности, на рост. Ростом он вышел пять футов один дюйм, весом – девяносто шесть фунтов и надеялся на последний период созревания. Пять футов два дюйма – это было бы уже совсем другое дело, целый мир отделял бы его от пяти футов и одного дюйма с их сомнительным нумерологическим значением. Когда Пегги вернулась домой, обнаружила его, сидящего по-турецки на покрывале, и узнала о его планах, она не выдержала: но ты и так ничего не ешь!

Разубедить Харви было невозможно. Он прочел также, что голодание может вернуть аппетит, угасший из-за токсинов. Были весенние каникулы, и пока его сверстники, срывая парусину крыш с джипов, наперегонки мчались к побережью или закатывали вечеринки, на которых тискали девочек, знакомых с детского сада, и заблевывали раковины, Харви терял вес. Ему нравилось чувство воздушности, чистоты. Строгим вегетарианцем он был уже более года, но теперь у него появилась иная цель. Он не ощущал необходимости заснуть, но и никогда вполне не бодрствовал. Моча у него стала ярко-оранжевой. На третий день он почувствовал жар. Потом это прошло.

Я больше никогда не заболею, сообщил он матери, завершив пост. Через минуту после того, как выпил стакан яблочного сока, он уже несся в туалет. Чуть позже бутерброд с тофу вызывал у него рези в животе, позже он и его исторг из себя. Через два дня пребывания в школе он вернулся домой с опухшими миндалинами и с сыпью на заднице после сидения на жаре. Он подхватил учебники и отправился домой выздоравливать, возможно навсегда, а его мать после неуверенной прогулки по супермаркету принесла дюжину баночек детского питания.

С абрикосом вкусно, сообщил он ей.

Только есть начинай потихоньку, сказала она.

Возможно, его веру разрушило именно голодание. Годами он видел, как мать переходила от причуды к причуде, слушала кассету за кассетой о подрастающем поколении с позитивным мышлением, гадала по картам Таро с изображением ангелов или стояла перед зеркалом и вскрикивала, словно прогоняя захватчика: морщины прочь! Точно так же она пыталась изгнать шпоры или менструальные спазмы. Но все тщетно. Он рос в атмосфере благочестивых разговоров о просвещении, но не просвещался. Настало время испытать христианство.

На этой же неделе Харви стал «возродившимся в вере». Каждый вечер после школы он забирался в супердлинный белый автобус и ехал на собрания верующих, на собрания с фуршетами и на политические митинги. Он незаметно присоединялся к группам, но когда встревал в разговоры о спорте, о перспективных колледжах или о влиянии сатаны на Ближний Восток, остальные замолкали и глядели на его благостное лицо, вздрагивая от писклявого голоса. Среди прихожан он был ближе всего к маргиналам, составлявшим незначительное меньшинство, – этот мальчик с непривычным двойным именем и размерами, свидетельствующими о вырождении Востока. Тамошняя молодежь была красива, разодета и вполне следовала моде. В первую неделю он снес приличную коллекцию книг по оккультизму в букинистический магазин и избавился от языческих символов своего алтаря, вернув их природе. Он погрузился в Библию, но не мог понять, что делать с книгой, заполненной плотской любовью, грязью и жестокостью. Он все еще плыл без руля и без ветрил. Когда он молился, его глаза язвили слезы, и это не были слезы усердия. Смущенное томление вобрало все – наперсницу, девушку, любовь или видение Бога. Церковь пахла лаком и клеем. Пастор перемежал библейские аллюзии с шутками о трусах Супермена. Певцы бренчали на акустических гитарах, но под синтезаторы и бесконечно повторяли гимны.

Автобус привез его домой, и Харви пошел на задний дворик. Они с Пегги недавно снова переехали, на этот раз – в район с одинаковыми домиками, недавно построенными на месте скончавшейся фермы, так что косилки иногда втягивали в себя заржавевшие куски колючей проволоки, а трехлетняя девочка выковыривала из дерна гигантский шприц для осеменения скота. Недалеко от крылечка Харви ухоженная трава переходила в некошеный луг, а еще дальше до сих пор маячил остов амбара, подобно возрождающейся Гоморре. Не было ни ограды, ни канавы, ни ряда столбов, ограничивающих владения, – просто кучи земли. Он перестал читать на ходу Библию, потом улегся в гроб высокой, пахнущей коровами травы, и небо над ним насмешливо сжалось до его размеров. Отвалившиеся доски амбара били на ветру по перекладинам, вызывая звон цепей и вой собак по всей улице. Вокруг пиликали сверчки, и Харви казалось, что когда он заснет, они могут разорвать его, как пираньи.

К его спине прижался холод и наполнил легкие.

Вскоре после того, как он пропустил выпускной вечер из-за воспаления легких, Харви отправился на ежегодную побывку к отцу. Он поехал ночным рейсом. Франсуа, встречавший его в аэропорту, казался слишком здоровым, он был одет по моде, в кожаную куртку с синтетическим воротником.

Небо стало светло-голубым; усталые, они тихо беседовали за завтраком. С недавних пор Харви подумывал о Квебеке, о том, что, будучи католиком, он мог бы стать таким же, как те, что в кино поддерживают нью-йоркских священников итальянского происхождения. До него наконец дошло, что у него есть семья, место, где он может чувствовать себя как дома, где остальные такие же, как он. Он спросил, почему ему дали такое имя и по-прежнему ли Франсуа избегает говорить по-французски.

Франсуа умолк и взглянул на Харви, словно впервые заметил его присутствие. Что ж, сказал он и глубоко вздохнул. Неожиданный энтузиазм во взоре сына его испугал.

Он завел одну из историй, обрывки которых Харви слышал много раз, пропуская мимо ушей, но сейчас принудил себя слушать. Франсуа описал клан Эрве, прославивший родину гордыми выродками, члены которого были всех сильней, всех, кто работал с ними или боролся. Поведал об особой выносливости их рода, принадлежащего к первопроходцам, колонизовавшим Северную Америку, о бабушке, которая семь лет бродила по континенту в поисках внука, о том, что ее вела любовь и вера. Он повторил все, что уже много раз рассказывал, о семье, о ее истории и видениях, и сам, приукрашивая их, приписал Эрве деловую хватку и склонность к наукам.

Кажется, я помню, как она говорила, что один из наших предков изобрел какой-то вид паруса, сказал Франсуа, почесывая затылок. Так или иначе, они были морскими скитальцами.

И где они сейчас? – спросил Харви с краешка стула, подумывая, что, может быть, есть на свете место, куда он смог бы отправиться, может быть, у него есть несколько двоюродных братьев или сестер, которые не были упомянуты из-за маленького роста.

Все ушли в лучший мир, полагаю, отозвался Франсуа, видимо, уже овладев собой. Но знаешь ли ты, что я тоже жил, подобно им. Он стал разглагольствовать о своем бродяжничестве, о приключениях по всей стране, путешествиях, которые он так и не смог завершить, но, возможно, что в мире ином, о котором надо бы еще побеседовать, они и закончились бы. И тут мечтательный взор его омрачился печалью, которую Харви хотел бы понять, чтобы найти в ней умиротворение.

Похоже, что Франсуа не мог связать концы с концами. Он возвращался в прошлое, напирая на то, что мужчины из рода Эрве любили женщин и были неутомимыми и страстными. Понизив голос, он признался Харви, что жил с проституткой. Он вызвал в воображении пышногрудую плоть, плоть женщины, чье тело двигалось с холодным, безразличным совершенством. Неожиданно Харви сообразил, что семья должна была бы его ненавидеть, что они устыдились бы потомка шестидесяти одного дюйма роста, который наверняка упадет в обморок при виде проститутки или оказавшись в открытом море, если уж на то пошло.

Франсуа заметил его сдержанность. Что не так?

А, я просто думал, насколько все это мало значит. Харви попытался сообразить, а что же значит. Он описал свои интересы, важность хорошей осанки, недавние открытия в лечении диетой. И замолчал, неожиданно устыдившись самого себя.

Франсуа потрогал щеку языком и посмотрел в никуда.

Через несколько недель уже пришло время Харви уезжать; он слишком часто видел разочарование на лице отца. Целуя его на прощание, Франсуа вздохнул. После взлета Харви опустил столик на спинке самолетного кресла перед собой и положил голову на скрещенные руки. Где-то он читал, что в каких-то древних культах считалось: каждый искатель истины верит, что заканчивает путь, начатый предками, неся желания, прерванные смертью. Но о ком из тех, кто умер от тоски по свету, миру и маленькому счастью, ему мечтать?

Пока самолет подпрыгивал по неровным небесам, он плакал. Мимо прошла стюардесса, потом вернулась и нависла над ним. Миленький, сказала она, ты летишь без родителей?

И протянула ему леденец сердечком.

Колледж доказал свою неспособность содействию инициации пророка. Осенью Харви поступил в филиал недалеко от дома и жил дома. Мать не требовала от него найти работу, но выдала кредитку, которую сама пополняла. Она купила ему подержанную «Тойоту», которой он управлял, сидя на подушке. Его унижало желание матери содержать его, предположение, что сам он ни на что не способен. Она переписывалась по электронной почте с англичанином, с которым познакомилась на сайте знакомств для вегетарианцев. Порой, когда она слишком забалтывалась о своих таинственных друзьях и красоте Нью-эйдж, Харви прятался, боясь признать, что она глуповата и он унаследовал это качество. Что он знал на самом деле? Возможно, мир был просто сложнее, чем он мог понять. Он получал плохие оценки. Единственное задание, которое его заинтересовало, – найти истоки своего имени, и хотя генеалогия помогла мало, он прочел о валлийском и бретонском святом Харви, или Эрве, слепце, которого любили звери. Его поводырем был волк, и лягушки начинали петь при его приближении. Но и это кончалось великим вопросом: ну и что? Он не был слепым, и лягушки, живущие в грязи, его мало интересовали, как и остальные животные, особенно собаки. Интересно, что преподаватель нарисовал внизу страницы красной ручкой – и поставил тройку с плюсом.

Однажды после урока Харви спросил своего сутулого учителя истории о Квебеке. Учитель коллекционировал все о президенте Кеннеди. У него хранились все документы о покушении, точная копия модели камеры, заснявшей убийство, такая же винтовка, как у Освальда, которую он иногда приносил в класс, хотя и без затвора.

Квебек, сказал он и кивнул, сунув руки в карманы, чтобы подчеркнуть сутулость. Вообще-то все они говорят по-английски, но притворяются, что его не знают, чтобы не обижать туристов. Если ты хочешь выучить язык, какой он есть на самом деле, тебе лучше отправиться во Францию.

Позднее, однажды декабрьским днем, когда Харви вернулся домой, его ждало письмо в почтовом ящике. Там сообщалось, что он допущен к научной стажировке. Он прочел письмо дважды, затем вышел в пустое поле и уставился на голый скелет амбара. С затуманенного неба упали одинокие снежинки, слишком немногочисленные, чтобы стать снегопадом, слишком здравомыслящие, чтобы остаться просто снегом. От холода глаза заслезились. Эрве Эрве было не более чем случайное имя. Ванкувер или Виргиния – случайные места. Если он останется, то никогда не достигнет жизни святых. Никто не одобрит, если он изменится, даже мать. Он не хочет быть частью этого мира.

Он вернулся в комнату, сбросил все вещи на покрывало с кровати, потом стянул его в узел и отнес к машине. В состоянии, отрешенном больше, чем при медитации, он мчался сквозь ночь. Он сразу решил, куда ехать. Где-то в дороге он припомнил рассказы отца. Он чувствовал себя умным, отважным, так что Франсуа может им гордиться. Он сидел за рулем, выпрямив спину. Зеркало заднего вида показывало закат, бегущий над равнинами позади него.

Храбрость была новым ощущением. Безразличная земля казалась древней, примитивной, равнодушной к человеческому уродству, объездным дорогам и промзонам. В пустоте, лежащей перед ним, вскипали слезы.

Ввиду возможности мокрого снега он остановился в дешевом мотеле. На длинных парковках грохотали брошенные полуприцепы, вдалеке в окне бара светился знак «Будвайзера». Он вообразил засаленные долларовые бумажки в туалете, шоферюг, расстегивающих ремни, официанток с черными зубами и ресницами, похожими на рыболовные крючки. Возможно, клерк уже сказал им, что он приехал. Он часто вставал, чтобы поднять штору и выглянуть на пугавший его асфальт.

В «Уол-Марте» в Амарилло он решил запастись провизией. Женщина с тяжелыми ляжками двигалась, покачивая задом на манер телевизионных динозавров. Он позвонил матери. Когда ее истерика закончилась, она смогла несколько раз повторить только: чтобы стать святым, совсем не нужно далеко уезжать. Потом он нашел в одной из своих книг список ашрамов. Многие находились в Нью-Мексико. Он ехал на закат, ничтожная точка на пустых равнинах.

Шоссе теперь бежало по неровным пустым котловинам. Тишина гудела в нем, словно он уже был просвещенным, но он знал, что это только страх, настороженный слух животного. Он достиг значительной высоты над уровнем моря, мотор ревел, как газонокосилка. Огромное голубое небо обсыпало огнями. Он поспал на стоянке. Он думал о названиях, слышанных им, которые когда-нибудь обретут смысл: цереус и полынь, пало-верде, пиньон. Мимо неслись облака, на крышу автомобиля упало несколько набухших капель.

Утром он позвонил в ашрам. Это два часа езды, но мест нет. Женщина дала ему номер человека, сдающего комнаты в ближайшем трейлер-парке. Харви позвонил, поговорил немного и решил, что цена подходящая. После мокрого снега Оклахомы и техасского ветра он был рад, что путешествие закончилось в высокогорном Нью-Мексико, залитом холодным светом.

