Иван Владимирович Дроздов

ПОКОРЕННЫЙ «АТАМАН»

Книга отсканирована и подготовлена для публикации в сети Интернет на сайте www.ivandrozdov.ru участниками «Русского Общественного Движения «Возрождение Золотой Век» с разрешения автора. За основу взято издание:

Иван Владимирович Дроздов

ПОКОРЕННЫЙ «АТАМАН»

Роман

Редактор Г. Л.Щуров Художник Ю. А.Вильчик Художественный редактор В. Г, Килиманов. Технический редактор А. В. Самолетова. Корректор С. А.Глухова

БП 03657. Сдано в набор 9. VIII‑67 г. Подписано к печати 10. Х-67 г.

Формат 70Х 1081/32 Бумага типографская. № 2. Усл. печ. л. 9,08. Уч. — изд. л. 9,46. Зак. № 154. Тираж 30 000 экз. Цена 42 коп.

СПХЛ—1967–162

Издательство «Донбасс», г. Донецк, ГСП, пр. Б. Хмельницкого, 32.

Газетное издательство и типография Донецкого обкома КП Украины,

г. Донецк, Пастуховская, 26.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

На берегу моря, на валуне, стояла женщина с мальчиком. Зеленая волна, разбегаясь по гальке, беззлобно ворчала под камнем.

— Как вы думаете, мать она ему или не мать?

Андрей Самарин не видел человека, снедаемого любопытством, но, как и другие, обратил внимание на женщину с мальчиком. Она была стройна, изящна; казалось, вот–вот сойдет с валуна и направится по волнам к белому, как чайка, кораблю, плывущему по дальнему траверсу.

«Где–то я ее видел?» — подумал Андрей.

— Мамочка! Я хочу поплавать, — канючил мальчик.

— Нет, Василек, вода еще не нагрелась.

— Слышь, братцы, она ему мать. Чтоб мне провалиться!

Самарин и на этот раз не обернулся на говорившего. Силился вспомнить, где он ее видел, и не мог.

— Это невероятно! — продолжал судачить все тот же любопытный. — Совсем молодая, а посмотри, какой сын. Впрочем, это она выглядит так молодо: на самом деле ей, наверное, не так уж мало лет.

Женщина с мальчиком, словно спугнутая болтовней, сошла с валуна. Балансируя одной рукой и поддерживая другой сына, направилась по берегу в сторону санатория. Андрей украдкой поглядывал ей вслед, пока она не затерялась среди купающихся.

Андрей был на пляже не один: рядом с ним лежал его друг Костя Пивень. Костя лежал на спине, прикрыв лицо книгой.

— М–да–а… Здорово, — тянет Костя, продолжая давно прерванный разговор. — Был слесарем, стал научным сотрудником. Если и дальше будешь подвигаться такими темпами, этак скоро станешь академиком.

Самарин молчал. Женщина с мальчиком не выходила из головы. Не мог припомнить, где ее видел. Но что он видел ее, так это несомненно.

— Я полагаю, — продолжал Костя, — ты теперь не будешь тянуть с защитой диплома. Неудобно как–то. Научный сотрудник, а без высшего образования.

«Научный сотрудник!»

Да, это верно. Андрей Самарин — научный сотрудник Степнянского горного научно–исследовательского института. Теперь он станет заниматься только своей машиной. Не как прежде — урывками, вечерами, а с утра до вечера, у всех на виду; и материалы у него будут институтские, казенные: ведь машину включают в план. Ему перед отъездом в отпуск начальник лаборатории шахтной автоматики так и сказал: «Ваше дело отныне становится государственным. Угольным трестам и шахтам нужна малогабаритная электронно–вычислительная машина. Госплан отпустил деньги…»

«Костя прав. Диплом надо защищать. И поскорей.»

Первые два года Андрей учился на стационарном отделении, но, когда отец вышел на пенсию, в семье появились затруднения: он должен был пойти на завод. Перешел на вечернее отделение. Работал в бригаде сборщиков электронно–вычислительных машин. Потом с группой инженеров его послали за границу. В разных странах принимал машины, закупленные Советским Союзом. Ездил за границу много раз. Побывал едва ли не на всех отечественных заводах по производству электронно–вычислительных машин. Все меньше времени оставалось у него для учебы в институте. Зато все больше узнавал он схем больших и малых машин; постепенно, незаметно для себя, Андрей стал специалистом–электроником. Сделал для шахт свой оригинальный прибор АКУ, а теперь вот уже два года конструировал малогабаритную электронную машину СД‑1 — советчик диспетчера для шахт и угольных трестов…

— Читал я про знаменитого кораблестроителя на царских верфях, — развивал свои мысли Пивень. — Так тот, говорят, и совсем нигде не учился, а всеми инженерными делами заведовал. Вначале нарисует остов корабля, проставит размеры, а потом вызывает инженера–расчетчика. Ты, говорит, рассчитай–ка мне такое–то судно. И потом, получив расчеты, примеривал к своему рисунку. Если сходятся, значит, правильно рассчитал инженер.

Пивень беззвучно смеется. Его худое тело подрагивает.

— А может, он был ловким мистификатором?

Костя поднялся, выбрал поудобнее камень, сел на него. Снял очки, тщательно протер стекла концом мохнатого полотенца. Подслеповато щурясь, косил глаза в сторону Андрея, который лежал рядом и думал о своем.

Костя всегда так: скажет и тут же себе возразит, словно спорит сам с собой. Любой довод подвергнуть сомнению — его правило. Отрицанием собственных доводов он как бы подхлестывает мысль, заставляет ее искать верное решение.

Пивень — москвич, кандидат физико–математических наук. В столичном институте он руководит группой. С Андреем Самариным его связала схема малогабаритной вычислительной машины СД‑1. Много лет Пивень искал электронную схему, пригодную для его опытов. Наконец в Донбассе, в горном институте, нашел. Создателем ее оказался сутуловатый парень с льняными непокорными волосами, с синими глазами, в которых прячется полудетская смешинка. С тех пор они, как иголка с ниткой: то Пивень месяцами живет в Донбассе, то шахтерский электроник катит в Московский институт. А теперь вот подгадали к августу отпуск да махнули вдвоем на юг.

— Кость, ты не обратил внимание на женщину с мальчиком? Она была здесь — вон на том валуне.

— Нет, не заметил. А что? — Да так. Она мне показалась знакомой.

2

После обеда Пивень шел на балкон работать: тут на плетеном деревянном столике еще с вечера были разложены книги, чертежи, логарифмическая линейка.

Его друг из Донбасса Андрей Самарин направлялся к морю. На парадных лестницах, подступающих к главному входу санатория, он каждый раз появлялся веселый, сияющий — словно все тут были его друзья и ждали его прихода. Просторного покроя рубаха скрывала худобу его тела, но обнажала сильные загорелые руки. Литая шея, широкие плечи подчеркивали спортивную выправку.

Как и его друг Костя, Андрей намеревался в санатории работать, привез много книг, но охоты заниматься не было. Москвич поражал Андрея силой воли: каждый день он неизменно вставал в четыре часа утра. Шел на море, делал физзарядку, купался. Затем читал.

После обеда на берегу было жарко, Костя опять уединялся на балконе.

Андрей не имел такого жесткого распорядка да и не пытался его завести; он читал тогда, когда читалось, и отбрасывал книгу, если пропадала к ней охота.

— Костя! Пойдем к морю!

Пивень посмотрел на друга укоризненно:

— Бездельник ты!

Андрей махнул рукой, направляясь к выходу. На лестничной площадке было много отдыхающих, преимущественно женщин. Самарин неловко поклонился в одну сторону, потом в другую, что–то проговорил смущенно и, не задерживаясь, направился в сад: оттуда открывался вид на море. Завернул сюда с тайной мыслью встретить женинщу с мальчиком. Вчера вечером он здесь ее видел — мимолетно, в толпе отдыхающих.

Андрею повезло: в саду возле фонтанчика он увидел мальчика. Подошел к нему:

— Здорово, приятель! Как ты загорел! Ты, наверное, давно тут?

— И вовсе недавно. Мы с мамой в понедельник приехали.

— О, да нам с тобой целый месяц жить вместе. Скучновато тут.

— Мне с мамой хорошо.

— А ты не хочешь поиграть в кораблики? — предложил Андрей.

— В настоящие?

— Ну, не совсем настоящие, однако и парус будет, и руль.

— А кто нам даст такой кораблик? — Сами сделаем. Вот видишь — газета. Из нее смастерим. Хочешь?

В этот момент к нему подошла мать.

Кивнув Самарину, наклонилась над малышом:

— У тебя новый друг, Василек?

— Да, мы будем играть в кораблики. Дядя умеет делать настоящие кораблики.

— Нет, нет, мы пойдем на пляж. Скажи дяде «До свидания».

— Я хочу играть в кораблики, — запротивился Василек.

— Позвольте мальчику поиграть. Я действительно умею делать кораблики, — вступился Андрей.

С минуту женщина колебалась. Потом сжалилась. Обращаясь к сыну, проговорила:

— А куда ты меня денешь? Ты меня возьмешь на кораблик?

Василек вопросительно посмотрел на Андрея, тог согласно кивнул головой.

Втроем они пошли к морю.

Андрей мастерит кораблики, а сам украдкой бросает на соседку взгляд. Черты лица ее правильны, в них заметна классическая строгость — не та, которую за образец почитали древние греки, а строгость русская, с оттенком румяной полноты и лучезарной северной свежести.

Самарин чувствовал себя неловко. За все это время, пока он шел по саду, спускался к морю, делал из газеты кораблики, он не познакомился с женщиной. А надо бы. Но как преодолеть робость?

— Да, вы славно умеете мастерить, — сказала женщина, глядя на руки Андрея: они ловко сгибали бумагу в нужных местах, разглаживали борта очередных «боевых» судов флотилии. — Вы, наверное, техник или инженер?

— Угадали. То есть не совсем, конечно, но работаю, как говорят, по механической части. А вы чем занимаетесь?.. Голос у вас музыкальный. Такой у певиц бывает… Извините за нескромность, но мы уже битый час, как рядом, а незнакомы. Как–то нехорошо, неловко…

Хотел сказать: «Я где–то вас видел», но тут же раздумал, посчитал такой ход избитым, банальным. А что он действительно ее видел — он убеждался все более и втайне бранил свою забывчивость.

— Меня зовут Мария. — Она улыбнулась. — За певицу меня приняли?.. Ну, положим, певицей я не была, но к искусству отношение имею.

Самарин сделал горку из камней и стал бросать в нее голыши. Он теперь боялся показаться в глазах Марии неучем и думал, о чем бы завести разговор. Он почему–то решил, что Мария художница, или скульптор, или, по крайней мере, архитектор.

— Вам не приходилось заезжать в Степнянск? — спросил он с тайной надеждой, что Мария бывала в его городе.

Мария засмеялась: — А я живу там.

Андрей резко повернулся к ней и с минуту стоял с зажатым в руке голышом. Она степнянская!.. Значит, он действительно ее видел. Может быть, на улице или в театре, а может, в институте?.. Вот здорово, если и она работает в институте. Но тут же он вспомнил: «…певицей я не была, но к искусству отношение имею».

— Странно, что я вас не встретил в Степнянске. Я бы вас приметил.

— Это почему же? Я чем–нибудь выделяюсь?..

Она задавала вопросы, на которые не нужно было отвечать. Андрей и не пытался этого делать.

Василек извлек из воды «флагманский крейсер», подошел к Самарину.

— Дяденька, а почему нет пушки?

Андрей посадил мальчика на колени, провел ладонью по белым кудряшкам.

— Где твоя панамка? — спросила мать.

Андрей кивнул на белую шляпку, лежащую между камней: — Какой же ты капитан без головного убора? Ну!..

Мальчик стремглав побежал за панамкой. А когда вернулся, по бокам крейсера уже торчали стволы четырех пушек. Андрей сделал их из лежавшего у его ног тоненького прутика.

— Орудия дальнего боя, — пояснил Васильку.

— Атомные? — спросил малыш.

— Пока нет. Завтра сделаем атомные.

— А подводную лодку сделаем?

— Будет у нас целый подводный флот.

Мальчик, сияя от счастья, побежал к воде.

Самарин бросал камешки в пирамиду голышей; ждал, когда Мария заговорит с ним, но Мария молчала. И тогда он первым пустился в рассуждения:

— Иные говорят: нет ничего однообразнее моря. Мне кажется, наоборот — море никогда не бывает одинаковым: утром оно зеленое, днем — серебристое, вечером… Как вы думаете, каким бывает море вечером?..

— Если светит солнце — изумрудным. В пасмурный день черным или почти черным. Но разве только море всегда переменчиво?.. В природе и вообще–то нет ничего постоянного.

— Как, впрочем, наверное, и в искусстве? — сказал Андрей в надежде, что Мария заговорит об искусстве и тем самым начнет рассказ о себе.

— Вы, конечно, видели в Степнянске цветное панно «Весна победы»? — спросила Мария.

— Я почти каждый день хожу мимо него на работу. Помню каждую царапинку на нем.

— Так вот, в детстве, когда я была еще школьницей, мы помогали художникам выкладывать панно из цветного камня. Представьте, это была очень трудная работа. Художникам не давали машин, и они на тачках привозили камень из–за города. Уставали так, что не могли лазить по лестницам. Приходилось нам таскать наверх камни. Я выкладывала из черной керамической плитки сапоги. А вы знаете, как много там сапог — и у солдат, и у генералов, и у рабочих. Все почему–то в сапогах. И, разумеется, в разных. Помню, как один молодой и высокий, вроде вас, художник мне говорит: «В искусстве, как и в природе, ничто не должно повторяться. Сапоги тоже должны быть разными. И уж, конечно, сапог Генералиссимуса не должен быть похожим на сапог солдата!»

— Что–то не приметил я там разницы.

— Ой, не говорите! Значит, невнимательны, не пригляделись. Для его сапог и плитки подбирали другие, и конфигурация у них фасонная.

— Наверное, то были художники от слова «худо». Они создавали фотографию, а не произведение искусства.

Самарин решил, что напал на верную мысль, больше того — на оригинальную. Он готов был развивать ее и дальше.

— Художники прошлого, — продолжал Самарин, — копировали природу: с точностью изображали лес, облака, реки. Свой метод они называли реализмом. Видение мира таким, каков он есть, умение запомнить, запечатлеть, то есть перенести уголок природы на полотно признавали за высшую способность творца.

Проговорив длинную тираду, Андрей поймал себя на том, что рассуждает книжно, выспренно, следовательно, неинтересно. Боялся встретить насмешливый, осуждающий взгляд Марии и потому тут же решил внести в беседу полушутливый тон.

— Теперь изобретен фотоаппарат. За долю секунды простейший механизм изобразит вам любой девятый вал или вид на Волгу с высокого берега. Зачем же запоминать и копировать? По–моему, задача художника состоит в другом.

— Запоминать и копировать? — спросила Мария серьезно. — Разве реализм когда–нибудь ставил перед собой такие задачи?

Самарин осекся. Понял: говорит не то. И украдкой взглянул на Марию. Она сидела на камне, наблюдала за Васильком. Белая шляпа с голубой лентой защищала голову от солнца. Прямой нос, строгий овал подбородка и спокойные глаза. В них нет ни желания продолжать спор, ни интереса к собеседнику. В серо–зеленой «изумрудной» глубине гуляет холодок недоступности.

«Запоминать и копировать?» — слышится ее удивленный, почти насмешливый голос. «Дернуло же меня за язык!.. Что я понимаю в искусстве? Ни знаний, ни серьезных понятий. Мария — подготовленный человек, а я говорю банальные вещи. Разболтался, как школьник».

Однако отступать было некуда. Андрей поубавил ход, но решил все–таки продвигаться дальше.

— Скажите, Маша, а как вы понимаете реализм? Андрей впервые назвал свою собеседницу по имени и оттого смутился еще больше. Она посмотрела на него пристально, так, будто хотела получше разглядеть своего ученика и решить, стоит ли ему объяснять урок. Поймет ли?..

— Реалист создает образы, — сказала она, — для него предмет искусства — человек, но не тот, который идет вон там, рядом с Васильком, а человек–тип, человек–характер. Кстати сказать, в этом и вообще–то состоит задача искусства.

Самарин чувствовал себя в положении охотника, у которого в самый ответственный момент отказало ружье. Собравшись с духом, он снова пустился в пространные рассуждения. Говорил сложно и непонятно. Чем больше он углублялся в мало знакомый для него предмет, тем откровеннее ударялся в книжность, манерность и какую–то ужасную неестественность. Маша же своим молчанием и редкими взглядами, в которых Андрей видел сочувствие и снисхождение, окончательно повергла его в замешательство, но он не мог вот так сразу, в один момент прекратить начатый разговор.

— Поймите вы, живописцы и писатели, артисты и музыканты, — вновь заговорил он, — поймите людей атомного века. Нас теперь не восхищают картины видимой природы, человек не нужен нам в своей натуральной форме — совершеннее Аполлона вы ничего нам не представите. Да и не надо представлять: дайте пищу для ума современного — не того ума, который оперировал таблицей умножения и знал две–три сотни слов, а интеллекта, устремленного в мир невидимых величин. Подвергните анализу свой предмет: человека и природу, покажите нам невидимое в человеке, откройте тайны, которых мы не знаем.

— Все так, но я никак не возьму в толк: при чем тут реализм? Ведь именно к «анализу», к «невидимому в человеке» и стремится художник–реалист.

Маша пристально и с чуть заметным кокетством взглянула на Андрея. Теперь она надела очки. Под темными стеклами не видно было ее глаз, но Андрей почувствовал: Мария смеялась над ним. Впрочем, тут же она подтвердила его невеселую догадку:

— Может быть, ко всему сказанному вы добавите: «Не каждый поймет нас, но каждый попытается понять. И в этой попытке подвинет свой ум на высшую ступень».

Мария привела излюбленную фразу защитников абстракционистов. Но разве он хотел принять их точку зрения? Он был обезоружен окончательно и не видел теперь выхода из нелегкого положения. Хотел одного: побыстрее кончить неравную дуэль.

— Как хотите, а мне нравятся смельчаки в искусстве.

— Смельчаки мне тоже по душе. И те, кто стремится к абстракциям, символам.

Чем дальше подвигается ум человека, тем богаче мир образов в искусстве, глубже, ярче аллегории. Достаточно штриха, намека — и ум уж рисует картину, перед мысленным взором готово полотно, частицы сливаются в целое. Все так. Но в природе существует и другой закон: всякое явление порождает антиявление. Едва искусство, нащупав дорогу, вышло на нее, как тотчас появились попутчики. Они кричат: абстракции и только абстракции!.. Взмах ослиного хвоста — картина!.. Консервная банка на полотне — шедевр изобразительного искусства!.. Вот что опасно и может погубить искусство. А между тем попутчики тоже не прочь позлословить насчет копиизма и натурализма.

Маша замолчала. Молчал и Андрей. И чтобы как–то сгладить неловкость наступившей тишины, Мария сказала:

— А вы, я вижу, увлекаетесь модным искусством? Впрочем, я не любопытна, не открывайте мне своих увлечений.

Она встала, стряхнула песок, направилась к воде. Андрей тоже поднялся. Спор оставил у него ощущение какой–то неловкости, сожаления, недовольства.

Андрей не хотел бы, чтобы Мария подумала превратно о его взглядах на искусство. Самарин побывал во многих картинных залах на Западе. Мазня «попутчиков» вызывала и у него протест, и он хотел сказать об этом, но не сумел или не успел — теперь же неудобно возобновлять разговор. «Ах, как все это нехорошо вышло!..»

Василек увлекся игрой, перестал замечать дядю Андрея. Мария стояла на берегу.

— Вы не поплывете далеко? — спросила она, когда Андрей подошел к ней совсем близко.

— Нет, — ответил он машинально.

— Будьте добры, посмотрите за Васильком, а я поплыву туда, за бакен.

Она плыла легко, не выбрасывая из воды рук; ее вытянутое тело, точно невесомое, скользило у самой поверхности воды.

Через несколько минут Андрей мог видеть лишь голову Марии.

3

Ночью курортный городок прячется в зелени деревьев. Ряды кипарисов стоят на страже его покоя. Дружным строем взбежали они на склоны гор и остановились, не решаясь идти к вершинам, где под самыми звездами летит острый месяц.

На морском покатом берегу громоздятся тополя и клены. Электрические фонари зажгли купола деревьев; тысячи листочков дрожат и блещут, рассыпая свет.

Андрей поднимается с лавочки и идет в аллею, где должна появиться Мария. Сегодня она опять будет ночевать не в санатории, а в частном домике; в нем она сняла комнату для Василька.

Прошла неделя со дня первой встречи Андрея и Марии. Если бы Андрея спросили, влюбился ли он в Марию, он бы затруднился ответить.

За свои двадцать восемь лет Самарин не однажды томился жаждой встреч, терзался чувством нетерпения, но все прежнее отстранилось от него в эти дни. Он перебирал в памяти свои любовные истории и с радостью заключал, что любви он не знал, не испытывал и что только теперь, кажется, это чувство к нему явилось. Он вспоминал кем–то оброненную фразу: «Большинство людей проживает жизнь, не зная любви, но если она человеку является, то жизнь становится праздником». Прежде эти слова казались Андрею пустыми, теперь же он записал их на последнем листке своей карманной телефонной книжицы.

Прохаживаясь взад–вперед по затемненной аллее, Самарин незаметно для себя пошел в зеленую беседку, сел на скамеечку. Ждал Марию с людной аллеи, а она явилась из темноты: раздвинула ветки кустарника — Андрей вздрогнул от неожиданности.

— Что, испугались? А еще мужчина!.. — И тут же предложила: — Пойдемте купаться…

Ветра не было, но море штормило. Высвобождая энергию, полученную днем, оно катило на берег черные волны, разбивало их о дамбу или швыряло на песчаную отмель, грохоча прибрежной галькой, заливая пляжные постройки. Мария и Андрей сошли к косе, освещенной двумя фонарями — они висели у деревянного причала для небольших катеров. Мария бросила на песок плащ «болонью», завернула в него кофту и юбочку, а босоножки и сумку положила на крышу покосившегося грибка. Подошла к берегу — к тому месту, куда докатывались самые крупные волны. Выждала момент и бросилась к воде, стремясь забежать как можно дальше, навстречу новой волне.

Андрей не раз наблюдал купанье смельчаков при большом волненьи, но то, что в свете фонарей увидел он в эту минуту, превосходило самые рискованные забавы. Мария плыла навстречу несущейся с ревом водяной горе. В тот момент, когда передний склон волны приблизился к купальщице и стал поднимать ее вверх, она нырнула под него. Гребень водяного вала тотчас накрыл ее, колыхнул по всему берегу пенную гриву и устремился на берег — на косу, где стоял Самарин. Андрей пятился назад под напором грозной стихии. И когда тысячетонный вал загремел прибрежными голышами, Андрея обожгла мысль: «Стыдно стоять на берегу!»

Неожиданно в темноте раздался голос:

— Доброй ночи, Андрей Фомич! Самарин обернулся: рядом стоял старичок–художник, сосед по санаторной палате.

— Чью одежду караулишь?

— Да тут… знакомая одна. Видите — купается.

Старичок достал очки.

— Вижу… Вон, на волне! Она что, сумасшедшая? Ее унесет в море! Слышите? Что же вы стоите? Мужчина!..

Старичок хихикнул и пошел по берегу, в сторону дамбы. Очевидно, он хотел с высокого места наблюдать за купальщицей. Не раздумывая, побежал на дамбу и Андрей. Отсюда он принялся махать руками, звать Марию на берег. Мария подняла над головой руки, но к берегу не поплыла, а направилась в темень, в пучину. Андрей не считал себя робким человеком, но плавал неважно. А тут требовались точный расчет и акулья способность передвигаться в воде. Однако раздумывать было некогда.

Подошел к краю дамбы и упал на гребень подоспевшей волны. Некоторое время проваливался с убывающей водой вниз. Потом ударился ногами о камни и в тот же момент почувствовал, как ползет по твердому грунту; увидел вокруг себя оголенное дно: вода, шурша, убегала от дамбы. Из тьмы донесся рокот новой надвигающейся волны. Андрей сообразил, что очередной вал подхватит его и ударит о дамбу. Вспомнил, как бежала навстречу волне Мария. Тотчас вскочил и ринулся вперед. Набрал полные легкие воздуха, нырнул. Над головой с могучим шумом неслась громадная масса воды. Потом неведомая сила подхватила его и понесла в глубь моря. За одну минуту он отлетел от берега на сотню метров.

Подождал новую волну, взлетел на ее гребень и посмотрел вокруг. Марии не было. Из глубины моря донесся голос:

— Андрей Фомич!..

— Маша!..

Она подплыла к нему сбоку со стороны причала. Обняла за плечи, сказала:

— Какой же вы… Андрей Фомич!..

Волна поднесла ее близко–близко.

— Держитесь рядом, — говорила Андрею. — В момент «приземления» выставляйте вперед руки и ноги.

Поплыли к берегу.

— Приготовьтесь нырять, — скомандовала Маша.

Подошла волна, и они нырнули. Волна подняла их, понесла к пляжным грибкам.

Андрей ударился о гальку.

Маша уже стояла на берегу.

— Не ушиблись? — спросила тревожно.

— Пустяки.

Ныла грудь, горели избитые голышами ноги. Самарин сжимал холодную ладонь Марии, смотрел ей в лицо.

— Вы отчаянный, — сказала она, высвобождая руку. — Могли утонуть.

— А вы?

Маша улыбнулась и пошла к своей одежде.

4

Мария укрыла Василька одеяльцем, растворила окно. В конце аллейки у калитки почудился силуэт человека. «Самарин!» — решила она. Посмотрела вправо, влево. Нет, Самарин ушел в санаторий и теперь, наверное, уже спит. «Молодой, беззаботный», — подумала Мария, и невольное чувство зависти, сожаления и еще чего–то грустного и смутного шевельнулось в ее сердце.

Маша задумывалась о себе, о своей жизни. Судьба несправедлива к людям. Одним дарит волю, беззаботность, веселое настроение, других озадачит, поставит в нелепое, трудное положение. Вот ведь и она, Мария… Самарину, пожалуй, столько же лет, сколько и ей, а как по–разному сложилась их жизнь. «Невеста с изъянцем», — сказал о ней один артист, когда Маша развелась с Александром, своим первым мужем. Маша не сразу поняла значение страшных слов, и только потом до нее дошел смысл сказанного. «Это Василек–то ее изъян?..»

С моря потянуло прохладной влагой. Мария словно привидение шла вдоль забора, гладила ладонью жесткую шевелюру подстриженных кустов. Чем дальше в глубь усадьбы она удалялась, тем кусты становились гуще, темнее. Вот они обступили ее со всех сторон; Маша не видит своих ног, она словно плывет по воде — темной, холодной. Над головой шумят тополя.

«Невеста с изъянцем… А давно ли?..»

В просветах между листьями сверкают звезды; они, точно капли серебряного дождя, летят из глубин неба.

Так летят годы жизни. Только не к земле, а к небу, не приближаясь, а удаляясь.

Еще в детстве неопытным умом уловила Маша главную суть бытия — движение. Пыталась воспротивиться логике природы:

— Мамочка!.. Я никуда не пойду из дома. Я буду с вами. Всегда с вами. Всегда, всегда…

Мать прижимала к себе дочку, целовала круглую душистую головку. «Мамочка, мама…» Вся, вся–родная и понятная… Знает дочка, что скажет, как обнимет, поцелует. Как ответит на шутку папы. Папа говорит: «Улыбка снимает напряжение клеток». Дочь знает, где заряжаются его клетки. На работе. Папа–военный журналист, подполковник. Он работает в редакции журнала. По словам папы выходит, что в редакции собрались люди, которые нарочно все делают не так. Когда Маше было пять или шесть лет, один из папиных друзей сказал: «Журналисты едут на нервах». Маша долго не могла понять, как это на нервах можно ехать.

Папа не любил телевизор. Как это его не любить? А вот папа не любил. Однажды старый музыкант и певец исполнял фронтовые песни, отец заругался: «Знаю я его. Во время войны отсиживался в Ташкенте, а теперь воюет». В другой раз прибавил: «Добро бы голос был, а то хрипит, словно с похмелья». Маша, сидя с мамой у экрана, поглядывала на отца, думала: «Ругается потому, что в клетках у него напряжение».

Мама была чуткой, отец грубоватым. Там, где мама думала и молчала, отец говорил напрямик:

— Пап, ты меня слышишь: а я сегодня Саньке массаж делала.

Санька — Машин друг. Он учится на первом курсе института. Маша — в десятом классе.

Отец на кухне подогревает чай.

— Какой массаж? — доносится его голос.

— Обыкновенный. Массаж живота.

— Что ты еще придумала? Зачем это?

— Человек заболел, а ты говоришь — зачем. Нес ящик с приборами и надорвал мышцу живота. Ты же знаешь Саньку, он все норовит сделать сам.

— Ну, ты это перехватила, — выносил свой приговор отец. — Как хочешь, но массировать кавалеру живот — это как–то… не вяжется.

— Ты, папа, обо всем судишь с колокольни своего поколения. Предрассудки все это! Мы проще смотрим на вещи, трезвее…

— Ну, ну, валяйте. Только, показывая на белое, ты не сможешь мне доказать, что это черное. Хорошо есть хорошо, плохо есть плохо. Пройдет несколько лет, ты расстанешься с Санькой, и тебе будет стыдно вспоминать, как ты ему массировала живот.

Самое печальное в этом было то, что отцовское предсказание сбылось…

Южная ночь набухала прохладой.

Замерли шаги последнего из гуляк; где–то проворчал и стих автомобиль.

«А в Сибири скоро займется заря». Сибирь вспоминается часто. Там родилась Мария как артистка, там переломилась ее жизнь. Переломилась…

В институте к ней пришла настоящая любовь. Александру было двадцать лет, ей — девятнадцать. Она была любимицей режиссеров и преподавателей, ей прочили блестящую карьеру в кино. Его это злило. И вообще он был до смешного ревнив. Если где–нибудь на танцах или в клубе Маша болтала с другими парнями, Александр этого не переносил. Если оставались вдвоем в квартире и Маше звонили знакомые ребята, Александр тянул из ее рук трубку телефона — «пусть они не звонят тебе».

Маша подтрунивала над ним. Часто говорила ему: «Ты слишком молод — ребенок, между нами ничего не может быть серьезного». А когда позади остался институт и «ребенка» «распределили» в Сибирь, Маша, несмотря на то, что в это время снималась в кино, бросила «блестящую карьеру» и устремилась за ним. Там они и начали нешуточную супружескую жизнь.

Было много хорошего, были счастливые дни. Пожалуй, Маша могла бы восстановить в памяти любой из них. Но день, когда жизнь круто развернулась и пошла другой дорогой, восстанавливать в памяти не надо, он и теперь весь, в мельчайших подробностях, стоит перед глазами.

— Я сегодня на выезд, а ты? — сказала Маша.

— Пойду в кино.

— Соловьева тоже не занята.

— Далась тебе эта Соловьева.