У входа висел указатель: «Трейлерный поселок “Отпавшая ветвь”». Как вскоре обнаружилось, парк, основанный сборищем религиозных изгоев, располагался вдоль засыпанного песком русла реки посреди марсианского пейзажа, заполненного холмами, похожими на дюны и утесы. Функционировал парк с тысяча девятьсот семидесятого года, и к настоящему моменту в его рядах находилось более сорока семей и бесчисленное количество холостяков. На окнах висели самые разнообразные Будды и «ловушки для снов», голубые Шив, украшенные бусами гуру и хоругви. Хилые садики придавали нескольким заплаткам между трейлерами процветающий вид, хотя по главной улице, подобно призракам, носились пылевые смерчи.

Хозяин парка Брендан Говард преподавал религию в местном колледже. Это был худой белокожий человек в очках со стальной оправой; часто он накидывал на плечи джемпер, словно это была не раскаленная высокогорная пустыня, а яхт-клуб. Он всегда представлялся полным именем, так что звучало оно как титул и производило впечатление значительности. Он жил, фигурально выражаясь, в Александрийской библиотеке, уместившейся в трейлере: вместо стен в вагончике были полки с книгами по тантризму, траволечению и вуду. Так или иначе, в первый же день он рассказал Харви, что именно тело есть вместилище истины.

Брендан Говард владел землей, на которой располагалось более двадцати пяти ашрамов, храмов, монастырей и приютов на расстоянии часа езды друг от друга. Первые месяцы Харви медитировал, постился, в предрассветные часы упражнялся в йоге и по мере тренировок в глубоком дыхании на ухоженной храмовой траве наблюдал чистейшую эманацию восхода. Но вскоре выяснилось, что почти ничего не изменилось. Духовность сказалась на здоровье, но не в большей степени, чем диетологический анимизм матери. Посвященные обсуждали вечную молодость знаменитых йогов. Никто не обращал на Харви внимания. Он хотел бы иметь мужество ходить по дороге голым или почти голым, погружаться в реку и возвращаться с песней, спать среди корней деревьев.

В «Отпавшей ветви» жило несколько семей сикхов с Запада, но они все еще были связаны с ашрамами, где уже лет тридцать белые американцы пытались вести существование как в Пенджабе, на родине гуру Гобинда Сингха. Сикхи пригласили Харви на лекцию, на которой печальный старик вещал о чистоте сотне студентов в белых одеждах и тюрбанах. Если ты сделал шаг прочь от своей души, то вернись назад, говорил он им. Почти час они монотонно пели, воздев руки к небесам, трясясь и плача, а под мышками у них стекал пот.

Не слишком впечатляйся, сказал Брендан Говард после того, как Харви описал пережитый опыт и чувство безопасности в этом обществе. Тон Брендана Говарда не был похож на манеру консультанта в школе, обсуждающего преимущества того или иного колледжа. Он определил ашрам как культовый филиал сикхизма. И тем не менее, продолжал Брендан Говард, религия связана с древними практиками. На самом деле сикхский тюрбан тоже восходит к древности и предназначен лишь для того, чтобы святого человека можно было отличить по оплодотворяющему органу, который приближается к лоноподобному храму.

В сикхском ашраме Харви слышал споры, в которых делали вывод, что Нью-эйдж – единственный путь, отличный от путей предков. Обесценилась даже йога, хотя ашрам оставался твердыней традиционных практик. Большинство собирались получить высшее образование, стать профессорами и психологами, но не видели в американской культуре ничего стабильного.

Сначала Харви думал, что ашрам – это возврат к прошлому, но потом понял, что даже когда духовные направления шестидесятых и семидесятых исчерпали себя, ашрам стойко держался, объединяя школы обу-чения йоге и основывая новые, и число учеников все еще росло. Община теперь ориентировалась на несколько компаний, чьи доходы взлетели до небес благодаря тому, что они объявляли себя некоммерческими организациями и выплачивали своим приверженцам жалкие гроши. Специалисты по всем вопросам, от здорового питания до надзора, – директора, копирайтеры и секретари в тюрбанах и хламидах, – каждое утро толпами неслись в оштукатуренные домики на краю ашрама. Их успех, объясняли они, происходил от высокодуховных семейных ценностей и бытия в мире, а не поисков аскетических путей, которые они полагали бесплодными. Доходчивость впечатляла.

Заполнив короткую анкету, Харви получил работу садовника и дворника – убирать за молодыми мексиканцами, подстригавшими лужайки и оставлявшими за собой выпотрошенные мусорные мешки. В его обязанности еще входило отлавливать сбежавших собак. Жители ашрама, боясь эпидемии бешенства, пытались сдерживать своих псов, когда у них появлялось желание сбегать со стаями диких собак. И хотя Харви склонил себя к новой жизни, девушки ашрама, пышущие здоровьем от поглощения молока буйволицы и индийских лепешек, завидев его, смеялись. Женитьба поощрялась, причем в юном возрасте. Это высший уровень йоги, сказал учитель, истинная чистота. Харви надеялся, что когда-нибудь какая-нибудь девушка разглядит преданность в его сердце. Она будет маленькая, и бестелесная, и вечно юная, словно эльф.

В своей комнате в трейлере Брендана Говарда он работал над позами, требующими более серьезных усилий. Он часами практиковал глубокую медитацию, держа ладони на голове и дыша, свернув язык в трубочку. Скоро Харви обнаружил, что уже не задыхается из-за разреженного воздуха. Он читал книги о йоге и изучал анатомию, учился говорить о своем теле в научных терминах. Потея, стоя на голове, он ощущал себя первобытным, более не одомашненным существом. Он гордился рассветами, когда удавалось встать для самоотверженного служения в три часа утра и прогреть машину. Гордость вызывали даже страдания, и хотя учитель говорил, что только аскет, садху, может насладиться страданием и увильнуть от обязанностей по отношению к миру, Харви работал на благо общины. Ему нравились древние обряды, одеяния и чувство традиции, власть отжившего. Однажды, восторгаясь своей новообретенной сущностью, он осмелился пригласить на свидание хоть кого-то – невзрачную девушку чуть ниже его самого с сизыми шрамами от прыщей на щеках.

Извини, сказала она ему, вечером я иду петь с друзьями.

А, отозвался он и подождал, но приглашения не последовало. Вернувшись домой, он сосредоточился на дыхании, зажал одну ноздрю – так выдох звучал как проколотое колесо.

Вы должны сопротивляться мыслям о себе, преодолевая жизнь как страдание, говорил им учитель на еженедельной лекции. Над холмами завывал весенний ветер. Все говорили об ионных разрядах в воздухе и о том, что традиционные общества осуждали преступления более строго, если их совершали в сезон ветров. Учитель страдал страшной аллергией на пыль и на можжевельник. Его всклокоченная борода лежала на груди, и он все время сморкался.

Прислушивайся к ветру, сказал он. Это хаос тебя пугает. Хаос в тебе пугает тебя. Погляди на мир. Связи не распались. Будущее бесформенно. Нас ничто не удерживает. Хаос был раньше, но не такой, как теперь. Пройти через него поможет лишь мудрость.

Харви часто слышал, как учитель говорил, что история – это тяжкое бремя и что американцам повезло из-под него выскользнуть. Древняя мудрость вечна и их меняет. Но кем они станут? Новым орденом, вроде воинов-джедаев в белых плащах предков Супермена, способных перемещать кристаллы усилием воли? А Эрве Эрве? Эрве-Франсуа-Эрве? Он вспоминал отцовские истории, жестоких людей, стойкую бабушку.

Забудьте прошлое, говорил учитель и таращил глаза; тюрбан сполз набок.

На следующий день Харви поехал в Санта-Фе и зашел в супермаркет. Ему были нужны трусы, но кончилось тем, что он битый час ходил там из магазина в магазин, останавливаясь посмотреть музыкальные видео в «Фут локере» и фильмы в «Радио-шеке». Мимо прошла девушка-мексиканка в сетчатой блузке, вероятно лет тринадцати, демонстрируя черный лифчик. Ему хотелось, чтобы все это отправилось на костер. Он не хотел быть похожим на отца.

Когда Харви собрался домой, разразилась буря. Машины, остановившиеся на красный свет, трясло. Ветер очистил его переднее стекло песком, маленькие кусты перекати-поля пересекали шоссе, как испуганные кошки. Молнии пробили дыры в гористом горизонте до самого юга.

История, хаос, страдание? Имеют ли слова смысл для природы? Может, даже ашрам – это слишком, жизнь аскета предпочтительней: пещера или монастырь, чтобы укрыть его от оценивающего взгляда. Но разве его сердце создано для одиночества? Путешествие начинается с выбора имени, ну а потом?

Когда он появился на вечерней лекции, обитатели ашрама собрались снаружи. Некоторые для защиты от песка нацепили очки. Пропал Сири Рам шести лет, его пес, метис хаски Снежок, часто сбегал с бродячими собаками. Все решили, что он пошел его искать. Пока собирались поисковые группы, Харви дрожал в высокогорной пустынной ночи.

Группы углубились в холмы, дули в свистки, кричали, во мраке метались огни фонариков. Ветер сбивал людей с ног, словно они входили в прибой. Можжевельник и кактусы всех видов, даже опунции, ждали их, чтобы опутать ноги. Скорый и безмолвный лунный свет придавал скалам вид затонувших кораблей.

Из оврага послышалось тявканье собаки. Сначала скулеж, потом лай, будто пес просил его вывести. Они шли по краю скалы, пока фонари не осветили Снежка в клубящейся пыли. Ветер уничтожил следы драки, кто бы там ни дрался. На камне отпечатались кровавые следы лап. Сухое, согнутое дерево на склоне сломалось, Снежок стоял под ним с опущенной мордой, покрытой кровью и пылью, и тяжело дышал.

СОБАКА СЪЕЛА РЕБЕНКА

(Нью-Мексико) Ночью во время бури, самой сильной за несколько десятков лет, мальчика растерзала его собственная собака… Власти полагают, что собака присоединилась к стае бродячих псов, и когда мальчик отправился на поиски, приняла участие в его преследовании…

Ветер раскачивал трейлеры и разрушал сады для медитации.

Учитель, сказал он, дайте мне имя.

Ты будешь Сат-Пуджа. Это могучая мантра, и, жертвуя истине, ты будешь истинной жертвой, великим посвященным.

Каждое утро он медитировал с этим именем.

Харви, произнесла мать по телефону.

Это Сат-Пуджа, мата.

Какой фанатик, подумала она, назвал меня мамой по-индийски, и он со смесью гордости и беспокойства и любопытства к странному механизму, самому себе, подумал то же самое.

Зачем ты это делаешь? – спросила она.

Он хотел поведать ей, что их жизнь была иллюзией, но разве она захочет измениться, или можно ли требовать от нее страдания?

Оба терпеливо ждали у телефонов. Наконец слабым голосом она сказала: я горжусь тобой. Что бы ты ни сделал, я тобой горжусь.

Нью-Мексико

2006

Через неделю после наречения Сат-Пуджа принял бессрочный обет молчания. Это было очень легко, просто для того, чтобы выждать подходящего случая и назначить время вступления в обет, он заблаговременно – устно и по телефону – предупредил всех, что не будет разговаривать, чтобы никто не беспокоился, если он вдруг перестанет общаться. И однажды на рассвете он сделал глубокий вдох, выдохнул через рот, словно очищая нёбо от всей бессмыслицы, сказанной прежде. Он где-то читал, что начинать надлежит именно так.

Каждое его действие отныне стало медитацией. Стояла отчаянная июньская жара. Он начал поклонение священной книге, совершал предрассветную службу в нетопленной кухне, пахнущей луком, чесноком и топленым маслом, отказался от легкого тюрбана, вроде индийского пагри, и перешел к башнеподобному улью. По правде говоря, он наматывал такой высокий тюрбан, что время от времени ему приходилось его придерживать на манер капризной светской дамы, поправляющей прическу. Он накупил религиозных одеяний и безделушек и даже пытался отрастить бороду. Его подбородок обрамил белобрысый пушок, как у глубокой старухи.

Он не оставил йогу и принимал мучительные позы, чтобы освободиться от тревог и страстей прошлых жизней. Надавливая на глазные яблоки, он вызывал световые круги, которые плыли перед его внутренним взором: сожранный мальчик, яркие ошметья куртки. Он понятия не имел, как отказаться от мира, и без сомнения, по-прежнему жил внутри него, к тому же мир казался слишком грязным, чтобы на него покушаться. Копаться в земле Сат-Пудже тоже не слишком нравилось. Стоило ему на секунду нагнуться, чтобы включить разбрызгиватель в огороде, как у него обгорел загривок. По большей части он просто сидел, потея, в тени растений ашрама, мечтая снова возвратиться в пропеченную, словно корка на пироге, пустыню.

Возможно, молчание продлилось бы вечно и Сат-Пуджа стал бы одним из тех незаметных обитателей ашрама, которые закладывают основы, пока остальные развлекаются, но две недели спустя «БМВ» с откидным верхом доставил в общину молодого человека. Сат-Пуджа был хоть и нем, но не глух. Казалось, Дональд был везде и одновременно нигде достаточно долго для того, чтобы его захомутали. Родители его вечно отсутствовали, пока он рос в Кармеле на расфасованных органических продуктах под присмотром горничной-мексиканки, которая вскрывала упаковки и выбрасывала обертки. У него был большой опыт по части привлечения к себе внимания, и он ухитрился стать главным сердцеедом ашрама. Ровный загар, римский нос, в происхождении которого никто не сомневался, и суровые желваки. У него было тело, закаленное с помощью гимнастической йоги, презираемой членами ашрама. Вскоре всем до одного стала известна его история, которую он то и дело пересказывал, будто его прибытие в ашрам после двух лет обучения в Йеле двум специальностям, политологии и философии, было таким же захватывающим событием, как завоевания Кортеса или путешествия Магеллана. Рожденный в мире приемлемых денег – торговля, управление, исследования, – он редко видел отца, вращавшегося среди элиты с целью освоить основы капитализма, что с легкостью можно было сделать дома за компьютером. Как и у Сат-Пуджи, у Дональда имелось слабое место: он утверждал, что путь к достойной жизни усеян терниями противоречий. С таким профилем, как на монетах, трудно совсем отвернуться от денег, но он знал, что юношеская потребность в борьбе или еще в чем-то подобном с приближением зрелости бесследно канет в Лету. День своего прибытия в Йель он ознаменовал представлением с вышвыриванием кровати и стола из окон общежития; бухгалтерия внесла это проявление гонора в счет, предъявленный его отцу. Дональд часто медитировал, во время занятий сидел, скрестив ноги, и спал на коврике, купленном на блошином рынке. Он принимал полуночные визиты укурков, ищущих утешения или Бога. В общаге он слыл мудрецом. Он был бесстрастен, невредимым прошел сквозь оргии кампуса, цитируя священные тексты о распутстве, и все это время успешно сдавал зачеты.

Почти сразу же после прибытия в ашрам Дональд обратился к учителю с просьбой о присвоении имени. Всякий раз, когда в ашраме появлялся новичок, сообщество с нетерпением ожидало, каким именем и, стало быть, какой судьбой наречет его учитель. Когда Харви получал свое имя, то слышал, как помощники учителя рассуждали между собой, не пристало ли это имя больше для девушки, поскольку означает «почитание» или «поклонение». Дональд же, которого молодежь ашрама приняла с большим удовольствием, рассчитывал на что-нибудь пророческое. Учитель харкнул, сплюнул в салфетку и произнес: Джамготи. Помощник записал. Джамготи, зашелестело по комнате. Никто раньше не слышал такого имени.

Что оно означает? – спросил Дональд.

Учитель грубо хохотнул.

Набедренная повязка, ответил он.

Вскоре все в ашраме решили, что имя отражает некий порок, который способен разглядеть лишь учитель. Скорее всего, лицемерие, подумали многие, и поэтому, когда Дональд захотел участвовать в деятельности общины, его отвергли все, кроме самых ничтожных; в конце концов так он и оказался рядом с Сат-Пуджей. Те, кто возмущался его популярностью, быстрым умом и дорогим образованием, решили, что он постарается обойтись без нового имени. Девушки утешали Дональда, что его переименуют, как только он докажет свое религиозное рвение. Однако, обладая чувством юмора, свойственным политикам, он стал вовсю называть себя так. Я – Джамготи, что означает «набедренная повязка», сообщал он даже тем, кто и так знал – без повязки из дому ни ногой.

В первый же день работы в огороде он отложил грабли, стукнул себя кулаком в грудь, насмехаясь над молчанием Сат-Пуджи, а затем заговорил и не умолкал до полудня. Он произвел тонкий анализ того, что он назвал «прозаическим подходом к духовности», практикуемым в ашраме. Если без конца заниматься хозяйством, сказал он, на просветление остается не так уж много времени, правда?

Сат-Пуджа старался делать вид, что углублен в медитацию, но после того, как Джамготи упомянул о своем рано развившемся мистицизме, о том, как в юности он рылся в Интернете в поисках магических тайн, о медитации с пенни на третьем глазу и онлайн-сообществе сгибателей ложек, которые пытались научить его сдвигать молекулы столовых приборов силой мысли, Сат-Пуджа покхекал, представился и заговорил о собственных усилиях, о своих страхах, о страстных желаниях и боли, и так далее, и тому подобное, снова и снова возвращаясь к главному: до чего же они похожи. Время шло, уже давно пора было заканчивать работу и уходить, а он все говорил. За последние недели он пересмотрел свои планы. Он говорил самым глубоким тембром, на который был способен, – «от пупка», как его когда-то учили в университетской театральной студии. Он поведал о себе все без утайки и был несколько озадачен тем, что всю свою жизнь смог уместить в полдня.

И к тому же, сказал он, на этой работе становишься грязным.

Они сидели в пятнистой тени тополя. Джамготи жевал неприлично зеленую травинку, которая, после всего того, что добавили в почву, где она росла, наверное, по вкусу напоминала лак для волос. Он почесал себе голень большим пальцем другой ноги и сказал, что им необходимо что-то предпринять или они навсегда останутся дрейфовать среди посредственности. Нам нужен план, сказал он. Медлить бессмысленно.

Вдалеке послышалась музыка – это на террасе отеля, стоявшего на горе над ашрамом, заиграл мексиканский оркестр – как всегда в это время года, местные праздновали свадьбы. Чуть позже Сат-Пуджа пригласил Джамготи в свой трейлер и изумился от того, что его приглашение принято.

Джамготи настоял, чтобы поехали на его кабриолете. Вечер был теплый, они катили, откинув крышу, и вихрь так и норовил размотать тюрбан Сат-Пуджи. Джамготи принялся излагать основы для более интенсивного подхода к постижению божественного. Но Сат-Пуджа был нем, в его груди, словно неведомый цветок посреди пустыни, расцветало невидимое чувство, названия которому он не знал.

Несмотря на сомнительное имя, Джамготи поддерживал имидж знаменитости. Он соорудил себе стильную легкую чалму, хотя для занятий йогой предпочитал длинным балахонам шорты и майку, а ноги у него были ладно слеплены, как у порнозвезды. Однако мало-помалу он перестал принимать приглашения, даже когда ему говорили, что он может взять с собой и Сат-Пуджу.

Если бы мне нужны были вечеринки, то я остался бы в Йеле. К тому же ты единственный достаточно сумасшедший для того, чтобы меня выдерживать, говорил он, смягчая ревность Сат-Пуджи и усиливая его тревогу одновременно.

Лекциям Джамготи не было конца. Он объяснял, что учителя имеют обыкновение оставлять своих учеников в какой-нибудь глуши абсолютно ни с чем, заявив, что те должны самостоятельно найти пусть домой. Один знахарь бросил своих учеников посреди Лас-Вегаса без гроша в кармане, сказал он. Сат-Пуджа чувствовал, что его к чему-то готовят. Реальность состоит в том, что все – от начала до конца – это провал, сказал ему Джамготи. Или почти до конца. Любовь – вот что удерживает тебя от просветления, которое приведет к истинному пониманию этого мира.

Но в тот день, когда Джамготи не заявился ближе к вечеру, он и объявил свое решение.

Сат-Пуджа уравновесил свой тюрбан и поднял голову.

Садху, сказал Джамготи. Мы станем садху.

Если в ашраме квартиросъемщиков и существовало табу, то это было оно. Сат-Пуджа так Джамготи и сказал. Что учитель сурово предостерегал против тех, кто избрал отречение от этого мира. Предполагалось, что садху приближались к Богу посредством лишений и страданий, но учитель был категорически против них. Садху, сказал он, не могут вступать в брак. И вообще учитель называл их туристами на дорогах жизненной боли.

А я уверен, что где-то есть люди, которые говорят противоположное, сообщил Джамготи Сат-Пудже. Я уверен, что другие могут обвинить обитателей этого ашрама в том, что те цепляются за мирскую безопасность. Только представь себе: вся мощь направлена исключительно на просветление.

Но Сат-Пуджа колебался.

Я не думаю, что ты по-настоящему во все это веришь, заметил Джамготи, со значением прищурившись и давая Сат-Пудже понять, что он не только стоит пристального внимания, но и обладает дерзостью и отвагой.

Знаешь, я думаю, что большинство здешних обителей всего лишь пытаются как-то разнообразить свою жизнь – жизнь типичных представителей среднего класса. Может быть, ты просто убегаешь?

Сат-Пуджа обдумывал этот довод тысячу раз. Внутренне он карал себя за не очень чистые духовные помыслы. За общим обедом тюрбаноносные директора компаний обсуждали корпоративный имидж. Хотя вероятность того, что однажды он мог бы влиться в их ряды, искушала, он сумел увидеть все глазами Джамготи – и понял, что сикхи просто привязывают его к системе, к правилам, очень простым, мирским правилам. Он читал труды буддистов, в которых говорилось, что жестокость возникает, когда рушатся чьи-то жизненные правила, и что вся мирская любовь и жажда любви оканчиваются в ненависти и боли.

Бросив грабли, Сат-Пуджа слушал Джамготи. Разбрызгиватели хрипели и фыркали. Туманилась даль. Колыхались небеса. Что это было за место? – думал он. Эта пустыня? Что это были за чудаки, искавшие традиций посреди американского пейзажа? Исчезли ли они так же, как исчезли бандиты и салуны? Это место тоже находилось посреди неизвестности. Солнце, казалось, опускалось прямо на ашрам. Отскочит ли оно, как резиновый мяч, оставив слегка припаленный след, и превратит этот рукотворный оазис снова в пустыню?

Все их приготовления заключались в импровизированных ритуалах: они разрезали свои кредитные карточки и расставили по всему трейлер-парку неровные стопки книг, похожие на примитивные каменные сваи. Харви отвез свою «Тойоту» на площадку, где продавали подержанные автомобили. Триста, сказал толстый мужик, светя объемистым животом сквозь разошедшуюся между пуговиц рубашку. Сат-Пуджа пытался настаивать на относительной ценности машины, но Джамготи положил ему руку на плечо.

Что касается «БМВ», то Джамготи признался, что машина принадлежит его матери и ее нельзя продать законно. Сат-Пуджа уже представлял себе, как они скатят машину с горы, или припаркуют где-нибудь в бедном районе по соседству, или продадут за гроши какой-нибудь мексиканской забегаловке. Однако вместо этого Джамготи вызвал шофера из агентства и отправил машину домой.

Поясной кошелек, одеяло, тюрбаны да пара мешковатых одеяний для йоги – вот и все, на чем они сошлись, да еще то, что у них было при себе в карманах, Джамготи уточнил, что это не столько для себя, сколько для нуждающихся, которые могут встретиться им на пути. Взяли они и кое-какие основные средства гигиены – маникюрные ножницы, зубные щетки, зубную нить, иголку и нитку для того, чтобы шить накидки из ветоши, как это делают странствующие буддисты.

Сат-Пуджу посетило искушение утаить кредитку или даже снять значительную сумму и скрыть наличные. Впрочем, удивляясь силе инстинкта самосохранения, он все-таки спрятал права и паспорт.

Они отправились в час предрассветной медитации. Именно в это время в холодном, живом воздухе сгущалась мистика. Завернувшись в одеяла, они прошли вдоль русла ручья по тропинке, проложенной мопедами. Разве мы не рядом с Лос-Аламосом, поинтересовался Джамготи, где создали первую атомную бомбу? Взошла луна. В небесах сияла звездная дорожка.

Вскоре они остановились на холме, чтобы помедитировать. Они контролировали дыхание, будто ныряльщики, и закрывали глаза, словно они погружались в воду. Их одеяла и одежда порыжели от пыли. Сат-Пуджа чувствовал теснение в груди и пытался сдержать мечущиеся мысли. Он вспомнил слова Джамготи: любовь, которая удерживает тебя от просветления. Он воображал, что ушел, дабы отказаться от привязанностей. Чья любовь, чья гибкая фигура спасла бы его от холодного бессмертия? Позднее они пытались отдохнуть, но оба были слишком взвинчены. Они спускались с горы наугад и, к своему удивлению, набрели на развилку троп. Ранним утром солнце отодвинуло тени, осветив даль за горным кряжем.

Джамготи не только внешне напоминал Лоуренса Аравийского, он, похоже, и чувствовал себя так же. Наконец, изнемогая от жары, они уселись под нависшей скалой, словно разбойники в засаде.

Пить хочется, сказал Сат-Пуджа. Он подумал о деньгах, спрятанных в поясной сумке, и о том, где бы им чего купить, Джамготи счел это нервозностью и уверил, что все пройдет. Пыль и жар словно сговорились – глаза Сат-Пуджи слезились. Он чувствовал, как ему не хватает воздуха, и жалел, что они не захватили с собой никакого питья. Он уставился в растрескавшуюся землю, словно решая замысловатую головоломку, которая расстилалась прямо у них под ногами. До этого он представлял себе, как они будут просить риса у хижин, медитировать под деревьями, пересекать безлюдные дали. Аскетическая жизнь предполагала очищение от всего мирского, но это был мир и еще кое-что в придачу. Его беспокоило, что они выглядят, как бездомные бродяги.

К наступлению темноты оба уже еле стояли на ногах. Они помедитировали и впали в поверхностный сон. Много раз, когда над раскаленной землей проносился ветер и горячая, тонкая струя высушивала пот под одеждой, Сат-Пуджа ощущал подъем духа, но очень скоротечный – все это были земные ощущения, противоречивые и мимолетные, совсем не то, о чем он мечтал. Когда дневная жара спала, они снова двинулись в путь. Взбираясь на гребень холма, они увидели шоссе и маяк заправки «Шеврон». Спотыкаясь и шатаясь, они бегом бросились вниз. Продавец за прилавком наблюдал за ними, поглядывая на телефон и держа палец на спусковом крючке. Они купили спортивный напиток и шоколадные батончики. Умеренность, умеренность, приговаривал Джамготи, когда они стали рвать обертку зубами. Продавец пробил им покупки одной рукой.