Маша укладывает в сумочку парик и гримнабор. Она жалеет, что начала этот разговор, ей неприятно говорить и даже думать о Лиде Соловьевой, артистке их театра, голосистой, банальной, но красивой. Маша не однажды уже видела ее с Александром: то шушукаются за сценой, то идут под ручку. Маша пятый месяц ходила беременной, ей нельзя было волноваться, но она тревожилась и волновалась. Сердцем чуяла надвигавшуюся беду, но отвернуть ее не умела.

Ничего больше не сказала мужу в тот вечер, уложила сумочку, накинула шубу.

Дальше все было проще и прозаичней. Автобус с артистами не добрался до районного клуба: помешали снежные заносы. В одиннадцатом часу Маша вернулась домой. Тихонько, стараясь не будить мужа, открыла дверь… Навстречу к ней метнулся Александр.

— Не входи!..

Маша испугалась, смотрела на мужа и не могла понять, что с ним произошло. Глаза его выражали страх и растерянность.

Маша включила свет. И все разъяснилось. Потом была минута, когда никто не знал, что надо делать. Лида стала быстро собираться. Маша, точно это было в тумане или в бреду, сказала:

— Оставайся с ним. Я вам не помешаю.

Что–то выложила из кармана, что–то взяла с собой, что–то сказала, но что именно — не помнит, и ушла ночевать к подруге. Город уже спал. Редкие фонари слабо освещали улицу. По проезжей части и тротуару тянулись полоски снега. «В поле метет поземка, — думала Маша. — Там нет ни дорог, ни домов, ни людей. В поле хорошо, там теперь очень хорошо. А шофер потерял дорогу… Но, может быть, он не терял дорогу, а не захотел ехать?..»

Днем была репетиция. Вечером она играла на «стационаре», как говорили артисты, а он был на выезде — играл в районном клубе. Вернулся домой поздно, в третьем часу ночи.

У дверей квартиры в коридоре стоял чемодан с его вещами.

Маша не простила.

А через месяц она уехала из Сибири. Вернулась в родительский дом.

Глава вторая

1

Горный научно–исследовательский институт степнянцы называют одним словом: ГорНИИ. Сверху здание напоминает птицу. Крылья–пристройки раскинулись по сторонам, и оттого кажется, что птица приготовилась к взлету.

На самом верхнем пятом этаже левого крыла разместилась лаборатория горной автоматики. Если бы снять крышу и взглянуть на лабораторию сверху, то взору представились бы одиннадцать комнат — квадратных и продолговатых, больших и маленьких.

В самой крайней, продолговатой — два стола. За ними сидят женщины. Одна из них всегда носит темное платье — это Инга Михайловна Пришельцева. Она — старший научный сотрудник, теоретик. Когда ей поручается что–нибудь рассчитать, исчислить, то вся лаборатория знает о ее «муках творчества». Отвлекает ее только телефон. Пришельцевой звонят часто, ее беседы по телефону продолжительны: обсуждается широкий круг вопросов. И, конечно же, большинство научных. Обыкновенно Инга Михайловна говорит:

— Что вы меня спрашиваете?.. Вы же знаете, как много я имею загруженности в работе. Прогулка? Какая прогулка? Да мне и обедать нет времени. Ой, не говорите, пожалуйста! Запарилась в расчетах. Вот вы мне звоните, а у меня перед глазами формулы…

На ее столе громоздятся стопы книг, главным образом математических. Блокноты, листы бумаги пестрят формулами, колонками цифр, тригонометрических законов. Начальник лаборатории скажет: «Этот орган укрепить. Он принимает ударные нагрузки». На белом ватмане очертит контур механизма. И уйдет. А Пришельцева будет считать и считать. Она напишет много формул. Потом скажет: «Вы, Борис Ильич, нашли верное решение. Ваша интуиция, как всегда, непогрешима». И в доказательство поднимет над головой листы с расчетами.

И уж, конечно, никому и в голову не придет проверить ее работу. Да и нет в этом никакой нужды. Инга Михайловна дает предварительное решение. Окончательные расчеты лаборатория получает из вычислительного центра. И если выводы совпадают с заключениями Пришельцевой, она торжествует. Инга Михайловна тогда снова идет в кабинет начальника и там, сияя от счастья, потрясает над столом начальника листами своих расчетов:

— Теперь скажите вы мне, пожалуйста: вам нужен вычислительный центр?..

Пришельцева не любит Леона Папиашвили, заместителя начальника лаборатории. Однажды тот имел неосторожность спросить: «Какой институт вы закончили?» И хоть больше он ничего не сказал, Инга Михайловна его невзлюбила.

Кабинет заместителя находится рядом с кабинетом начальника лаборатории. Как и у начальника, здесь на полу тоже лежит ковер — не такой, разумеется, яркий, но ковер. И стол здесь двухтумбовый, массивный. Вот только клавишного телефона, как у начальника лаборатории, в этой комнате нет. Заместителю не положено. А может быть, Леон Георгиевич Папиашвили — хозяин кабинета — считает неудобным обзаводиться точно таким же инвентарем, как начальник.

Папиашвили — человек деликатный. И замечательный в своем роде. О нем с полным правом можно сказать: «Леон Георгиевич имеет одних только друзей». Недаром каждый год его выбирают в местком профсоюза. Обычно голосуют за него единогласно.

В его научной биографии есть много такого, к чему можно присовокупить слово «чудо». Человек, кончивший механический институт по курсу «Торговое оборудование», становится электроником — разве это не чудо? Говорят, Леон Георгиевич пришел к директору института с запиской от академика Терпиморева — ученого с мировым именем. Утверждают, впрочем, и другое: Папиашвили изобрел что–то невероятное и получил приглашение в институт. Толком же никто ничего не знает.

Говорят, глубина ума определяется способностью человека слушать. Чем умнее человек, тем он больше слушает других и меньше рассказывает сам. Конечно же, в этой зависимости нет ничего от истины. Ведь если пойти дальше в таком рассуждении, то вынужден будешь признать, что самый мудрый человек тот, который совсем не говорит. Но в таком случае зачем же человеку дан язык?

Леона Папиашвили отличает середина: он умеет слушать, но умеет и рассказывать. Среди институтских руководителей Леон Георгиевич вообще слывет за человека внимательного, душевного. Для него нет начальников и подчиненных, старших научных сотрудников и младших, для него существует человек. И кто бы ни шел по коридору, Леон Георгиевич приветливо смотрит человеку в глаза, слегка улыбается. Иногда остановится, побеседует. А то и пригласит в кабинет, попросит рассказать новости. Конечно, новости производственные, деловые. Если на ваших ресницах, бровях Папиашвили заметит непромытую угольную пыль, то фамильярно подмигнет, скажет:

— В шахту лазили?..

— Да, Леон Георгиевич, три дня работал на «Комсомольской — Глубокой», снимал схему транспортных коммуникаций.

— А ну–ка, ну–ка… — оживляется Папиашвили, — заходите, расскажите поподробней.

Леон Георгиевич даже листок чистой бумаги к себе придвинет, карандаш возьмет. И слушает внимательно, все задает вопросы, велит чертить, показывать.

Другой сообщит ему о поездке за границу или, например, в Кузбасс. Леон Георгиевич и этого попросит чертить, показывать. Между делом, к слову заметит о развитии подземного транспорта на наших шахтах, расскажет о новейших схемах транспортных коммуникаций. Шахту «Комсомольскую — Глубокую» не упомянет, но скажет: «На шахтах угольного бассейна…»

Время от времени — не часто — Папиашвили обходит кабинеты начальников лабораторий, завернет к директору института. Ему тоже сообщит новости — ненароком, по ходу беседы, сделает обзор работ некоторых своих подчиненных: квалифицированный обзор, глубокий! Не преминет назвать специальные журналы, имена зарубежных теоретиков. И каждую беседу закончит жалобой: «Все время поглощает администраторская работа. Некогда заниматься своей темой. Киснет моя диссертация!»

Если в лаборатории шахтной автоматики кто–то ему не нравится, Леон Георгиевич упомянет имя этого человека. Когда же начальник спросит: «А как он?», — Папиашвили не торопится чернить сотрудника, но вид сделает многозначительный: склонит набок голову, закатит глаза, губы растянет в унылую гримасу. Влиятельное лицо понимающе закачает головой. Заметит:

— М–да–а…

Иные считают Папиашвили опасным. Но это уж откровенные завистники. Люди, не умеющие устроить свою судьбу, всегда завидуют другим.

Как и подобает заместителю, Леон Георгиевич питает неподдельное уважение к своему начальнику. Больше того, Папиашвили души не чает в Каирове. Он готов ему поклоняться не только в делах служебных, но и во всех остальных делах, не исключая глубоко личных. В ту минуту, когда мы ведем рассказ о лаборатории шахтной автоматики, Леон находится в кабинете начальника лаборатории.

Борис Ильич Каиров ему говорит:

— Экслибрис… Помните, как у Горького: «Люблю непонятные слова…» Нет, нет, славно придумано. А? Экслибрис!..

Каиров вертит в руках ярко раскрашенную книжицу и с детской радостью разглядывает картинки. У кресла, почтительно наклонив голову, стоит Папиашвили. Леон только что вернулся из туристской поездки во Францию, откуда и привез любопытную книжицу.

— Эмблема, — поясняет Леон смысл картины. — Нечто вроде семейного герба. Одним словом, книжный знак.

Борис Ильич листает страницы, покачивает головой, напевает:

Где копченки ноги мыли,

Там шахтеры воду пили…

В юности Борис Ильич трудился на шахте крепильщиком. Старые горняки называли «копченками» женщин, работающих на откатке, сортировке или отвале горной породы — закопченных, запорошенных угольной пылью.

Каиров работал под землей два года, но шахтерские песни, прибаутки, побасенки крепко запали ему в душу. Борис Ильич сыпал ими, дивя своих коллег знанием шахтерского быта.

Он имел обыкновение на работе, сидя за столом напевать старые шахтерские песенки:

Все гудочки прогудели,

Парамона черти съели.

Весеннее солнце затопило светом кабинет ученого. Утренний ветерок парусом вздувал оконные шторы, обвевал высокое, как у судьи, кресло, щекотал ноздри. Время от времени Каиров откидывался на спинку кресла, долго, с наслаждением жмурился. Хорош у него заместитель, Леон Папиашвили. Всегда с какой–то новинкой, живинкой. Один его внешний вид доставляет эстетическую радость. Черный костюм и ослепительной белизны рубашка. Ручейком льется серый с крапинкой галстук. Все наполнено жизнью, вкусом, обаянием. Когда Борис Ильич украдкой, с тайной завистью смотрит на Папиашвили, ему вспоминается его собственная молодость.

Борис Ильич делит свою жизнь на два периода: на те годы, когда он боролся за место под луной — это было до сорока лет, — и то время, когда, достигнув положения в науке, пребывает, как говорится, в чинах и почете. Вторая часть короче первой, она составляет двенадцать лет, но именно в эти годы Каиров испытывает состояние, про которое можно сказать: «Что ж, человек заслужил…» Вот только в семейной жизни бог счастья ему не дал, но это уж статья особая.

— Самарин башковит. Талантище, черт бы его побрал, а, Леон? Что вы скажете?

Папиашвили взглянул на шефа удивленно: «При чем тут Самарин?» Впрочем, Леону не привыкать к чудачествам Каирова, его неожиданным ремаркам, шахтерским куплетам, посвистыванью. Сотрудники лаборатории называют это «размышлением вслух» и по обыкновению в такие минуты замолкают.

— Для вашей библиотеки старался, — говорит Леон.

Да, у Каирова большая библиотека. Пожалуй, тысячи три книг наберется. И каких!..

Борис Ильич представил, как на белых полях его книг закрасуется фамильный знак. Экслибрис!..

— Самарин будет руководителем группы.

— Борис Ильич! — развел руками Леон, — Зачем нам Самарин! Какой Самарин! Человек в институте учится, еще диплома не имеет, а вы говорите: руководитель!..

Папиашвили возражал взволнованно: А когда Леон волновался, он сильно нажимал на каждое слово, сдабривал речь горячим акцентом.

— Ничего, Леон, — говорил Каиров с загадочной хитринкой, продолжая рассматривать экслибрисы, — Чапаев тоже академий не кончал, а вон как беляков рубил.

— Чапаев был Чапаев! — распалялся Леон, видя, что шеф говорит серьезно. — Чапаев саблей махал да на коне скакал, а тут автоматика.

— Вы, Леон, тоже не сразу стали заместителем начальника лаборатории, — тянул Каиров, поворачивая на свет понравившийся рисунок. — А Самарин нужен нам, нужен. И вам, Леон, нужен, и мне. Составьте, Леон Георгиевич, отчетик о работе лаборатории. Включите туда приборчик АКУ. Слыхали про такой? Его сделал Самарин. А теперь он новую машину делает — посложнее и поважнее. И сделает! Как вы думаете, Леон, сделает, а? Непременно сделает. Он такой, этот Самарин.

Каиров запрокинул над креслом шевелюру черных красивых волос, лукаво подмигнул:

— Конечно, не без нашей помощи.

И протянул Леону книжку экслибрисов.

— А ну–ка, Леон, какой бы вы предложили для меня знак?

Папиашвили раскрыл страницу, на которой была нарисована обнаженная женщина, лежащая на ковре. В руках срамница держала две открытки с изображением остроносых кабальеро.

— Вы шутник, Леон, — сказал Каиров и сдержанно засмеялся. Он хотел тут же перевернуть страницу, но его пухлый короткий палец лишь загнул уголок листа.

— Хе, чертовка! — прищелкивал языком Борис Ильич, покачивая львиной головой. Такая птаха, Леон, по твоей части. Ты, мил друг, не вали с больной головы на здоровую. — Каиров ласково журил Папиашвили.

Леон сиял. Угодил шефу, развеселил, доставил ему минуту удовольствия. Разумеется, он шутя предлагал Каирову заманчивый экслибрис, но втайне подумывал: «Чем плохой значок?»

Не торопясь, нехотя Каиров перевернул страницу. Тут ему предстал экслибрис совсем иного плана: склоненная на кулак мужская голова. В пальцах зажата автоматическая ручка.

— Леон, гляди–ка, что скажешь?..

— Замечательный экслибрис! Мысль.

— А что ж, и верно. Значок подходящий.

Так был выбран экслибрис Каирова. Голова, склоненная в глубокой думе, — вполне почтенный значок! Как нельзя лучше отражает он сущность владельца библиотеки.

2

Каждый живет по–своему. Например, Каиров живет сложно и скучно. С точки зрения материальной у него все благополучно. Денег он получает много. Квартира его состоит из четырех комнат: трех больших и одной маленькой, для домашней работницы. Но домашней работницы у Каирова нет. Года два или три тому назад Борис Ильич предложил своей жене нанять работницу, но Мария Павловна равнодушно отнеслась к этому. Теперь же, когда Борис Ильич, по сути, не живет с женой, проблема домашней работницы и вовсе отпала. Мария Павловна редко бывает дома — все в театре и в театре. А когда возвращается домой, забивается в свою комнату — не показывается даже на кухне.

Каировы живут в высотном доме в центральном районе Степнянска. Раза два Мария Павловна предлагала поменять квартиру на две небольшие, и Борис Ильич обещал, но делать этого не хотел. Надеялся, что Мария переменится к нему и жизнь у них вновь наладится.

Сегодня воскресенье. Борис Ильич встал рано и сходил в магазин за сливками. Сливки он покупает каждый день. Каиров любит свежие сливки. И еще он любит капусту провансаль с сахаром. Ох, уж его медом не корми, а только дай капусту провансаль с сахаром! Разложил припасы на кухне на столе — так, чтобы видела Мария Павловна. При случае он пригласит ее с собой позавтракать. Но Маша не выходит. Она лежит у себя в комнате и читает записки французского врача Аллена Бомбара «За бортом по своей воле». Сегодня она не занята в дневном детском спектакле. Выдалось то редкое воскресенье, когда она до самого вечера свободна.

Не найдя ничего, чем бы можно было заняться, Борис Ильич решается зайти в комнату жены. Мария Павловна лежит на красной софе — она любит красное. У нее много красных косынок, шарфов, есть даже красный свитер. Если наденет черный плащ, шапочка будет красной. Поверх голубого свитера набросит шарф, похожий на пламя. Красный цвет зажигает искры в ее веселых темно–серых глазах. Мария знает это. Она даже чувствует, как «горят» ее глаза.

Комната обставлена по ее вкусу. Журнальный столик расписан хохломскими мастерами: по черному фоту кинуты листья диковинных растений. На столике — телефон, фарфоровая пепельница. На ней непочатая гаванская сигара.

Маша не курит, но любит запах сигар — тонкий, едва уловимый, он несет запах неведомой земли, дыхание морей и океанов.

— Можно к тебе? — приоткрыл дверь Борис Ильич.

— Заходите.

Они хоть и перестали жить как муж и жена, но отчуждение произошло без ссор, постепенно. С некоторых пор Маша стала замыкаться в свой мир и на докучливые вопросы мужа не отвечала. Только однажды сказала:

— Не мучайте меня.

Маша много работала, у нее были сложные отношения с главным режиссером. «Служебные неурядицы», — решил Каиров и на время перестал докучать жене.

На этот раз сел поодаль от Маши, возле письменного стола. Вдыхал запах сигар, молчал. Так они сидели, думая каждый о своем. Впрочем, Борису Ильичу думалось плохо. Он испытывал состояние человека, которого гонят, но которому некуда идти. Украдкой взглядывал на Машу. С годами она становилась лучше. Глаза ее стали темнее; они казались черными, когда свет в них не падал, и бархатно–серыми, с едва уловимой голубинкой, когда Маша стояла перед окном или находилась на улице. Возраст не старил Машу. Даже исчезнувший с лица румянец не изменил ее, наоборот, лицо ее как бы засветилось матовым, но ровным ласкающим светом. А ведь румянец на Машиных щеках был когда–то для Каирова окаянским соблазном.

Это было четыре года назад. Борис Ильич впервые увидел ее на сцене. И во все время спектакля смотрел только на нее, ждал только ее выхода. Потом зачастил в театр. Посылал ей цветы, ходил к ней в гримуборную. Потом звонил к ней на квартиру, встречал у входа в театр и во время выхода из него. Он тогда выглядел совсем молодым, был уже доктором технических наук, известным ученым.

Маша, словно птичка, поклевывая зернышки, незаметно вошла в клетку. Дверца захлопнулась, и для нее началась новая жизнь.

Потом, как это часто бывает, началось познание деталей. Не было ни ссор, ни скандалов. Наоборот, со стороны Бориса Ильича было много такта, предупредительных жестов. Но чувства Маши охладевали. И если бы ее спросили: «Почему вы разлюбили мужа?» — она бы не смогла ответить. Наверное, сказала бы: «Не тот человек». Но что же именно в нем «не то» — сказать трудно. Весь «не тот», от начала до конца.

— Знаешь ли, какую штуку привез из Франции Леон?

Маша смотрела на мужа, но в ее взгляде не было ни теплоты, ни любопытства. Каиров ждал ее вопроса, но Маша молчала.

— Прелестную штуку привез Леон из Франции! Экслибрис!

Маша кивнула.

Несколько минут Каиров сидел неподвижно; уже намереваясь встать, уйти, он решил все–таки еще раз попытаться обратить Марию на путь разума.

— Нехорошо как–то у нас, Маша, живем мы под одной крышей, а…

— Борис Ильич, — перебила Маша, — увольте меня от объяснений. Я вас ни в чем не виню. Отпустите меня с миром и простите за беспокойство. Я хочу жить одна.

Борис Ильич вышел из комнаты.

Каиров — человек чувствительный. Пожалуй, даже тонко чувствующий человек. Его легко можно уязвить, обидеть. И если бы Борис Ильич не обладал ценным даром скрывать свои чувства, он бы то и дело надувал под жесткой щетиной усов толстые губы, наполнял бы обидой свои выпуклые глаза. К счастью, Борис Ильич владеет собой в совершенстве. Даже самый близкий человек не уловит движения его чувств, не узнает, как отнесся он к тому факту или другому, не поймет улыбки, жеста, позы. И чем старше становится Каиров, тем он искуснее маскирует тайны своей души. А в последнее время в его характере появилось новое свойство: философское осмысление чувств. Положим, кто–нибудь выкажет ему неучтивость или проявит неискренность, недоброжелательность. Борис Ильич не возмутится, как прежде, а спокойно подумает над совершившимся. Спросит себя: «Будет ли хорошо, если я скажу человеку то, что я думаю о его поступке? Кому от этого будет хорошо, а кому плохо?..»

Было время, когда Каиров делил людей на важных и не важных, на нужных ему и не нужных, на тех, которыми надо дорожить, и тех, которых можно не замечать. Теперь он дорожит мнением каждого человека. Борис Ильич никогда не забудет, как однажды — это было давно — его проучила гардеробщица тетя Фрося. Как–то он забыл в ящике рабочего стола номер от вешалки и не хотел за ним возвращаться. Тетя Фрося требовала номер. Тогда он решительно прошел в раздевалку, снял с крючка пальто. Тетя Фрося схватилась за пальто: «Без номера не отдам!» Каиров с силой вытянул из ее рук пальто и, выходя из раздевалки, проговорил: «Тоже мне — власть!..» С тех пор он не смотрел в глаза тете Фросе, но она смотрела на него внимательно. И как–то раз, на профсоюзном собрании, когда кандидатуру Каирова выдвинули в президиум, все дружно подняли за него руки. Избранные уже направились к столу и с ними Каиров, но тут из дальних рядов раздался голос тети Фроси: «Это что же получается! Кого мы выбираем в президиум! Да он, этот ученый, пальто у меня из рук вырвал».

Все замерли, повернули назад головы. Идущие к трибуне тоже остановились. А тетя Фрося показала пальцем на Каирова.

Борис Ильич, сгорая от стыда, прошел в президиум. Это был ужасный урок. Именно тогда он себе сказал: «Каждый человек, даже самый маленький, может нагадить при случае». И тех, кого еще не замечал вчера, стал встречать вежливым поклоном.

То был не первый камень, положенный им в здание своей жизненной философии, но, если выразиться общепринятым языком, этот камень стал краеугольным.

«Все так, все так, — думал Каиров, выходя из комнаты жены, — я и на этот раз молча снесу обиду, но что же все–таки происходит с Машей?..»

Осторожно прикрывая за собой дверь, он еще раз взглянул на Машу. Луч солнца, просеянный тонкой вязью гардины, расцвечивал темные с пепельно–серым оттенком волосы, серебрил их, придавал воздушность, трепетно–легкую живость. Ни один парикмахер не делал ей такой красивой прически, как она сама — небрежно, без труда, без единой приколки. Да, Маша была хороша от природы — хороша особенной, северной красотой. И может быть, теперь только она поняла себя и, поняв, пожалела, что жизнь ее сложилась именно так, а не иначе, что, будучи молодой, позарилась на видного человека, на его громкие чины, на обеспеченность, удобства жизни и почет? Могут ли быть другие причины ее меланхолии? — терзался вопросами Каиров. Разумеется, могут, но какие?…

Из окна третьего этажа Борис Ильич оглядывал местные «Черемушки». Они начинались за вокзалом — 'там новые и старые здания взбегали на гору, тянулись, как цыплята к наседке, к молочно–белому красавцу — институту металла. Новый район начинался на берегу пруда: встали стеной большие дома и разделили город на старый — ветхо–серый и молодой — торжественно–светлый. Дом Каировых возвышался над районом старого города. Это был один из тех высотных домов, которые были разбросаны по всему городу и служили украшением Степнянска.

Вспомнил Борис Ильич, какую радость испытывал он, получая большую профессорскую квартиру в новом доме.

3

Леон ходил вокруг тумбы, читал театральные афиши. Буквы рябили, прыгали перед глазами — ни одного слова Леон не понимал. Если бы афиша возвещала о прилете на землю жителей Луны, ученый все равно бы этого не узнал. Он всецело был поглощен одной мыслью — как бы не встретиться с Борисом Ильичем.

Папиашвили заходил за ним и прежде. Он появлялся в квартире Каировых в тот самый момент, когда Борис Ильич, закончив чаепитие, брал в руки портфель. «А-а… коллега!» — говорил он, открывая дверь Леону. И кричал на кухню или в комнату жены: «Манечка, поздоровайся с Леоном, мы уходим». Но сегодня по просьбе и по замыслу Каирова он должен был опоздать.

И поговорить с Марией Павловной наедине.

Поднявшись на лифте, Леон подошел к двери, на которой красовалась надпись: «Профессор Каиров Б. И.». Нажал звонок. Прислушался. Нажал снова, теперь уверенней. В ответ снова тишина. И лишь две–три минуты спустя дверь внезапно растворилась.

— Вы неосторожны, Мария Павловна! Нужно спрашивать, а уж потом открывать. Здравствуйте!..

— Борис Ильич только что вышел. Вы разве с ним не встретились? — Представьте себе, разминулись. Вот ведь какая жалость! Ну, не беда.

Не дожидаясь приглашения, Папиашвили вошел вслед за Машей в квартиру.

— Он что–то рано ушел на работу.

— Наоборот, сегодня задержался, — возразила хозяйка.

— Я хотел предупредить его, что пойду в совнархоз.

Папиашвили присел на край дивана. Он был смущен, не знал, с чего начать щекотливый разговор.

— Хорошая у вас квартира, — оглядывая стены, начал Папиашвили. — В Москве, пожалуй, такую не дадут.

— Мы не собираемся переезжать в Москву, — сказала Маша, догадываясь, что Леон пришел неспроста.

И Маша прикинулась простушкой.

— Если бы в Москву, Леон Георгиевич!.. Я всю жизнь мечтаю попасть на сцену столичного театра.

Леон клюнул: он поудобнее уселся в углу дивана, стукнул по колену кулаком и почти воскликнул:

— Превосходно! Теперь вы, можно сказать, приближаетесь к цели.

— Каким образом? — Бориса Ильича тянут в Москву, предлагают высокий пост. Он вам разве не говорил?..

«Ага, вот цель твоего визита», — подумала Маша.

Она заговорила с Леоном резко, с чувством превосходства и оскорбленного достоинства:

— Скажите, Леон Георгиевич, почему вы, ваш начальник Каиров и люди, подобные вам, считаете мир своей вотчиной, а всех людей, кроме ваших единомышленников, — простаками? Вам не приходила в голову мысль, что люди много умнее, чем вы о них думаете?..

Папиашвили повернулся к Маше. Он был удивлен, озадачен — никак не ожидал от нее такого откровения.

— Но позвольте, кто вам сказал…

— Нет, вы все–таки ответьте на мой вопрос. Мне любопытно знать природу людей, с которыми судьба меня свела.

— Ваш вопрос, Мария Павловна, — заговорил он, глубоко вздохнув, — с научной точки зрения поставлен не совсем верно. Вы говорите: «люди», а я вам скажу, какие. Когда вы покупаете в магазине картошку, то и она не одинакова. Одна попадается гладкая, крупная, другая, извините, кривобока, в ямках. А посмотрите на людей: у одного интеллект на лице написан, глянешь на другого… Я вахлака за версту вижу, интеллектуала — тоже.

— Себя, конечно, относите…

— Зачем переходить на личности. Не надо, Мария Павловна, издеваться. Я с вами откровенно, а вы смеетесь.

— Нет, нет, Леон, тут не над чем смеяться. Тут плакать надо. Вы ведь и меня к «вахлакам» относите…

— Мария Павловна!..

— Подождите! Дайте мне сказать свое слово. И тоже откровенно. «Интеллектуалы» мне знакомы. Я знаю их, работала с ними в театре. На людей они смотрят вашими глазами. Каждым словом, каждым жестом эти «одаренные супермены» стараются убедить меня в творческой несостоятельности. Я верю в свой талант, люблю всей душой театр, а они отвращают меня от сцены. И вот что обидно: многих отвратили! Воспользуются слабостью человека и толкнут в спину. Я знаю вас, Леон Георгиевич, но лучше бы вас не знать.

Леон не понимал Марию, в его немигающих глазах чуть заметной тенью остановилась тревога.

Откровенность Марии Павловны, ее неожиданно резкие суждения повергли Леона в замешательство. Он хотел бы возразить, «поставить» собеседницу на место, но слов не находил. Леон не мог защищать себя — не мог, во–первых, потому, что, как ему казалось, и сам не знал себя, а во–вторых, Мария Павловна открылась для него с неожиданной стороны: поразила умом. «Надо же что–то сказать, черт побери!» — в сердцах ругнул себя Леон. И сказал первое, что пришло на ум:

— Извините, Мария Павловна, мне надо… Извините…

— За что же вас извинить? Это я вам наговорила дерзостей — вы меня извините.

— Я не обижаюсь. Вы все говорили верно. И удивительно умно. Я хорошенько обо всем подумаю. До свидания.

«К чему мой пыл?» — спрашивала себя Мария. — Зачем я ему все это говорила?..»

Глава третья

1

В последний раз Андрей прошелся по пролету цеха, в котором работала бригада сборщиков электронных машин — его бригада. Все уже знали о новом назначении Самарина. И может быть, потому были как никогда сдержанны. Ребята стояли у своих мест — кто у стола, покрытого блестящим полиэтиленом, кто в окружении серебристых ящиков со множеством обнаженных проводов, полупроводниковых пластинок, электронных ламп, а кто просто сидел без дела, опершись руками о колени.

Самарин подходил к каждому — одному пожимал локоть, другому клал руку на плечо.

Это были ребята, с которыми он собрал, смонтировал не один десяток малых и больших электронно–вычислительных машин; с ними он объездил многие страны; осматривал, принимал, а затем транспортировал оборудование, купленное у капиталистов: устанавливал машины на отечественных заводах, в институтах, академических центрах. Эти ребята, как никто другой, могут судить об электронной технике в разных странах, о степени добросовестности фирм и компаний, о талантливости инженеров, создающих электронную технику. Они и сами конструкторы и изобретатели; каждый из них творит, доделывает, изобретает «на ходу», не оформляя патентов, не требуя вознаграждений. Они начинали работу техниками, слесарями — совсем молодыми людьми. Теперь иным из них под тридцать, и почти каждый имеет диплом инженера–электроника. Бригаду хотели переименовать в группу электроников, но ребята воспротивились: «Называйте нас слесарями», — гордятся рабочим званием.

В углу пролета, у аптекарски чистого стола, придвинутого к окну, Самарин остановился, обнял за плечи двух молодых парней: Саню Кантышева и Петра Бритько. Кантышев — полный, круглоплечий парень — все эти дни сокрушался:

— Как же это, братцы?.. Самарина забирают…

Других спрашивал:

— Что будет с машиной?.. Пропадет Советчик диспетчера.

— Не пропадет, — успокаивали ребята. — Институт включит его в план, и машина встанет на все виды довольствия.

Теперь Кантышев молчал. Все трое смотрели на стол, на разложенные на нем части, узлы, детали портативной электронно–вычислительной машины, над которой бригада работала два года. Большая мечта Самарина — машина, призванная по замыслу ее создателя облегчить труд горняка. Она поступит на вооружение каждого диспетчера шахты. СД‑1 — Советчик диспетчера — не значился ни в каких планах научно–экспериментальных работ, администрация Горного института знала о затее электроников, но всерьез ее не принимала. Впрочем, в цехе и в институте не было человека, который бы не относился с сочувствием к Советчику диспетчера. А когда машиной заинтересовались москвичи–физики, в цех пришел директор института Николай Васильевич Шатилов.