Снаружи они снова ели, не сдерживая отрыжку. Сат-Пуджу немедленно стало тошнить, но он был слишком счастлив, чтобы это показать. Они пошли прочь от заправки по бесцветному лунному пейзажу, временами пробираясь через заброшенные заборы из колючей проволоки. Скоро вокруг них осталась только странная тишина пустынной ночи, нарушаемая лишь гулом отдаленного шоссе или гудением тягача с прицепом.

Они шли так долго, что совершенно утратили ощущение времени. Они взошли на плоскую вершину одинокой горы и увидели сквозь заросли можжевельника, как неподалеку, словно из-под земли, вынырнул огонек. Он прыгнул, ненадолго исчез, снова появился, затем разделился на две фары. По дороге, которую они иначе и не заметили бы, медленно приближался пикап.

Заблудились, ребятки? – спросил водитель с едва различимым чикагским акцентом. Судя по форме фар и решетки радиатора да гладкому холостому ходу, автомобиль был практически новый. Сат-Пуджу это успокоило. В кабине загорелся свет. У водителя было смуглое круглое лицо с высокими скулами. Он грузно оперся на дверь.

Полезайте в кузов! Я подброшу вас до своего дома, а оттуда вы сможете позвонить.

Сат-Пуджа собрался было вежливо отказаться, но Джамготи вдруг поблагодарил водителя и вскарабкался через бортик. Он втянул Сат-Пуджу под мышки, словно ребенка, прошептав: приключение! Как только машина тронулась, он объяснил, что они должны позволить миру принимать их, когда тот расположен это делать. Они ехали сквозь неподвижный воздух, который теперь тяжелой прохладой обнимал их тела. Неподалеку от места, где их подобрали, дорога пошла под уклон. Навстречу стали попадаться деревья, клочки земли с высокой травой, а внизу, поодаль – подлесок и неширокая речушка. Грузовичок въехал в ворота бывшей фермы – с сараями, покосившимся амбаром и просевшим домом с еще более шаткими пристройками.

Человеку за рулем было хорошо за тридцать; он выглядел бы весьма презентабельно, если бы не джинсовая куртка, которая кургузо морщилась в плечах, да изящные ковбойские сапоги на высоких каблуках, торчавшие из-под мощного костяка.

Он сказал, что его зовут Денни. Он возвращался домой, взяв напрокат полдюжины новых видеоигр. Другой человек, помоложе, встретил их в дверях, и Денни представил их как гостей.

Это мой брат Энди, объяснил он.

Вы, ребята, проповедники или как? – спросил Энди, пощипывая свои редкие усики. Если он и удивился двум грязным молодым людям в тюрбанах, то почти никак этого не проявил. Джамготи вызвал у братьев неопределенный смех, вкратце изложив историю их приключений и сообщив, что они взяли на себя смелость подражать жизни святых мужей.

Из дальней комнаты послышался кашель, и когда Сат-Пуджа посмотрел в ту сторону, Денни объяснил, что это его абуэло, дедушка, он болен. Не беспокойтесь, наша сестрица, если что, о нем позабо-тится.

Потом Денни сказал, что они могут переночевать на топчанах, что они и сделали после того, как сыграли несколько раундов на игровой приставке, в чем Джамготи проявил большую сноровку.

Слишком скоро, проникнув в окна желтыми косыми лучами, наступило утро. Легкие у Сат-Пуджи будто покрылись накипью, глаза заплыли и зудели. Он пошел искать ванную, чтобы высморкаться.

Денни вошел в кухню с винтовкой в руке. Кофе на столе, сказал он, и вышел во двор. Сат-Пуджа смотрел, как он шел по дорожке вдоль пристроек, наполовину скрытый высокими сорняками.

Накануне вечером Денни объяснил, что последние семь месяцев он навещает соседей, чей двоюродный брат из Мехико обрюхатил их сестру Хуаниту, а потом смылся. Хотя Денни признался, что по характеру он человек мягкий, но если дело касается сестры, выходит из себя: ведь папаша бросил их еще до рождения дочери, которую несколько лет спустя подбросил братьям. Джамготи задал несколько вопросов, и Денни поведал им всю историю. Оказалось, что их абуэло, будучи с юности человеком жестким, более тридцати лет прослужил в городе констеблем и ненавидел бродяг и преступников. Однажды дедушка узнал, что отец Денни и Энди торгует наркотой, и отправился к трейлеру, где жил его сын со своей подругой и мальчиками. Пожилой констебль заявился со старыми кожаными вожжами наперевес, а когда сын полез в драку, несколько раз швырнул его на землю одной рукой. Он оставил его валяться на бетонной приступке у трейлера, которую новому хозяину пришлось потом красить в черный цвет, а через неделю проснулся поутру и обнаружил у себя на кухне трехлетнего Денни и годовалого Энди, мусорный пакет с детской одеждой и полупустую пачку подгузников. Девять лет спустя какой-то незнакомец на грузовике привез в дом грудную девочку. Голенькое дитя было завернуто в разрезанную штанину от женских утепленных джинсов. На пеленке, приколотой к штанине, было написано: «Хуанита». В беседе с дедушкой незнакомец описал неизвестного мужчину с перепуганным лицом, и старик признал в описании отца Денни и Энди. Незнакомец позавтракал, попытал силы в игре «Космические захватчики» с мальчиками, потом надел шляпу и уехал. Откуда у девочки взялось мексиканское имя, так и осталось тайной, хотя, видимо, его придумали, чтобы нанести удар дедушке Хуану. Денни и Энди были первыми в семье, получившими имена гринго, а их мать была особой бесцеремонной. К тому же пеленка, на которой было написано имя, осталась в наследство после Денни, и Денни видел в этом что-то вроде предзнаменования – сам Бог снизошел, чтобы объявить свою волю мирским языком.

И вот теперь она беременна, сказал им Денни. Парень, который это сделал, был совсем мелкий – вроде тебя. Он показал на Сат-Пуджу. Даже не знаю, что я сделаю, если его поймаю. Но теперь все, кроме нас, отвернулись от нее, и он должен за это заплатить.

Джамготи все еще нежился на топчане, прикрываясь ладонью от солнечного света. Дедушка крикливо зашамкал, и Сат-Пуджа подошел к двери и легонько толкнул. Денни рассказывал, что однажды абуэло проснулся утром с онемевшими кончиками пальцев, а потом паралич постепенно охватил все его тело. Старик лежал на матрасе, будто колода, его голова утопала в подушках. Он выпучил глаза. С утра Сат-Пуджа перемотал свой тюрбан на чистую сторону, и старик уставился на него, словно ему точно пришел конец и этот восточный ангел-недомерок послан по его душу. На шатком ночном столике стоял стакан воды; старик протянул костлявую руку, и рука застыла над разинутым беззубым ртом. В другом углу комнаты на кровати, свернувшись калачиком, лежала девушка. Над ее верхней губой темнел пушок, а на носу собрались капельки пота. Лицо у девушки блестело, волосы гнездом свернулись возле шеи. И старик с мультяшным взглядом, и девушка с тайным любопытством заключенного в глазах – оба уставились на незваного гостя.

И не успел Сат-Пуджа прикрыть дверь, как его словно громом поразило. Он не мог припомнить, как долго они неподвижно смотрели друг на друга в этой сумрачной, пахнущей больницей комнате с опущенными землистыми ставнями и подгнившими половицами. Он вспомнил слова Денни о том, что она любила мелкого парня и теперь никто не хочет с ней знаться.

Чтобы успокоить нахлынувшие чувства, Сат-Пуджа медитировал в гостиной, дожидаясь, пока Джамготи выспится. С тех пор, как его товарищ присоединился к ашраму, он впервые пропустил предрассветную медитацию.

Когда Джамготи наконец проснулся, Хуанита сидела на кухне и мешала овсяные хлопья в миске с молоком, примостившись на табурете. На ней было широкое белое платье, ноги у нее поросли волосами. Она обхватила ступнями перекладины табурета и смущенно улыбалась, щеки у нее слегка припухли со сна.

Джамготи сел за стол напротив нее. Мы не знакомы, сказал он и представился. Вы не против, если я тоже поем этих злаков?

Нет, пробормотала она и вспыхнула. Денни и Энди были в соседней комнате, так что Джамготи продолжил беседу и задал несколько невинных вопросов.

Вы ходите в школу? А, не закончили? Конечно, это не для всех обязательно.

Я знаю, сказала ему Хуанита, что буду совершенно счастлива растить своего ребеночка.

Сат-Пудже показалось, что она говорила так, будто давно заучила эту фразу в ожидании расспросов Джамготи.

Да, у меня есть консультант по профориентации, сказала она Джамготи, продолжавшему расспросы. У меня были хорошие оценки, но это действительно не для меня.

А знаете, сказал Джамготи с улыбкой, я ведь тоже совсем, как вы. У нас собственное понимание счастья, не такое, как у других.

Сат-Пуджа откашлялся. Он стоял в дверях. У него сложилось впечатление, что Джамготи сказал все, что он сам хотел бы сказать в первой беседе с незнакомым человеком. Он был уверен, что нет и не может быть другого такого же оригинального разговора при знакомстве, во всяком случае не здесь. Казалось, внутри него – губка, которую изо всех сил выкручивают.

Позднее, когда они шли по ломкой траве, Джамготи сказал ему, что они могли бы провести в этом доме и следующую ночь. Так сказал Денни.

Это было совсем не то, чего хотел Сат-Пуджа. Переходя по камушкам неглубокую реку, он думал о том, чем должен был стать их поход: его посетила стремительная яркая фантазия: они искупаются в ледяной воде, выстирают свои халаты и разложат их сушиться на солнце. Но, может статься, что кто-нибудь, вроде того деда, примет их за бродяг, выгонит из города или посадит в тюрьму, а потом привяжет к столбам и высечет проводами. Как ни странно, традиция блуждать по Америке себя оправдывала. Традиция эта была старой и даже древней, и, размышляя об истории семьи, Сат-Пуджа исполнялся гордости. Наверное, его отцу не понравились бы подробности его странствий, но Сат-Пуджа был человеком иного времени. И, возможно, именно здесь он может наткнуться на некие истины. Он подумал о Хуаните.

Похоже, пока они пробирались сквозь колючие заросли сорняков, Джамготи устал. Сат-Пуджа чувствовал в Джамготи нечто, чего до той поры не замечал, – нечто, похожее на лень или на отсутствие подлинного стремления к чему-либо, кроме восхищения. Впервые он увидел в собственном отчаянии искру подлинности. Его кишечник успокоился. Ты устал? – спросил Сат-Пуджа, ускоряя шаг. Джамготи облизнул губы и потер затылок. Припекает, ответил он.

Они медитировали в тени у подножия крутого холма. Хотя их укрытие не было таким же удобным, как накануне, зато за иссохшей равниной виднелась река и даже ферма Денни и Энди, а за ней – горы, торчащие, как огромные плавники. Изредка падала рваная тень – это над ними кружил стервятник, распростерши крылья. Джамготи потянулся и повращал головой. Он вздохнул. Сат-Пуджа неподвижно смотрел, сощурив глаза. Дыхание его замедлилось, разум отражался в тишине. Вытянувшись под солнцем, пейзаж вращался, его утесы и вершины казались разрушенными храмами. В жарком мираже жестяная крыша в отдалении размахивала серебряными крыльями. Джамготи уснул. Сат-Пуджа погрузился в умиротворение.

Под вечер, когда они возвращались на ферму, Джамготи заметил, что им следует остерегаться обез-воживания. На берегу реки фермер устроил костер из веток и мусора, ветром до них доносило сладковатый запах паленого пластика. На подъеме стоял бурый бульдозер; следы гусениц испещрили землю, повсюду у воды валялись груды растерзанных деревьев. В Джамготи внезапно проснулась необычайная подозрительность, он то и дело пытался выведать у Сат-Пуджи его настрой: как прошла медитация да не хочет ли он бросить это дело. Казалось, Джамготи о чем-то задумался, а потом принялся обосновывать доводы против ношения тюрбанов. Он остановился; Сат-Пудже пришлось замедлить свой ровный шаг и вернуться. Садху не носят тюрбаны, сказал Джамготи. Он снял тюрбан, погладил рукой то место, где должны быть волосы, бритые или отросшие, и в конце концов заявил, что чувствует себя ближе к растаманам, чем к скинхедам.

Я сторонник тюрбанов, сказал Сат-Пуджа.

Видишь ли, это подпорка, вроде костыля.

К смраду жженой пластмассы примешивался удушливый запах потревоженной земли, принесенный ветром. Сат-Пудже пришлось задержать дыхание.

Вельтшмерц! – воскликнул Джамготи. Разве не потому мы сюда пришли? Из-за того, что не можем привести мир в соответствие с нашими идеалами. Мы боимся отведенного нам отрезка жизни. Вот она, наша мировая скорбь. Наш вельтшмерц.

Сат-Пуджа решил, что, несмотря на все красноречие и философские выкладки Джамготи, не даст себя переубедить.

Вельтшмерц, повторил Джамготи, красноречиво указывая на пейзаж по другую сторону реки, на бульдозер и на человека, отряхивающего пыльные рукавицы о джинсы. Ничто здесь не соответствует нашим чаяниям. На самом деле эта мысль может быть сентиментальной – эта сладкая горечь пребывания здесь. Знаешь, священные книги называют наши земные жизни грязью времен, но, может быть, люди, которые их писали, тоже были беглецами. Я имею в виду, что, по крайней мере для меня, мир не так уж и плох.

Сат-Пуджа уже не знал, с чего начался их спор и какая связь между тюрбанами и садху и их порцией от пирога страданий. Он не понимал, уговаривают ли его вернуться к мирской жизни или просто снять тюрбан и стать истинным садху. Казалось, второе – но Джамготи вдруг сдернул свой тюрбан и размотал его в грязи, точь-в-точь как шпана разматывает рулоны туалетной бумаги по деревьям. Ткань несколько раз встрепенулась, а потом, отяжелев от пыли, улеглась неподвижно. Затем Джамготи устремился в заросли вдоль реки, а Сат-Пуджа поспешил следом, только ветки хлестали его по лицу.

Все уже давно спали, когда Сат-Пуджа внезапно проснулся сам не свой. Нутро его горело, живот вздулся и часто булькал. Он был весь в жару, но, несмотря на совершенно сухой рот и губы, заливать водой хаос, бушевавший внутри, не хотелось. Всякий раз, когда он успокаивал свой разум достаточно, чтобы забыться, в ухо ему влетал москит, и Сат-Пуджа снова и снова возвращался к рассказу Денни про его абуэло. В нем вызывало отвращение это варварское прошлое, его суровая любовь и жестокие законы. Он понятия не имел ни о жестокости, ни о насилии, ни о том, откуда они берутся. Он успокоил дыхание и прислушался к тишине своего тела, пустым пространствам, похожим на темную материю вокруг лягушачьих прыжков его сердца. Снова прилетел москит, и Сат-Пуджа его прихлопнул.

Из дальнего конца дома донеслись радиопомехи, а затем – еле слышная мелодия. Он встал с топчана. Сквозь дверные щели пробивался свет. Голос диктора обладал трезвостью, свойственной старым записям времен войны, звучала нездешняя мелодия. Между каналами жужжали помехи. Сат-Пуджа постучался.

Входи, сказал Энди. Присаживайся. Он возился с квадратным радиоприемником, похожим на военную рацию. Сат-Пуджа сел и стал наблюдать за стрелкой, двигающейся по освещенному экрану. В углу гудел компьютер, на мониторе разворачивались фракталы. Верстак во всю стену был уставлен склянками, пипетками и пузатыми бутылочками с носиками и без – вылитая утварь алхимика.

Энди пощипывал ус. Это коротковолновик, объяснил он, и рассказал, что когда ему было шестнадцать, Денни пошел в армию, а четыре месяца спустя вернулся с раненым коленом, свидетельством об увольнении и приемником, который купил в ломбарде Энди в подарок. Энди сказал, что любит слушать радио по ночам, потому что ночью – другой звук. Сат-Пуджа сам чувствовал это по тому, как музыка то нарастала, то затухала при резком повороте настройки – голоса, даже помехи были чеканны, насыщены высокими, пустынными далями. Смутившись, Энди пояснил, что это каким-то образом его обнадеживает. Он искал каналы на чужих языках, слушал новости со всего мира на английском и на испанском. Из темноты задувал ветер, сыпал в оконное стекло горсти песка – и Сат-Пуджа вдруг понял, что еле слышные звуки помех приносят такое же облегчение, как и голоса, ледяные бури, и наводнения, и пожары, и новые романы, и незаконные плантации мака, и танцевальные ансамбли.

Он заставляет меня почувствовать, будто я на войне, сказал Энди. Будто я – часть чего-то важного.

Почему ты не пошел в армию?

Ни за что. После того, как я увидел Денни – это развороченное колено, а сам просто кожа да кости, – у меня всякое желание пропало.

Кое-что в репликах Энди касалось и Сат-Пуджи. Он подумал о льстивых речах Джамготи, о том, как тот раскрывает сердца других людей, словно в них нет ничего нового. Был ли Сат-Пуджа для него просто сообщником – неотъемлемым элементом всякого приключения? Поводом для Джамготи слышать собственную мудрость и изумляться? Энди поймал волну с азиатской музыкой – трепещущий струнный инструмент, звучавший, словно скорбный женский голос. Сат-Пуджа почувствовал, что устал. Ему захотелось освободиться от всего этого, стать благим и чистым, совершить несколько миролюбивых жестов, расслабив плечи, просияв лицом. Это было совсем не похоже на приключение.

Если ты ищешь Бога, сказал Энди, тебе стоит попробовать вот это. Он указал на закупоренную колбу с жидкостью. Сат-Пуджа вспомнил то, что много лет назад читал об алхимии, расшифровывая инструкции по изготовлению золота, но то были на самом деле инструкции, как превратить низкую душонку в квинтэссенцию бессмертия. А теперь вот он где – в лавке снадобий, в пузырящемся чужеродном мире.

Он допоздна просидел с Энди, вслушиваясь в ритмы незнакомых языков, в иностранный смех. Этот миг мог стать просто очередной дозой мировой боли, он был – его вельтшмерц, его страстное желание, чтобы мир стал чуточку лучше, сладкая тоска: ветер в стекло, прохладная летняя ночь посреди пустыни. Но теперь он задумался, не столько слушая, сколько постигая спокойные ощущения Энди.

Ванкувер – Нью-Мексико

2006

Итак, жизнь превратилась в реестр. Франсуа пытался найти в этом какой-то смысл. Он не преуспел в попытках видеть жизнь в виде заголовков, или телесериала, или руководства по эксплуатации. Ему было всего сорок девять, а он чувствовал себя стариком. Если когда-то работа была только необходимостью, то теперь она казалась ему поблажкой. Годы сжались до размеров заурядного дня. Возраст проявлялся намеками – смягчившимися чертами лица, непривычными разговорами о датах. Обессилев, он скатился к прежнему неверному произношению. Несмотря на все выдохшиеся попытки, он так и не смог до конца изжить акцент. Теперь он чувствовал потребность припомнить все, что когда-то старался забыть, ему нужно было понять, что привело его в эти места. Он ел в одиночестве из колесных колпаков в своем опустевшем ресторане, уставившись на афиши Джеймса Дина и Мэрилин Монро.

Ночами он стал просыпаться в поту, задыхаясь в горячке, голова кружилась, на губах белел какой-то налет, наверное, от не смытой с вечера зубной пасты. Он обратился к врачу. Для него стало открытием, что различные клиники, принимающие без предварительной записи, дают совершенно разные предписания, но выполнял их все. Однажды ночью он проснулся и подошел к окну. Крыши и двор укрыл снег. В прериях зима была намного суровее – исчезающий горизонт бледных полей, шквалы, оседающие вдали. Потом он понял, что различает под снегом бурьян. Стоял июнь. И это был не снег, а лунный свет. Ему пришлось выйти на улицу, чтобы разобраться в своих ощущениях, почувствовать теплый воздух.

Вскоре после этого он согласился сдать анализы и сделать рентген. Врач смотрел ему прямо в глаза. Франсуа слушал, но слова не складывались в осмысленную фразу. В остальном вы здоровы, мимоходом добавил доктор, но такое встречается сплошь и рядом.

Франсуа забрал снимок с экрана и вышел. Сев в машину, он почти передумал и уже хотел вернуться: вдруг он что-то не так понял, пропустил, или врач забыл ему сказать? Вместо этого он навестил Эдуардо. Изучив снимок при свете кухонной лампы, Эдуардо сказал: все верно, так и есть. По пути домой Франсуа пришлось сделать крюк, чтобы зайти в общественный туалет. Туалет был загаженный, тускло освещенный, ручка на металлической двери отвалилась и дребезжала. Под ногой хрустнул шприц. Что бы ни сжигало его изнутри – будь то страх или рак, – оно вспыхнуло снова. Он видел виноградную лозу своего кишечника, как будто в нем что-то вскипало, бурлило. Неужели нынешнее умирание – расплата за все годы превосходного брюшного пресса? Без сомнения, тот чертов электрический пояс действительно настолько опасен, как предупреждал Эдуардо. А может, аукнулось время, когда он был подопытным кроликом? Наверное, он гнил изнутри. В то же утро он нащупал полость в зубе. Он был уверен, что его дыхание смердит. Он все еще был молод. Он чувствовал в костях мощь металла, раскаленного в доменной печи. Он зарабатывал, наблюдая, как его друзья отходят от дел, обзаводятся внуками. Его сын далеко, занят поисками спокойного совершенства в жизни. Пегги сказала, что Харви чокнулся, присоединился к секте на Юго-Востоке – секте, безумной даже по ее меркам.

Каким будет его последнее значительное деяние? Несколько дней назад, читая газету в баре, он наткнулся на статью о криогенике. В ней упоминалось несколько круглых состояний, рядом с которыми его доходы были просто ничто, пшик. Но теперь, беря в расчет время, в котором его уже не будет, он понял желание других, чтобы их заморозили, законсервировали. В криогенической паузе пребывают Уолт Дисней, и Тед Уильямс, и многие другие, чьи головы отделены от тел и заморожены, запечатаны в недрах арктического воздуха до лучших времен, когда им смогут вырастить из бесформенной слизи новые тела для пересадки, – но он для этого недостаточно богат. Его слезные протоки напряглись, глаза нестерпимо зудели, и даже мысль об этом смертным холодом студила дыхание в ноздрях. Рак захватывал его тело. Шансы на излечение сомнительны, а попытки продлить жизнь, по словам доктора, в его возрасте хотя и возможны, но очень болезненны. Единственный смысл продолжения, который мог себе представить Франсуа, был в том, чтобы отыскать Харви и помочь ему повернуть жизнь в лучшее русло. Сам он долгие годы шел к откровению собственной силы.

Больше часа он просидел среди аммиачного запаха мочи. В нем бурлило разочарование в собственном теле. Слой за слоем проявлялись на стенах граффити, они вились в темноте, как виноградные лозы оплетают решетку. Он хотел сына по своему образу и подобию, и может быть, еще не слишком поздно, в конце концов. Но когда он представил себе теперешнего себя, лицо его застыло, стало жестким и неумолимым.

За несколько недель он продал все, даже дом и бизнес. Франсуа не хотел рисковать, ведь в его отсутствие все, что он выстроил с таким трудом, могло превратиться в ничто. Но его активы, особенно проданные в спешке, оказались не совсем такими значительными, как он думал. Он написал завещание, оставив все Харви, прибавив некоторые указания, а затем распределил сорок тысяч американских долларов крупными купюрами по отделениям нейлонового пояса для денег. В те дни он часто засыпал. По ночам он смотрел телевизор и впервые в жизни увидел фильм о боевых искусствах: пьяный мастер, мстительный дублер, великий воин, покидающий монастырскую тишину. Беседы о концентрации, мудрости и форме, дракон, тигр, журавль, и то, как эти тела взлетали в воздух, – все это напомнило ему, как естественно было мечтать. Внезапно он почувствовал себя изможденным. Он выключил телевизор. Последние два дня своего законного пребывания в доме он провел в постели. А потом пришло время. Автомобили выезжали с боковых дорожек на улицу, отправляясь на работу. Они входили в клин солнечного света меж двух домов, словно вспышки фотокамер. Он перестал быть частью всего этого.

В тот день он ехал в молчании. В быстрых решениях, переездах и приготовлениях, которые вылились в разросшийся неподвижный дрейф, пролетело время. Ни номера, ни названия не значили ровным счетом ничего, они были не более чем указатели в бескрайнем пространстве: I-82 на Якиму, поворот на Орегон, мимо Игл-Кап и Ред-Монтаны, мимо Ла-Гранде и Бейкер-Сити и местечка под названием Онтарио, затем Бойс, Снейк-Ривер, Юта. Не только простор и ширь до небес, но самый свет заставлял его вспомнить Монреаль и сравнить его тощий восточный свет с этим, льющимся, словно дождь, наполненным, будто откормленным в этом краю. День улетучился, и даже мрак ощущался как открытое пустое пространство. В клубах выхлопных газов проезжающих мимо грузовиков с прицепами, в ощутимых провалах полуночного шоссе, в тенях, разметанных по обочинам светом фар, возникали воспоминания о былых странствиях. Франсуа в ошеломлении понял, сколько всего ему пришлось бросить ради той жизни, которую он вел все это время, и фантазировал о том, что мог бы увидеть свою невинную душу, голосующую на шоссе, душу, которая влюблена в поля и луга, тоскует по ним и в городе никогда не чувствует себя, как дома. Много лет назад он нашел свою бабушку в кресле: кожа посерела, вены на руках вздулись, мертвые глаза были бледно-голубые, как у слепой собаки. Заключалась ли во всем этом какая-то премудрость или земля была лишь самой собой, взращенная и растерзанная сменой времен года? Он вцепился в руль, превозмогая усталость, и воспоминания, и раскаяние.

Он провел ночь в придорожном мотеле, а наутро снова пустился в путь и снова ехал весь день через каньоны и скалистые горы, высокогорные медленные шоссе, останавливаясь на мрачных продуваемых стоянках, чтобы зарядиться кофе. Потом южнее – Лас-Вегас, Нью-Мексико и, наконец, рыболовный крючок, нацарапанный на карте, – на восток до Санта-Фе, потом – севернее по восемьдесят четвертой, через высохшие, красные растрескавшиеся земли.

Близился вечер; он остановился в пыльной, вырытой экскаватором воронке возле казино, окруженного почти пустой стоянкой. Он снял номер, а потом нашел телефон-автомат и позвонил Пегги. Вот уже много лет они разговаривали, только когда дело касалось Харви. Он спросил у Пегги адрес сына, но не сообщил ей, где находится. Она сказала, что звонила справиться, по-прежнему ли Харви придерживается обета молчания, однако человек, у которого он жил, сказал, что Харви ушел. Франсуа не хотел выдавать свое беспокойство, но он никогда не слышал о садху, да и Пегги, судя по ее туманным разъяснениям, что именно сказал ей тот человек, – тоже.