— Физики, говорите? Столичные?..

Директор коснулся толстым несгибавшимся пальцем проводника.

— А что ж тут их, извините, могло заинтересовать?

— Оптимализм схемы, — важно сказал Кантышев.

Самарин неодобрительно взглянул на друга, мол, дуришь, Санька. Пояснил директору:

— Простота и надежность им по душе пришлись, Николай Васильевич.

Шатилов гладил серебристый бок ящика.

— Простота, говоришь? Одной–то простоты им, наверное, мало. Она, твоя машинка, как мне доложили, и «памятливая» будет, и «проворная». Ну–ну, дай–то бог.

Похлопал головную часть машины, сказал стоявшему тут же начальнику цеха:

— Материалы–то где берут? — Покупают, Николай Васильевич, на свои деньги. Вот только листы металлические я выдал им из рационализаторских фондов.

— А мог бы не только листы. Из сэкономленных материалов, конечно.

Самарин создавал машину не один, он был ее принципиальным творцом. Кантышев разрабатывал «память» Советчика диспетчера. В бригаде Кантышев был специалистом по звукозаписывающим устройствам, и в этой части никто с ним не мог соперничать. Петя Бритько занимался датчиками информации. Петр не был здоровяком, как друг его Александр, — наоборот, и неброским видом своим, и робостью походил на московского физика Пивня. У них и очки были одинаковые — пластиковые, с черным верхом и бесцветным низом. Как и Пивень, Бритько часто бывал на шахтах. Он излазил десятки лав и штреков, работал крепильщиком, забойщиком, сидел у пульта многоканатной подъемной машины, ездил в кабине подземного электровоза. Нередко поздними вечерами он приходил к Самарину домой, выкладывал перед ним все новые и новые варианты датчиков. По его замыслам, они должны были «просматривать» и «прослушивать» каждый уголок шахты. Где–то вздуло почву и прогнуло рельс — радиолуч, или фотоэлемент, или светочувствительный сейсмограф — мгновенно пошлют сигнал электронному диспетчеру, а он из многих вариантов выберет единственно правильное решение и сообщит о нем дежурному инженеру. Самарин и Бритько хотели видеть шахту полностью автоматизированной, они мечтали о безлюдной выемке угля. Бритько был первым помощником Самарина. Он любил подумать вслух:

— Андрей, да ты только представь нашу машину в работе. В бескрайней степи, точно маяк в море, стоит высоченная башня. Вся она из белого мрамора, вся горит и светится на сотни километров вокруг. Это наш электронный диспетчер — он уже не советчик, а диспетчер — включает и выключает угледобычные машины, посылает под землю воздух, дает сигнал передвижным крепям, включает моторы электропоездов. И уголь идет на–гора.

Сотни тысяч тонн! Миллионы!..

— Но позволь, а зачем же башня? — спрашивал Самарин. — Да еще из белого мрамора?

— Нет, нет, не мешай. Именно башня. Пусть видят все машину. Пусть все знают, как далеко шагнул человек, как высоко взлетела его мысль. Космос — что! Там пустота. «Летите, в звезды врезываясь!..» А попробуй под землей, в толще глубин. Сквозь гранитную твердь не разлетишься. «Атамана» голыми руками не возьмешь.

Да, «Атаман» не дает покоя Самарину. Самый трудный, непокорный пласт Донбасса не однажды снился Андрею.

Впервые Андрей встретился с «Атаманом» на «Зеленодольской» — крупнейшей шахте центрального Донбасса. В какой–то из лав оголился электрический провод, и током убило двух горняков. Андрей вошел тогда в состав технических экспертов. Комиссия сделала анализ: причин несчастного случая, написала техническое заключение. Но для Андрея мало было указать причину несчастья. «Нельзя ли оградить горняков от токов утечки?» — задавал он себе вопрос. А через год нашел ответ: сконструировал электронный прибор АКУ — реле утечки, автоматический контролер. Как только в шахте оголится провод — реле сообщит, где неисправность проводки. Совнархоз одобрил АКУ, приказал институту изготовить несколько опытных экземпляров. Один из них установили на «Зеленодольской».

Так и познакомился Самарин с «Атаманом». Изучая схему электропроводки на шахте, Андрей лазил по лавам, забирался в потаенные уголки подземелья. «Атаманом», «Чертом» называли горняки пласт, падавший почти отвесно. Многое тут делалось вручную. В одной только лаве работал комбайн, в остальных татакали отбойные молотки. Тогда Андреем завладела мысль: сделать для горняков электронный Советчик диспетчера.

Пусть машина возьмет на себя немногие операции: погрузку угля в вагонетки, подачу транспорта, включение–выключение подъемной машины… Пусть немного, самую малость, но, как говорят, лиха беда начало.

Идея электронного диспетчера завладела Андреем. А тут еще москвичи его подогрели. Они появились в институте неожиданно. Физик Пивень и специалист–электроник, большелобый седой мужчина — его фамилию никто не запомнил. Он был в институте лишь несколько дней. Изучал чертежи самаринской машины, рылся в каких–то справочниках и что–то записывал себе в блокнот.

Потом уехал. Остался Пивень. Этот ничего не спрашивал и не записывал. Днем он в институте не появлялся, а вечером, когда Самарин, Петя Бритько и Саня Кантышев, оставшись после работы, выкладывали на стол чертежи, панели, механизмы своего СД‑1, к Самарину подходил Пивень и просто, как будто они давно работали вместе, говорил:

— Я вам помогу.

Вначале Андрей окидывал его откровенно недоуменным взглядом.

Бритько однажды сказал москвичу:

— Сверхурочные нам не платят.

— Я знаю, — сказал Пивень.

В другой раз Кантышев сообщил: — И вообще, наши дела любительские.

— Знаю, — улыбнулся Пивень.

Москвич являлся в цех аккуратно, в один и тот же час. Подсаживался к столу, помогал ребятам наматывать катушки, паять клеммы, зачищать пластинки. Бритько и Кантышев работали до восьми–девяти, Самарин иногда задерживался до одиннадцати, и столичный физик оставался с ним до конца.

Пивень получал из московского института небольшие посылочки — в них были образцы новых сверхчистых проводников. Московский ученый испытывал их в узлах самаринской машины. Но результаты были неутешительны. Самарин сочуствовал своему другу.

— Тут все дело в схеме, это она несовершенна, — говорил Самарин москвичу, когда, закончив работу, они шли по чисто подметенным и вымытым степнянским улицам. Пивень обыкновенно молчал, было видно, что он не принимает всерьез предположений Андрея. Московский физик не хвалил схему самаринской машины, только однажды как бы между прочим заметил: «Наши ребята знают, что они делают». Под «нашими ребятами» он, очевидно, подразумевал специалистов–электроников своего института и прежде всего того, большелобого.

Они работали много месяцев, бывали вместе в кино, театре, гуляли не однажды вечером по главной степнянской улице, но, как и в первые дни знакомства, называли друг друга на «вы».

Костя, несмотря на свою внешнюю замкнутость, временами говорил горячо и даже руками жестикулировал.

— Мы, конструкторы, по сути и природе своей должны стремиться к вершинам — не тем, которые перед глазами, до которых рукой подать, а к вершинам доступным и недосягаемым для всех других. Перспектива создания машины на сверхчистых проводниках заманчива. Ведь от этого «память» ее станет сильнее в двадцать–тридцать раз!..

Самарин любил минуты таких откровений. Пивень не фантазировал, не мечтал — он рисовал картины мазками цифр. Но именно такие картины могли взволновать Сахарина, увлечь его воображение. И он, конечно, был рад содружеству с москвичами.

Петя Бритько часто спрашивал москвича:

— Скажите, Константин Иванович, а во сколько раз увеличится скорость прохождения сигналов на дозиметр, если вам удастся привить машине сверхчистые проводники?

— Пожалуй, в шестнадцать–восемнадцать.

— Ба-а! — вскрикивал Бритько. — Так это что же тогда получится?.. Братцы, так ведь наш СД‑1 не советчиком диспетчера будет, а настоящим капитаном!.. Он поведет по лавам десятки угольных стругов. По всему горизонту пласта, точно по линейке, протянутся шахты. Их будет двенадцать или пятнадцать. И ни одного человека под землей! СД‑1‑машина с гигантской памятью, с фантастической способностью фиксировать в своем «уме» миллионы значений и понятий!..

— Тебе бы, Петро, поэтом быть, а не техником, — мягко урезонивал его Самарин.

Пивень временами уезжал в Москву, изредка присылал письма, просил подробно рассказывать, как идут дела с машиной, но потом снова являлся в Степнянск и продолжал испытания своих проводников. Иногда с ним приезжали специалисты–электроники — тогда в институте настораживались: «И что там такое делает Самарин?..»

Может быть, москвичи и побудили Каирова пригласить Самарина к себе в лабораторию?..

Андрей уходил из бригады, но не прощался со своими друзьями. Он был уверен, что как раз теперь–то ему и его друзьям предстоит настоящая работа.

2

В институт Самарин пришел в девятом часу. Долго ходил по коридорам, читал таблички на дверях — названия отделов, секторов, лабораторий. Андрей явился на работу, как на праздник: он был в новом коричневом костюме, чисто выбрит, подстрижен. С волнением переступил черту, разделяющую главный корпус с левым крылом здания. Здесь, в лаборатории шахтной автоматики, ему предстояло работать. Как знать, может быть, пройдет несколько лет, и он станет таким же уважаемым человеком в науке, как, скажем, вот эта… «Старший научный сотрудник И. М. Пришельцева» или этот… «Заместитель начальника лаборатории Л. Г. Папиашвили».

Перед дверью Папиашвили Самарин остановился. Вспомнил недавнюю стычку с ним. Папиашвили пришел в экспериментальный цех и потребовал у старшего мастера техническую документацию самаринского АКУ. Ему, дескать, Папиашвили, нужно для отчета.

— АКУ давно внедрен, слава богу, работает хорошо, — сказал мастер. Лаборатория тут ни при чем.

Леон Георгиевич не стал спорить, но велел позвать Самарина. И тут у них произошел неприятный разговор.

— Я полагаю, ваш АКУ, — вежливо заговорил Папиашвили, — имеет прямое отношение к автоматизации шахт. Значит, лаборатория шахтной автоматики и вы, товарищ Самарин, решают одни и те же задачи. И нам известно, что вы охотно пользуетесь трудами нашей лаборатории. Нам только не ясно, почему при этом вы не ставите нас в известность…

Папиашвили говорил спокойно, но его черные выпуклые глаза метали холодные искры. Несоразмерно большая голова, приплюснутое со стороны щек лицо — каждая складка обнаруживала нервозность и неприязнь. Только губы, сухие и бескровные, то и дело расползались в улыбку, но и улыбка его была такой же холодной, как и глаза.

— Очевидно, тут вышло недоразумение, Леон Георгиевич, я не знаю трудов вашей лаборатории, а потому и не мог ими пользоваться.

— Возможно, голубчик, возможно, я неправильно проинформирован. Мы не собираемся вас обвинять, но и вы, и мы — работники одного института; вам, надо полагать, тоже не безразлична репутация нашей фирмы.

— Что же от меня требуется? — Техническая документация прибора. АКУ хоть и внедрен на шахтах, но он еще несовершенен, над ним надо работать — тут вам без помощи лаборатории не обойтись.

Самарин не удивился: разумеется, его прибор далек от совершенства, Андрей и сам знает многие недостатки АКУ. Вот только почему уже созданным прибором занялась лаборатория автоматики — этого он не понимал. Не мог он знать о речи, которую директор института Николай Васильевич Шатилов произнес на последнем заседании ученого совета. А говорил он буквально следующее:

— Пойдите в цех и посмотрите, что делает там Самарин. Нет–нет, вы пойдите и посмотрите, какие чудеса творит этот слесарь!..

Тут из зала подсказали:

— Он бригадир электроников!

— Вот–вот, бригадир, — подхватил директор. — Нынче не поймешь: где слесарь, где бригадир, а где инженер. Иной столько званий нахватал, что и не перечислишь, а толку с гулькин нос. Другой всю жизнь в тени ходит — фамилию не запомнишь, а дело делает.

Шатилов любил опрощать свою речь, набрасывать на себя маску добродушного мужичка. Он даже голос как–то ловко подделывал под наивного селянина. Однако каждый, кто знал директора, за его словом слышал ядовитый и вполне определенный намек. Говоря о Самарине, директор кидал быстрые взгляды в сторону Каирова. И члены совета вслед за ним взглядывали на Бориса Ильича.

Шатилов еще сказал:

— Он, этот самый бригадир–то, важный приборчик изобрел и внедрил на шахтах. Хороший приборчик, довольны им горняки. А ведь Самарин не в тресте столовых и ресторанов работает, он наш человек, институтский. Выходит, и приборчик сделан не на кондитерской фабрике, а у нас, в институте. Он и электронно–вычислительную машину сделает! А мы будем ушами хлопать и, может быть, не все догадаемся, что и эта новая машина в институте сделана.

Каиров тут встал и перебил директора:

— Николай Васильевич! Я уже все продумал. Все будет учтено и сделано.

— Вот и ладно, — закивал головой директор.

Не знал тогда Самарин, что Папиашвили явился к нему сразу же после ученого совета.

— У меня нет чертежей, — сказал Андрей, — я их отослал в Центральное бюро по изобретательству.

Улыбка стаяла с лица Папиашвили, на Самарина сыпались одни холодные искры. Андрей попросил извинения и склонился над рабочим столом. С тех пор Самарин избегал Папиашвили — этого стройного молодца, всегда одетого ярко и по моде. А теперь — извольте: Папиашвили — его начальник!..

Пока Андрей слонялся по коридорам, предавался размышлениям, ученые явились на работу и заполнили все комнаты. В кабинет Каирова вошли несколько человек. И когда Самарин приблизился к двери начальника лаборатории, из кабинета уже раздавался приглушенный разговор.

Андрей не прошел вперед, куда жестом приглашал его Каиров, а спрятался за спину женщины с копной иссиня–черных волос. Она стояла посреди кабинета и не слишком вежливо говорила:

— Если вы решили, что Пришельцева за какие–то гроши будет тянуть всю теорию, то вы ошиблись.

— Инга Михайловна, золотце, нет у меня возможности…

Разговор принимал меркантильный характер.

— Мы знаем, что у вас есть и чего у вас нет. У вас всегда была для меня одна работа. Инга, делай то, Инга, делай это. А что Инга ежемесячно теряет сто десять рублей — до этого никому нет дела!

— Позвольте, какие сто десять рублей?

— Кандидатские! Вот какие!..

— Но вы же не кандидат! — Вы полагаете, Борис Ильич, что я не понимаю кухни? Скажите вы мне завтра, что… в ученом совете меня не завалят, я тогда с превеликим удовольствием.

— Но я же не могу…

— Расскажите другим, что вы можете, а что не можете… Пришельцева взмахнула пухлой короткой рукой и круто повернулась. Чуть не сбив Самарина, она вышла из кабинета.

Каиров смотрел ей вслед, покачивая головой:

— Ну, характер!..

Краем глаза он скользнул по лицу Самарина. Андрей ступил вперед, хотел представиться, но Борис Ильич широким жестом пригласил его сесть в кресло. Он полагал, что Самарин все слышал, хотя Андрей смотрел в окно и не вникал в суть разговора.

— Видали вы ее! — кивнул на дверь, за которой только что скрылась Пришельцева. — Она теряет сто десять рублей. А я теряю пятьсот оттого, что я не академик. Странная логика!..

Самарин подошел к столу, сел в кресло. Но едва Борис Ильич раскрыл рот, чтобы начать беседу с новым сотрудником, как в кабинет вошел начальник шахты «Зеленодольская» и с ним Данчин — высокий простовато одетый мужчина.

Начальник шахты Александр Петрович Селезнев — (молодой человек с жесткими черными усиками. Говорит певческим музыкальным баском.

— Андрей Фомич тоже тут, очень кстати. Мы ведь и по вашу душу пришли, то есть вашу новую машину хотим заполучить.

— Верим мы в нее, Андрей Фомич, — сказал великан с рыжей шевелюрой, точно отлитой из меди. — Я вам как член месткома говорю. Я в шахтном профсоюзе техникой занимаюсь.

— Помилуйте! — взмолился Каиров, откинувшись в кресле. — Какая машина? Да с чего вы взяли, что машина у Андрея Фомича уже готова?.. Мы к ней, можно сказать, только–только подступаемся, а они — давай на шахту.

Селезнев как–то неспокойно посунулся на стуле, поладил кончиками пальцев усы, исподлобья глянул на Самарина. Данчин тоже сделал нетерпеливое движение, крякнул в ладонь. Наклонившись к уху Самарина, он вполголоса проговорил: «Изменили нам, другой шахте отдаете. Понятно, понятно». Андрей улыбнулся, покачал головой, но рассеивать подозрения Данчина не стал. Считал неучтивым вступать в разговор с посетителями в кабинете начальника.

— Хорошо, Борис Ильич, — примирительно заговорил Селезнев. — Не готова, значит, не готова. Но вы нам пообещайте: как только Советчик диспетчера будет готов, вы установите его на нашей шахте.

— Сдаюсь! Уговорили.

Борис Ильич подумал: «Это хорошо, что Селезнева интересует самаринская машина — ее–то он отдаст, как только она будет готова. Каиров боялся другого: как бы Селезнев не попросил у него схему будущей автоматизации шахты «Зеленодольская». Еще в прошлом году Каиров выступил на областном партийно–хозяйственном активе и перечислил все доблестные дела своей лаборатории. Сказал и о том, что разработана схема комплексной автоматизации шахты «Зеленодольская». Шахта будущего, мечта горняков — безлюдное подземное предприятие недалекого будущего. С тех пор Селезнев не отставал от Каирова: покажите да покажите схему автоматизации «Зеленодольской». Каиров отговаривался, как только мог, наконец утих интерес начальника шахты к схеме, видимо, догадался он, что не все сказанное оратором с трибуны нужно понимать буквально. Впрочем, справедливости ради надо сказать: Каиров хотел испытать на «Зеленодольской» первую установку гидроподъема, созданную лабораторией, но теперь ясно, что гидроподъем не пойдет, в него заложены принципиально ошибочные решения. Каиров ждал грозы; тучи уже собирались в институте; директор обещал вынести на ученый совет разговор о бесплодной работе лаборатории Каирова, о напрасной трате денег; ему, директору, не понять, что жертвы в науке — естественное дело, без них не обойтись. Но теперь у Каирова есть АКУ, СД и Самарин. Теперь Каирову не страшны никакие тучи.

— Извините, как ваше имя–отчество? — обратился Каиров к Селезневу.

— Александр Петрович.

— А вас, товарищ?

— Макар Федорович Данчин.

— Очень хорошо, товарищи, очень приятно…

Каиров говорил тихо, в нос. И писал в блокноте.

— Запишем вас сюда… нет, нет, вот сюда… Здесь у меня начальники, друзья и все прочие важные лица. Занесем в святцы, надолго, навсегда. Нам с вами дело делать, а не в прятки играть. М-да… Правда, с товарищем Селезневым мы не однажды встречались и по телефону беседовали, но теперь установим серьезные отношения. У вас, как я слышал, и московские физики бывают. Это тоже по нашей части, это тоже нам нужно. Так, пожалуйста, назовите свои координаты.

Записывал старательно. Выводил каждую букву — и это видели не только сидящие с ним рядом горняки, но и Самарин, находившийся от них поодаль.

— Отношения между людьми, — заговорил Каиров, когда кончил писать, — это, как бы вам сказать, фатум, судьба. Мы можем друг другу нравиться, а можем и не нравиться, но обойтись друг без друга не можем. Потому как связаны делом, судьбой. Так я говорю, Александр Петрович, или я не так говорю?

— Верно, Борис Ильич, — опять же, и мы вам…

— Нужны, Александр Петрович, — ох, как бываете нужны вы нашему брату, ученому. Приборчик испытать, опыт под землей поставить — как тут без начальника шахты обойдешься?.. Связь науки и практики. Движущая сила технического прогресса!.. Но позвольте, братцы, зачем вам малая электронная машина? Вы же знаете, что на вашей шахте будет осуществляться план комплексной автоматизации. В плане нет электронной машины, но зато там есть кое–что другое.

— Нас, Борис Ильич, не только далекая перспектива интересует, мы хотим и сегодня иметь автоматы. Вам, наверное, известно, что «Зеленодольская» первой подступилась к «Атаману»… Там, в вышине, под самыми звездами летают космические корабли; на земле конструкторы создают заводы–автоматы, электростанции, управляемые на расстоянии, а под землей — отбойный молоток!

Данчин не принимал участия в беседе. Он вплотную подвинулся к Самарину и все порывался шепнуть ему что–то на ухо.

— В плане, — продолжал Каиров, — мы предусмотрели автоматизацию, высокую степень автоматизации, но, мальчики вы мои милые! Если уж говорить начистоту, то мы не поднесем вам на блюдечке шахту–автомат. И никто вам не поднесет. Шахта–автомат — фантазия, блажь некомпетентных людей.

Каирову захотелось пофилософствовать. На него напал стих откровения и красноречия.

— Мальчики вы мои милые! Будьте вы взрослыми и не верьте всяким россказням. Мало ли какие идеи приходят в голову иным ученым, особенно теоретикам. Им нужно свою зарплату отрабатывать, чины да звания получать, вот они и рисуют безлюдные гидрорудники да шахты–автоматы. А мы люди дела, наш институт производственный — нам не до фантазий. Проблемы автоматизации решаем поочередно и по частям. Например, догадались, что при помощи водички уголек можно нагора поднимать, — и сооружаем гидроподъемник. А там, глядишь, и соорудим электронно–вычислительную машину для шахт. Тогда у нас пойдут и шагающая крепь, и автоматический транспортер, и многие другие механизмы. Но и тогда еще далеко будет до безлюдной выемки. К автоматизации надо идти шажками — топ–топ, топ–том… Недавно к нам пришли горноспасатели. Так, мол, и так, коллеги, на шахтах случаются взрывы. Нет–нет да и бабахнет в забое. Так нам бы приборчик такой, чтоб внутреннее давление почвы измерял, места скопления газов улавливал. А мы им и говорим: приборчик вам? Пожалуйста, соорудим приборчик. Сделаем еще один шажок к сплошной автоматизации. Дайте нам срок, будет вам и белка, будет и свисток. Вставим в электронную машину дополнительный блок, она и этот орешек ра грызет.

И, обращаясь к Самарину:

— Верно я говорю?

Андрей кивнул головой. Борис Ильич продолжал:

— Как видите, задачи решаем малые, локальные, фантазий не разводим.

Данчин сидел, подавшись вперед, положив ладони лопаты на колени.

Бригадир крепильщиков не проронил ни слова и ишь изредка поворачивался назад и взглядывал на Самарина, словно бы желая убедиться, тут ли сидит нужный ему человек.

Селезнев, напротив, вел себя неспокойно. Он хоть и внимательно слушал Каирова, но все время ерзал на стуле, откидывался назад, всплескивал руками.

— На других пластах давно комбайн работает, — заметил Селезнев, едва скрывая раздражение.

— «Атаман» норовист, кровля слабая, тут нужна особая машина, — говорил Борис Ильич, нажимая на каждое слово.

Начальник шахты не соглашался с доводами Каироа, но и не протестовал. Он, правда, не скрывал своего несогласия, но почему–то не считал нужным возражать собеседнику. И когда Каиров кончил, Селезнев хлопнул ладоши, сказал:

— Ладно! Вы нам только об одном скажите: когда будет электронная машина?

— Милый!.. — протянул Каиров. — Она еще в чертежах только да в наших головушках, — показал жестом на свой лоб и на Самарина.

— Ладно! — повторил Селезнев.

Кивнул Каирову, Самарину, направился к выходу. Было видно, что беседой начальник шахты остался недоволен.

На этот раз Каирову не удалось поговорить с Самариным — начальника лаборатории вызвали к директору института. Условились встретиться после обеда. Но в третьем часу Борис Ильич пришел в лабораторию бледный и взволнованный.

Андрей вошел в кабинет вслед за начальником. Борис Ильич выдвинул ящик стола, склонился над ним. Перебирал бумаги. Он слышал приближающегося к нему человека, но не в силах был поднять на него глаза. Он только что узнал имя человека, с которым Мария «познакомилась на море», им оказался Самарин.

А тут еще и он, виновник происшедшего, торчит перед столом.

Чтобы не казнить себя беседой с Самариным, Каиров., как только мог в эту минуту вежливо, сказал:

— Вы меня извините, я сегодня нездоров и сейчас поеду домой. А вы пока работайте по своему плану. Потом мы обо всем условимся.

И Каиров глубже склонился над ящиком письменного стола.

Глава четвертая

1

Гудевший, словно пчелиный рой, зал затихает. По коврам раздаются торопливые шаги запоздавших зрителей. «Позвольте пройти!», «Извините, пожалуйста». И снова тишина. Ее нарушает лишь нестройный хор скрипок: музыканты пробуют и настраивают инструменты.

Самарин любит эти минуты ожидания. В такие минуты и зрители сродни артистам. Ведь они пришли не только посмотреть, но и показать себя. Все они, и в перовую очередь женщины, прежде чем сесть в эти кресла, долго и тщательно наряжались дома, потом в театральном вестибюле прихорашивались перед зеркалом, затем в ожидании звонков важно и торжественно ходили по кругу. На них смотрели знакомые и незнакомые люди, им говорили комплименты, они приятно улыбались, дамы уверились в том, что выглядят хорошо, молодо, красиво, что такими красивыми они будут оставаться долго, может быть, всегда. Именно поэтому теперь, в последние минуты ожидания, так беззаботны и счастливы их лица, таким восторгом светятся глаза.

Андреем владело нетерпенье. Он сидел в пятом ряду: ожидал начала спектакля. Это была первая постановка, в которой после отпуска играла Мария. Разумеется, Андрей не мог пропустить случая встретиться с Марией хоть таким образом.

Для него Мария открывалась с другой, неизвестной стороны, и он не знал, какой она окажется здесь, в мире искусства — в чужой для него, таинственной, непонятой жизни. Мария — артистка! Еще там, на море, он чувствовал недюжинность ее натуры, необычность, непохожесть на других, но ему не приходило в голову заподозрить в ней профессиональную актрису. Прояви на интерес к Андрею, будь поближе, подоступней, он бы не испытывал никакой тревоги. Ну что ж, артистка как артистка. Ничего особенного! Пожалуй, электроником стать не легче. Впрочем, даже мысленно он не нагревался никого сопоставлять, сравнивать с собой, он вообще не был тщеславен. Но ему было интересно, любопытно получше знать, что за человек Мария.

Спектакль начался необычно, не так, как начинаются все спектакли во всех театрах. Занавес открылся, но артистов на сцене не было.

Первый актер появился не на сцене, а вышел из зрительного зала. Раздалась песня: Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат.

Все повернулись назад. Андрей только теперь заметил фанерное возвышение в проходе между креслами: по нему на сцену, освещаемый светом красноватого фонаря, шел с гитарой седой мужчина в армейской форме. На мундире — ни погон, ни отличий. В дорогом покрое одежды, в лице и осанке виден большой чин отставного командира.

Нас оставалось только трое…

Офицер занес ногу на сцену и остановился. Рука с гитарой безвольно свесилась над оркестровой ямой. Военный, покачиваясь во хмелю, с минуту стоял спиной к зрителю, затем медленно повернулся, сощурил глаза, словно отыскивая знакомых, позвал:

— Санька!.. Наточка!.. Тишина. Бросили отца, неблагодарные!..

Смотрел на людей, сидевших в первых рядах, укоризненно покачивал головой, словно в чем–то обвинял зрителей. Надрывно, глухо бубнил:

— Бросили, забыли. А я помню. Все помню!.. И как горели березы, стонала земля — помню! А они… Родного отца…

Офицер присел на пень, перебрал струны гитары. Он пел фронтовые песни. Пел про землянку, про полярное море… Сцена происходила на берегу реки — большой, неоглядной, надо полагать, Волги. У дебаркадера плескались волны, в стороне от пристани в лучах яркого солнца отливал золотом песчаный островок. Там, у лодки, возился человек.

— Санька!..

— Что тебе?.. — зазвенел чистый юношеский голосок. И тотчас на берегу появился юноша — стройный, с медно–рыжим красивым лицом. Он держался от отца на приличном расстоянии и смотрел на него с недетской затаенной тревогой.

— Иди сюда, шельмец!.. Где шляешься, почему дома не живешь?..

— Пил бы поменьше!

— А-а!.. — закричал отец и швырнул в мальчика пустое ведро. Того и след простыл.

«А ведь это она, Мария!»

Самарин охнул от изумления. Голос! Лицо! Конечно, она! Как же он сразу не разглядел.

Ему сделалось не по себе. Еще там, на море, Андрей жадно ловил каждый ее жест, знал нюансы голоса, мог различить ее в любой толпе, а тут не узнал. «Трависти» — вспомнил он незнакомое слово.

Нетерпеливо ждал появления мальчика, но тот, прыгнув с берега куда–то вниз, исчез и больше не появлялся.

Самарин увидел Марию в конце третьего действия, в завершающей сцене. Ната явилась перед тоскующим отцом под руку с молодым человеком, очевидно, мужем. Она была необычайно хороша — грациозна, красива. Чуть заметной золотинкой искрились в лучах фонарей ее белые волосы.

Самарину показалось, что Мария краем глаза взглянула в зал — на него, Андрея. Да, да, это несомненно. Андрей перехватил ее взгляд.

— Благослови нас, папа. По русскому обычаю…

Отец поднялся, прислонил к дереву гитару. Теперь все видели его благородное, освещенное глубокой думой лицо. Он подошел к Марии, взял обеими руками ее голову, долго смотрел в глаза. Потом отошел в сторону, смотрел на нее издали.

— А я тебе не отец, дочка.

Мария вздрогнула, подалась назад. К лицу подняла ладони, словно защищаясь от удара.

— И Санька мне не сын. Тебе он брат, а мне никто. И ты — никто, и он…

— Отец! — вскрикнула Мария. — Опомнись!.. В тебе говорит вино!..

— Нет, дочка. Вино я пью, это верно, но говорит во мне сердце. Всегда сердце. Я вырастил вас, воспитал, как бы мог воспитать родных детей. Все вам отдал — труд и заботы. Я был генералом, и вы гордились мною. Теперь я — рыбак–любитель, завсегдатай пристани, потому как я люблю Волгу. Санька ушел в ремесленное училище, ты тоже бросила меня — уехала в другой город. Что ж, я желаю вам счастья. Вас не сужу. Но теперь вы взрослые и знайте правду: я вам не отец и никогда им не был. Я вернулся с фронта и в своей пустой квартире застал вашу мать умирающей. Она вывезла вас из Ленинграда, спасла вам жизнь, но сама умерла от чахотки. Я жил один, у меня никогда не было семьи — принял вас как детей. Позже узнал, что ваш родной отец жив, но он женился во второй раз и не захотел брать вас к себе. Если хотите повидать отца — поезжайте в Ленинград, он работает там директором…

— Папа! — вскричала Мария. — Папочка!..

С минуту девушка стояла в нерешительности, затем бросилась к генералу, обвила руками шею.

— Родной!.. Милый!.. Не надо больше. Не надо рассказывать…

Она обнимала его и плакала. Ее лицо было обращено к залу. По щекам катились слезы. Она обнимала отца какой–то исступленной нежностью. Она вдруг поняла всю меру благородства, всю красоту подвига, совершенного этим человеком. И в один миг все ей раскрылось, вся мучительная сложность жизни, вся справедливость и несправедливость, вся бездонная, бесконечная вязь судеб. В одно мгновенье она прозрела и поняла все. И роль, и раскаянье, и нежность, и благодарность — все сразилось на ее залитом слезами лице. И эти же чувства взволновали сердца людей, смотревших на нее…

Потом были аплодисменты. Самозабвенно, шумно выражал свой восторг Андрей. Власть Марии над ним была безраздельной, и он с радостью ей покорялся.

2

Тотчас же, как только закрылся занавес и смолкли аплодисменты, Андрей поспешил к выходу. Ему бы пойти за кулисы, поздравить Марию, сказать ей теплые слова, так нужные артисту, но он никогда не был за кулисами и не знал, что там разрешено бывать посторонним.

Андрей вышел на улицу и стал ходить вокруг театра, соображая, из какой двери выходят артисты. Не полагаясь на интуицию, подошел к машинам, с которых; сгружали декорации, спросил у рабочего:

— Скажите, приятель, из какой двери выходят артисты?

— Из любой могут выйти, но чаще вот отсюда.

Вглядываясь в пространство, где должна была появиться Мария, Андрей прятался в тени деревьев. Он был смешон в эту минуту и походил на мальчика, играющего с друзьями в прятки. Впрочем, сам себе он не казался ни смешным, ни похожим на мальчика. Ему недосуг было думать о себе — нетерпелось быстрее увидеть Марию. Он все более проникался тем особым нетерпеливым волнением, которое испытывают только влюбленные и только в минуты, когда они еще не знают ответа и когда решительный момент объясненья неотвратимо наступает.

Дверь раскрылась, из нее высыпала стайка женщин и направилась в сквер, прямо на Самарина.

Мария шла с ними. Затянутый в талии плащ, непокрытая голова, белые волосы.

Невдалеке от сквера артистки свернули в улицу. Мария теперь шла одна. Андрей окликнул ее:

— Маша!.. Добрый вечер!

Мария остановилась.

— Какой там вечер. Уже ночь…

— Все равно: здравствуйте! Вы отлично играли. Здорово! Честное слово!

— Спасибо.

Она сделала шаг в сторону, обошла Андрея, направилась к узенькому тротуару. Андрей следовал за ней. Он мучительно соображал, искал нужные слова, но Маша вдруг остановилась: — Провожать меня не надо. Мне тут… недалеко.

И протянула руку. Андрей сжал ее ладонь, не торопился выпускать.

— Постоим здесь. Несколько минут.

— Я устала. Пойду спать.

С усилием высвободила руку, минуту постояла для приличия.

— Вы можете мне позвонить, — как бы смилостивилась над Андреем. — У нас, правда, телефон общий, но меня позовут.

И Мария Павловна назвала телефон квартиры, в которую она переехала два дня назад.

— Мы встретимся с вами?

— Конечно. До свидания.

Она пошла скорым, торопливым шагом. Андрей смотрел Марии вслед. Ему казалось, что вместе с ней уплывает куда–то земля, а он — неживой, невесомый, бесплотный, парит над бездной.

3

Не включая свет в коридоре, ощупью пробиралась Маша в маленькую комнатку — свое новое жилище, сданное ей внаем одинокой женщиной. Два–три года назад эта женщина ходила к Каировым убирать квартиру. Маша щедро оплачивала ее труды, дарила платья, одежду, а теперь вдруг пришла к ней и попросилась на временное житье.

Не включая свет, Мария отбросила оконные занавески, раскрыла платяной шкафчик, долго стояла, держась за его качающуюся дверцу. Свет улицы неяркой рябью играл на хромированном уголке кровати, падал на белую стену у двери, где была прибита вешалка. Два платья и плащ прильнули к стене, точно человеческие фигурки. Маше стало немножко страшно, она прикрыла заскрипевшую дверцу шкафа, подошла к окну. В кроне тополей синел клочок ночного летнего неба. Не было облаков, не блистали звезды — синяя бездна спустилась к верхушкам деревьев, и все застыло, оцепенело, все погрузилось в вечную нескончаемую тишину.

Гребешком по кроне прошелся ветерок, листья проснулись. Их слабый лепет напомнил Маше аплодисменты.

«Зритель меня принимает», — подумала Маша. И ей стало хорошо, покойно от этой мысли. Было приятно и радостно сознавать свою силу. Вновь и вновь просыпались в ней чувства, так знакомые артисту, чувства, идущие от сознания своей художественной правоты, своей одаренности. Именно одаренности!

Маша всегда была убеждена в приоритете природных данных над тем, что достигается трудом. Может быть, в технике труд играет главную роль, но в искусстве бесталанный и трудом ничего не возьмет. Иной артист годами играет одну и ту же роль — и хорошую роль! — каждое движение отработал с большой тщательностью. И данные у него есть, и голос, и фигура, и лицо, но зрителя покорить не умеет. Не может постигнуть правды реальной жизни. И никто не знает, где та черта, за которой кончается исполнение роли и начинается на сцене жизнь — та самая правда, которая волнует людей, выжимает смех и слезы. Не знала этого и Мария — не знала, хотя и много размышляла над природой искусства. Но стоило ей выйти на сцену, как она начинала играть по своим едва осознанным, но единственно возможным и, следовательно, единственно верным законам.

«Да, конечно, — говорила себе Маша, — у меня есть дар, пусть небольшой, но дар, способность, может быть, даже талант».

С тех пор как ушла от Каирова, она все чаще задумывается о своем месте в искусстве, о ролях, о своей игре. Василек в недельном детском садике, живет за городом, в лесу, — ему там хорошо, и это успокаивает Машу.

Растворила окно, легла в постель. Слышала, как за окном на столбе поскрипывал на ветру фонарь. Но что за тень появилась на стене? Она медленно движется от угла к двери. Склоненная на грудь голова…

Мария Павловна сбросила одеяло, подошла к окну. И увидела человека. Он шел по тротуару у края сквера, за дорогой. Ни на что не смотрел, никуда не торопился. Шел так, словно никто не ждет его и ему некуда идти. Мария долго смотрела ему вслед. Смотрела и тогда, когда тень на стене исчезла и человек растворился в темноте.

Глава пятая

Женя Сыч заболел. Ехал на работу в корреспондентский пункт и временами украдкой ощупывал голову, старался определить, где, в каком месте она болит сильнее.

Женя мнителен. Каждый пустяк выводит его из равновесия. Нелюбезно обошелся с ним редактор, случилась опечатка в его статье — Женя не находит места.

Воображение создает невеселые картины, являются догадки, сомнения — покоя как не бывало. А тут — болезнь!.. Конечно же, ни с того ни с сего голова не станет раскалываться на части. Тут непременно начинается что–то серьезное.

Корреспондентский пункт словно боевой штаб: с утра и до вечера здесь толчется народ. Едва корреспондент подошел к подъезду, как его обступили несколько человек. Сопровождаемый ими, Женя прошел в свою рабочую комнату.

— Садитесь, пожалуйста. Садитесь, товарищи!..

Зазвонил телефон. В трубке сквозь треск и шум раздался голос:

— Товарищ Сыч? Тьфу, черт, какая скверная слышимость!.. Я начальник шахты «Зеленодольская» — доносилось сквозь треск. — Мы тут электронный прибор установили, а нам предлагают его выбросить. Говорят, незаконнорожденный прибор, никем не утвержденный.

— Прибор–то хороший? Нужен он шахте?

— Как раз то, что надо. Помогите нам. Приезжайте!..

— А вы доложите председателю совнархоза — мол, так и так…

— Пробовали, — кричал начальник шахты, — но к председателю не попадешь, а угольное управление жмет. Говорят, недоделан прибор. Нам–то лучше знать, доделан он или недоделан.

Сыч записал в блокнот: «Зеленодольская». Прибор. Совнархоз». Сунул блокнот в карман, сказал сидевшей у стола женщине:

— Ну, рассказывайте, что у вас случилось?..

Одни просили защитить старые дома, подлежащие сносу, другие жаловались на суд, принявший неверное решение. И все требовали вмешательства газеты. Иные добавляли: «Тут только газета и сумеет помочь».

Звонили телефоны. Они бы звонили до самого вечера, и до вечера шли бы люди в корреспондентский пункт, но Сыч встал из–за стола, решительно одернул пиджак новенького зеленого костюма. На сегодня довольно: он уже пообещал съездить в три места. Где они, эти места?..

Одно, кажется, у лешего на куличках, другое тоже далеко.

Вначале Сыч едет на шахту «Зеленодольскую». Благо, у него есть собственный «Москвич» — подарок отца, известного на Украине ученого.

Сыч хоть и недавно работает в газете — всего лишь год, — но знает — изобретательские дела вязкие, нудные, в них участвует много маленьких и больших людей: одни говорят за, другие — против. Попробуй тут разберись!

Эх, жизнь на колесах! Петляет Евгении Сыч по шахтам, заводам, колхозам, и нет его дорогам ни конца, ни края. А эти изобретатели — странный народ…

Машина выкатилась на бугор и пошла по склону. Женя перенесся мыслями на шахту «Зеленодольскую». Редактор, назначая его корреспондентом по крупному шахтерскому району, сказал: «Зеленодольскую» ты должен знать назубок: людей, технику, проблемы. Там будет проводиться важный эксперимент: автоматизация выемки пласта крутого падения.

Редактор областной газеты в молодости был шахтером, и все, что касалось шахт, было для него родным. Женя был свидетелем, как однажды к редактору пришли конструкторы и поставили на стол две гидростойки новой модели. Он похлопал стойки по бокам и сказал: «Ишь, пузанята!» Об «Атамане» говорил часто и не иначе, как с таинственной торжественностью. Когда с шахты «Зеленодольская» приходили хорошие вести, редактор потирал от удовольствия руки и непременно приговаривал: «Сломают хребет этому дьяволу!» Или загорался неожиданным азартом: «Стругом бы его, стругом!» Женя Сыч проходил тогда практику и не проявлял особого интереса к «Атаману». Теперь же знал, что «Атаман» — труднейший угольный пласт Донецкого бассейна. Подземные силы вздыбили его, точно хотели подставить на–попа, но не сумели поднять до конца. Так и остался он стоять под крутым углом, словно падающая стена длиной в несколько десятков километров. Пласт лежит глубоко под землей. Лавы, уклоны задраны, словно лыжные горки. Шахтеры «грызут» уголек отбойными молотками. Не работа, а эквилибристика…

Дважды встречался с Селезневым, но хорошо с ним еще не познакомился. Ехал на шахту с удовольствием. «Может, и помогу чем горнякам?..»

Жаркое солнце вскипятило озимые пашни: они парят густым синеватым маревом. На деревьях матово зеленеет притомленная зноем листва. Впереди — степь, степь…

Женя Сыч — в душе своей поэт. В самом заурядном он готов подметить необычное, увидеть красоту. Если же ее нет, то и тут на помощь ему приходит фантазия. Может быть, это у него от природы, а может быть, от профессии. Журналисту нужен оптимизм. Уметь видеть и понимать хорошее, верить человеку даже тогда, когда другие ему не верят — все это журналисту необходимо.

У дверей конторы Евгения встретил начальник шахты Селезнев. Заговорил нервно:

— Звонил вам и раньше много раз, не мог застать.

Возле начальника шахты стоял молодой человек небольшого роста, в массивных очках, в коротком сером пальто. Кивнув Сычу, назвался:

— Константин Пивень.

Москвич, в отличие от начальника шахты, был спокоен, во взгляде его больших темно–синих глаз светилась уверенность. Сыч подумал: «Красивый. И нервы в порядке».

Поднимаясь на второй этаж в кабинет начальника шахты, Евгений искоса поглядывал на москвича. Подозревал в нем изобретателя прибора.

Говорил москвич мало и, как показалось Сычу, не все, что утверждал начальник шахты, поддерживал.

Начальник шахты развивал свои воинственные мысли: — Кое–кто по наущению угольного института действует. Трахнуть бы по ним из вашей газетины!..

— Это по ком? — не понял Сыч.

— По лжеученым. Тунеядцев расплодили в лабораториях!..

— Ну так уж и тунеядцев?

— Мистификаторы!.. Я на двух шахтах работал — на одной механиком был, на второй главным инженером, а теперь начальником. И везде меня преследует лаборатория автоматики Горного института. На одной шахте анализатор внедряли, на другой — автоматический бухгалтер. Так я вам скажу, этот бухгалтер — шельма порядочная. Шахтеры с кувалдой приходили, хотели разбить обманщика.

Сыч, обращаясь к москвичу, спросил: — Не знаете, кто возглавляет лабораторию автоматики?

— Борис Ильич Каиров, доктор технических наук, лауреат Государственной премии.

Сыч не уловил в словах московского ученого ни иронии, ни задней мысли. Уже в кабинете Евгений снова заговорил о Каирове.

— Вы, товарищ Пивень, тоже работаете в институте?

— Не совсем так. Нас интересуют работы инженера Самарина — того самого, который изобрел АКУ.

Сыч вопросительно посмотрел на Селезнева. Начальник шахты разъяснил:

— АКУ и есть прибор, о котором идет речь. Не знаю, чем он не понравился совнархозу? Прибор жизнь горнякам охраняет, а они — демонтировать. Тут что–то неладное.

— Может быть, совнархоз неверно проинформирован, — заметил московский ученый.

Пивень нравился корреспонденту. Обо всех он говорит уважительно; в его словах слышится доброжелательность, стремление во всем разобраться по существу.

Женя с вопросами не торопился. Он придерживался правила не подстегивать беседу, предоставлять ее естественному ходу. Слушай да мотай на ус: и дело легче выяснить, и людей поймешь.

В кабинете начальника шахты сидели недолго, затем пошли осматривать прибор. АКУ находился в большой пустой комнате — лежал поверженный навзничь. Но странное дело — подавал признаки жизни: на панели мигали лампочки, раздавался потрескивающий шум.

— Приказали доставить в институт, а почему — не объясняют. Но мы не торопимся. Видите, я лишь положил его, но не отключил. Скажу по секрету: он и в лежачем положении отлично служит горнякам. Как только в шахте оголится электрический кабель или кто нечаянно обобьет изоляцию — АКУ сообщит, в каком месте утечка электричества, где опасность для шахтера.

Москвич пояснил корреспонденту:

— Инженер Самарин малогабаритную электронновычислительную машину для шахт изобрел. Если нам удастся отработать схему на сверхчистых проводниках, машина будет выполнять такой объем работы, который не под силу большой электронно–вычислительной установке.

— А почему совнархоз против АКУ?

— Тут какое–то недоразумение. Ума не приложу, в чем дело.

Евгений набирается терпения, слушает. За блокнотом в карман не лезет: не хочет стеснять рассказчика, старается уяснить дело в общих чертах. Тогда и записывать будет легче.

Уясняет: в шахтах темно, сыро, лавы тесные, проводов много, и не все они бронированные. Где–то упал кусок угля, повредил изоляцию — шахтер в темноте наткнулся, его ударило током. Нужна автоматическая защита. Теперь же, пробило кабель — сработал прибор, зажглась лампочка: идите, мол, исправляйте!

Все так, все ясно. Но почему совнархоз снимает прибор? Спрашивает Селезнева:

— Может, он действительно нуждается в доработке, приборчик–то?

— Не надо нам лучшего! — возражает начальник шахты. — Поймите, не надо!.. Это Каиров, рыжий черт, козни нам строит. Помогите нам отстоять прибор.

«Горяч, — думал Сыч о Селезневе, возвращаясь домой. — Однако почему все–таки совнархоз снимает прибор?..»

Глава шестая

«Счастливец не тот, кто долго живет, а тот, кто много смеется».

Маша подумала об этом, взглянув на артиста Жарича. Он всегда весел, даже во время тоскливых изнуряющих репетиций.

Маша сидит в старом дырявом кресле сбоку от радиоассистентского стола. На столе — постановочная карта, над ней склонился помощник режиссера Рудольф Эрин, молодой человек, одетый всегда с иголочки — галантно, модно. Он, как штурман дальнего плавания, отмечает на карте кружочки, крестики — это действующие лица. Кого позвать, какую сцену начать, наконец, какую музыку включить, какой подать свет — все здесь, на столе и на пульте, в руках Рудольфа Эрина.

Впереди, в складке занавеса, укрылся от глаз режиссера Микола Жарич — актер, изображающий простаков и неудачников, мужчина лет сорока — высокий, с плутоватыми глазами.

Репетицию ведет главный режиссер театра Симона Кассис. Он требует присутствия на репетиции всей труппы — и тех артистов, которые заняты в спектакле, и тех, кто не занят. Смотрите, учитесь, постигайте тайны сценического искусства.

Артисты располагаются группами в глубине сцены: кто примостился в развалинах неубранной декорации, а кто присел на фанерный пенек где–нибудь за роялем.

— Вернитесь к столу, вам говорят! — кричит Кассис молоденькой артистке, приехавшей недавно из театрального института. — Такой жест не годится! Это легкомысленный жест. Вы слышите?.. У вас получился жест, будто вы отогнали муху. А я вам говорил: даже незначительный, едва заметный жест должен быть современным, должен отрицать старое, отжившее. В институте вас обучали профессора. Вы что усвоили в институте, что?.. «Театр начинается с вешалки», да?.. Хорошо, мы это тоже знаем. Наш театр начинается еще раньше — с парадных ступенек. Но наш театр имеет и нечто новое, и это новое в отрицании старого.

Маша с сожалением смотрит на потерявшуюся артистку, и ей становится грустно и тоскливо: вспоминаются свои первые шаги, свои муки и переживания. Маше хотелось играть по–своему — хорошо ли, плохо ли, но непременно по–своему. Режиссеры же, как правило, «выкручивали» новизну. Непременно новизну. Вначале казалось, что это естественно — артист и театр должны утверждать новаторское, но вскоре Маша поняла: новое тогда можно считать новаторским, когда оно лучше старого. У Марии возник конфликт с режиссерами. Однако скоро пришла к выводу: борьба с ними бесполезна. Режиссеры говорят: «В наши дни нет актера, который бы не нуждался в руководстве режиссера. И даже драматург — ничто без режиссера. Физики называют наш век атомным, социологи — веком социализма, а для людей искусства двадцатый век — режиссерский век».

— Прежде артист играл, сегодня он должен делать роль, — продолжал Кассис. — Артист должен быть глубже и тоньше умом, чем живописец, скульптор, литератор…

Маша знала, о чем дальше будет говорить Кассис. Писатель пишет семьсот страниц и не всегда раскрывает идею. Он может толковать и растолковывать мысли, вставлять вводные предложения и деепричастные обороты, придавать оттенки с помощью описаний природы, тянуть и размазывать волынку, а театр?.. Сколько нам дано для раскрытия идей?.. Нет, нет — вы мне скажите, пожалуйста, сколько нам надо времени?..

Репетиция только началась, а Маша уже с беспокойством посматривала на часы. Ее сцена подойдет не раньше чем через час. Но она уже устала, она не может равнодушно слушать покрикивания Кассиса.

— Займите второй план, — продолжает Кассис, и голос его органным вздохом отдается под сводами пустого зала. — Второй план, вам говорят!.. Вы — шаг налево, а вы — два шага назад…

На репетицию пришел начальник областного управления культуры Федор Федорович Яценко, мужчина лет пятидесяти, с лицом приветливым и открытым. Он отбросил чехол с кресел и сел во втором ряду партера. У артистов появился зритель. Одно только плохо: Кассис теперь много и пространно говорил о необходимости каждым жестом проявлять современность.

— Работаем без перерыва, — возвестил Кассис. — Текст не помните. Унисона с музыкой нет — я недоволен, недоволен. Прошу сцену у костра, — хлопнул в ладоши.

Маша толкнула Жарича:

— Через десять минут наша очередь.

Жарич встал, одернул пиджак. Он всегда вот так: на сцену выходил, точно солдат на строевой смотр. Если в тот же момент не раздавалась подсказка, Жарич оборачивался к кому–либо из стоявших рядом, таращил на партнера глаза: «Что я должен говорить?..» Текст он забывал, память его подводила.

Жарич бодро подошел к костру, распростер над «огнем» руки, тревожно зашептал: «Что мне говорить?..»

Отвернув голову в сторону, Маша подсказала: «Ах вы мое горюшко!.. Что я с вами буду делать в этой глуши окаянской?..» Жарич всплеснул руками, заревел басом:

— Ах вы мое горюшко!.. Что я с вами буду делать в этой глуши океанской?..

Артисты захихикали, но Кассис сделал вид, что не заметил ошибки актера.

— Не считайте меня белоручкой, — без кокетства, но и без лишней серьезности проговорила Маша. Она исполняла роль научного сотрудника экспедиции по борьбе с вредителями леса. — Поручайте мне любую работу, я все буду делать с удовольствием.

В это время с дерева, под которым горит костер, раздается голос геодезиста экспедиции:

— А у меня письмо к вам!.. — вертит над костром письмо: — Вот брошу в огонь, а вы доставайте.

Мария тянется за письмом, а Жарич пытается опередить. Он должен говорить какие–то слова, но решительно ни одного не помнит. Отталкивая Марию и пытаясь достать маячащее над огнем письмо, с приглушенным свистом шепчет: «Что я должен говорить?..» Мария тоже забыла его текст. Силится и не может припомнить. Тогда Жарич пустился импровизировать.

— А, черт, Петро, не балуй же!.. Отдай письмо, а то намылю шею. Слышишь, подлец, отдай!..

Артисты прыскали в кулаки, ассистенты схватились за голову. Симона негодовал. Краем глаза он скользнул Ц в партер — начальник был доволен. Игра Жарича привела его в умиление.

Так всегда случалось со зрителем, когда Жарич начинал свои импровизации. Речь его была живой и яркой, каждое слово органически сливалось с жестом, действием — играл он на редкость талантливо. Зато партнера повергал в замешательство.

Артисты боялись играть с Жаричем. Машу спасало отличное знание текста. Она и на этот раз уловила паузу в потоке жаричевского красноречия, ввернула свою реплику:

— За своей–то судьбой я и в огонь не побоюсь прыгнуть.

Письмо полетело в костер, Маша прыгнула за ним и затем, подхватив на лету конверт, побежала за сцену.

— Вернитесь, — остановил Кассис сцену, — Вы бежите, как коза — ни толку нет, ни смысла. Помните, как я объяснял?..

— Так бегают дети, — возразила Маша.

— Правильно!.. В минуты счастья взрослый тоже I становится ребенком. Пожалуйста, повторите!..

Маша возвращается к костру, опустив голову. И вновь она бежала, не думая о том, какая нога за какой следует. В письме ее судьба, любимый человек признавался ей в чувствах — она ждала этого признания, и оно наступило. Маша прижимает письмо к сердцу и бежит в укромный уголок леса.

Она забылась и не думает ни о чем другом, как только о своем счастье.

Резкий голос Кассиса снова прервал ее.

— Плохо и на этот раз. Повторите! Вы что, не слышите меня?

Маша подумала: если бы не начальник, Симона сказал бы: «Вы что, оглохли?» — Повторите, пожалуйста, так, как я говорил. В темпе, в темпе!

Маша попыталась бежать, как показывал на первых репетициях Кассис. Бег получился ужасный, клоунский, а главное, прыжки и подскакивания противоречили чувству.

— Не могу так! — сказала Маша. — Деланно и неверно.

Ее внутренний протест переходил в возмущение. Она говорила глухо, сердце ее стучало.

Кассис приподнялся с кресла. Землисто–серые щеки его стали еще темнее, глаза блестели остро и горячо: — Может быть, вы сядете в мое кресло и начнете командовать? Вы слишком много себе позволяете, уважаемая Мария Павловна!.. Да, слишком много!..

Вскоре Кассис объявил перерыв. И тотчас подсел к Яценко.

— Фу! — вздохнул страдальчески. — Пуд крови стоит мне каждая репетиция.

— Я, конечно, не артист, — заговорил Яценко, — и не режиссер, но игра Жарича и Марии Павловны мне нравится. Все у них выходит естественно, все хорошо.

Кассис, вцепившись пальцами в мягкие валики кресла, слушал Яценко. Ему казалось бестактным такое вмешательство в его работу: «Тоже мне, берется судить об искусстве!» — в сердцах подумал о Яценко.

— Но вам, Федор Федорович, — попытался возразить Кассис, — вам и невдомек, что Жарич, простите, плел околесицу…

— Как это околесицу? — не понял Яценко.

— А так. Жарич забыл текст и на ходу импровизировал речь героя.

— Это, конечно, плохо, что он забыл текст, это даже непростительно, но играл он хорошо.

— Ну уж, извините! — поднялся в рост Кассис. — Вы беретесь судить о том, чего, простите, не можете знать в силу…

— Это в силу чего же?..

— В силу своей некомпетентности.

— Хорошо, Семен Борисович…

— Симона…

— Хорошо, Симона Борисович, сочтемся в другой раз. Сегодня же я пришел сообщить вам, что министр культуры республики рассмотрел жалобу артистов…

— Кляузу, хотите сказать!..

— Нет, жалобу артистов на вашу режиссерскую несостоятельность.

— Недавняя комиссия министерства тоже была по жалобе! — срывающимся голосом перебил Кассис. — Что же решили в министерстве?.. Я представляю, что они могут там решить…

— Приказом министра культуры вы отстраняетесь от должности главного режиссера театра. После репетиции попросите артистов остаться. Проведем небольшое собрание.

— Увольте меня от этой комедии. Собирайте сами. А я немедленно отправлюсь в Москву! Кассис соскочил с кресла, неловко взмахнул руками и, высоко подняв голову, направился к боковому выходу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Борис Ильич Каиров шел в институт. Шел не торопясь, опустив голову. Он не замечал встречавшихся на пути знакомых, не отвечал на приветствия, не слышал грохотавшего возле него трамвая. И только у театральных афиш Борис Ильич придерживал шаг, бегло прочитывал фамилии артистов. И если находил среди них имя своей бывшей жены, дочитывал афишу до конца, смотрел, где, когда идет спектакль с ее участием. Вечером он открывал газеты и искал рецензии на театральные постановки, включал радио, ждал объявлений о спектаклях. Он испытывал потребность слышать ее имя и знать о каждом ее шаге. Каиров понимал, что Мария ушла навсегда. Таков был у нее характер, и он знал его хорошо, но не думать о ней не мог.

…В рабочем кабинете на письменном столе лежала телеграмма.

«Прошу выслать Самарина Москву институт Элекроники для консультации радиофизиками Дятлов».

Каиров прочел телеграмму раз, другой — смысл ее доходил до сознания медленно, буквы расплывались в одну сплошную туманную и непонятную строчку. «Радиофизика и шахтная автоматика?.. Гм… При чем тут радиофизика?.. Ах, да, да… Последняя партия сверхчистых проводников, присланных Самарину из Москвы, дала обнадеживающие результаты. Надо вникать в это поглубже, надо и к этому подключиться…»

Раздраженно сдвинул на край стола телеграмму. «Фантазер с физиономией дебила». Каиров любил эту фразу: «Фантазер с физиономией дебила», но тут он хоть и произнес излюбленную фразу, но произнес ее больше сердцем, а не умом. Каиров понимал, что обвинение в идиотизме к Самарину не подходит. Самарин, несомненно, умен. И сдержан. Он молчит и тогда, когда Каиров в запальчивости говорит необдуманные, несправедливые вещи. Тогда в глазах Самарина Каиров читает осуждение и упрек. И еще в самаринских глазах гуляет холодок пренебрежения и безразличия. Каиров не любит тихих людей. В них всегда заключена сила. Однажды на совещании Каиров умышленно задел нового сотрудника побольнее, а тот и глазом не моргнул. Только после совещания сказал: «Вы, Борис Ильич, в затронутой проблеме недостаточно осведомлены». И не прибавил ни слова, вышел из лаборатории. Прояснить проблему не счел нужным. Вот что больше всего не нравится Каирову в Самарине.

Вызывают в Москву!..

Борис Ильич громыхнул стулом, провел по настольному стеклу кулаками, вздохнул. В нем просыпалась энергия деятельности. Его тоже вдруг потянуло в Москву, захотелось потолкаться в комитетах, повидать нужных людей, поговорить о проблемах электроники — пусть знают о новом увлечении Каирова. Наконец, пристроить в издательство рукопись.

И едва эта мысль мелькнула в голове, как всем его существом завладело нетерпенье, он даже взял бланк командировочной, бегло начертал: «В Центральном Горном институте, а также в Комитете по топливной промышленности длительное время лежат без движения два проекта электронного оборудования…»

С некоторых пор слово «электроника» стало самым распространенным в лексиконе Каирова. Этим словом он начинал и заканчивал речи на ученых советах, на деловых совещаниях. Все бумаги, исходящие из лаборатории, пестрели словом «электроника».

Два проекта?.. А что, если директор спросит: «Это какие же проекты?..» Но нет, Шатилов не спросит. Он и в лучшие свои дни не вникал в дебри лаборатории — доверял Каирову, а теперь, пожалуй, и смотреть не станет докладную — подпишет, и поезжайте с богом. Только вот незадача: в свой родной Приморск приехал на отдых академик Терпиморев. С ним его помощник, давний друг Каирова, Роман Соловей. Надо бы на два–три дня завернуть в Приморск, навестить своего друга и с академиком поближе познакомиться. Может, там же он и рукопись прочтет.

Без стука вошел Самарин. Каиров метнул на него недобрый взгляд, но тотчас же повеселел, оживился, протянул руку:

— Андрей Фомич! А я хотел посылать за вами. Смотрите, какие книги я выписал из Ленинграда. Тут, брат, вся новейшая электроника!

Каиров вышел из–за стола, обнял Самарина за талию, прошелся с ним по кабинету. Сзади они представляли зрелище умилительное и комическое. Толстый бодрячок с лоснящейся плешью на голове, подобно отцу родному или меценатствующему другу, вел по кабинету высокого молодца. Одеты они были празднично, нарядно: Самарин — в светлый костюм, искрящийся серебристой ниткой, Каиров, как всегда, носил модный дорогой костюм темного цвета.

— Вы, молодой человек, скрытны и замкнуты, — фамильярно, с отеческой ноткой в голосе журил Самарина Борис Ильич. — Пока вас не позовешь — не зайдете, а ведь мы с вами не просто сотрудники, коллеги — вы для меня немножко больше, чем подчиненный, я для вас — немножко больше, чем начальник. Мы теперь сподвижники, соавторы — нас и водой не разольешь. А-а?.. Ну, что вы скажете? Или, может, я не прав? Или не вы меня совратили с пути истинного и сделали электроником? Посмотрите, посмотрите–ка, мил дружок, какие книги у меня на столе, какие схемы, чертежи… Да я теперь помешан на электронике, я теперь ничем другим не занимаюсь, как только электроникой. Да у меня и в голове теперь одна электроника сидит. От меня, можно сказать, из–за этой электроники жена сбежала… Не простила мне моего нового увлечения…

Каиров деланно улыбнулся, кинул острый взгляд на Самарина. Андрей равнодушно воспринял мимолетно оброненную весть о сбежавшей жене.