Она вздохнула. Я не знаю, куда он отправился, но он даже на электронные письма не ответил.

Франсуа записал адрес и попрощался. Он пошел в бар, чтобы спросить дорогу. Вход без дверей вел сразу в конференц-зал. Десятки стройных молодых женщин в вечерних платьях и туфлях на высоких каблуках сидели за столами, слушая речь женщины постарше. Женщина говорила с французским акцентом. Когда Франсуа облокотился о стойку и спросил о них у бармена, тот объяснил, что это двухдневный семинар по этикету и хорошим манерам для участниц конкурса «Мисс Нью-Мексико».

Прямо здесь?

А что? – сказал бармен. Дешево и сердито.

Франсуа не хотел отвлекаться, но когда он шел по коридору, его грудь холодной рукой сжала одышка. Разглядывая изящные плечи, искусственные бюсты, он удивился, что все это до сих пор вызывает в нем желание. Девушки бессмысленно улыбались в никуда, кожа у них была натянута, как бывает только в глупой юности. Где-то по ту сторону глаз в нем все еще гудела необъятность страны, словно невидимый отклик, и невозможно было поверить в близость смерти. Как он мог за одну жизнь все сделать правильно? В голове теснились образы и тех, кого он любил, и его самого, когда любовь была такой ослепительно яркой, – и Эрнестин, и его надежды, связанные с Харви.

Он сел в машину, весь покрывшись испариной от слабости. Асфальт излучал накопленную за день жару.

До трейлер-парка было недалеко. Довольно странного вида морщинистый человек пригласил его войти и угостил чаем, похожим на тот, который ему когда-то приходилось терпеть, живя с Пегги. Однако книжные полки во всю стену Франсуа впечатлили: столько в них знаний и, в каком-то смысле, надежды. Наверное, там можно найти ответы даже о его недуге.

Харви ушел, сказал Брендан Ховард.

Темнело. Крыша трейлера, остывая, потрескивала.

Удачи вам в поисках; кстати, его теперь зовут Сат-Пуджа.

Потом Франсуа вел машину бесцельно, наудачу. Он ехал по узким дорожкам с решетками от скота, мимо скопления трейлеров или случайного гаража с полуразобранными автомобилями, припаркованными вплотную друг к другу. Это была иная земля, иная правда. Попав сюда, он понял, что только дорога была знакомой, как река, которая зависит от притоков. Как далеко он ушел с тех пор, как впервые отправился путешествовать? Чему он мог научить? Что, если одинаковость оседала все вокруг тебя, точно пыль, и ты так и не узнал секретов, так и не обрел мудрость ни в чем, кроме умения ждать? Наверное, он передал Харви в наследство свою силу духа. Но не передал ему мечты о земле. Годами он считал, что сын утратил фамильную движущую силу. Была в нем некая уязвимость, чувствительность, которую он старался уничтожить в себе, и потому, наверное, жизнь Харви оказалась вне цикла. Да что Франсуа вообще знал о своей матери? А об отце? Он помнил только ландшафт. Франсуа поразился тому, что его сын пришел именно в такое место. Он вел машину, медленно поворачивая на извивах дороги, и впереди вырастала красная земля, словно фары выплескивали на холмы кровавые брызги.

На следующий день после того, как Сат-Пуджа засиделся до рассвета, ночные эмоции еще не улеглись. Не только радио, но и разговоры Энди перенесли его в другой мир. Несколько раз Сат-Пуджа спрашивал о Хуаните, и Энди рассказывал – печально, неуверенно, часто замолкая и теребя усы. Он объяснил, что когда она узнала, что беременна, то пошла искать своего бойфренда.

Она думала, что пойдет по дороге и в конце концов его найдет. Может, она просто хотела уйти куда глаза глядят. Я ее не виню.

Энди поделился своими планами пойти в компьютерную школу, открыть мастерскую по ремонту компьютеров, а может, даже стать программистом. Он сказал Сат-Пудже, что сможет все оплатить, торгуя ЛСД. Потому что рынок ЛСД обвалился, конкуренции почти никакой, все торгуют героином.

Это что-то вроде мелкого бизнеса. Нормальные деньги.

Сат-Пуджа понимал мудрость Энди, его благородство в желании спасти семью. Энди рассуждал о перестройке дома, чтобы Хуанита растила ребенка в приличных условиях. Разговор вызвал у Сат-Пуджи много эмоций. Он захотел вырваться из своей жизни, проснуться более сильным. Он подумал, что Хуаните может понравиться покой ашрама.

На следующее утро, когда Джамготи уже принял ЛСД, Хуанита снова пришла на кухню. Она улыбнулась ему, но тот не обратил на нее никакого внимания. И потопал на улицу, хотя Сат-Пуджа надеялся, что Джамготи задержится и поговорит с ним, – он чувствовал необходимость какого-то завершения. Хуанита удивленно посмотрела вслед Сат-Пудже, когда он пулей выбежал из дома.

Ты знаешь, сказал Джамготи, когда Сат-Пуджа его нагнал. На самом деле я не пришел сюда к Богу, подобно другим, но ты ведь не за этим сюда пришел. Я прав. Ты пришел, чтобы сбежать. У тебя нет даже мужества заглянуть в себя, а у меня есть; даже если это не имеет отношения к Богу, религии или еще чему, все это скорее варварство.

Сат-Пуджа кивнул. Он, словно радар, чувствовал гнев Джамготи и избегал его взгляда, стараясь в то же время не забыть взор Хуаниты. Джамготи с яростной рассудительностью излагал свои мысли: обновленные идеи знаменитых философов Востока, которые искали не мудрость, а лишь способ снять напряжение. Его страсти никогда не были связаны с ежедневной духовной кашицей насельников ашрама, с терапией вскапыванием огорода до тех пор, пока учитель не удостоит парой слов. Эмоции и страсть, говорил он, источник силы человека. Даже учителю это известно. Когда в последний раз ты видел, чтобы кроткий совершал что-либо унаследованное?

Он разражался тирадами, ни разу не споткнувшись, и так глубоко удалился в пустыню, что Сат-Пуджа засомневался, что на конце ватной палочки что-то было. Они ушли далеко, бесцельно бредя куда-то, где уже не было видно реки и стих шум шоссе.

Сат-Пуджа снова почувствовал, что убедительность Джамготи его очистила. Все, во что он верил, неожиданно подверглось сомнению.

Но что ты делаешь, когда жизнь… ужасна?

Джамготи хмыкнул: прошу у старикана деньги.

Сат-Пуджа стоял перед пустыней с ее снами о древнем море и песочных бурях. Он не был создан для этого пространства, все, чего он хотел, – это кусочек мира, и вправду кроткого. Он знал, что ни одно мгновение не стоило того, что содержалось в открытках с изображениями откровения, которые приносила ему мать. Художники и сказочники придумали святых и богов, освободив их из обыденности времени. Что-то вроде этого рассказывал учитель. В том, как он говорил, была своего рода поэзия. Он говорил, что жизнь аскета – это роза, высушенная под стеклом, снимок океана при самой низкой волне. Сат-Пуджа вообразил Джамготи, снова ставшего Дональдом: как он сидит в одном из многочисленных двориков будущего, с апельсиновыми деревьями и литыми садовыми стульями, курит толстую сигару, попивая нечто, годами томившееся в средневековых подвалах, и под смех добродушных богачей рассказывает подробности своей мистической юности.

Джамготи уже ходил по кругу, все еще бормоча – об абсолютной истине, о том, что сейчас ее поиски подобны тому, как первопроходцы возвращались к морю, ища первичный элемент, в котором можно жить. Но на середине тирады он остановился и широко раскрыл глаза. Он неуверенно положил руку себе между ног.

Джамготи, позвал Сат-Пуджа.

Кто? – спросил Джамготи и замер. Его ноги неуклюже подогнулись. Господи, сказал он, тебе следовало быть на моем месте. По его коже сбегали бусины пота. Он коснулся пыли кончиками пальцев, как будто проверял матрас на мягкость.

Сат-Пуджа тоже опустился на землю; оба молчали, и оба не смотрели друг на друга. На этом проклятом щите он чувствовал континент, раскинувшийся под ними. Расстояния измерялись обломками скал, подобных взметнувшимся волнам, возвращающимся в океан, который, как ему казалось, вынес на песок первых предков. Что может быть древнее, чем семья, чем простая и порядочная жизнь? Разве любовь может помешать озарению? Ему хотелось принести жертву. Солнце стало непереносимым, слишком близким, тени исчезали, и Сат-Пуджа почувствовал гнев, столь необычный для него, но казавшийся его второй сущностью. Они были недалеко от Лос-Аламоса, мечты и цели его времени. Люди пришли сюда испытать свое умение уничтожать. И он понимал их. Воспоминания о бесчеловечности на холмах не угасли, следы лап, тень, красней, чем эта пыль.

Что это за разговоры о пути назад? – неожиданно заявил Джамготи, приняв прежнюю позу. Люди вечно болтают о том, что прежде было лучше. Но лучшее в прошлом – это убийство. Ты идешь в соседнюю деревню, убиваешь, насилуешь, грабишь – и эти минуты вспоминаются как лучшие в жизни. Подумай, как далеко мы ушли. Мы бы боялись наших предков. Они же звери. Почитай Ветхий Завет. Зверье!

Он встал и пошел вниз по холму, цепляясь за все подряд и с наслаждением раздирая свою краснеющую кожу.

Сат-Пуджа знал, что Джамготи снова прав. Он решил, что это мудро, медленно встал и потащился туда, откуда они пришли, следуя полуразмытым следам.

Ко времени, когда Сат-Пуджа миновал скалы неподалеку от ашрама, кожа на лице, шее и руках покраснела и горела. Он натянул рубашку на голову, потрясенный тем, как далеко они зашли, и начиная понимать, что может случиться с Джамготи под палящим солнцем. Он подумал о возвращении. Такого с ним еще не случалось, да он и не хотел, чтобы случилось. Решение казалось таким же изумительным, как то, что занесло его далеко от дома. Однако он обошел лужайки ашрама, прямо по бесплодной земле, пока не нашел пересохший ручей, по которому он и пошел к «Отпавшей ветви».

Брендана Говарда не было дома, но Сат-Пуджа знал, что ключ спрятан под куском аметиста в саду. Войдя в дом, он сразу направился в ванную. Его одежда изорвалась. Он сбросил все с себя в мусорное ведро, потом встал под душ и расчесал спутанные волосы. Загар обострил его черты. Он глядел на себя обновленного. Словно он неожиданно появился и стоял там, где стоял, глядя на себя. Лицо силача, крепче всех, кого он знал, умное и в боевой раскраске.

Вскоре после этого вернулся Брендан Говард. Сат-Пуджа завернулся в один из его банных халатов, но это, похоже, Брендана Говарда не удивило. Сат-Пуджа заявил, что хочет занять свою комнату, на это заявление ему ответили учительским кивком.

И тебе следует знать, сообщил ему Брендан Говард, что вчера нас посетил твой отец.

Сат-Пуджа попытался сделать вдох. Ну да, понятно, отец приехал, чтобы забрать его отсюда. Брендан Говард извлек из-под кухонного стола мешок с вещами, выброшенными другими. Сат-Пуджа нашел несколько гиматиев. Он быстро оделся, повязал высокий тюрбан и потрогал пушок на подбородке.

Ты куда? – спросил Брендан Говард, когда Сат-Пуджа уже открыл дверь.

В ашрам. Медитировать. Мне надо быть готовым. В редком для него озарении Брендан Говард протянул Сат-Пудже связку писем, посланных ему матерью. На случай, если ты в конце концов передумаешь снимать эту комнату, сказал он.

Медитировать оказалось невозможно. Сат-Пуджа выжидал в беседке. Подул и замер ветерок. Под небом мигали листья шелковицы. Несколько обитателей ашрама заметили его и посмотрели на него с жалостью. Он замедлил дыхание, пытаясь сфокусироваться, чтобы не поддаваться страху; в пламени задыхающихся нейронов загорался вечер. Он подумал о Хуаните, и на мгновение ему показалось, что ее прозрачное тело воспарило в небе. Странным образом его тоска больше не ощущалась столь безнадежной; видя, как рассеивается свет, он чувствовал, что нечто подошло к концу и ушло. Призрак померцал и угас. Он взглянул на золотой купол и на пустыню. Что это было? – подумал он.

По траве к нему приближался Франсуа. Солнце, превратившееся в теплый цветок, садилось вдалеке, будто клонилось к югу. Сат-Пуджа удивился, как его отец, оказывается, мал ростом.

Франсуа сел и сделал глубокий вдох. Взгляд у него был мягкий, ласковый. Сат-Пуджа вспомнил, как давным-давно, однажды зимой отец вернулся домой усталый после работы, снежинки таяли на его волосах и ресницах, а во взгляде таяло разочарование домом, где никто не ждал его возвращения. И все равно его глаза сверкали. Что это было – любовь, отвага, надежда?

Я горжусь тобой, сказал Франсуа, когда ритуальное молчание закончилось. Если бы я мог вернуться, я был бы вот здесь, с тобой.

То, как он это сказал, заставило Сат-Пуджу снова почувствовать силу земли, лежавшей вокруг них, как тогда, когда он впервые на ней оказался. Ветер поднялся, и стих, и снова поднялся. Из соседней гостиницы донеслись обрывки причудливой музыки, словно кто-то перевернул мусорный бак, «живая музыка по вечерам».