— Ну скажите, Андрей Фомич, вы ведь слышали мою семейную историю?

— Кто–то говорил, но в общих чертах. Я не любопытен, Борис Ильич. Своих забот хватает.

— Если по части женщин — плюньте на них. Право, женщины не стоят того, чтобы по ним сокрушаться.

«Неужели до сих пор, — думал между тем Каиров, — он не знает, что Мария моя жена… Бывшая жена?.. Значит, между ними ничего нет, значит, зря я в душе клепал на него и поносил всяческими словами. Видно, там на море встретились они, как встречаются тысячи людей. И не он виновник, не он…не он…»

Борис Ильич крепче сжимал локоть Самарина; от мысли, что Самарин не виноват, становилось легче на душе, веселее. Как–никак, а с этим молодцом ему предстояло потрудиться. Пожалуй, понадобится с полгода для завершения работ, связанных с изданием книги. Впереди еще поправки, корректура. С нейтральным человеком легче… Камень не висит на сердце, ненависть не гложет.

Каиров оставил Самарина, пошел один по кабинету. Подошел к раскрытому окну, расставил широко ноги, скрестил на спине руки. Со двора доносился шелест листвы старой ивы. Дерево поднялось чуть ли не до крыши здания, а оттуда опустило до самой земли свои плакучие ветви. И в жаркую погоду, и в пасмурные дни листва блестела остро–зеленой краской и всегда шумела. Внизу под ивой бежал ручеек. Стиснутый камнями, но веселый и говорливый, он бежал своей дорогой и давал жизненные соки старому дереву. В жаркие дни июля ручеек почти совсем пересыхал, но в нем еще было достаточно энергии, чтобы питать дерево. Каиров не любил старую иву, однажды он потребовал срубить дерево, заслоняющее ему свет, но какой–то ретивый работник треста «Зеленстрой» сказал: «Об этом нечего и думать». И еще пригрозил: «Не вздумайте срубить самовольно. Заплатите штраф». И теперь Каиров старался не смотреть на иву и не слушать ее недовольного ропота. Он устремил взгляд в ту часть окна, где виднелась полоска неба и откуда, как ему казалось, струились запахи приазовской и придонской степи.

— Когда в Москву отправляетесь?

— Да сегодня же, если можно.

— А не поехать ли нам вместе? Меня тоже вызывают по срочному делу.

Сообщение о своем вызове Каиров сделал скороговоркой и смотрел на Самарина широко открытыми глазами — ждал, какое впечатление произведет его сообщение на собеседника. Но Самарину было все равно, едет ли его начальник в Москву или он останется в Степнянске.

— Вдвоем будет веселее, — сказал Андрей.

— Только чур одно условие: заедем в Приморск. Там отдыхает академик Терпиморев и мой друг Соловей. С ними нужно кое–какие дела решить, в том числе и наши с вами общие.

— Какие же? Не понимаю.

— Например, судьбу рукописи. Академик обещал содействие. В электронике Терпиморев — первый человек. Молите бога, чтоб рукопись ему понравилась.

Предложение задержаться в Приморске озадачило Самарина, но спорить он не стал. Договорившись о месте встречи, они разошлись. Самарин пошел домой, а Каиров — к директору института.

Борис Ильич не шел — трусил рысцой по коридорам. Склонив набок голову, устремив взгляд долу, он не замечал встречавшихся ему людей: во–первых, многих не знал, особенно молодых, недавно пришедших в институт и заполнивших бесчисленные лаборатории; во–вторых — и это, пожалуй, главное, — Борис Ильич не мог найти верного тона в отношениях с людьми незаметными, незначительными и, как ему казалось, ненужными институту. Особенно недоверчиво относился Борис Ильич к молодым сотрудникам, которых становилось в институте все больше и больше.

Директор, как всегда, был занят. Но Борис Ильич лишь головой кивнул секретарю и привычно навалился плечом на обитую желтой кожей дверь.

В приставленном к столу кресле сидел молодой человек с жидкими белыми волосами и чистыми голубыми глазами. Взглянув на него, Борис Ильич подумал: «Очередной кадр пополняет институт».

— Как самочувствие? — спросил у директора.

— Знакомьтесь, корреспондент областной газеты. Обслуживает район, где почти все наши экспериментальные шахты расположены.

— Очень кстати, — заговорил Каиров, пожимая руку Сычу. — Я давно хотел с вами познакомиться. Ваша помощь нам частенько бывает нужна.

Борис Ильич широко улыбался. Если Сыч корреспондент по району, следовательно, освещает жизнь только своей епархии. И Каиров заговорил об «Атамане», о новых шахтах района.

— Мы ведь как раз в вашем районе большую работу ведем. В частности, моя лаборатория… Рассчитываем на помощь, товарищ Сыч…

Сильно закашлялся директор. Трясущейся желтой рукой он полез в ящик стола, достал белые крупные таблетки. Его грузное тело все содрогалось от кашля, глаза налились слезами.

— Лежали бы дома, Николай Васильевич, — с напускной строгостью проговорил Борис Ильич и, обращаясь к Сычу: — Вот он всегда так, наш директор: не долечится и — на работу. Будто здесь все остановится без него или пожар случится.

Николай Васильевич Шатилов, директор института, глубоко и безнадежно болел. Он перенес два инфаркта и с тайным страхом ожидал третьего. В последнее время у него к тому же усилилась болезнь печени, после которой он долго не мог подняться на ноги, а поднявшись, ходил разбитый и желтый. Состояние здоровья и было причиной его перевода в институт. Раньше он работал начальником крупнейшего в стране комбината «Степнянскуголь», слыл за умного, энергичного руководителя, первейшего в стране знатока угольного дела. Ему бы после болезни попроситься на пенсию, но он вбил себе в голову роковую мысль: «Уйду на пенсию — умру». И принял предложение стать директором института. Вот и тянет Николай Васильевич непосильную ношу. Ученые киты, подобные Каирову, выходят из повиновения, молодежь подтрунивает над ним. Ослабел Шатилов, занемог. Секретарь заученно говорит: «Директор болен». Когда в институте возникает конфликт и требуется вмешательство директора, ученые безнадежно машут рукой. Наиболее откровенные не преминут съязвить: «Хотите в гроб уложить директора».

— Да, да, мы должны вместе, — прокашлявшись, сказал директор, — наука и пресса — двигатель прогресса. Вместе, в одну точку.

— Статейку б надо поместить, — подсказал Каиров. — Рассказать о поисках. Мы теперь электроникой занялись — большие дела делаем. Нельзя же все чернить да чернить. Есть у нас и успехи.

— Какие, например? — спросил Женя точно простуженным голосом. Перед тем как зайти к директору, он побывал в совнархозе, прочел письмо Каирова о необходимости доделать прибор, познакомился с Кантышевым, Бритько, беседовал с Самариным. Он теперь знал, что никаких серьезных изменений в прибор вносить не будут, да они ему и не нужны. А понадобился он Каирову для того, чтобы внести его в отчеты лаборатории.

И многое другое узнал Сыч о лаборатории Каирова — такое, о чем, по его мнению, следовало написать в газету.

— Покажите ученых, — не унимался Каиров, — Есть у нас достойные товарищи. Мы вам назовем…

— Конечно, конечно, как не быть, — согласился Женя, поднявшись со стула. — Непременно напишем!..

Сыч подошел к директору, тепло простился с ним. Кивнул Каирову.

И уже затем, выбежав из института, корил себя за несдержанность. Вот так и всегда: к людям идет с тайной мыслью вести себя нейтрально, поступать, как дипломат: улыбаться и мило беседовать, а как встретится с человеком, который почему–либо ему не понравится — тотчас же закипит. Проклятый характер!..

А Каиров и Шатилов, проводив взглядом корреспондента, несколько минут сидели молча. Они не смотрели друг на друга — надо было собраться с мыслями.

Николай Васильевич хотел бы в эту минуту выложить перед Каировым все карты, рассказать, зачем приходил корреспондент, да жаль, проклятое сердце разгуляться не дает. Ведь скажи он рыжему черту, какую статейку готовит корреспондент, так тот его живого в гроб заколотит. А сказать бы хотелось. Так, мол, и так, уважаемый Борис Ильич, этот молодой–то белобрысенький да с блокнотиком — по твою душу приходил. У него в папочке ух какой материальчик лежит. И письмо от инженеров «Зеленодольской». Пишут о приборе Самарина, о том, какую важную работу выполняет прибор на шахте, как опасно горнякам оставаться без него. А корреспондент — паренек дошлый — все выяснил, везде побывал. И в техническом управлении был, видел там бумагу из института. Подписал ее Каиров. Нашел «дефекты» в приборе, обосновал, убедил снять его и направить ему, Каирову, на доработку. Знаем мы эти штуки! «Доработает», прибавит какую–нибудь кнопку, а потом начнет шуметь на всех собраниях: дескать, смотрите, какой прибор соорудила лаборатория шахтной автоматики!..

Хотел бы все это сказать Каирову Шатилов да еще ногой притопнуть: мол, институт позоришь, но нет, не выдержит сердце. Даже небольшого конфликта директор боялся. Выдвигал один за другим ящики письменного стола, а сам думал: как бы обойтись без неприятного разговора. Помог сам Борис Ильич, положив на стол командировочное предписание:

— В Москву хочу поехать. Не возражаете?..

— Ну что вы, Борис Ильич!

Директор подписал оба предписания — Каирову и Самарину.

Глава вторая

1

Вы, молодой человек, даже представить не можете, какие последствия может иметь для нас поездка в Приморск!

— Нет, не представляю, — говорит Андрей. — Он сидит рядом с Каировым и смотрит в окно автобуса, мчащегося по степной проселочной дороге.

— А вот увидите, увидите, — продолжает Каиров, — Молите бога, чтоб рукопись академику понравилась. Вот тогда вы все и увидите.

Самарин поймал себя на мысли, что, отвечая Каирову, он говорил неправду. Разумеется, он хорошо представлял роль, которую мог сыграть академик в судьбе книги. Но Самарину эфемерной и несбыточной казалась сама идея книги. Машин, подобных СД‑1, создается много, каждая из них описана в разных изданиях, но чтобы одному небольшому счетно–решающему устройству посвящалась книга?..

Впрочем, Самарин Каирову не мешал. Думал так: «Чем черт не шутит?»

Сошли с автобуса на перекрестке дорог в нескольких метрах от границы заповедника «Хомутовская степь». Отсюда до Приморска оставалось пройти пять–шесть километров, и Андрей бы с удовольствием пошел пешком, но Борис Ильич еще дорогой узнал о каких–то межколхозных автобусах, и вот теперь они ожидали этого самого автобуса.

— Молодцы селяне! Между колхозами автобусы пустили, — говорил Каиров, перебрасывая из одной руки в другую чемоданчик с дорожной поклажей.

Чемоданчик у него белый, в мелкую шашечку. Борис Ильич не хотел его пачкать. Андрей же поставил кожаный саквояж у дороги, а сам пошел к зеленой посадке, за которой начиналась знаменитая на юге Украины Хомутовская степь. По этой степи никогда не гуляли ни плуг, ни борона. В нетронутом виде она сохранилась потому, что в течение ста лет была табунной казачьей толокой Войска Донского.

Андрей перешагнул поднятый тракторным плугом вал–границу и ступил на девственную землю. Знойный август высушил траву, и она качалась, шурша будыльем. Кое–где на самых высоких стебельках светились синенькие цветочки. Степь была неровной, она как бы делилась на три части. Четырехсотгектаровая чаша кренилась к морю — туда, где по краю черной тучи огненным колесом катилось к горизонту солнце. Там и краски были другие: по мере удаления желтизна размывалась, а дальше, дальше, у самой черты горизонта, степь светилась позолоченной синевой, превращая и небо, и землю, и тучу в одно сплошное зарево.

Притаилось, спряталось от жары зверье. И только неугомонные цикады наполняли пространство ноющим тонким звоном.

Степь навевала мысли о мироздании, о людях, живших здесь в давно прошедшие времена. Грустная благость пьянила сознание; чудился перестук лошадиных копыт. Из края в край, помахивая кривыми клинками, неслись коротконогие всадники. Орлы кружили в небе.

— Андрей Фомич, быстрее! — кричит Каиров. — Автобус! — и скрывается за посадкой. За Каировым бежит Самарин.

В переоборудованном под автобус грузовике едут в Приморск.

— Степь–то какова! — кивнул на окно Самарин.

Каиров подался к окну. Солнце почти скатилось за тучи, и лишь вишнево пламенеющий край его обливал всеми красками радуги западную часть неба. По степи, словно морские волны, бежали темные полосы. Ветер налетал на них и гнал быстрее. По пути он расчесывал золотое многотравье; впрочем, тут же оставлял степную шевелюру и мчался вперед, удаляясь все дальше и дальше к морю.

Автобус въезжал в городок, расположенный на берегу Азовского моря.

2

На ночлег расположились у знакомого рыбака. Андрей собирался утром сходить в море за рыбой и потому рано лег спать. Борис Ильич бодрствовал; он ждал своего московского друга, за которым послали мальчика. Сидел в беседке, слушал шум моря.

— Хо, Боря, привет! — раздалось неожиданно в темноте. И тотчас из–за яблонь выскочил бойкий толстячок Роман Соловей, помощник академика. Каиров поднялся навстречу другу и чинно заключил его в объятья.

— Приехал–таки, рыжий черт. Говорят, зазнался, важным стал.

— Это кто же говорит? — полюбопытствовал Каиров.

— Москва слухом полнится.

— Это у тебя есть причины для зазнайства — ты в верхах обитаешь, в комитетах, а мы что ж — провинция… Надолго в Приморск?

— Дня три еще поживем. Старик хоть и слаб становится, а море, как и прежде, влечет его. Пока, говорит, ноги носят, к рыбакам ездить буду. И в море, говорит, ходить буду. Он ведь родился тут, в Приморске. И рыбаком был.

— Что ж мы насухую? — спохватился Каиров. Я мигом за бутылочкой.

— Нет, нет! — остановил его Соловей. — Сегодня — ни–ни. На рассвете в море. У тебя дело к нам, или ты так, взглянуть на меня приехал?

— Собственно, дела никакого кет, разве что рукопись книги показал бы академику.

— Давай сюда. Живо!

Каиров метнулся в дом. Через две минуты подавал Соловью рукопись.

— Твоя?

— Не совсем. В соавторстве с инженером.

— Плохо! — отрезал Соловей. — Не любит старик соавторства, да еще с рядовыми. Может, изымешь титульный лист?..

Каиров развязал папку, вынул лист с заглавием и авторами.

— Ну ладно, до встречи. Пару дней побудь, думаю, посмотрит. Делать ему нечего — упрошу. Привет, старик!..

Соловей юркнул в темноту. Каиров некоторое время еще сидел в саду, затем и он пошел спать.

Андрея разбудили на заре.

Возле кресла еще вечером хозяин–рыбак поставил резиновые сапоги, на них набросил брезентовую куртку и штаны.

Сонливость мигом улетучилась. Через минуту он уже бежал по песчаному берегу к чернеющим вдали двум лодкам.

Приморск еще не просыпался, только кое–где горланили будильники–петухи да на главной улице урчал грузовой автомобиль — пыль от него поднималась выше домов, и слабый «верхнячок» — так зовут рыбаки ветер, дующий со степи — тянул ее к морю. Самарин не однажды бывал в Приморске, случалось, что и отдыхал тут по месяцу. Летними вечерами, сидя на берегу возле рыбацкого ялика, он любил слушать старых жителей побережья, рыбаков–ветеранов, знавших крутой «норов» Азова, помнивших старину, когда Приморск не был Приморском, а назывался станцией Ново — Николаевской. И жили в станице казаки Войска Донского.

Жизнь в станице была привольной. Казаки не работали, сдавали землю в аренду хохлам да кацапам. Сами же водку пили, а казачки — чай. В другое время лошадь холили, сбрую чистили, саблю точили. На Чумацкий шлях выходили. Вот по шляху обоз идет, чумаки соль из Крыма везут — торжественно едут. Первый воз разукрашенный. Быки идут, покачивая рогами, а на рогах золотые наконечники, на занозах серебряные петухи.

Над степью звенит веселая чумацкая песня:

Пропыв волы,

Пропыв возы,

Пропыв ярмо

Щей занозы —

Все чумацкое добро!

Прокынувся чумак вранци,

Вси кышени вывертае,

А грошей немае.

За що ж похмелыться…

На пути обоза поперек дороги казаки бросают белую скатерть. На нее кладут хлеб–соль. Остановились волы первого воза. Не торопясь сходятся чумаки. Годовной чумак не смотрит на разбойников, посоветовавшись с одним товарищем, с другим, бросает на скатерть золотой. Главарь казацкой шайки поднимет монету, повертит ее в руках, потрогает на зуб. И если дань находит подходящей, подносит чумакам хлеб–соль, срывает с дороги скатерть. Мало — крутит недовольно головой: клади, мол, еще.

Из тех времен по имени главарей шаек повелись названия балок: Боярова, Волова, Чердынкина.

Земля чтит свою историю, бережно ее хранит…

Рыбаки давно поджидали Самарина, как только он подошел, толкнули на воду лодки, поплыли. Андрей поначалу сел посредине, но старый, иссохший на ветру рыбак подтолкнул его к корме, показал на самый крайний и высокий выступ: сиди, мол, там да не раскачивай лодку.

На носу сидел другой старик — рослый, живописно детый. На нем одном была кожаная широкополая шляпа. Он был очень стар, и лицо его не было таким смуглым, как у других, и смотрел он вперед торжественно, голову держал прямо.

«И что же они в таком возрасте работают?» — подумал Андрей о стариках.

Андрей и его шесть новых товарищей плыли к ближнему неводу, кильковому. Самарин слышал названия, но не знал, что они обозначали. Пытался до всего доходить своим умом.

Ветра не было. Со стороны моря тянуло влажным холодком. В нем слышались запахи соли, рыбы и еще какие–то другие, неясные, неведомые — очевидно, рожденные нежной зеленью, которой в конце лета всегда покрывается Азовское море.

Над неводами, до которых оставалось метров пятьсот, вились грязно–белые большие птицы.

Старик, сидевший на средней лавке, показал на одинокую быстро летящую птицу, воскликнул:

— Братцы, мартын рыбу с гвоздем проглотил!

Действительно, птица вытянулась в полете, напряглась. Рыбаки долго следили за ее полетом, качали головой, журили озорника, подшутившего над птицей. Сидевший ближе к носу гребец, не в меру располневший рыбак, заметил:

— Васька Шаныга балует. Вчера видел, как он рыбу гвоздями начинял да мартынам подбрасывал. А мартын что ж, птица алчная. И с гвоздем глотает.

Его сосед заметил:

— К вечеру переварит. В прошлом году мартын с отверткой лещика сцапал. Сутки сидел, не шевелясь. Потом полетел. Видно, переварилась.

Лодка достигла первого ряда деревянных стоек. Старик, сидевший на носу, поднял руку. Гребцы вскинули весла. «Наверное, бригадир», — подумал Андрей и стал внимательно наблюдать за его сигналами. Лодка поплыла по–над стенкой. Стойки тянулись на сто, двести метров, тонкие капроновые веревки под углом уходили в воду, натягивали сети. Их не было видно, только рыбаки знали, в каком хитром переплетении располагались они под водой. Попади сюда неискушенный человек — ничего не поймет, рыбак же знает назначение каждой стойки, каждой капроновой растяжки и знает, кто из рыбаков что и когда налаживал, устанавливал, крепил. Потом, как только лодка подъехала к торчавшим из воды и почерневшим от соли и времени стойкам, рыбаки наперебой комментировали работу товарищей:

— Барынкин соплей понавешал в узлах!..

Андрей смотрел туда же, куда смотрел говоривший рыбак, и видел обрывки нитей, висевшие над водой в местах порыва несущей бечевы.

Другой рыбак вспомнил какого–то Примаря:

— Балбеса хоть не заставляй! Не убрал глистатых.

Рыбак при этих словах приподнял из воды мертвую раздувшуюся рыбу, бросил далеко от невода. Погибшие от солитера рыбины плавали кверху животом то там, то здесь — от них шел удушливый запах гниения. Андрей вспомнил, как в прошлом году, отдыхая здесь, в Приморске, он сидел на берегу и наблюдал агонию больной таранки. Преодолевая волны, тарань плыла к нему со стороны моря, будто за ней гнался хищник, а она хотела укрыться под защитой человека. Плыла по верху, поблескивая на солнце плавником. Шарахалась то в одну сторону, то в другую. Затем ее подхватила волна и выбросила на берег. Волна откатилась, а рыба лежала недвижно. Но вот она вскинулась раз, другой, взлетела еще выше, но вода была далеко, и тарань, звонко ударившись о мокрый песок, присмирела.

…Лодка коснулась носовой частью высокого столбика, и рыбаки повставали с мест. Не нарушая равновесия, они вытянулись цепочкой у борта, достали из воды край сети, стали перебирать ее руками. Перебирали так, чтобы сеть, проходя через руки, в том же порядке снова опускалась в воду. Главную роль играл тот самый старик, который находился в носовой части. Ловко подхватывал он бечеву и выволакивал наружу сложную вязь шнуров и сетей.

— Петрович, левую зацепляй, левую! — кричал ему пропитым голосом сосед Самарина, расторопный хлопотун–рыбак с мясистым лицом и негнущейся шеей.

И Петрович проворно зацеплял левую. Он хоть и был в положении старшего, но подсказки рыбаков слушал.

Самарин хотел помочь рыбакам, но не сразу понял секрет перебирания сети. Толстый рыбак, работавший проворнее других, поманил Андрея к себе, стал учить его. Сеть была очень частой, почти сплошным полотном — самая мелкая килька не могла из нее улизнуть. На кильку она была и рассчитана.

Самарин увлекся делом, забыл пригнуться, когда лодка подплыла под очередную растяжку, натянутая струной капроновая бечева ударила его по шее, чуть не свалила с ног.

— Эй–ей, парень! Держись за землю!.. — крикнул ему Петрович.

Сосед заметил:

— В тихую погоду валишься с ног, а если бы ветер? Почесывая ушибленное место, Андрей представил, что бы тут было во время волнения. На уровне лица и даже чуть ниже паутиной висела вязь из тонкого капронового каната. Лодка вслед за сетью шла то в одну сторону, то в другую, порой она подвигалась рывками, надо было то и дело пригибать голову, чтобы не задеть за канат. Рыбаки все это делали автоматически, и в лодке они стояли твердо, Андрей же во время рывков чуть не падал на дно. Рыбы в сетях было много, преимущественно килька величиной с мизинец и меньше. Рыбаки загребали мерным ковшом два–три килограмма, остальное тут же выпускали в море. Среди мелюзги попадались и большие рыбины: судак, шемая, лобастик, таранка, а то нет–нет да и блеснет серебристой чернью красная рыба: осетр, севрюга. Обычно рыбаки в запретный период не берут красную рыбу, бросают ее в море, но сегодня они хотели прихватить с собой несколько штук икратых рыбин, чтобы угостить знатного гостя.

— В воду! Слышите?..

Андрею показалось, что Петрович излишне строг с рыбаками, даже груб. Но, к удивлению, на него никто не обижался.

— Строгий у вас бригадир, — сказал Самарин соседу.

— Петрович–то? Уж куда строже.

Выброшенная килька плавала тут же кверху брюхом; в сетях она обессилела, содрала с бочков чешую и теперь не могла уйти в глубину. Возле невода образовалась белая кашица из килек. В воздухе над ней кружились мартыны. Семья молодых уток, почуяв рыбий запах, тоже устремилась к неводам с берега кильватерным строем. В предвкушении обильного завтрака утки истошно кричали. И словно разбуженное утиным криком, из — моря выплыло солнце.

Глава третья

1

— Так–таки и не признали в рыбацком бригадире академика Терпиморева? — вопрошал Самарина Каиров по дороге в Москву. — Бога электроники не узнал, своего кумира!

Каиров смеялся на весь вагон и снова и снова просил рассказать подробности рыбной ловли с академиком. Бориса Ильича интересовало все: и как выглядел академик, какие он команды подавал, как прикрикнул на Самарина.

— Вот встретитесь с академиком, так он вам припомнит, он вам припомнит.

Каиров удивлял Самарина безудержной веселостью.

Андрей привык видеть шефа строгим, недоступным; если он и позволял себе шумно, много разговаривать, то это случалось с ним не часто. В последнее же время Каиров имел вид человека, подавленного горем. И всем было понятно его состояние: дела в лаборатории шли плохо. Радоваться нечему. А теперь вдруг — фонтан веселости и красноречия.

А причины для веселого настроения у Каирова были.

Первая — отзыв академика на книгу. Отзыв блестящий, щедрый — о таком Борис Ильич и мечтать не смел. Главное, академик высказал одобрение книги в письменной форме. Оставил документ — для любой инстанции, для истории. Каиров никогда не покажет его Самарину, но он покажет его тому, кому надо будет.

Борис Ильич держит письмо академика у сердца. Он помнит его наизусть:

«Многоуважаемый Борис Ильич! Прочитал Вашу книгу залпом. Я был рад и взволнован. Рад неожиданному открытию ума смелого и широкого, конструктора оригинального, остроумного. Ваша машина умница; она — прообраз будущих машин подобного назначения.

Преотлично решен узел арифметического устройства, и оперативное запоминающее устройство, и стойка входных механизмов — все это вышло у Вас замечательно. Быстродействие невелико — понимаю: назначение машины и не требует большего, к тому же вас ограничивали габариты — все логично и понятно. Я бы хотел теперь знать, как долго Вы работали над машиной, столько человек принимало участие… Видимо, из скромности Вы все это в книге обошли молчанием. Вы просите мою рекомендацию в издательство, да я не только буду рекомендовать Вашу книгу, но буду просить поторопиться с ее изданием. Машины, подобные Вашей, очень, очень нужны народному хозяйству.

Желаю Вам дальнейших успехов и здоровья.

Терпиморев».

Вот какое письмо написал Каирову академик. Как тут ему не радоваться! Там, в Приморске, возвращая рукопись, Соловей шепнул на ухо Каирову: «Быть тебе, старина, жителем Москвы — града стольного».

У Каирова от этих слов душу сладкой волной захлестнуло. И первое, что пришло на ум, — с Машей мировую заключить. Приду, повинюсь, покажу приглашение Москву. Не враг она себе — не откажется…

Вот они, причины веселого настроения Каирова.

— Вы хотите получить номер в «Москве»? — обратился Борис Ильич к Самарину, как только они вышли потоком пассажиров на привокзальную площадь. — Интересно, как бы вы это сделали? Хотел бы я посмотреть.

Признаться, Самарин и не думал о гостинице. Ему не однажды приходилось бывать в Москве и по делам, и проездом; он знал, как трудно тут получить номер в гостинице, но всегда у него как–то обходилось. На улице не ночевал.

— Стойте здесь, возле чемоданов! — приказал Каиров. Сейчас все устроим.

Борис Ильич вошел в телефонную будку. И почти тут же он вылетел из нее сияющий: — Все будет в порядке!..

Подхватил свой чемодан и — в метро. Через час они входили в двухкомнатный номер гостинцы «Москва».

Сложное чувство овладевает Самариным, когда он вот так, поселившись в номере столичной гостиницы и открыв окно, окидывает взглядом панораму Москвы. Каждый раз Москва предстает перед ним обновленной, все более необыкновенной. Чем–то она удивительна и непонятна. Взгляд скользит поверх крыш домов и теряется в хаосе дальних улиц. В серой дымке угадываются Красная Пресня, Киевский район, Калужская застава. На фоне синего августовского неба маячат трубы и башни, тянутся к небу белые квадраты многоэтажных домов, а дальше — дымка, туман, едва различимые пятна вновь строящихся кварталов. Водоворот страстей и судеб…

Сколько людей, сколько желаний погребено тут и рождено вновь!..

— Борис Ильич, послушайте, как шумит Москва.

Каиров уже разделся, он перекинул полотенце через плечо и направлялся в ванную комнату.

— Да, Москва имеет свой собственный голос, — проговорил Каиров. — Ее шум напоминает мне шум океана. Вам приходилось видеть океан? Нет? А я плавал по океану. При небольшом ветре он шумит, как Москва. Около вас раздается шум явственный, почти четкий, а дальше океан шумит глуше, непонятней, точно в недрах земли идет сильный дождь, а еще дальше — тихо, но назойливо звенит небо, или вода, или вода и небо. Вот так шумит и Москва. Да, да — я заметил. Это ее голос, только ее и ничей больше. Я знаю. Я много видел городов. Нью — Йорк тоже видел. У того голос резкий и сиплый.

Борис Ильич пошел в ванную, а Самарин прошелся взад–вперед по комнате, заглянул в спальню: там, накрытые золотисто–желтыми покрывалами, стояли две низенькие деревянные кровати. В углу — туалетный столик с невысоким зеркалом. Андрей долго стоял перед ним, поворачивался боком, спиной. Костюм с серебристой ниткой сидел на нем ладно, особенно брюки, не узкие и не широкие, а как раз в меру. Андрей присел на подоконник, снова загляделся на Москву. Но мысли Самарина были в Степнянске. За те долгие месяцы, что прошли со времени его знакомства с Марией, он мог убедиться в ее равнодушии к нему, нежелании встречаться с ним, видеть его. Он несколько раз звонил ей. Мария разговаривала охотно, шутила с ним, рассказывала о своей театральной жизни, но стоило Самарину заикнуться о встрече, она отвечала отказом. А однажды Мария не узнала его голос. Несколько раз спросила: «Кто со мной говорит?» Он наобум сказал: «Перевощиков. Знаете такого?..» Она ответила: «Не знаю», — и положила трубку. Андрей тогда был огорчен, обижен. И именно тогда поднялось из тайных глубин его души неодолимое стремление добиться успеха.

В тот же день Андрей позвонил ей снова и был вознагражден продолжительной веселой беседой. Видно, Маша в этот вечер отлично сыграла роль и была в ударе.

А может, совесть заговорила: догадалась ведь, наверное, кто назвал себя Перевощиковым. Так или иначе, но на этот раз Маша щебетала без умолку.

Образ бедного вздыхающего Перевощикова ей пришелся по душе, и она потом не однажды его вспоминала. «Ну, а как там Перевощиков?..» И смеялась. Смеялась так, как только она одна умела смеяться. Но о встрече по–прежнему не хотела слышать. Как–то сказала Андрею: «Приходите в театр, я познакомлю вас с одной скучающей артисткой…» Андрей не сразу нашелся, что ответить. Предложение больно задело его. И он в запальчивости наговорил много нелепостей, так что теперь стыдно было вспоминать.

Из ванной вышел мокрый, разморенный Каиров.

— Ух, хорошо, Андрей!.. Ты не возражаешь, если я тебя буду называть по имени?.. Свои люди. Ты баньку–то не хочешь принять? А то валяй — красота!.. Уф, нажарился. Люблю горячую ванночку, так чтоб кожа трещала. Благодать!..

В синих пижамных брюках, в белой майке, с полотенцем через плечо, Борис Ильич выглядел старым толстяком, любителем поесть, попить и поболтать вволю. И не было в нем той институтской важности, того величия, которые, как казалось Андрею, всегда изображались на его лице, сквозили в жестах, словах, в манере обращаться к людям, отвечать на вопросы. Нездоровая полнота его скрывалась тканью дорогих костюмов, землисто–серое, неспокойное лицо пряталось в тени огромных роговых очков. Самарин впервые увидел натуральные глаза Каирова: серые, слезящиеся, почти без ресниц. Он походил на человека, которому все надоело, все неинтересно — он только и думает о том, как бы ему скрыться в укромное место.

Впрочем, сегодня Борис Ильич особенный. В кармане у него — письмо академика Терпиморева, в желтом портфеле, закрытом на два потайных замка, — рукопись новой книги. Она состоит из технических описаний узлов и механизмов самаринской электронно–вычислительной машины. Правда, делал эти описания сам изобретатель, но был тут и труд Каирова. По заданию Бориса Ильича и под его руководством Леон Папиашвили два месяца обогащал рукопись, делал литературное обрамление, словом, труд общий, есть и его доля. Заранее видел удивление друзей — московских, степнянских и всех тех, что рассеяны по белому свету, но знают Каирова, иногда прибегают к его помощи, в другой раз просто дают о себе знать — Борис Ильич представляет, как они изумятся, увидев новую книгу за его подписью. «Голова же, этот Каиров…» Пусть говорят. Чем больше говорят, тем лучше. Безвестность страшна для ученого. И для каждого, кто подвизается в науке и искусстве. Пусть вокруг имени твоего идет шум, и тогда те, кто ничего не понимает, скажут: «Видать, он крупная птица, коль о нем так много говорят».

Отец Каирова всю жизнь работал часовым мастером. Сидел в стеклянной будке в универмаге. В семье было много детей, и он всех выучил, всех наставил на правильный путь. Старшему сыну Борису говорил: «Иди, Боря, в науку, медицину или искусство. Забудь слова «не знаю», «не могу». Ты все можешь, все знаешь. Поверь в это сам и убеди других. Говори, и тебе поверят. Если же в толпе найдется один умный и поймет тебя — не смущайся. Пусть о тебе говорят и говорят. Слава — сестра денег».

Отец внушал ему это все годы. Кроме Бориса, в семье Каировых было четыре сына, три дочери. Все учились в институтах, университетах. Дочери избрали фармацевтику, младший сын стал искусствоведом, средний философом. Но Борис преуспел больше других.

Правда, сестры заведуют аптеками, они живут в Киеве припеваючи — деньги их любят больше, чем Каирова. Зато Борис Ильич — важная персона. Важнее его нет человека в семье. А ведь и другие преуспели в своем деле. Михаил — философ, кандидат наук, его имя можно встретить в толстых теоретических журналах. Да. Посмотрел бы отец на своих деток!

Самарин включил телевизор. На экране с угла на угол — слово: «Степнянск». Террикон, копер шахты. Вот показался диктор: «С днем шахтера вас, дорогие товарищи!..»

— Борис Ильич! Да сегодня же День шахтера!

— Мы по этому поводу разопьем бутылочку.

Они подсели к телевизору. Диктор объявил:

— Передачу ведет Степнянск. столица шахтерского края. Сегодня у нас в гостях знатные горняки Донбасса, поэты, артисты… Вам их представит хозяйка нашего вечера заслуженная артистка республики Мария Березкина.

«Как?.. Она уже заслуженная?..» — подумал Самарин.

Он не видел, как нервно повел плечом Каиров и кинул косой взгляд на Андрея — нет, Самарин спокоен. «Мои подозрения напрасны, — подумал Каиров. — Да, напрасны, иначе он бы не сидел как истукан».

Мария появилась не сразу. За маленькими низкими столиками сидели незнакомые люди, кто–то ходил у них за спиной, хлопотал, рассаживал, потом в глубине экрана, среди толкающихся людей, появилась женщина в юбке колокольчиком: точь–в–точь такой, какую Андрей видел на курорте на Маше. Вот она отделилась от группы мужчин, широко улыбаясь, идет на зрителя. Так ведь это она, Мария!.. Андрей слышит ее голос. Она что–то говорит москвичам, представляет шахтеров, артистов… Самарин не разбирает слов, он слышит ее голос и только голос, он видит ее глаза — здесь, на экране, они черны, как уголь. Андрей хотел бы, чтобы Мария говорила и говорила, чтобы никто другой не заслонял от него ее лица, ее открытых плеч, рук… На сцене произошло замешательство. Шахтеры повставали со своих мест и со смехом, шутками стали подвигать рояль к Марии. Вот она облокотилась на сверкающую в огнях черную крышку, приготовилась петь. «Мария поет?..» — подумал Андрей. А в следующую минуту он уже слышал песню:

Возможно, возможно, конечно, возможно,

В любви ничего невозможного нет.

К Марии подошли молодые парни в форме почетных шахтеров, за локоть ее взял пожилой мужчина, по–видимому, артист — они поют теперь вместе, но голос Марии, ее мягкий, душевный голос выделяется среди других. Андрей поворачивается к Каирову, но видит пустой стул. Каирова нет в номере. Самарин рад, что остался один.

«Как хорошо, — думал он, — что она есть, живет на свете, существует… Как я ей благодарен только за одно это…»

Не знает Андрей, сколько была Мария на экране. Вот она уже говорит: «До свидания». И уходит со сцены. Ее место занимает ансамбль «Чайка» — девчата в белых платьях. Андрей встает и направляется к письменному столу.

«Здравствуйте, Мария Павловна!

У вас в Степнянске теперь, наверное, светит солнце, по городу ходят красивые люди. Иногда они поднимаются на небо и ходят по облакам. А на сценах играют пьесы, которые начинаются песней: «Возможно, возможно, конечно, возможно…» В Москве же идут дожди и никто не ходит по облакам. Здесь все лежат на диванах, их можно даже потрогать.

Истомился, измаялся мой друг Перевощиков. Лежит днями на кровати и смотрит на люстру. Вот даже письмо вам написать не может, а просит это сделать меня. Впереди у него дорога, а попутчицы нет. Не с кем разделить тяготы дальнего странствия. Есть одна желанная — дочь Мельпомены, да и та на облака залезла. Наверное, ей там удобно.

Ну вот и все. Больше сказать мне нечего. Написал Вам письмо, а сам не знаю, нужно ли было все это описывать, если со стороны неба и облаков беспрерывно идет холодный дождь.

Андрей».

2

Утром Самарин встал рано. Он торопился прийти в институт до начала рабочего дня. Сосредоточенно умывался, брился, разглаживал вынутые из чемодана брюки. Он делал все быстро, ловко, в нем появилась небывалая жажда деятельности. Ему не терпелось скорее бежать в институт, в лабораторию, где работал Костя Пивень, и трудиться, трудиться. Еще вчера он испытывал много сомнений: ему вспомнились советы консультантов — в них звучала порой неуверенность в успехе дела, предлагались эксперименты, грозившие отдалить на неопределенные времена создание машины. Сегодня Андрей ни о чем этом не думал. Точнее сказать, не хотел думать.

Андрей уже взял портфель и хотел идти, как из другой комнаты его окликнул Каиров. Самарин вошел в спальню и был поражен бледностью шефа, его болезненным видом. Каиров сидел на койке, сгорбившись, уронив на впалую грудь голову. Редкие седые волосы спутались и торчали во все стороны.

— Вы уходите? — спросил Каиров. Хриплый, глухой голос его еще больше напугал Андрея.

— Вам нездоровится?

— Да, я что–то размяк.

— Я позову врача.

Самарин уже взялся за телефонную трубку.

— Не надо — остановил его Каиров. — Врач мне не поможет. Хандра, брат, бессонница, пройдет.

Каиров рывком поднялся с кровати, развел в сторо ны руки.

— Пройдет! — сказал громко. — Все проходит.

Андрей успокоился и снова направился к двери.

— А рукопись?.. Ты будешь смотреть рукопись нашей книги?.. Мы с Леоном много потрудились: подробно классифицировали заграничные варианты, каждому положению дали экономическое обоснование. Без экономики нынче нельзя, все надо просчитывать, подкреплять.

Ну так ты доверяешь мне или будешь смотреть?.. Хотя бы посмотрел титульный лист. Каиров открыл толстенную желтую папку с замком, вытащил из нее рукопись. На титульном листе Самарин прочел: «Б. И. Каиров, профессор, доктор технических наук, член–корреспондент Академии наук, лауреат Государственной премии. А. Ф. Самарин, инженер».

Большими буквами с разбивкой шел заголовок:

«Малогабаритная электронно–вычислительная машина для горных предприятий».

Андрей никогда не писал книг. Хотя до последнего времени он не верил в возможность ее издания, но иной раз думал: «Чем черт не шутит?» Его охватил трепет при одной только мысли стать автором книги. Еще там, в Степнянске, когда Каиров предложил ему сделать подробные описания узлов и механизмов машины, правила пользования ею, он недоумевал: разве могут технические описания механизмов стать материалом для книги?.. Но когда он сказал об этом Каирову, тот всплеснул руками: «Чудак–человек! Кто же собирается этот полуфабрикат… — так и сказал: полуфабрикат, — выдавать за книгу?.. У меня есть свои материалы, расчеты, результаты экспериментов. Мы пошлем Папиашвили в Москву, Ленинград, он раскопает сведения о новейших заграничных образцах подобного класса»…

Самарин согласился. Конечно же, он с радостью примет участие в создании книги.

Дни и ночи сидел Андрей за письменным столом. Опишет узел, несет Каирову. Борис Ильич долго и внимательно прочитывал все до строчки. На полях делал пометки, иногда убористым почерком писал замечания, вставки. Вверху выводил: «Глава третья». Или, окажем, четвертая. Вызывал Папиашвили и всегда говорил одну и ту же фразу: «Принимайте материал для работы».

Весь этот ритуал действовал на Самарина магнетически. Он следил глазами за карандашом Каирова и проникался все большим уважением к шефу. Несколько раз порывался взглянуть на отделанные главы, ему хотелось посмотреть новые данные о заграничных машинах, но Леон всегда говорил: «Пока не отшлифуем рукопись, что ее смотреть». А однажды Леон небрежно заметил Самарину: «Что ты волнуешься, старик! Там уже от твоих набросков рожки да ножки остались!»

Сейчас же, когда Андрей увидел свою фамилию на титульном листе, он обрадовался. «Значит, кое–что оставили из моих «набросков». Наконец, машина моя, ясное дело! Без меня неудобно».

И признательно заглянул в глаза Борису Ильичу.

Конечно же, Самарин может не читать рукопись! Он вполне доверяет своему руководителю.

На том и расстались. Самарин устремился в институт, а Борис Ильич остался в номере. Ему некуда было торопиться.

3

Оставшись один Каиров бесцельно ходил по комнатам. Ему надо было собраться с мыслями, решить, куда в первую очередь пойти, с кем встретиться. В этой поездке Каиров не имел определенного дела, плана; Борис Ильич хотел посетить нужных ему людей, кое к кому заглянуть вечерком, а между делом в домашней застольной беседе бросить несколько слов насчет «рутины», «интриганов», «нездоровой обстановки», в которой приходится работать ему, большому ученому. Он уже всей душой потянулся к Москве, и ему нужны были союзники — люди, имеющие власть и в нужный момент могущие протянуть ему руку.

О делах лаборатории он теперь почти не беспокоился. Ему теперь не страшна любая комиссия; в активе у него есть самаринский прибор АКУ, а в заделе — электронная машина.

Впервые в мыслях о Самарине не было неприязни и пренебрежения. Наоборот, хороший парень этот Самарин — послушный, податливый. Слава богу, прошло время, когда он на Самарина смотреть не мог и не верил ни в какие его способности.

Борис Ильич украдкой взглянет на Самарина и скажет себе: «Нет, нет, человек он вроде ничего. Вот и теперь: не стал читать рукопись. Как, мол, хотите. Простак! С таким можно кашу варить…» Каиров подумал: «Вот если бы с Самариным и дальне работать. Они бы гидроподъем электроникой оснастили».

Восемь лет назад, когда закладывались первые шахты на «Атамане», институт получил задание разработать гидроподъем угля. Борис Ильич горячо взялся за дело, асставил людей. Леон Папиашвили мотался по всему свету: нет ли на других шахтах гидроподъемника? Но Против ожидания Каирова, проблема оказалась целиной. Пробовали разные варианты, изготовляли кучи чертежей, Сделали опытную установку, но работает она плохо, всюду теперь говорят: «Гидроподъем не пошел».

Теперь главные надежды Борис Ильич возлагал на рукопись. Рассуждал так: «Если потребуют отчета за гидроподъем, то скажу: без дела не сидел, вот видите — электронике преуспел».

Смущало лишь одно: соседство Самарина на обложке. Каиров есть Каиров — доктор наук, профессор, а рядом — инженер. Каждый поймет, в чем тут дело. Говорит же академик Терпиморев в таких случаях, что это сотрудничество всадника и лошади: издательству нужно имя. Какой читатель поверит рядовому инженеру, да и рецензенты, разные там консультанты будут придираться. Каждый постарается «набить гвоздей», а тут маститый автор. Он–то уж ведает, что пишет.

Борис Ильич достал из папки лист, на котором значилась только его фамилия — одна–единственная. Этот лист он заготовил на всякий случай.

Проходя мимо телевизора, машинально тронул ручку настройки. Вспомнил вчерашнюю передачу из Степнянска. Представил, как явится к Маше — в театр или на квартиру. Скажет ей просто, по–свойски: «Виноват я перед тобой, Маша, извини великодушно. Вот получил приглашение в Москву — директором столичного института назначают, — поедем со мной. Брось сердиться, хватит».

Борис Ильич знает Марию, он мысленно видит ее лицо, холодный блеск прищуренных глаз. Она ни слова не скажет — повернется и уйдет. Но, конечно же, червь сомнения заползет в душу. Москва есть Москва, и директоры столичных институтов не валяются на дороге. Каиров снова и снова придет к Марии — и она сдастся.

Предвкушал он и момент, когда ему на стол положат первый экземпляр увесистой, красиво оформленной книги. Обложка будет черная, непременно черная — символ угля. Нет, нет, черная с красным. По черному красные всполохи. Уголь, огонь, борьба.

Как–то незаметно, само собой утвердилась мысль издать книгу под одной своей фамилией. Однако он тут же решил, что в папке, как и прежде, он будет носить лист с двумя фамилиями: на тот случай, если рукопись пойдет не гладко, а случится какой–нибудь затор, требующий вмешательства автора, доработки — тогда Борис Ильич будет вынужден обращаться к помощи Самарина.

Подошел к телефону, позвонил:

— Соловей? Роман Кириллович!.. Вы уже в Москве! Я так и думал, что вы сегодня приедете. Жду не дождусь тебя, Роман Кириллович. Там, на море, все спехом, раторопях, я как следует и поблагодарить тебя не успел…

Каиров как бы незаметно перешел на «ты», и беседа полилась живее.

— Одолжил ты меня, ох, как одолжил. Мне и во сне е снилась такая поддержка… Заболел, говоришь, академик?.. Приболел немного?.. Жаль, очень жаль. При случае привет ему передай и всякие теплые слова скажи — от всего шахтерского края передай, чтоб не хворал. Расскажи, как любят его у нас. В нашем институте так и говорят: «Петр Петрович знает уголь, как никто другой. И книги его на столе у каждого, без них мы — и шагу. Ты ему и это скажи. Поаккуратней, чтоб не грубо, а скажи непременно, все ему передай. А? Что в Степнянске? Ну, это, братец мой, разговор не телефонный. А? Плохо слышу тебя. В гости, говоришь? Обязательно приду. Привет Софье Григорьевне.

Вечером часу в восьмом Каиров переступил порог старинного дома на Советской площади, почти напротив Моссовета. Коридоры тут широкие, лестницы дворовые — на «Волге» можно въехать. Каиров оглядывал стены, потолки и мысленно завидовал Соловью: «Черт, е живет!.. В центре столицы, в княжеских хоромах!..» Двери соловьевской квартиры двойные, со стариной резьбой по мореному дубу. Над нишей почтового ящика — металлическая пластинка. На ней золотом выписано: «Р. К. Соловей».

Каирова ждали.

— Шахтер приехал!.. Соня, слышишь?..

Борис Ильич снял шляпу и примеривал, куда бы ее повесить.

— Выбирай любую, — показал Соловей на вешалки. — Будь как дома… Да не снимай, пожалуйста, туфель! Вот проклятая привычка провинциала! Ты слышишь, Соня! У них там, в Степнянске, обязательно надо снимать туфли в коридоре. Что за дурацкая привычка! Ну проходи же, пожалуйста!

Роман Кириллович был в хорошем расположении духа, он суетился возле гостя, показывал ему то вешалку, то зеркало, открывал перед ним двери своей большой квартиры. Впрочем, и коридор тут был под стать комнатам: у стены стояла зеленая современная тахта, на стенах разноцветные бра, на журнальном столике красовался модный с блестящими округлостями телефон. Но пробраться к нему было нелегко — весь коридор завален какими–то вещами, словно хозяева собирались переезжать. В том углу, где был телефон, громоздилась гора игрушек. На ее вершину взобрался серый плюшевый зайчик. Оттопырив длинное ухо, он уставился одним глазом в зеркало, а другим любопытно оглядывал входящего.

— А знаешь, кто жил здесь до революции? Нет, ты не знаешь, кто жил тут до революции. И не узнаешь, хотя ты и ученый муж. Представь себе, здесь жил флигель–адъютант царя Николая! Потомок князей Нарышкиных. Кстати, приказавший долго жить артист тоже какой–то ветвью уходил в нарышкинский род.

Соловей уставил на Каирова разноцветные глаза — один глаз у него черный, другой коричневый. Рома был на четыре года моложе Каирова, но казался старше гостя. Впрочем, волосы у Соловья были роскошные. Они лежали волнами и лоснились на солнце иссиня–черным блеском.

— Соня! — кричал Соловей, заглядывая через приоткрытую дверь в дальнюю комнату. — Да посмотри же ты на нашего шахтера!..

— Здравствуйте, Борис Ильич! Простите, что не могу выйти. Мишечку кормлю.

Приглядевшись хорошенько, Каиров увидел в кухне жену Соловья — Софью Григорьевну. Она притянула к себе мальчугана лет семи, раскрыла ему пальцами рот и вталкивала в него кусок мяса. Мальчик крутил головой, вырывался, но Софья Григорьевна была непреклонна. Мать кормила сына на свой вкус и лад: пока не съешь положенного, не отступит.

— Не жрет ничего, паршивец! — пояснил Соловей, пододвигая Каирову кресло. — Ну что там, в Степнянске, рубают уголек?..

— Рубали до нас и будут рубать после нас, — философски заметил Каиров. — Это вы, москвичи, хотели было обойтись без уголька. Свертывать добычу приказали. Да чуть было головы себе не свернули.

— На нефть и газ ставку делали, — сказал Соловей.

— Да потом спохватились: без уголька–то все равно не обойтись.

— Ладно, ладно ворчать на москвичей. Расскажи лучшe, как поживаешь в своем Степнянске.

Роман Кириллович, или Рома, как иные называют Соловья, редкого человека величает на «вы». Такой почести он удостаивает Петра Петровича, академика, председателя Государственного комитета, у которого вот же пятнадцать лет состоит в помощниках, или если встретится ему очень важная персона. Со всеми остальными он как бы накоротке — на «ты» и запросто. Такая фамильярность идет у Соловья от сознания своей нужности и незаменимости.

Петр Петрович и часа не может обойтись без помощника. У Петра Петровича побаливает сердце. Иногда «прихватывает». Нажми академик кнопку, лежащую на столе, и в кабинет войдет Соловей. В протянутую руку он вложит валидол, валокардин — все, что нужно.

Петр Петрович зовет Соловья Ромой. Рома знает, где лежат сигареты, какую воду прописали врачи Петру Петровичу, сколько академик должен сидеть в кресле, а сколько бывать на ногах. Рома позвонит в любой город, вызовет на провод директора института, начальника комбината — любого нужного человека.

Рома знает адреса и телефоны всех крупных людей, связанных с электронной промышленностью. Его шеф — одна из главных величин в электронике, он же, Роман Соловей, — тень шефа, его руки и ноги. Отнимите завтра у Петра Петровича Рому, и академик останется как без рук. Не без головы, конечно, а без рук. Зато и хлопот у Соловья полон рот. Кажется, простое дело: жена академика. А для Ромы это целая проблема. На нее он тратит больше сил, чем на самого Петра Петровича. В день раз пять позвонит. «Не надо ли чего, Варвара Акимовна?..», «Не достать ли билетик в театр?..», «А в магазин «Русалка» привезли чешские гарнитуры. Не подать ли машину?..». А если, не дай бог, заболеет Варвара Акимовна, тогда Роману Кирилловичу и ночью нет покоя. То он врачей на квартиру свозит, то лекарства — и все воркует, воркует. Варвара Акимовна не то что часа, а и минуты не может прожить без Ромы.

— Скоро академиком станешь, — сказал Соловей Каирову, — тогда уж не знаю, допустишь ли к ручке или подумаешь?..

Роман давно знает Каирова, он помогал и впредь будет помогать своему приятелю, но, чем больше возвышается при его содействии Каиров, тем больше завидует ему Соловей и глубже ненавидит его.

— Какой дальше рубеж наметил? — спрашивал Соловей, как бы говоря: неспроста же ты пришел ко мне.

— Нет, Роман, никаких рубежей я больше не намечаю. Хватит мне достигнутых. Удержаться бы на этих.

— Ага! — воскликнул Соловей. — Запахло жареным. Жмут, что ли?..

— Да нет, не жмут. Кажется, все в порядке. Но ты ведь, Рома, сам знаешь, как нелегко его, черта, из–под земли доставать. Уголь, что бешеный верблюд: на нем спокойно не усидишь. Тут все время головы летят.

— Не трусь, Борис! Пока Ромка имеет силу, в обиду не дадим. Любому черту рога обломаем.

Каирову понравились эти слова. Он знал, что продиктованы они не одним только бахвальством, нет, и Соловей, и Кайров понимали, что во всех сферах жизни бурно протекает процесс очищения; жуликам, конъюнктурщикам, карьеристам все тяжелее прятать свое лицо.

И в этих условиях люди, подобные Соловью, приобретают особенно важное значение. Формально они ничем не командуют. Они выступают тайно, исподтишка, но обязательно от имени людей, которые им доверились. За свою жизнь Соловей, в отличие от Каирова, не получил никаких званий и отличий. Но, состоя все время при больших людях, занимая подчас незаметные посты в канцеляриях, он никогда не забывал ближних и при случае тянул их наверх.

Приемы таких людей разнообразны: вот звонит Соловей нужному человеку и говорит примерно так: «Андрей Никанорович, милый наш Андрей Никанорович, а вчера мы тебя вспоминали. Нет же, дорогой, нет — вспоминали добрым словом. Сам Петр Петрович твою фамилию назвал… А? Откуда он знает?.. Значит, говорил кто–нибудь, рассказывал. Добрые вести, брат, ветер по свету носит».

Ну, а потом Соловей приступает к делу: бросает на удобренную почву зернышко. Смотришь, свой человечек и пристроен.

А диссертацию через ученый совет пробить, звание через комиссию протолкнуть, а проекты, ссуды, премии, пенсии — тысячи дел! И все делается от имени Петра Петровича, академика и председателя комитета. Все с позиции государственной, верховной.

Беседа друзей текла плавно и радушно. Из кухни вышла Софья Григорьевна, вывела за ручку Мишу. Мальчик упирался бычком и смотрел на Каирова равнодушно, как на стену. Миша держался за руку матери, терся о тыльную сторону ладони пухлым личиком. Он был толст и румян, словно размалеванная матрешка. Клетчатая курточка едва сходилась на его туго надутом животике.

— Поедешь со мной в Степнянск? — спросил Каиров, ткнув пальцем в живот мальчика.

— Мне и в Москве хорошо, — сказал Миша и побежал в другую комнату.

Поднимаясь с кресла, Соловей сказал:

— Будем мы сегодня ужинать или не будем?.. Софья, подавай нам русскую водочку и ставь на стол азовскую икру.

Каиров окончательно почувствовал себя как дома. Он поднялся с кресла, прошелся по ковру.

— Так что же ты посоветуешь мне, Роман Кириллович?..

— Ты о рукописи или о чем? — Сам понимаешь: судьба рукописи меня волнует больше всего.

— Погоди, Борис. Вот мы сейчас выпьем, закусим, а там и за дела примемся. Я тут для тебя такие прожекты подготовил, что боюсь, как бы сердце твое от волнения не лопнуло. Ну, а сейчас к столу!..

Глава четвертая

1

На следующий день утром Каиров попросил Самарина поскорее закончить дела в институте и пораньше вернуться в гостиницу.

— Поедем в телестудию. Нас будут показывать, — сказал Борис Ильич спокойно, будто речь шла о самых обыкновенных вещах.

— Нас? — удивился Андрей.

— Да, нас! Что ты смотришь на меня, как на Иисуса Христа?.. Конечно, нас. А что, нас уже нельзя и показывать по телевизору?.. Я не знаю, почему ты так считаешь.

— Но по какому случаю? — Он мне говорит!.. А все те, кого показывают каждый день, — они тоже должны иметь случай?.. Я был у приятеля, и он позвонил, на телестудию своему приятелю. Сказал одно слово — сделай. И нам сделают. Нас покажут миллионам человек. Вот так делают знаменитых людей. Один раз покажут, другой раз покажут, а третий раз не надо и показывать. Достаточно назвать имя, как люди скажут: «Хо!.. Этого человека мы знаем».

Самарин пожимал плечами: он никогда не был на телестудии. И теперь считал, что ему там нечего делать. Но почему так рвется туда Борис Ильич?

— Хорошо, — сказал он, — я приду сегодня рано.

Вечером взяли такси, поехали на телестудию. «Волга» катилась по улице Горького. В окнах и витринах магазинов зажигались неоновые огни. Вначале в трубках появлялись молочные язычки, вздрагивали, удлинялись — и вот уже все слово: «Рыба» или «Культтовары» загоралось разными цветами.

Людей на тротуарах было немного. С тех пор как на окраинах Москвы один за другим стали появляться районы новых застроек, людские потоки на центральных улицах столицы заметно поредели.

В студии Борис Ильич сориентировался так же быстро, как он ориентировался везде. Как только вошли в просторный вестибюль, отделанный разноцветьем синтетических плиток, Борис Ильич, словно кто его подтолкнул, устремился в глубь коридора. Миновав длинную анфиладу дверей, они вышли в зал — большой, высокий, заставленный металлическими треногами, черными аппаратами и еще какими–то сооружениями, о назначении которых Андрей не имел понятия.

— Где режиссер? — спросил Каиров у молодого парня с рыжей бородой. Тот не ответил Каирову, даже не взглянул на него, а лишь показал рукой в сторону скопления треног и черных аппаратов. Бросив Самарину «Ждите меня здесь», Каиров пошел к режиссеру.

В зале то ярко вспыхивали на треногах, то потухали фонари. Андрей разглядел операторов — они прицеливали свои аппараты на небольшой столик, освещенный со всех сторон фонарями. Затем поворачивали объективы на рояль, а то на какой–то экранчик, висевший в глубине помещения. Андрею было скверно и неловко, он не знал, куда себя деть. Подходил к барабану с кабелем, но барабан вдруг начинал вертеться; Андрей переходил к роялю, занимал укромное место. Здесь же скоро появились другие люди, видимо, как и он с Каировым, приглашенные для какого–нибудь представления. «Хорошо, что мне не надо ничего говорить», — подумал Самарин, вспомнив порядок передачи. Они буду сидеть за столом — гости из Степнянска, рядом с ними расположатся москвичи и приезжие из других городов. О Самарине и Каирове диктор возвестит: «А вот гости из Степнянска, изобретатели портативной электронно–вычислительной машины… Впрочем, пусть они сами о ней расскажут». И предоставит слово известному ученому Борису Ильичу Каирову. Он же, Самарин, будет сидеть, слушать, а когда Борис Ильич назовет его имя, кивнет головой, а может, еще и улыбнется. Вот и вся программа — несложная, нехитрая, особенно для Самарина.

Поблизости от рояля стояли два парня. Из их беседы Самарин узнал, что оба они работают на Московском заводе «Красный пролетарий»; потом сюда же подошли три студентки театрального института, ткачиха, артисты и священник. Они с любопытством смотрели в ту сторону, где в окружении нескольких молодых людей появился знаменитый французский певец. О том, что он прибыл в Москву, Андрей слышал по радио, его песни тоже передавали по радио. Андрей с любопытством стал разглядывать француза. «Певец Парижа» волчком вертелся в кружке девушек, одетых ярко, на западный манер. Парижанин, загоревший на южном солнце, в черном костюме и с черными волосами. Он что–то говорил, смеялся, переводчики переводили и тоже смеялись, смеялись и те, кто ничего не понимал: им было весело от близости смеющихся людей.

В центре залы расставляли мебель. Среди стульев, столов и суетящихся людей Андрей увидел Бориса Ильича. И никто не знал, зачем он бегает и хлопочет. Не знал этого и Андрей. Самарин потерялся в сутолоке и ослепительном сиянии фонарей. Он не знал, где встать, куда себя деть. И вообще не понимал цели предстоящего представления. И только метущийся по залу Борис: Ильич немного успокаивал его, придавал бодрости.

Усаживались в спешке. Два молодых модно одетых паренька, очевидно, помощники режиссера, разводили гостей по местам. В центре стола усадили французского певца, по правую руку от него — Каирова, слева от француза долго пустовал стул. Самарин направился было к нему, но помреж замахал на Андрея руками, зашикал. Придерживая стул и отстраняя Самарина, он смотрел в листок и выкрикивал: «Эмануил Любимов!.. Эмануил Любимов!..» Наконец Любимов вышел из–за какой–то занавески, занял свое место рядом с почетным гостем. Самарин, стоявший в это время позади расположившихся за столом людей, отступил назад, а налетевший вихрем на него второй помощник режиссера оттеснил его еще дальше, к бархатной занавеси, за которой лежали опрокинутые треноги, ящики…

Фонари вспыхнули, задвигались голубые, фиолетовые объективы аппаратов, словно марсиане из книг Уэллса, подступили к столу, за которым сидели Каиров, Любимов, много других людей и этот маленький артист из Парижа.

Самарин слышал, как сидевшая у края стола миловидная дикторша представляла зрителям «участников дружеской встречи», людей самых разных профессий, никогда раньше не видевших друг друга, но встретившихся в Москве и потому ставших друзьями. Называла имена, фамилии. «…Создатель малогабаритной электронно–вычислительной машины Борис Ильич Каиров!.. Ученый с мировым именем, работает сейчас над проблемой безлюдной выемки угля…»

Из–за черной занавеси вдруг выскочил помощник режиссера, схватил Самарина за руку и потащил к столу. Улучив момент, когда объективы телекамер были направлены на артиста–француза, втолкнул Андрея на свободный стул. И тотчас диктор прочитала: «…Талантливый ученик Каирова Андрей Самарин. Он побывал во многих странах, изучал электронные машины за рубежом…».