Итак, что ты собираешься делать, спросил Франсуа. Сат-Пуджа признался, что планов у него нет, но сделал это глубоким, с претензией на мудрость, натренированным голосом, словно обсуждал деловое предложение. Потом попробовал по-другому и добавил: я влюбился. Он описал Хуаниту, что она беременна и что он хотел бы обеспечить ей лучшую жизнь.

Беременна, сказал Франсуа и улыбнулся.

Это не от меня.

А… понятно. А она согласна?

Я с ней еще не говорил.

Об этом?

Нет, вообще, признался Сат-Пуджа.

Франсуа нахмурил брови, но согласился, что это несущественно. Я был в похожей ситуации, сказал он. И это нелегко.

Рассказав отцу о своей любви, Сат-Пуджа ощутил, как его переполняет благородство.

Послушай, наконец сказал ему Франсуа. Возможно, я скоро умру.

Мысли Сат-Пуджи улетучились вместе с дыханием. Он ничего не заметил, отец одевался как юноша. Отец объяснил, и Сат-Пуджа постарался заставить легкие работать. Он хотел быть отважным, как отец, несмотря ни на что. Он вспомнил все, чему научился, медитации и молитвы, но все это вдруг оказалось ерундой. То, что он услышал от отца, было очень личным. И требовало молчания. Глаза Сат-Пуджи наполнились слезами.

Ты не ошибаешься?

Нет. Уверен. Никаких сомнений.

Чирикнула какая-то безымянная птичка и умчалась в остывающую сталь неба. Мир потянулся и скорчился вдалеке. После дневной жары ветер вел себя так, словно его вообще не было. Выплывали тайные ночные ароматы, прохлада летнего вечера, спокойствие темных рубежей. Это хорошее место, сказал ему Франсуа. Последний солнечный луч превратил мир в золото.

Среди этого спокойствия они слышали озабоченные голоса, шлепанье сандалий по плиткам – по дорожкам ашрама бежала девушка в белом. Остальные стояли у дверей; один мужчина в тюрбане воина говорил по мобильному телефону и тряс головой, прикрывая рукой рот. Он смотрел на Сат-Пуджу и Франсуа.

Сат-Пуджа, сказала девушка. Джамготи мертв. Только что звонили из полиции. Они требуют, чтобы ты не уезжал. Они хотят с тобой поговорить.

На парковку въехали четыре черные машины. Из каждой вышли по два человека. Минуту они постояли там, восемь огромных теней, как лоси в полицейской форме на картинках, однажды виденных Сат-Пуджей. Он ожидал, что они сейчас кинутся к нему на всех четырех. Он почти задохнулся. Франсуа посмотрел на него, и его взгляд выдал, что он все знает. Он выдернул из пояса деньги и сунул их Сат-Пудже.

Беги, сказал он и толкнул его под локоть.

Они заковыляли вниз по холму из ашрама, объятые и подгоняемые страхом, и соучастием, и любовью. Чтобы отвлечь внимание полицейских, которые их догоняли, когда они неслись параллельно им, Франсуа замахал руками и закричал: «Беги!»

Из тени вырос можжевельник. Тропинку перегородил голый камень. Ноги Франсуа разъезжались на непрочной земле. Он понимал, что это решение было, возможно, самым худшим из всех, но его переполняла любовь. Он издал вопль радости. Причем сын, может, ни в чем и не виноват, но лучше бы был. Полицейские уже бежали над ним, неуклюже переставляя ноги, и вдруг Франсуа перестал танцевать в грязи. Он растопырил руки, словно пьяный мастер, изображающий журавля. Больше не будет лживых снов, замороженных голов или новых отождествленных тел, выращенных через столетия.

Полицейские решили, что уже его поймали, но он помчался дальше со скоростью античного бегуна и скоро пропал из виду.

В тот вечер еще оставалось время для созерцания. С балкона гостиницы донеслись аккорды песен-ранчера, а в ашраме стали собираться бормочущие толпы мужчин и женщин в белых одеяниях. Они шли, минуя мертвые фонтаны и заросшие сады для медитации, ведущие начало к первым поселениям первых дней невинности. Они стояли перед пыльным пространством исчезающих склонов и бездонных долин. Но смотреть там было не на что, только на сухие бе-зымянные обломки скал и свет, отраженный в безмолвии.

Франсуа первый нашел путь к шоссе. Легковушка замедлила ход, в тормозах зашипел воздух. Он подбежал к машине. Водитель кивнул и спросил, куда ехать. На север, только и мог сказать Франсуа. Он пытался успокоиться, ловя воздух ртом. Он думал, что делать дальше.

Он уже ехал в машине под звуки радио, издававшего тоскливые мелодии, и тут ему пришло в голову посмотреть на водителя. В свете приборной доски он увидел, что на том под футболкой была женская ночная сорочка, и натянутые потные кружева оборок и сердечки просвечивали через ткань на плечах там, где живот касался руля.

Сначала Сат-Пуджа почти не мог бежать. Он оступался, желая только одного – упасть и свернуться комочком, из горла помимо его воли исходил пронзительный свист. Его бы давно поймали, если бы Франсуа не отвлек внимание. Постепенно он овладел собой, так что остались только свист и одышка. Скоро его одежда стала черной и могла служить камуфляжем. Он все еще надеялся приблизиться к Хуаните. Он припомнил отцовское лицо, похожее на освещенный гордостью кристалл. И это было похоже на тайну меж ними двоими. Хотя легкие Сат-Пуджи превратились в пересушенный свищ, он приказал телу бежать и побежал.

Темный мир обрастал мускулами, ветки били по лицу, кактусы у его ног превращались в змей. На бедре болтался кисет с паспортом и правами. Он рассовал письма и пояс с деньгами в глубокие карманы хламиды и с присвистом задышал. Явился образ Джамготи, плачущего под жестоким солнцем, его собственное решение не спасать друга забылось, разрушенное этим безжалостным светом. Сат-Пуджа был слишком невинен, чтобы думать, что кто-то достаточно силен и может пережить случившееся. В осознании совершенного был какой-то ужасающий покой. Впервые в жизни у него не было выбора – только быть самим собой. А что еще? Просто жизнь, ожидание перерождения, просто жить и родиться снова, но чуть лучше.

Вдалеке, словно качаясь на ветру, возникли сияние и шум шоссе. Сат-Пуджа едва дышал. Он потащился дальше и уперся в очередной холм. Он вскарабкался и на него, продираясь через мусор и пыль, и наконец достиг асфальта. Легкие застыли. В висках била кровь. Он лежал, не способный двинуть пальцем, тело дрожало от адреналина.

Ехавший мимо грузовик замедлил ход и остановился. Непромокаемый брезент был привязан к штырям на бортах, и под навесом скорчились несколько темнокожих кургузых человечков. Они переговаривались по-испански, подбадривая друг друга. Двое выбрались наружу. Они помедлили, подтягивая джинсы, затем нагнулись к Сат-Пудже. Потом что-то залопотали, пожали плечами и подняли. Тут и остальные подхватили его и положили в грузовик.

Грузовик рванул по дороге, брезент покрылся рябью. Они по очереди удерживали его руками. Харви стало легче дышать. Воздух переродился. Мужчины смотрели на него и молчали. Нехватка воздуха убаюкивала его вечной колыбельной. Потом он наконец закашлялся и корчился с открытым, словно в крике, ртом, пока легкие не стали биться о ребра. Он лежал на неструганых досках, боясь двинуться, без какой-либо опоры; брезент хлопал, будто гигантское крыло. Харви дышал, дышал огромными глотками в этом слепом пространстве, шоссе бежало к далеким огонькам домов у темного горизонта, мотор урчал под ним и тоже задыхался.

Эпилог

Луизиана

Самое тяжелое время выдалось, когда Изабель была слишком мала, чтобы сдать ее в ясли. По ночам Барт должен был работать в подозрительном мотеле, чтобы оставаться с ней днем, сутки напролет клевал носом у конторки, а когда засыпала она, он ставил ее колыбельку рядом и тоже дремал, подперев голову огромным кулаком. Платили там мало. Когда девочке исполнилось три, будильник в его голове уже был взведен на ночное время, и он нашел работу, тоже в ночную смену, на заводе «Коноко», а ее оставлял в садике. Он каждую минуту сожалел об этом и облегченно вздохнул, только когда обнаружил, что она из тех детей, что отбирают у других еду и игрушки с наглостью ярмарочного силача. Изабель оставалась крупной девочкой до самой начальной школы, и, ожидая ее после занятий, он наблюдал, как она сшибала с ног мальчишек, легко раздавая лошадиные пинки и змеиные укусы. Его беспокоили оценки, но ее склонности зависели от того, сколько времени они проводили вместе, валяясь и читая роман за романом, не обмениваясь впечатлениями, или перелистывая библиотечные книги с картинками, пока она не говорила: «Может, займемся чем-то еще?», а он спрашивал: «А надо?» Даже то, что ее оставляли после уроков, не причинило вреда: она ухитрилась самостоятельно изучить учебники и перескочила через класс.

В старших классах Изабель все еще оставалась чокнутой и забойной, ее чуть не исключили из школы за то, что она подняла на флагштоке грязные трусы с именем директора школы, только потому, что без нее школьная команда не смогла победить в региональном баскетбольном турнире. Барта беспокоило, что она вырастет неуклюжей и уродливой, как он сам, хотя она была довольно худой, мускулистой, с миловидным загорелым лицом. В последних классах она была младше остальных на два года, но, как он понимал, готова к катаклизмам любви. В пятнадцать лет ее рост составлял шесть футов и три дюйма, а у мальчика, которого она выбрала, рост был шесть футов и восемь дюймов – буйный полузащитник, скалящий зубы, как пират. Они вдвоем пробирались среди ночи в школу их соперников и писали спреем название школы – «Святое сердце» и еще несколько слов, которые газеты отказывались печатать, но описывали как символ национального упадка. Ее аура любви ранила Барта так глубоко, что она это заметила и как-то раз присела рядом и спросила, почему он за все эти годы не женился.

Потом его повысили на «Коноко» от уборщика до старшего техника-водопроводчика, а через некоторое время – и до бригадира. Когда ей исполнилось пять, он присмотрел на распродаже заложенного имущества дешевый домик и заплатил первый взнос. Домик стоял недалеко от спокойной дороги, в двух шагах от ручья и болота. В первый же день, когда он еще красил стены, она уже быстро обследовала округу, пробежав по заросшим пастбищам мимо старого амбара к ручью. На поверхности желтой воды в лучах солнца сверкали щуки, огромные рыбы, похожие на торпеды, с глазами, подобными резиновым пробкам, и ртами, как утиные клювы, широко разинутыми навстречу пролетающим насекомым. По другую сторону ручья располагалась свалка – сильно вытоптанная полоска земли вдоль берега, заполненная горами шин и автомобильными сиденьями, вакуумными шлангами и приборными досками. Небо над деревьями приобрело цвет намокшего хлопка. Это место стало ее следующей, после отца, любовью. И потом, много лет спустя, она уходила из дома одна, шла мимо сарая и амбара, далеко в лес, туда, где корни были вымыты годами дождей и где тугой темный воздух разил грязью.

Поначалу Барт пытался удерживать дочь, потом просто заполнил дом инсектицидами и купил ей шляпу с москитной сеткой, похожей на траурную вуаль, чтобы комары не садились на лицо, хотя дочь так ни разу ее и не надела. Там у заводи она задала первый вечный вопрос. Он объяснил дочери, что ее мать погибла в аварии, и дал ей фотографию женщины у фонарного столба: та стояла, чуть склонив голову, и скулы у нее были такие же крепкие, как ладони. В угасающем свете волосы отливали медью, а губы были бледные. Изабель воображала каждую черту, даже серую улицу, которая, с ее говорящими витринами и обветшавшим козырьком, казалась приветливой. Позже, когда она заинтересовалась генеалогией, Барт установил ей Интернет.

И хотя она так и не нашла упоминаний об отце Барта, она разыскала информацию о Джуде. Она отправила фотокопии его водительских прав, и специалист по генеалогии объяснил ей, что фамилия Уайт – фальшивая, часто используемая в поддельных правах, Барт вспомнил, что ее дед был боксером, и в Сети она нашла, что Джуд Уайт упоминался на сайте, созданном болельщиком-фанатом. Он собирал всю информацию о забытых звездах, вспыхнувших и потухших, боксерах с неопределенной биографией и необъяснимым исчезновением. Кем же был Джуд Уайт? – писал он. Человек, сломавший челюсть Леону Брауну, и рукой, которая… Статья приводила факты, собранные по всему континенту, в частности то, что перед последним боем Джуд подписал договор о расторжении контракта как Джуд Эрве. Изабель взвилась и пустилась в розыски. После долгих усилий нашлось следующее звено, им оказался член семьи в Квебеке, в Гаспези, день рождения у него был тот же, но с разницей в три года. Отсюда Изабель начала восстанавливать утерянную историю семьи, обнаружила в забытых богом местах фамилию Эрве и отдельные упоминания о жестоких выходках. Пришлось разослать много писем. Однажды Барт принес ей выцветший пакет из частного сыскного бюро. Там содержалась информация о ее бабушке, и в связи с похищением ребенка из городка в двух часах езды от места, где она жила, упоминался Джуд Уайт. И она стала разыскивать эту женщину, снова рассылая письма, как раз тогда, когда влюбилась.