Распорядитель, стоявший в стороне, что–то показывал Самарину руками, мотал головой — очевидно, хотел, чтобы Самарин поклонился зрителю, но Андрей не понял, что от него хотят. Он так и сидел недвижно всю передачу…

После передачи Каиров задержался в студии, а Андрей поехал в гостиницу.

Мысли его скоро перенеслись в Степнянск, к Марии. В институте ему предлагают поработать недели две, но нет, он не станет так долго задерживаться в Москве; он наберет здесь нужной литературы и уедет в Степнянск. Он непременно добьется встречи с Марией. И будет встречаться с ней каждый день. По вечерам он будет ходить в театр на ее постановки, а затем у служебного входа поджидать ее и провожать домой.

Он позвонит ей сегодня же. Нет, он еще раз напишет Марии письмо.

В гостинице, не раздеваясь, подсел к столу и стал поверять бумаге свои тревожные мысли.

«Дорогая Мария Павловна! Как живете в Степнянске? Наверное, хорошо. Судя по тому, что не отвечаете на письмо, живете вы очень хорошо. Мы все радуемся, когда человеку хорошо. На что ваш знакомец Перевощиков человек злой и, как мне кажется, мелкий, а и тот узнав, что вам хорошо, обрадовался. Все меня спрашивал: «Как там Мария?.. Помнит ли обо мне?..» Ну что ему ответишь на эти вопросы? Сказать правду — огорчится, а лгать не хочу. Странный он человек, этот Перевощиков! Серый, неказистый — рядовой во всех отношениях, а туда же — в мир прекрасного! Я ему говорю: ну куда ты лезешь — слабый, никудышный!.. Посмотри, как она прекрасна, эта дочь Мельпомены!.. До тебя ли ей?..

А недавно произошла перемена. Я даже испугался, настолько неожиданной она мне показалась. Перевощиков пришел благостный, умиротворенный. «Что за наваждение?» — подумал я.

— Ты в своем уме? — спрашиваю.

— В своем, — кивает он мне, — в своем. — А сам так и улыбается, так и улыбается, будто ему отроду четыре года и он нашел пятак.

— Я еще никогда так прочно не пребывал в своем уме, как сегодня. На меня нашел стих, и мне теперь никто не нужен. Меня осенило, я напал на жилу–теперь работать и работать. Словом, прощайте все мои увлечения! Всех оставляю в покое! Кому надоел — простите, кому не угодил–не взыщите: Перевощикова нет. Он в небытие!

Слава богу! — вздохнул я с облегчением. Успокоился наконец. И невольно подумал о вас: кому–кому, а вам–то от него доставалось. Досаждал звонками, забрасывал письмами, поджидал у служебного входа в театр и выскакивал в момент, когда он меньше всего был нужен.

Вот видите, как хорошо мы теперь зажили. Ни тревог, ни волнений. Может быть, нас оставят в Москве работать, мы тогда и совсем не станем вам досаждать. Простите и будьте здоровы.

По поручению Перевощикова Андрей Самарин».

В вестибюле гостиницы, куда Андрей пришел, чтобы бросить в почтовый ящик письмо, ему подали открытку. Она была из Степнянска, от Марии. Андрей бросился в свой номер. Там он закрылся на ключ, постоял с минуту у двери с зажмуренными глазами, затем прочел:

«Здравствуйте, Андрей Фомич!

В Степнянске не светит солнце и по вечерам дочери Мельпомены никто не звонит по телефону. На театре, как и прежде, играют пьесы. Артисты поют песню: «Возможно, возможно, конечно, возможно…» Что ж, наверное, есть люди, для которых, действительно, нет ничего невозможного. Особенно же для тех, кто взбирается на небо и ходит по облакам. Завидую таким людям! У меня же нет крыльев, и по той причине я не могу взобраться на небо. Но я бы тоже хотела верить во все возможное. Без веры человеку трудно жить. Желаю вам успеха. Будьте счастливы!..

Мария».

Андрей читал и перечитывал. В глубинном подтексте, за строчками письма он слышит жалобу на судьбу. Лед тронулся! Он только теперь заметил, что письмо, предназначенное для Марии, он так и не отправил. И хорошо!.. Нет, он не пошлет это письмо Марии!..

В Степнянск, Степнянск… Но как закончить дела? В институте у него много дел — управиться бы за десять дней. Нет, нет, он сделает все раньше. Побудет здесь неделю — и в Степнянск.

2

— Ты слышишь, Андрей, директор просит нас явиться на совещание. Тут, в Москве — в комитет. Шатилов тоже будет.

Каиров ходил по номеру, искал пижамную куртку, а девушка, принесшая телеграмму, стояла у дверей.

— Ты можешь уехать на Южный полюс — они достанут тебя и там. Ты думаешь, не достанут?.. Нет, будь уверен, они достанут.

Андрей еще лежал в кровати. Вчера он поздно пришел из театра, ходил смотреть пьесу, которую видел в Степнянске с участием Марии. Смотрел и сравнивал игру москвичей со степнянцами. От сравнения Мария еще больше выросла в его глазах.

— Так ты слышишь, что они нам пишут: «Завтра угольном Комитете обсуждаются проблемы автоматизации «Атамана» будьте на совещании вместе Самариным.

Я вылетаю Шатилов».

— Слыхал?.. Будьте вместе с Самариным, — он тоже вылетает. Нет уж, меня увольте. Я нездоров. Ты, Андрей Фомич, иди, я тебе и адрес дам, и расскажу, как добраться до комитета, а я не поеду. Боюсь, расшумлюсь там и разные неприятности навлеку на институт. Вы один справитесь. Смотри там по ходу дела: если нужно что — подскажи директору. Только о нашей затее с книгой — ни гу–гу. Не спугнуть бы. О чем другом — говорите, о книге — ни–ни. Так ты сходи на совещание, а я в издательство поеду, наши дела делать. Об институтских пусть директор болеет. Он всему делу голова — ему и карты в руки.

В голосе его звучала добродушная шутливость:

— Ты молодой — помни: кто везет, того и погоняют. Наука любит простофиль вроде вашего Каирова. С тех пор как я себя помню, я тяну почти весь институт. Все видят, что могу, — и валят. Чем больше могу, тем больше валят. Но довольно! Лошадь отработала свое, и ей пора сбавить ход. Свалю с плеч «Атамана», тогда мы будем отдыхать.

Борис Ильич любил говорить о тяготах жизни, особенно если рядом был внимательный слушатель.

— Борис Ильич, дайте мне адрес Комитета, — попросил Самарин.

Каиров вырвал из блокнота листок, написал адрес.

— Не помню точно комнату, но кажется, семьсот двенадцатая. Это и есть конференц–зал.

Назавтра в назначенный час Самарин был в Комитете. Нашел нужную дверь, над которой красовался глазурованный кружочек с золотой цифрой «712».

До начала совещания оставалось двадцать минут. В риоткрытую дверь Андрей увидел Шатилова в окружении незнакомых людей.

Андрей прошел дальше по коридору, он считал неудобным быть в кругу незнакомых людей и решил уединиться в укромном месте. Подошел к окну.

— Вы на совещание? — спросил Андрея подошедий старичок с седенькой бородкой и черным портфелем.

— Да, я из Степнянска.

— Не из лаборатории ли Каирова?

— Совершенно верно.

— Слыхал, слыхал… Будем знакомы: профессор Ладейщиков. Приятно, знаете, встретиться, приятно. Я хоть всю жизнь на другом полюсе был, но теперь уступаю вам и поздравляю. Струговый агрегат побил — ваша взята, я человек честный, упираться не стану. Струг — значит, струг. И людей меньше — почти безлюдная лава, только таким агрегатом и возьмешь «Атамана». Мы ведь два года обсуждали, до хрипоты спорили: стругом его брать или комбайном? Каиров молодец!.. Он нам всем нос утер. В последней своей статье все по полочке он разложил, очень доказательно убедил…

Самарин вспомнил недавний переполох в институте из–за статьи Каирова. Ее напечатали в журнале «Уголь». Самарин прочел статью и нашел ее содержательной, но в кулуарах института Каирова обвиняли в плагиате. Говорили, чтo Леон Папиашвили подготовил статью по отчетам всех лабораторий института и что Каиров якобы не имел никакого отношения к стругам, а выдал результаты исследований институтских лабораторий за свои собственные. В институте создалась группа ученых, преимущественно молодежь, они хотели писать жалобу на Каирова, но кто–то их утихомирил, и конфликт погас. Впрочем, Самарин знал обо всем этом понаслышке, поэтому не мог сказать профессору ничего вразумительного.

— «Атаман» покорится! — продолжал профессор, отмеривая шаги у окна. Потом подошел близко к Андрею, заговорил горячо и прерывисто:

— Я ведь, молодой человек, тридцать лет в Донбассе, как медный котелочек, отбухал. Еще с обушком да с молоточком… А теперь в науку ударился. Преимущественно занимаюсь теоретической разработкой органов резания. На «Атаман» вы лавиной двинулись. Москвичи комбайн предлагали, а вы — струговый агрегат. Если хотите, тут налицо знамение времени, штрихи эпохи, тут вам борьба нового со старым.

В коридоре раздался девичий звенящий голосок:

— Пожалуйста, заходите!

Профессор говорил и на ходу, но Самарин его уже не слушал. У входа в зал толпилось много людей. Посредине возвышался сутулый старик с шапкой белых, подстриженных под горшок волос. «Терпиморев», — узнал его Самарин. Академик был предметом всеобщего внимания: к нему жались, с ним старались заговорить, он походил на человека, которого долго ждали и который наконец появился ко всеобщему удовольствию. Кто–то, протискиваясь к нему, все хотел с ним заговорить: «Петр Петрович!.. Петр Петрович!..» Но желающего заговорить с Петром Петровичем оттеснял в сторону маленький толстенький человек с выпуклыми разноцветными глазами. Роскошная черная шевелюра его приходилась по пояс Петру Петровичу, и было смешно видеть их вместе. Но вместе они были все время. И когда вошли в зал, направились к столу, накрытому голубым сукном, черный человек не отставал от Петра Петровича. Только теперь в зале, когда люди, окружившие Петра Петровича, разошлись по креслам, Андрей понял, что человек с шевелюрой — близкий сотрудник академика: его референт или ответственный работник Комитета. Вместе с академиком он прошел к столу и сел с ним рядом. Вынул из папки какие–то бумаги, пододвинул Петру Петровичу. Академик не торопился. Из нагрудного кармашка клетчатого серого костюма достал розовую тряпочку, долго протирал ею очки, время от времени поднимал их на свет, щурясь, смотрел в них, точно искал дефекты.

К Андрею подошел Шатилов.

— Где Каиров? — спросил директор института, оглядывая ряды сидящих людей.

— Он болен, Николай Васильевич. Не придет.

— А-а, черт!..

Шатилов раскрыл портфель, зашуршал бумагами.

Андрей не понимал тревоги директора, не знал, что к отчету Шатилов не готовился — он надеялся на Каирова. Кому лучше знать дела автоматиков, как не ему, Каирову? — Кто сидит рядом с академиком? — наклонился Андрей к Шатилову.

— Ах, это, — сказал Шатилов после минутного молчания. — Так это же Соловей — помощник академика.

— Я так и думал, — проговорил Самарин, откидываясь на спинку сиденья. Соловей для него словно бы перестал существовать. Он теперь смотрел на одного академика. И думал: «Старый. А там, на море, работал проворно».

Фотографии академика Самарин видел в учебнике. Портрет Терпиморева висит в институтском вестибюле. Живописец изобразил ученого молодым, а здесь он глубокий старик. Андрей смотрел на него, как на бога. Терпиморев — ученый с мировым именем, он разработал принципы электронных машин, создал целую школу советских электроников. Самарин знает труды Терпиморева не по заглавиям книг, а по существу. Задавшись целью создать Советчик диспетчера, Андрей прежде всего проштудировал книги Терпиморева. И может быть, академик за свою жизнь еще не знал ученика, столь добросовестного и прилежного, как Самарин.

— Коллеги!.. — заговорил академик. — Минуточку внимания. Я не задержу вас долго.

Голос у него грубоватый, грудной; он точно незлобиво, себе под нос бранил шалунов.

— Госплан просил дать рекомендации… Товарищи хотят знать, нужна ли новостройкам Донбасса — я имею в виду шахты на крутых пластах, — так нужна ли этим шахтам электроника? Машины, приборы. И если нужны такие машины, то сколько машин, какого класса, на каких заводах разместить заказы.

Академик обвел взглядом сидящих в зале, но Соловей потянул Петра Петровича за рукав, что–то сказал на ухо, после чего Терпиморев обратился к Шатилову:

— Вы из Степнянска, товарищ?.. Сам директор горного института?.. Отлично. Ну, пожалуйста. Расскажите нам все по порядку.

Шатилов поднялся. Начал издалека.

— Еще в 1721 году, «приискав» в Донбассе «горючий камень», Григорий Капустин уразумел его значение. А вот недавно в высоких инстанциях нашлись люди, думающие иначе. Эти люди сказали: уголь добывать трудно, пусть он там остается в земле, а лучше мы побольше будем качать из–под земли нефти и газа. К горнякам тогда повернулись бочком; урезали деньги на угольную науку, технику, заморозили новостройки шахт, махнули рукой на старые. Об электронике уж и речи не было. Но в Донбассе еще в старое время говорили: уголь есть уголь. Вы можете не иметь машин, не строить дорог, но уголь имейте.

Шатилов перевел дыхание, поднес руку к груди. Потом продолжал:

— Я всю жизнь проработал на угле и знаю, что это такое. Теперь, слава богу, все стали умные, кричат: «Давайте уголь!» Раньше не видели, а теперь видят, как задыхаются электростанции — нет угля! Нам дают много денег и говорят: давайте побольше угля! Мы выполняем планы семилетки, но этого мало: Госплан спускает дополнительное задание. Деньги тоже спускает. Только бы дали угля. А кто его будет давать, если новые шахты мы не строили? Сейчас мы строим новые шахты. На самом крутом пласту. Такой крутой, что не дай бог свалиться.

В зале кто–то прыснул; послышались сдержанные смешки. Академик смекнул: оратор не туда клонит.

— Вы нам по существу вопроса, товарищ Шатилов. Об электронике расскажите.

— Хорошо, Петр Петрович. Я сейчас…

В сердцах подумал: «Черт Каиров! Всегда увернется от трудного дела».

Мельком взглянул на Самарина, вспомнил все, что было связано с его электронной машиной, но вот беда: не вник в подробности дела, мог судить обо всем понаслышке, поверху, а ведь тут сидят электроники, дошлый народ.

Продолжал:

— Мы затягиваем в лаву комбайн, но на крутом пласту его не удержишь. Ничего, мы все–таки его держим. В новые шахты затянем струг и тоже удержим. Струг — это лава без людей. Почти без людей. Там будет машинист, помощник и несколько рабочих очистного забоя. Струг будет подвигаться автоматически, и крепежные стойки тоже шагают автоматически — вот тут нам понадобится электронная машина. Мы сейчас силами института создаем такую машину. Она и называется Советчик диспетчера. Советы будет подавать… Этого, конечно, недостаточно. Нам нужна серия машин. И создавать их нужно в специализированных конструкторских бюро, а не так, как мы — своими, знаете, домашними силами…

— Вот вы нам и подскажите, какие нужны горнякам машины, в каком количестве, — сказал академик. — Мы для того и собрались здесь, чтобы послушать вас. Тут вот… — академик широким жестом показал на сидящих в зале, — конструкторы, представители проектных организаций, заводов…

Шатилов снова поднес руку к груди, он даже склонился над трибуной, с минуту стоял неподвижно. Самарин испугался: думал, сердце «схватило». И был недалек от истины. Шатилову, действительно, сделалось плохо. Однако он нашел в себе силы сказать: — У нас, товарищи, об электронике должен был говорить другой человек, он заболел в дороге. Теперь инженер Самарин расскажет. Пожалуйста, Андрей Фомич. — Шатилов поманил рукой.

Андрей не ожидал такого оборота: он не готовился к выступлению да и не мог говорить обо всем угольном бассейне. На пути от кресла до стола мучительно соображал, что бы ему сказать. «Говорить нечего, вот ведь в чем дело, — разве что о своей машине, но она далека от завершения».

Выручил на первых порах академик:

— Вы нам обрисуйте институтскую машину. По описаниям, которые мне привелось прочесть, это будет хороший Советчик диспетчера. Мне он очень понравился.

Самарин подошел к краю стола и оглядел сидящих перед ним слушателей: тут были, кроме конструкторов, представителей Комитета, консультанты от смежных отраслей промышленности, люди разных научных рангов, званий, некоторые и совсем без званий, но все имели прямое отношение к электронике. Многие знали, что такое крутопадающий пласт.

— Прежде всего, — начал Самарин, — наша малогабаритная электронно–вычислительная машина не сможет решить задачу автоматизации шахт, о которой тут идет речь. Делается она вне плана — можно сказать, самодеятельным порядком… К ней только недавно стали относиться серьезно, и — спасибо, что хоть выдают материалы.

Шатилов со страхом и изумлением смотрел на Самарина. Он повернулся всем телом в кресле, да так, что ножки, скользнув по синтетическим плитам пола, взвизгнули. Он был обескуражен речью Андрея. Самарин и сам понимал, что говорит не то, но что надо было говорить — он решительно не знал.

— Позвольте, Андрей Фомич! — привстал Шатилов. — Машина почти готова. Вы же мне показывали…

Академик дал знак рукой Шатилову:

— Коллега, не надо мешать товарищу.

И, обращаясь к Андрею:

— Так–так–так, товарищ… Любопытно. Продолжайте, пожалуйста.

Самарин продолжал:

— Я, конечно, рядовой инженер, и даже не инженер, а только должность занимаю инженерскую, но я не однажды бывал в шахте и понимаю, как сложно автоматизировать все процессы угледобычи. Над этой задачей работает Степнянский институт, лаборатории Бориса Ильича Каирова, где я имею честь быть сотрудником. Мы пытаемся призвать на помощь электронику. Но это только первые попытки. Почему–то многие считают, что время электроники на шахтах еще не пришло. Пойдите на любой завод — вы там увидите электронные машины, на новых домнах, прокатных станах — тоже стоят электронные помощники. Их нет только на шахтах. Справедливо ли это?.. Нет, это не только несправедливо, но и неверно с точки зрения технического прогресса. Полагаю, что электроники в долгу у горняков — в большом долгу, товарищи!..

— Правильно! — кивнул седой головой академик. — Электроники, мотайте на ус. А теперь, товарищ Самарин, вы нам расскажите об институтской машине. Вы лично принимаете участие в ее создании? Шатилов хотел подать реплику: «Он ее автор!..» — но как раз в этот момент точно тисками сдавило сердце, и он, обливаясь потом, уронил голову на спинку впереди стоящего кресла.

— Да, я имею отношение к машине, — в раздумье заговорил Самарин. — Она не готова, и не знаю, как еще поведет себя.

Слушатели сидели неподвижно, сохраняя глубокую тишину. Все они видели, что этот простоватый парень с радушными голубыми глазами, в которых просвечивается вся его душа, не был подготовлен к речи, да и нельзя такого человека «подготовить». Есть категория людей, умеющих говорить одну только правду и поступающих только по велению совести, Самарин был именно таким человеком. И люди, сидящие в зале, и сам академик тотчас же это поняли.

Они слушали Андрея не только со вниманием, но и с удивлением, с едва осознанным чувством радости. Для них, сидящих в зале, Самарин был провинциалом. Каждый из присутствующих здесь столичных китов встретил человека первозданного, не тронутого «цивилизацией», не вываренного в котле бесконечных диспутов, словесных состязаний, где каждый в меру своих способностей превозносит свое дело, подчас необходимое только ему и еще какой–то группе его товарищей. Нет, этот и не пытается утверждать свое, собственное, или принадлежащее группе близких людей.

— Горнякам нужно электронно–вычислительное устройство, способное накапливать большую информацию, — заговорил Самарин, продолжая смотреть в окно, — с огромным диапазоном действия.

Может быть, в эту минуту Андрей представил Советчика диспетчера, соединенного со схемой москвичей, может быть, именно сейчас перед ним замелькали зеленые, красные, синие огоньки главного пульта… Шахта — не завод, не фабрика, где станки годами стоят на месте, а над ними горят неоновые огни. В шахте все находится в постоянном движении, даже кровля, стены — все меняется на глазах. Из–под рельсы лезет проклятый «дутик» — дующие почвы, из–за металлической фермы льется вода. О кровле и говорить не приходится, она постоянно осыпается, обрушивается — поспевай только закреплять… На шахте надо иметь машину, способную учитывать быстро меняющуюся обстановку. Или мы должны создать такую машину, или смириться с мыслью, что труд шахтера и в будущем останется тяжелым.

— А как в Америке? Там тоже нет таких машин? — с усмешкой спросил Соловей.

— Да, нет. Все электронно–вычислительные аппараты, созданные до сих пор человеком, реагируют на сигналы, повторяющиеся в определенной и логической последовательности. В шахте же все меняется неожиданно, по своим, зачастую непознанным законам…

Кто–то подал голос из зала:

— Петр Петрович, надо послать на шахту людей.

Мы давно собирались создать группу…

— Товарищи! — перебил его громкий бас. — Человеку плохо!..

Люди кинулись к Шатилову. Подбежал и Самарин.

— Скорую помощь! — приказал академик.

И Андрей бросился в коридор к телефону.

Очень быстро приехала скорая помощь, но было поздно. Шатилов умер на руках у незнакомых людей. Когда его, накрытого простыней, уносили на носилках, академик как–то неловко взмахнул рукой, сказал:

— Вот она — жизнь!..

И о том, что умер Шатилов, и как «глупо» выступал на совещании Самарин, Борис Ильич узнал немедленно: ему из Комитета позвонил Соловей.

Борис Ильич положил телефонную трубку, в волнении стал ходить по номеру. (Он только что пришел из магазина и не успел еще осмотреться.)

О Шатилове не думал. Его беспокоила речь Самарина на совещании.

— Заварил, идиот, кашу!.. Такое наплел, будто мы ничего и не делаем. Теперь не избежать беды. Приедут столичные бездельники, начнут копать, выискивать — перетряхнут всю лабораторию, настрочат акт… О-о!.. Медведь с глазами младенца. Дернуло меня послать его на совещание!..

Глава пятая

1

За длинным столом–верстаком сидел Самарин. В одной руке он держал паяльник, в другой катушку, напоминающую и размером, и формой ниточную шпульку.

По краям катушки торчали оголенные медные проводки. Андрей припаивал их к панели. Разогретый кончик паяльника он подолгу держал в канифольной кашице; она плавилась, испуская дым и копоть, паяльник елозил Зло металлическому дну коробочки. Работу исполнял механически, мысли его блуждали далеко.

Вчера вечером, едва он только приехал с аэродрома, позвонил Марии.

— Как ваша поездка? — спросила Маша.

— Да так… съездили.

Андрей хотел сказать: «Директора института в Москве оставили… Навсегда…», но тут же подумал: «Заем это ей?.. Незачем и ненужно…»

Сказал:

— Смотрел передачу с вашим участием. Нам понравилось. Особенно Перевощикову. Надеюсь, вы не забыли бедного страдальца?..

— Нет, зачем же. Судя по вашим рассказам, он славный парень, ваш Перевощиков. Передайте ему привет. Пусть приходит в театр.

Андрей машинально оделся, вышел на улицу. Остановился у афиши. «Твой бедный Марат» — кричали аршинные буквы. А внизу фамилии артистов. «Заслуженная артистка республики М. П. Березкина».

— Заслуженная, — вслух повторил Андрей. И неспешно отправился дальше.

В лаборатории к нему подошел Папиашвили и с едва уловимым злорадством сообщил: — На две недели придется отключиться от дел.

Папиашвили кивнул на паяльник и катушки.

— Как? — не понял Андрей.

— Лаборатория будет готовить отчет. Ждем комиссию из Москвы.

— А я при чем? — снова не понял Андрей.

Папиашвили ехидно ухмыльнулся:

— Решение в Москве принималось. Там, по слухам, было совещание — будто бы кто–то из наших выступал. Теперь вот отчитывайся. А отчет, сами понимаете, штука серьезная. Скажут: сиди месяц над бумажками, и будешь сидеть. Дело не шуточное.

Папиашвили привлек за руку Андрея, доверительно сообщил:

— Сворачивать будут электронику. Совнархоз бумагу в правительство отправил: дескать, работы по электронному оборудованию новых шахт закончены.

— А как же Советчик диспетчера? — Полагают, что он в основном готов.

— А опыты как же?

— Какие опыты?.. А-а, это те, которые столичный институт проводит? За них пусть у москвичей голова болит. Прошел слух, что Москва большую группу ученых сюда пришлет. Наверное, и вы к ним отойдете со своей… алхимией.

Папиашвили показал на густую вязь проводников, над которыми склонился Самарин.

— Так давайте, — продолжал Леон, — убирайте катушечки–квадратики. Я вам «Папку входящих» принесу. Будете выборку…

— Не нужна мне «Папка входящих». Некогда мне.

Самарин повернулся к Папиашвили спиной и продолжал паять. Он хоть и не знал, какую «мину» готовит для него Каиров, но предчувствовал большие осложнения. Еще там, в Москве, Андрей понял истинные цели Каирова. Ему нужна не столько машина, сколько шум о ней. А машины пока нет — по крайней мере, той, которую требуют от него москвичи.

Андреем начинало овладевать сомнение: «Правильно ли я поступаю, что вожусь с москвичами?.. Не будь их опытов, их переменчивых, часто непоследовательных требований, я бы давно завершил работу и предъявил советчика диспетчера к сдаче. Все свои первоначальные замыслы я выполнил: СД‑1 получился даже лучше, чем предполагалось; он будет считать уголь, выданный на–гора, следить за режимом работы подъемных механизмов, подскажет диспетчеру, сколько и куда надо поставить вагонов… Маленькая машина, состоящая из пяти блоков!.. И возле нее — один дежурный электроник. Предъявляй к сдаче, и — муки позади. Оформляй авторское свидетельство, получай вознаграждение…»

Нет, нет и нет! — убеждал себя Андрей. Опыты с москвичами нельзя бросать на полдороге. Надо продолжать и продолжать. Если опыты удадутся — СД‑1 превратится из Советчика диспетчера в самого диспетчера.

Каиров считает, что Советчик диспетчера готов. Каиров торопит. Он хочет представить для отчета главную работу лаборатории. Очевидно, начальник лаборатории забыл, что последнее слово за ним, Самариным. «Уйду в преддипломный отпуск — почти на полгода… Оборудую у отца мастерскую и буду работать. Тем временем и москвичи подвинут вперед свои опыты. Надо выиграть время. Заодно и диплом напишу. Буду один!.. Перечитаю книги. Буду искать и думать. И никто не постучит в дверь, не позовет к начальнику».

2

Шахтный поезд мчится по наклонной с одуряющим грохотом. Андрей сидит в крайнем вагончике: одной рукой он вцепился в металлический поручень, другой поддерживает сумку с приборами. По бокам мелькают одинокие огоньки. В кромешной темноте теряются серебряные нити рельсов. «Карета» раскачивается, словно утлое суденышко при большом волнении моря.

Самарин смотрит в глубину «колодца». Там, как звездочки в просветах туч, мелькают лампочки. И кажется, нет у «колодца» дна.

— Задремал! — толкает Андрей сидящего рядом Костю Пивня. — Опять ночью работал?..

В отличие от Самарина, достававшего каской потолок вагончика, Пивень имел вид подростка. Обе руки он положил на сумку с приборами и всю дорогу дремлет. Москвич обладает непостижимой способностью спать в любой обстановке. Кажется, посади его на бешенного скакуна, он и на нем умудрится «прихватить» минуту.

Три месяца Пивень живет на шахте и каждый день спускается под землю. Самарину нравится московский «молчун». Со свойственной Андрею горячностью он готов был целиком вверить себя новому другу, но Костя, как казалось Самарину, не был расположен к чувствоизлиянию. Он всегда был рад Самарину, искал с ним встреч, ждал Андрея на шахте, но в обращении с Андреем был сдержан, даже немного суховат.

— Станция «Борейкино»!

Шахтеры выскакивали из вагончиков. Пивень и Самарин, придерживая на животе сумки с приборами, влились в поток горняков. Через небольшой штрек прошли в лаву Кузьмы Борейко.

В конце штрека засияла брешь, в которую один за другим ныряли горняки.

Комплексная угледобычная бригада Кузьмы Борейко была разбита на четыре смены, в каждой смене по двадцать пять человек. Сейчас заступала вторая смена. Шахтеры растеклись по лаве. Тянулась она на двести метров. Это был фронт бригады, ее боевой участок. Выработанное пространство по всей длине лавы крепили гидравлическими стойками. То там, то здесь, мигая фонарями, между стоек сновали рабочие очистного забоя.

Забойщики «устрашали» пласт оглушительной дробью отбойных молотков.

«Атаман» не любит ротозеев. Здесь он только одному человеку покорился — Кузьме Борейко. Кузьма ходит по стойкам вверх и вниз с одинаковой резвостью, ходит, не освещая места, куда ступает, не глядя под ноги. Горняки говорят бригадиру: «Ты, Кузьма, объездил «Атамана», но, гляди, нрав у него горяч».

Кузьма «маракует», как бы затащить в лаву струг и громыхнуть черта «зубьями дракона».

Завидев Пивня и Самарина, бригадир кричит:

— Эй, «научники», подь сюда!

«Научники» подходят.

— Вы, хлопцы, не обижайтесь, что я вас так кличу. Это я по–свойски, звиняйте. Посоветуйте мне, может, дурная думка в голову прет.

Борейко мешал русские слова с украинскими.

— Добру мы площадку вверху расчистили? Глянь! А если сюда моторы с барабанами установить? Что вы скажете, хлопцы? Вы ж, наука, все должны знать.

— Сколько вы сейчас угля даете? — спросил Самарин.

— Четыреста тонн за сутки.

— А струг две тысячи нарубит.

— Ага-а, к подъемной машине клонишь. Понимаю. Она, конечно, две тысячи не вытянет на–гора, но ведь вы с профессором Каировым гидроподъем налаживаете. Гидросистема, говорят, хоть десять тысяч из лавы вытянет.

— Установка гидроподъемника — журавль в небе. Она, как говорят в институте, «не идет». И вряд ли пойдет без надежной системы автоматики. Нужны автоматический смеситель и дозатор пульпы, регулятор работы насосных механизмов. А это под силу большой электронно–вычислительной машине. На шахте ее не поставишь. Слишком дорогое удовольствие.

— Тут нам Данчин про какой–то электронный диспетчер рассказывал, будто скоро мы его получим.

— Есть у нас Советчик диспетчера. Он решит многие задачи, но не все. Правда, москвичи хотят его порядком усилить, но что–то медленно поворачиваются.  Вот он — их главный представитель… — показал Андрей на Пивня. — С него спрашивайте.