Той осенью и зимой она следовала за своим возлюбленным повсюду, сидя за его спиной на мотоцикле. Они разъезжали просто для удовольствия, туда, где шоссе вело к колоннам над верхушками деревьев и к болотам, в Новый Орлеан или к лавкам на проселочных дорогах, где можно было отведать ярко-красных раков и охладить преступные сердца пивом. На дырявых досках чердаков амбаров они слушали вой ветра в стропилах. От шоссе в темноте несся шум. Они гуляли и лежали на крыше, свесившись с листового железа, еще теплого от солнца. В детстве после школы свидетели Иеговы и старейшины-мормоны говорили ей о Боге; от пота и влажности их пиджаки взмокали до странных нижних рубах. Она представляла себе Бога как некое чувство – то, что она чувствовала сию минуту, кончики пальцев на ладони, волосы закрывают глаза так, что она его видит.

Как-то раз он сказал ей, что хотел бы повидать всю страну, она поняла и захотела того же, но скорее без него, чтобы кого-нибудь встретить. Она представила себе, как голосует на дороге, спит в диковинных местах, едет на попутках или на автобусах по пыльным равнинам, постепенно становясь той, кем обязана стать. Месяц выдался холодным – пронизывающий туман, дождь, хлещущий по окнам, – и она часто ходила к заводи, наслаждаясь мягкой зимней грязью. Она шла по тропе к грохоту ветра на шоссе, к тяжелому вращению колес и рулей. Она вдыхала дизельные выхлопные газы, горячую резину, металл и смазку. Радужные цветы масла стекали в прибой. Она вглядывалась в тонкую золотую пленку, заставлявшую ее думать, что она прозревала глубину, пока щуки не всплывали на поверхность, едва шевеля плавниками, и она понимала, что мрак спускается все ниже и ниже.

Тяжелые облака затянули небо над шоссе. Дождь добрался до ее затылка, шеи, плеч. Ветер шумел в деревьях. Хлюпая водой в туфлях, она вернулась; высокая трава на пастбище завивалась, как водовороты. В свете, рябившем, как водная гладь, гостиная казалась темной. Она собрала вещи, самое необходимое. И стала ждать у зеркала окончания бури.

Отец называл ее дикаркой – за то, что она любила ручьи, и за то, что именовала Сезоном костров, когда работники на свалке сгребали мусор и части машин, пятое время года, вроде китайского Нового года, всегда совпадавшего с днем ее рождения, сказала она.

Она знала, что отец – добрый человек, простой и без амбиций, живущий только ради нее и скрывавший любовь к ней в мирных увлечениях – в готовке, или в чтении исторических романов, или в просмотре боевиков. Он был грузен, с шишковатым подбородком и носом-картошкой. Она обожала его вечно грязные руки, веря, что они самые сильные в мире. Когда район стал развиваться, на месте частных владений выросли новостройки, а лес у ручья вырубили, он стал членом местных природоохранных организаций. Все это умещалось в мире, который он лелеял. Он часто перестраивал дом: сносил пристройки, впуская солнечный свет, и поднимал фундамент, так что скоро двери перестали закрываться и в сухой кладке появились трещины, к общему удовольствию замазанные. Он изучал современную архитектуру и раскрасил одну из стен небесно-голубым, подсветив ее снизу. Он пошел на столярные курсы и сделал новую мебель под стать дому. Однажды холодной февральской ночью он отвез ее, спящую, на север и разбудил в горах Теннесси, чтобы она первый раз пошла по снегу.

Когда она влюбилась, он начал заниматься спортом, отправился в местный боксерский клуб в последней попытке избежать безумия. Он припомнил долгие времена, когда прижимался, задыхаясь, к дырявой груше, будто к старому другу, полагая, что большего не заслуживает. Жизнь его, насколько он понимал, была прекрасна: больше, чем десятилетие, он был велик в глазах дочери, и все остальное – нищета или молчание – не имело значения, когда перед ним возникали широко раскрытые огромные глаза и невозможно было их огорчить. Работа и воспитание оставляли мало времени для сожалений или вины, и он научился не прогонять мертвых, позволять им дышать и являться по собственной воле, неожиданно, жестоко, в гневе или прощении, переполненными любовью. Они делили это место, и никто не оспаривал друг друга. Годы отцовства научили его истинному пониманию любви, и тогда он вспоминал Изу, как много всего отметалось ради этого единственного чистого порыва, абсолютно ему достаточного. Теперь он окончательно уверился, что из всех путей к Богу истинным был тот, что привел его к дочери, и только тогда, когда думал о ней, о ее красоте, несмотря на жестокость ее рождения – а думал он, что она единственная из всех любимых, – он действительно прозревал звезды.

Однажды вечером он вернулся домой. Он направился к заводи. Лес был тих, как гостевая спальня, если не считать далекого тихого, прерывистого дыхания магистрали. Яркие безымянные цветы прорастали сквозь грязь, кричащие даже в сумерках. Крокодильчик печально взбороздил носом ил. Тревожно сверкая бледными боками, трижды прыгнул в воде лобан. За болотом ленивые люди в красных рубахах и комбинезонах поджигали шины и сиденья, сминали откидные навесы машин и разбивали пластиковые бамперы на мокрой траве. И тут он все понял. Ближайшая тропа к шоссе проходила через пастбище. Он поймал ее там, не зря же тренировался последнее время. На ее спине висел рюкзак, но она не торопилась подняться с земли и была печальна.

Он попытался сказать ей, почему это опасно, невозможно, но встретил взгляд девушки, одолевшей страх в песенных конкурсах, в конкурсах декламации, девушки, получавшей главные роли, первой в классе по вольной борьбе, девушки, которая бросила шутиху под ноги талисману команды соперников. Той самой, которая отжималась на барной стойке и ежедневно измеряла бицепсы сантиметровой лентой и сообщала Барту, что любовь не может длиться вечно, потому что ни у кого нет достаточно большого сердца для девушки ее габаритов. Той, в чьих глазах он видел это место таким, каким оно было на самом деле, – сверхновой, с раздавленными бутылками на гравии, пламенем свечей на осколках бокалов. Однажды он предостерег ее, что ее дети могут стать бедными работягами, как он, что удача не длится вечно. Боги ревнивы.

Ветер принес запах серы. Надо же, горят, сказала она тоном бездыханного сожаления, с которым он уже был знаком и который его ошеломлял. Недалеко, на новостройке до ночи трудились парни, разгружая свернутый ковром дерн и раскатывая его на выровненной земле. Асфальт на подъездных дорожках только положили, огромные здания, возведенные на пустыре, стояли еще без окон, в дверных проемах хлопала пленка, и казались призраками.

Послушай, сказал он, и она, цепко его любившая, всегда полагавшая, что он недооценен, потому что слишком добр и спокоен, слушала. Ветер вдалеке разгонял тучи, и пока он говорил, ее поразила яркость небес, голубых, как экран телевизора, когда включается видеоплеер. Дым с усилием поднимался вверх. Они стояли, и она слушала, пока в мертвой траве не погасли костры, пока закат еще сиял золотой дымкой над болотами и деревьями, едва являющими свое присутствие.

Я не могу себе представить, сказала она. Она подумала обо всем, что могла бы захотеть, едва способная вздохнуть, обо всем, что могла бы получить и от чего отказаться, – всеобъемлющий аромат мягкой зимней грязи, холодные ночи, когда они читали вместе, быстро улетучивающийся на ветру запах гари.

Подожди, сказал он. Ну, хоть чуть-чуть. Подожди.

Каждое письмо приносило ответ, тайну, потерянный фрагмент истории. Харви жил в Сент-Луисе под именем Хуан Эльуэспед. Он педантично красил усы и брови фломастером, и домом ему служил полуподвал в обветшавшем строении в дальнем конце канала, над которым нависали нижние этажи восьмиэтажного гаража. В комнате с нависающим потолком чувствовали себя уютно только он и мексиканцы, и со временем у них увеличились глаза и появилась грубоватая полнота гномов. Он научился есть тортильи с консервированными бобами, пить дешевое водянистое пиво, креститься при виде несчастья и молчать во время стрижки газонов богатых граждан. Несмотря на лаконический нрав своих друзей, он перенял у них сносный испанский. После работы они вместе сходили в деловую часть города и отксерили его паспорт.

Все эти месяцы он прятал деньги в поясе и никогда его не снимал. Он стал сообразительным крепким орешком, научился плевать далеко и пользоваться моментом, так что несколько раз, когда пояс замечали, он заявлял, что страдает желудком, и принуждал себя испускать газы. Он обдумывал применение своего богатства: он выберется из Штатов в Центральную Америку, где, как ему рассказали, есть женщины маленького роста и где он мог бы жить в солнечных внутренних двориках с собственными банановыми деревьями. Он воображал, что без особого труда переправится в Мехико, но беспокоился, что жестокие пограничники в Нортеньо могут отнять у него деньги. Письма, полученные за то время, что он жил у Брендана Говарда, он сохранил только потому, что они, вероятно, могли бы доказать отдаленное родство и помочь репатриации. Но пока он не видел причин для перемен в жизни. Положение беглеца давало реальное преимущество, острое ощущение уважения к себе. Он все еще любил остановиться, потянуться и глубоко вздохнуть. Наконец его настиг аромат жизни – запах подстриженной травы и вскопанной земли, созревшие испарения собственного тела. Ему нравились запахи пустых улиц, музыка в сумраке и то, что чернокожие семьи на порогах домов не обращают на него внимания. Вот это и есть истинная жизнь садху, однажды понял он, идя по пренебрегаемому всеми тротуару и жуя солоноватую ежевику, выросшую у пожарного гидранта.

Однажды под вечер, когда полиция совершала рейд, он спрятался на улице в брошенной покрышке. Когда наступила ночь, он выбрался, встряхнулся, сделал несколько упражнений из йоги и пошел на юг. К этому времени на мексиканском дне он уже стал своим. На попутках, везущих хлеб, белье в стирку или продукты, или среди дребезжащих бутылок пива, которое он пил, срывая крышки зубами, он ухитрился добраться до Луизианы. Голубоглазый мексиканец цвета местной коричневой грязи, с испорченным прикусом, плоскими стопами, обнимающими землю, и намечающимся пузом, он напоминал прямоходящую белку. Он добрался до места, когда уже наступил вечер.

Что-то горело. Лепестки пепла опадали во двор и на свинцовые волны, которые не вздымались и не опадали, уплывая прочь, темные тучи в траве походили на спящих бродяг. Одна из стен дома была синяя, а окна высокие. Чтобы взобраться со ступеньки на ступеньку, пришлось высоко задирать колени. Он постучал. Никто не ответил, и, подождав немного при уже стемневшем небе, он толкнул дверь. Вошел. Несколько торшеров горело. На полу валялась пара кроссовок, достаточно больших, чтобы служить в качестве кадок. И диван выглядел так, словно его срезали с еще живого дерева, причем в качестве подушек служили матрасы. С места, где он стоял, стул на кухне обладал парящим свойством Эйфелевой башни. Двумя руками он выдвинул стул и, воспользовавшись перекладиной под сиденьем, как лестницей, взобрался на него. Он немного ушиб ногу, ощущая, что попал в новый мир, неожиданный и добрый. На окнах отсвечивали золотом последние лучи солнца. Он засвистал печальную песенку о плачущей женщине. Потом, уставший от путешествия, откинулся на спинку стула, закрыл глаза и приготовился ждать.

Примечания

1

Море (фр.).

2

Штаты (фр.)

3

Даже твоя мать (фр.).

4

Мерзлячка, зяблик (фр.).

5

Это печально (фр.).

6

Да (фр.).

7

Так грустно, она была такая красивая (фр.).

8

Что… мы должны делать? (фр.).

9

Канадцы (фр.).

10

А что такое эти Штаты? (фр.)

11

Да, мой мальчик? (фр.)

12

Отец (фр.)

13

Ты говоришь по-французски? (фр.)

14

Из Канады (фр.).

15

Многие здесь говорят по-французски (фр.).

16

Но ты не здесь живешь, да? (фр.)

17

Нет, не здесь (фр.).

18

Джорджия. Как это грустно. И не говори… представляю себе…

19

Все в порядке? (фр.).

20

Ну вот, езжай в свою Джорджию (фр.).

21

Можно войти? (фр.)

22

Французскому, хоть он и отличается (фр.).

23

Я беременна (фр.).

24

Ты слишком большая (фр.).

25

Потир, дароносица, скиния (фр.)

26

Другая (фр.)

27

Прости меня (фр.).

28

Американский комедийный телесериал о девушке-джинне из бутылки.

29

Парижанка (фр.).

30

Песни группы «Блэк Саббат».

31

Близко! (фр.)

32

Далеко, но даже это хорошо (фр.).

33

Возвращайся (фр.).

34

Предатели (фр.).

35

Плавучие рыбзаводы (фр.).

36

Да, моя дорогая (фр.).

37

Мягкий, очень мягкий (фр.).

38

Твоя мама умерла (фр.).

39

«Шведа», «Гиганта», «Черного русского» (фр.).

40

Олимпийский стадион (фр.).

41

Проститутка (фр.).

42

Эти нынешние молодые священники! (фр.)

43

Заурядная шлюха (фр.).

44

Я балую своего большого ребенка (фр.).

45

Нет, не я (фр.).

46

Я тебя люблю (фр.).

47

Франсуа, ты чересчур хорош. Я не люблю тебя. Прощай (фр.).

48

Франко-канадское ругательство или возглас удивления, недоумения и т. д.

49

Он же бигфут, или йети, «снежный человек».

50

Паутина (фр.).

51

Луна (фр.).

Content

Дэни И. Бехард
Варварская любовь

Книга первая

Часть первая

Часть вторая

Книга вторая

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Примечания