— Так вы его, братцы, поскорее. На ударную вахту встаньте.

— Постараемся, — кивнул Самарин.

Борейко сдвинул на затылок светло–желтую каску, подаренную ему мозельскими шахтерами во время недавней туристской поездки во Францию, лихо откинул назад самоспасатель:

— А думку я свою не брошу! Не поможете автоматикой, так мы второй ствол пробьем. Был бы уголь.

Придерживаясь за стойки, Пивень и Самарин стали пробираться вглубь — туда, где кровля постепенно осыпалась. Костя и Андрей изучали «характер» кровли, устанавливали приборы в глубине выбранного пространства. Чем дальше от забоя, тем лучше. Почти километровая толща земной тверди повисла в пустоте и словно задумалась, сейчас ли опустить миллионы тонн или повременить немного. Тонкие пластинки слежавшегося за миллиарды лет сланца отделялись и падали вниз. То здесь, то там отваливалась глыба, и тогда, разбиваясь в мельчайшие частицы, стекали широкие рукава породы. Здесь кровля ни минуты не была спокойной.

Приборы прослушивали глубинные шумы, перепады давления. Самарин и Пивень записывали показания. Борейко был далеко, он потерял их из виду, и сегодня они не слышали его предостерегающих окриков. Пивень лез вперед. Вот он приблизился к самой дальней стойке, почти засыпанной породой, стал прилаживать очередной датчик информации.

Закончив установку прибора, Пивень присел на холмик. Тут же, упершись ногами в надломленный столбик, сидел Андрей.

— Датчиков скоро будет больше, — сказал Пивень Андрею. — В Москве недавно создали конструкторское бюро — специально по датчикам.

— Все равно их еще долго будет не хватать. В техническом мире как–то так нелепо получилось: механизмы приема информации развились быстрее и опередили систему сбора и подачи сигналов. И это не только у нас, но и во всех странах Запада. Но там раньше спохватились, создали большое семейство датчиков — и в машиностроении, и в металлургии, и во многих других отраслях промышленности. У нас же датчиков маловато. И наш диспетчер, если его удастся поставить на сверхчистые проводники, будет загружаться лишь частично.

Нет датчиков, и неоткуда их взять.

— Давно я лелею думку: разработать технические требования для нескольких рудничных датчиков. Ты, Андрей, поможешь мне?

— С удовольствием.

— Отлично. А теперь установим те, которые у нас имеются, например, вот этот: регистратор вредных примесей воздуха…

Пивень достал из сумки прибор, похожий на большой карманный фонарь, подался вглубь.

Самарин просветил кровлю, покачал головой:

— Опасно.

В дальней стороне кровля сильно провисла, «сорила» породу. Временами над головой раздавался глухой треск, и тогда Самарин инстинктивно съеживался. Выбирая положение поудобнее, он переходил с одного места на другое, посвечивая Пивню дорогу.

Кровля вдруг загудела многоголосо и протяжно: тр-р… шар-р… ррр…

— Назад! — крикнул Самарин, предчувствуя беду.

Но в тот же момент вверху раздался удар. Горячо и колко резануло Самарина в лицо. Потом налетела новая волна. Первой мыслью Андрея было: «Где Пивень?» Андрей попытался приподняться. Высвободил голову. И тут почувствовал нехватку воздуха. С усилием выдул пыль из носа. Но сверху, откуда–то сзади, порода осыпалась снова, забивая нос и глаза.

— Ого–го–о!..

Скорее он почувствовал хриплый, глухой звук собственного голоса, чем услышал его. И необыкновенно ясно и, как показалось Андрею, громко он проговорил:

— Обвал!.. Что с Пивнем?..

Затем с той же ясностью почувствовал тяжесть сдавившей его породы. «Почему земля горячая?» — спрашивал он себя.

Порода становилась все горячей и горячей.

3

— Костя, а, Кость! Ноги гудут? — Нет, успокоились.

— Значит, пошли на поправку.

— Пошли, куда ж им деваться. А ты, Андрей, спи. Врач приказал тебе больше спать.

Пивень отвернул лицо к окну, с силой зажмурил лаза. Ноги, ноги… Они пылают, как в огне. Жар разливается по всему телу и со звенящим шумом подступает к голове.

Костя не видел разбитых ног, он пришел в сознание на второй день после обвала. Узнал, как врачи и сестры боролись за его ноги. Шесть часов они стояли у операционного стола. В горячечной полутьме Пивень слышал обрывки фраз: «Обошлось без ампутации…»

…В палату вошло много людей, но видел он одного — старого врача с желтым одутловатым лицом. Врач был похож на Костину бабушку. И глаза у него, как у бабушки, были серые. Врач смотрел на Костю печально, как когда–то смотрела на него бабушка, если ему случалось простудиться и слечь в постель.

— Где Андрей? — спросил Костя.

Врачи расступились и показали на соседнюю койку. Взгляды друзей встретились. Они кивнули друг другу.

— Тебя сильно? — спросил Костя.

— Нет. Слегка, этак жамкнуло. Ты тоже поправишься.

Пивень перевел взгляд на врача. И наверное, в глазах у Кости был вопрос: «Ведь правда, поправлюсь?..» Врачи, как по команде, стали расходиться. Кто–то поправил на Косте одеяло, кто–то ватой вытер пот со лба. Ушла и «бабушка».

В палату вошла сестра. Сказала Андрею:

— Вас пришли навестить отец и Хапров Святополк Юрьевич.

Хапров — это художник. Он живет на квартире у отца — давно живет: он стал словно бы членом семьи Самариных.

Сестра посмотрела в записку…

— А еще… Каиров и Папиашвили.

Самарин поднялся на подушке. Хотел попросить, чтобы вначале пустили отца и Хапрова, но дверь палаты раскрылась, и в сопровождении врача вошли Каиров и Папиашвили.

Каиров шел к Андрею, а смотрел на Пивня. У него как–то смешно выступали из–под халата коленки, он осторожно шагал по ковровой дорожке.

Врач поставил у ног Самарина стул. Борис Ильич присел на него. Папиашвили остался за спиной Каирова. Похоже было на то, что оба они пришли в фотографию.

— Вам привет от всего института, — сказал Каиров. — Как вы себя чувствуете? — Что, болит? — спросил Папиашвили.

— Я легко отделался, помяло немного.

Андрей посмотрел на Костю. Он как бы хотел сказать: «Вот ему крепко досталось». И гости поняли его.

— Ничего, — сказал Самарин. — Поправится.

— Вчера я побывал на «Зеленодольской», смотрел ваш прибор, — заговорил Каиров, желая, видимо, подбодрить Андрея.

— Совнархоз приказал снять его, — равнодушно сказал Самарин.

— Что нам совнархоз! Мы даем оценку новой технике. Доведем, поддержим. Вы, ребята, поправляйтесь, а дела мы завернем такие, что…

— Я был в Москве, — сообщил Папиашвили, — в институте, где работает ваш… товарищ.

Он кивнул в сторону Пивня.

— И что там? — спросил Самарин.

— Схема на полупроводниках — дело далекой перспективы, но…

— Позвольте вас спросить, — приподнялся на локтях Пивень, — с кем это вы говорили в Москве?..

Костя был бледен. Влажно и горячечно блестели глаза. К нему подошла сестра и сказала:

— Успокойтесь. Вам нужно отдыхать.

— Я не знал… Извините… — заговорил Папиашвили в смущении, бросая на Пивня тревожные взгляды. Леон отошел от койки, стоял в углу палаты, не зная, что делать.

Каиров, глядя на Леона и укоризненно постукивая кулаком по лбу, прошептал:

— Он же не спал! Ай–яй–яй… Дернул вас леший!.. Вы, Андрей Фомич, не беспокойтесь. И ваш друг путь не тревожится. Пока будем внедрять обычную схему, а там дойдет очередь и до схемы москвичей. И приборчик АКУ усовершенствуем, и машинку доведем общими силами. А там, глядишь, и книжечка выйдет. Словом, все по порядку, каждому овощу свое время.

Сестра показала гостям на часы. И они стали прощаться.

Глава шестая

1

Для Каирова настали тревожные времена: Борис Ильич теперь только и думал о комиссии из Комитета. Он походил на капитана корабля, заметившего впереди по курсу подводные рифы. Команда пребывала в беспечности, никто из матросов не видит надвигающейся беды, но капитан заметил, капитан зорче всматривается вдаль, крепче сжимает в руках подзорную трубу — капитан встревожен.

Борис Ильич мысленно представляет членов комиссии, слышит вопросы: «Сколько лет строятся шахты на крутопадающих пластах?.. Какая задача ставилась перед лабораторией шахтной автоматики?.. Что вы сделали?.. Поедемте на шахты, посмотрим. И посчитаем. Да, да, посчитаем.

«Сколько денег потребила ваша лаборатория? Какова отдача?.. Наконец, вы сами… сколько потребили. И это посчитаем. А как же!.. Теперь время такое: все надо считать. Вы уж, Борис Ильич, не обессудьте. Не свои деньги считаем — государственные».

Чуткое ухо Каирова даже улавливало интонацию говорившего. То был голос спокойного человека, уверенного в себе и доброжелательного. Он произносит слова мягко и вкрадчиво, в них слышится нотка извинения и нежелания говорить неприятные вещи, да что поделаешь: служба!

В другой раз где–то вверху, словно в разверзнутом потолке, вдруг загремит голос академика Терпиморева: «Хватит, мил человек!..» Борис Ильич встрепенется в такую минуту, устремит взгляд за окно — туда, где напряженно–глухо шумит старая ветла…

Позвонил заместителю председателя совнархоза, ведавшему новой техникой, Горохову.

— Павел Павлович?.. Я все о том же, об электрониках… Приедете в институт? Очень хорошо. Так вы ко мне заходите. Буду вас ждать.

Каиров положил трубку и молодецки щелкнул пальцем. Горохов должен помочь, он непременно поможет Каирову.

Потирая руки, Борис Ильич подошел к двери, ведущей в комнату–салончик. Перед тем как ее открыть, еще раз щелкнул пальцами — при этом высоко вскинул руку и в такт пропел какой–то мотивчик. Каирову было еще и приятно сознавать, что к нему едет сам заместитель председателя совнархоза по науке, и легко от сознания своей силы. Горохов — ученик Каирова. Борис Ильич официально по общеинститутскому плану значился научным руководителем темы, над которой работает Горохов. Заместитель председателя хочет стать кандидатом наук — что ж, Каиров рад помочь хорошему человеку.

Вскоре в приемной раздался голос Горохова.

Борис Ильич застенчиво улыбался, выходя навстречу гостю, говорил какие–то малозначительные, бессвязные слова. И показывал место, подвигал кресло. Делал все это он с достоинством, без подобострастной суеты.

— Вот, посмотрите, авось пригодится, — сказал Каиров, пододвигая Горохову папку с чертежами, приготовленными для диссертации Горохова.

И откинулся на диване, чуть приподняв подбородок и сузив глаза, в которых гулял холодок покровительственного безразличия. Он хоть и старался для Горохова, хотя для него Горохов и был важной персоной, но Каиров знал и другое: совнархоз дышит на ладан, скоро его расформируют, а вместо него в Степнянске организуется республиканское министерство. И еще одно обстоятельство было известно Каирову: Горохов лелеял мечту стать заместителем министра, которому бы подчинили науку, а для этого ему нужна диссертация. Обо всем этом думал Борис Ильич, разглядывая тонкие, почти женские черты лица Горохова, склонившегося над чертежами.

— Да тут целый каталог современных устройств, — сказал Горохов, разводя руками и едва сдерживая радость. Во взгляде его серых спокойных глаз Каиров читал неподдельную благодарность.

— Я вам обязан, — продолжал Горохов, — не знаю, чем…

— Ничем, — перебил Каиров, — одна лишь просьба: быстрее компонуйте диссертацию, представляйте на научный совет. Теперь же марш домой и садитесь за письменный стол.

Борис Ильич фамильярно взял Горохова за локоть, поднял его с кресла. И так же фамильярно, по–свойски стал подталкивать к двери, приговаривая:

— Не стану раскрывать карт, но сейчас самый момент преуспеть вам в науке. Потом, потом расскажу подробности.

Горохов не сопротивлялся; сунув под мышку папку, он покорно пятился к двери, признательно кивал Каирову, на ходу пожимал ему руку. Он был высок, тонок, седая шевелюра придавала лицу интеллигентный вид. Он уже выходил из кабинета, когда Каиров, взяв его за рукав, воскликнул:

— Ба, Павел Павлович!.. Чуть не забыл: как решили с электроникой?..

Горохов остановился в удивлении, не понимая, о чем речь.

— Давайте закроем электронику, — продолжал Каиров, делая вид, что собеседник все понимает. — Реле утечки мы довели… Слышали, наверное, про АКУ?..

Горохов кивал головой: конечно, он слышал про АКУ.

— Электронный бухгалтер в двух трестах установили…

Горохов и эту фразу сопроводил кивком головы. Но потом, словно спохватившись, спросил:

— А как машина Самарина?

— В сущности, машина готова… На обычных материалах. Мы бы давно ее сдали, да москвичи у нас на шее повисли. Они все продолжают опыты с новыми материалами. Ну, а мы… сами понимаете: солидарность и взаимовыручка. Придерживаем сдачу, чтобы дать им возможность закончить опыты.

Горохов хотел возразить, сказать, что вопрос этот надо подработать, изучить, что он вызовет Самарина и поговорит с ним, но тут же решил, что не станет огорчать Каирова недоверием.

— Вам виднее, Борис Ильич. Раз говорите исключить — исключим. Подготовьте проект документа за моей подписью.

Каиров признательно развел руками, наклонил голову. Горохов еще раз кивнул ему и вышел.

Борис Ильич, оставшись один, хлопнул в ладони и быстро зашагал по кабинету. Он сейчас походил на человека, с плеч которого свалилась гора. Наиболее опасный риф позади, он теперь любой комиссии может сказать: «Работы по электронике закончены. Вот и директива совнархоза. И, как видите: все в порядке, никаких претензий…» Была и еще одна причина радоваться: из института уйдет Самарин. Книга выйдет без него, может быть, Самарин и не увидит ее. А если и увидит — не страшно. Поднимет шум?.. Что ж, не страшно. Пусть шумит. Одно дело, когда шумит сотрудник института, помощник в делах, и совсем другое, если шумит человек с улицы. К тому же нет у него рукописей. Наоборот, там все переписано его, Каирова, рукой и рукой Папиашвили. А Леон претензий не предъявит. У них свои счеты.

Раздались частые телефонные звонки. «Междугородная», — подумал Борис Ильич, снимая трубку.

Звонил из Москвы Леон Папиашвили. Он был отправлен туда по делам книги.

— Дорогой Борис Ильич!.. Поздравляю с успехом. Ба–аль–шим-пребольшим!.. Рукопись пошла с колес. Через неделю будет верстка. Забираю и — в Степнянск. Говорите спасибо товарищу Соловью. Звоню из его кабинета.

Сообщение Леона окончательно вывело Каирова из состояния тревоги. Море прояснилось, в небе засветило солнце.

2

Самарин не удивился приказу о роспуске группы электроников. Наверное, он бы не смог объяснить всех обстоятельств, побудивших Каирова принять такую меру, но сердцем, всем своим нутром Андрей чувствовал здесь себя чужим, ненужным. Здесь все торопились и чего–то боялись, небольшой коллектив ученых и инженеров напоминал Андрею пожарную команду. Пожара не было, а на лицах играли отблески пламени. В коридорах бегали рысью, за дверью кабинетов, опасливо поглядывая по сторонам, тревожно шептались. На языке у всех был Каиров. О нем говорили, на него смотрели, его провожали и встречали. Слова «Борис Ильич» и «Каиров» перемежались с другими, такими же привычными: «гидроподъем», «автоматика», «электроника».

В первые дни после создания группы электроников в незатейливую вязь привычных слов стало вплетаться новое: «самаринцы». Но звучало оно недолго. Скоро о нем забыли, как забывают о мимолетном, малозначащем эпизоде.

Все тут жили какими–то своими, недоступными для постороннего взора интересами.

Слабые натуры равнодушие окружающих обижает и злит. Самарин и не заметил бы безразличия, но беда в другом: его все больше стали отвлекать от главного занятия. Ежедневно проводились совещания, то внутри лаборатории, то общеинститутские — продолжались они по два, а порой и по три часа. А то Каиров или Папиашвили дадут частное поручение, подсунут папку «исходящих» или «входящих».

В день, когда из кабинета Каирова вынесли папку с проектом приказа о роспуске группы электроников, Самарин как будто бы даже почувствовал облегчение. Он уже знал о намерении столичного института пригласить его на работу. К тому же Андрей настроился на преддипломный отпуск. И был рад возможности поработать самостоятельно — так, чтобы никто ему не мешал, не отвлекал от дела. У него зачесались руки. Захотелось схватить в охапку разбросанные по верстаку чертежи, узлы, детальки и — домой! Вернее, в дом старика–отца. Там есть сарай — Андрей сделает из него мастерскую, наконец, там окраина города, никто не будет ему мешать.

Бритько и Кантышев, не заходя к себе в цех, пришли в институт. Как ни старался Андрей подбодрить их, они не поддавались его спокойствию. С присущей молодости горячностью считали роспуск группы электроников преступлением.

По распоряжению Каирова они давно закончили монтаж «модернизированного» АКУ — того, что в свое время сняли на «Зеленодольской». Ничего в приборе не исправляли, а только два рычажка заменили кнопками включения да панельную доску поставили заводскую. И хотели отвезти на шахту, но Каиров не давал приказа. Не знали ребята, что скромному самаринскому АКУ отводилась роль едва ли не главного козыря в предстоящей игре Каирова с московской комиссией.

— Как аспирантура? — спросил Андрей Кантышева.

— А он ее бросил! — ответил за друга Бритько.

— Не лезь ты, Петро, куда не просят!

Но Бритько продолжал:

— Написал в Киев профессору, сослался на занятость…

— Профессор звонил мне на квартиру. Ты же не знаешь, о чем мы договорились!..

— Не дури, Саня! — строго сказал Андрей. — Аспирантуру кончай. И диссертацию двигай. Нельзя нам ходить в неучах.

Андрей сказал «нам», имея в виду и себя, свою задолженность по институту. Он сдал все экзамены за пятый курс, но к диплому еще не приступал. И не знал, когда приступит. Втайне опасался, что черед до диплома дойдет не скоро. Теперь он все больше времени посвящал опытам москвичей: выполнял их письменные задания, проверял, испытывал все, что ему присылал Пивень (ноги у него поправились, но не настолько, чтобы он мог приехать в Степнянск). И выписывал литературу по сверхчистым проводникам, уходил с головой в теорию.

— Как же мы теперь? — сказал вдруг Кантышев.

— Что как? — встрепенулся Андрей. И тут же заговорил громко, с искренней веселостью: — Да вы, как я погляжу, носы повесили. С чего бы это?.. Нет никаких причин огорчаться. Вы пока работайте на своих местах, а я возьму положенный мне отпуск для подготовки диплома. Ну, а потом снова примемся за дело. Теперь уж будем работать с москвичами.

Глава седьмая

1

К отцу на окраину города Самарин отправился пешком. Впереди по аллее в полумраке раннего вечера он увидел своего старика. В валенках и щегольской дубленой шубе он шел по свежевыпавшему снежку, держа за ремешок кудлатую белую собачонку. Самарин хотел окликнуть отца, но как раз в этот момент сзади раздались шаги и незнакомый женский голосок пропел:

— Здравствуйте, Андрей Фомич. Давненько в наших краях не бывали.

В свете фонаря Самарин разглядел лицо незнакомки. Оно показалось ему юным и красивым. Кивнул женщине, сказал:

— Добрый вечер.

Про себя подумал: «Она меня знает, а я не припомню. Должно быть, в школе одной учились».

Здесь, на окраине, свои законы. В них есть что–то от старины: патриархальная благость и дух людской солидарности.

Он еще подумал: «Жизнерадостная».

Не желая навязываться в попутчики, незнакомка прибавила шагу и обогнала Самарина. Андрей Фомич глядел ей вслед, представлял, как она сейчас поравняется со стариком, поклонится ему и степенно проследует дальше. Старика Самарина знал весь город. Сорок лет простоял Фома Амвросьевич у мартена, сорок долгих, горячих лет. И неизвестно, когда бы вышел на пенсию, если бы однажды не упал во время завалки и не повредил ногу.

Андрей решил не догонять отца, шел по улице медленно, предавался воспоминаниям детства.

Подойдя к калитке родного дома, остановился. Сквозь голые ветки сада видел окно гостиной, за тюлевой занавеской маячил силуэт Хапрова — старого художника, недавно вернувшегося из Англии, где жил в эмиграции. Поселился он с семьей в Москве, но дома не сидит. Ездит, душа цыганская, по стране. «Перед смертью хочу наглядеться на Россию, — говорит. Ищет сюжеты, изучает жизнь. И пьет понемногу. Однако же рисует Хапров отменно. И работает много, исступленно. Когда, бывало, ни придет Андрей в родительский дом, Хапров рисует. На этот раз художник тоже работал. Нахохлившийся, взъерошенный, он держал в руках кисть и, словно фехтовальщик, то порывался вперед, нанося удары по холсту, то отстранялся, застывая в напряженной позе.

Андрей вошел в залитый синеватой мглой сад, направился к дровяному сараю. Летом аккуратные кирпичные постройки утопали в цветах, теперь снег лежал ровным слоем по всей усадьбе. Фома Амвросьевич убрал его лишь на тропинках и небольших площадках перед домом, сараем и погребом. Умиротворяющая тишина властвовала здесь повсюду: таилась между окаменевшими ветками, висела на заснеженном заборе, на крышах, трубах. Здесь все было знакомо с детства, все дорого и мило сердцу Андрея.

В сарае Андрей включил электрический свет. Тут была оборудована небольшая мастерская — она же и столярная, и слесарная.

— Эй, в сарае!.. Кто там?..

— Это я, папа.

Вышел навстречу отцу:

— Здравствуй, папа!

— Вспомнил отца, — недовольным голосом проговорил старик. — Дело, что ль, какое есть?

— А так, без дела, уж и не заходи в родной ом? Самарин обнял отца, поцеловал в щеку. Старик продолжал ворчать:

— Не больно ты без дела–то заходишь. Когда мать, покойница, жива была, нет–нет да, бывало, заглянешь. А уж потом… по праздникам да в день именин.

— Ну, ну, не бранись, отец, ты ведь знаешь, что, кроме тебя, у меня на свете никого и нет. Андрей подумал о Марии, грустно подумал, с тоской.

— Жениться пора, — сказал отец, словно бы угадывая его тайные мысли. — Ишь, на висках седина как высветлилась. Пойдем в дом.

Андрей молчал.

Вошли в его комнату: здесь все было так, как и пять лет назад, когда Андрей — единственное чадо Самариных — ушел в студенческое общежитие, чтобы «не тратить время на ходьбу». Узкая железная кровать, этажерка с книгами да неказистый стол у окна. Из–под кровати выглядывает коврик из кроличьих шкурок — водил когда–то кроликов Андрей Самарин. В студенческие годы он бывал в своем детском гнезде временами: когда месяц поживет, в другой раз — неделю, а случалось — одну ночь переспит. Когда же получил комнату в центре города, и совсем стал редко бывать у родителей.

— Я поживу в своей келье.

Старик пожал плечами, про себя подумал: «Твоя воля. Однако что–то с тобой неладно, парень…» Но сказал другое:

— Живи на здоровье. Ужин приготовить?

— Не надо, папа. Ты обо мне не беспокойся. Хапров–то как, не надоел тебе?

— В душу пораненный человек, а так ничего. Пусть живет. Все нам с Пушком веселее.

Зашел к Хапрову.

— Не помешаю, Святополк Юрьевич?

— А-а… Самарин–младший!.. Наоборот, расскажите, как вы там в двадцатом веке поживаете?.. Я, как видите, в прошлую эру перебрался. Героев русских былин оживляю. Писал мартеновскую бригаду, да бросил. Пульс времени не уловлю. Ускользает.

— Выходит, старина–то легче дается.

— Тоже не вдруг! Иной раз кажется, что в старину и небо ярче было и трава зеленее. А порой из глубины воображения туман какой–то лезет. А то горизонт начнет полыхать багрянцем — зори, закаты, огни. Вот и теперь, никак не могу одолеть вон тот оранжевый размыв: мне нужно грусть напустить, а он пламенем пышет. Словно пожар!.. Что–то вы сегодня невеселый, Андрей Фомич, что–то смущены, взволнованы. Пустяки все! Не поддавайтесь ритму жизни, не торопитесь. Ныне все торопятся куда–то. Англия на что уж степенность блюла да размеренность всякую, а и то нынче галопом понесла. Не торопитесь, молодой человек, живите в свое удовольствие. Берите с меня, старика, пример. Мне вон жена письма шлет, возвращаться в Москву велит, а я живу себе в Степнянске да поживаю. Теперь вот зиму настоящую дождаться хочу. Какая она, зима, в степном краю?.. Смотреть буду и на холст переносить. Сюжеты у меня древние, а зима–то во все времена одинаковая.

— Сообщали по радио, Святополк Юрьевич, что картины ваши в Москве на выставке показывают.

Хапров не слушал Самарина.

— Да вот с театром местным меня черт попутал. Подрядился им спектакль оформить, а там режиссер есть такой — Кассис, так он мне всю душу вымотал. Требует какой–то архисовременности, а какой — сам не знает.

— А может, он верно требует?

— Вот–вот. Все так говорят: может, правы они? Ведь за новизну формы бьются. Новаторы! А новатор всегда прав. Разве не так у вас в институте: новатор — так ему и дорога. А что этот новатор, простите за выражение, шарлатан отъявленный — до этого никому дела нет. Вот хотя бы и Кассис. Подбил он меня «Остров Афродиты» оформлять — спектакль о героях греческого сопротивления. Не хотел я браться, но уговорил, проклятый, упросил, уластил. Ну и взялся я. Набросал эскизы — показываю ему. А он смотрит и говорит: «Как собираетесь трактовать?» Ну я, понятное дело, насторожился — сейчас, думаю, начнет развивать свои «новаторские» идеи. «Как вы, — говорит, — понимаете современную трагедию?» «Как и следует ее понимать», — отвечаю Кассису. Трагедия как трагедия: безысходная судьба, тупик, смерть. Но смерть не случайная, не от камня, упавшего с крыши, — герой погибает в борьбе с силами, которых он не может победить. А потому его гибель должна быть окрашена героикой борьбы, вдохновлять, сеять веру. Смерть героическая звучит призывом к борьбе. Словом, Данко Горького, Катерина Островского… «Вы не поняли моего замысла, — сказал мне Кассис. — Вы мне что — лозунги, да? Декларации, да? Нет, ничего подобного нам не нужно. Нам нужны символы. Поймите меня как художника. Я хочу поставить современную трагедию! Смерть так смерть, а не буффонада. Герой страдает, и зритель должен страдать, герой умирает — пусть зритель плачет. Хватит знамен и шествий с высоко поднятой головой. Герои тоже люди. Никто из них не умирает, улыбаясь». «Однако должен быть какой–то настрой, — возражаю Кассису. — Художественное осмысление факта. Что–то мы должны осудить, что–то утвердить. По–моему, в этом задача искусства». «Шекспир не думал о задачах, создавая свои нетленные творения. Словом, лейтмотив моего спектакля — страдание. Обнажим и покажем жизнь, какой она есть!»

— Оригинал, ваш Кассис, — Сказал Самарин.

— Обнажать все умеют. Кто нам объяснит жизнь? Хапров сделал несколько мазков, бросил кисть, пошел на кухню. Достал из холодильника вина, разлил по рюмкам.

— Я вижу перед собой героев–антифашистов, людей, идущих на смерть ради своих идеалов. А он говорит: страдание. Они страдали, да! Но не страдание главное. Борьба! — вот смысл их жизни и смерти. Я нарисовал мать погибшего героя: идет она в черной шали на фоне багрового пламени. Но Кассис говорит: «Убрать пламя!.. Пусть останется только один черный цвет».

За портьерой раздался простуженный бас Самарина–старшего:

— Бросьте вы своего Кассира, Святополк Юрьевич. Дался он вам. Картины ваши, слава богу, в ходу, недавно Третьяковка два полотна купила — чего же вам?.. Бросьте о нем! Надоел.

Самарин–старший носил дорогие костюмы, часто брился, усиленно чесал ежик на голове. Боялся, как бы про него не сказали: «Опустился Самарин».

— Садись, живописец. Потом облака свои домалюешь.

Обращаясь к сыну, продолжал:

— Все уши прожужжал мне проклятым кассиром.

— Кассисом, а не кассиром, — поправил Хапров.

— Все равно, — сказал Фома Амвросиевич. И чего там держали такую шельму. Я вот говорю Юрьевичу: ну–ка, заведись такой хлюст в мартеновской бригаде! Мы бы ему живо бока обломали.

Андрей налил себе грузинского вина. Холодная влага выжала из хрустального фужера дымчатую изморось. Покручивая пальцами фужер, вспомнил, как на сцене однажды, после финальной картины, появился Кассис. Кланялся зрителям, отечески представлял артистов. И внешним видом, и манерой говорить он удивительно напоминал Каирова.

«А теперь — отставили…»

Андрей пытался представить Каирова в положении отстраненного от должности и не мог. Слишком невероятной, нелепой казалась эта мысль. На Каирове все держится, о нем только и говорят, его именем все заполнено в институте. Вот умер директор Шатилов. Повздыхали, поохали и забыли. Сейчас его обязанности исполняет заместитель. И — ничего. Кажется, так и надо. Не будет директора год или два — никто не заметит. Но Каиров… тут дело другое. Без него нет лаборатории, нет института. Так думает Папиашвили, Пришельцева, так думают многие. Случись что с Каировым, и все они всплеснут руками: «Как же теперь будет? Куда же мы теперь?» И всех остальных постигнет растерянность…

Но может быть, то же самое произошло в театре? Вот бы расспросить Марию…

— Мне бы беленькой! — тихонько просил у старика Хапров. — Фома Амвросьевич, ну дайте же мне беленькой.

Фоме Амвросиевичу не хотелось давать художнику водку, но, уступив просьбе, он сходил на кухню, принес столичную.

— Андрей Фомич, бросьте вы свои научные думы. Выпьем по одной. Ну вот. Так–то веселее. Помните, как у Сергея Есенина:

Казаться улыбчивым и простым —

Самое высшее в мире искусство.

— Люблю Есенина! — восклицал художник после третьей или четвертой рюмки. — «Черного человека» люблю. Тут вся душа есенинская, его тоска и боль. Читал, Фома Амвросьевич, «Черного человека»?..

— Есенин вроде бы про деревню писал, — робко заметил Фома Амвросьевич, нанизывая на вилку грибки собственного засола.

— Про деревню, Фома Амвросьевич, про деревню, — согласился Хапров и положил руку на плечо старика. — Про деревню и про душу. Про нашу душу, русскую. Вы вот тоже русский человек, а душу свою не знаете. Надобно, наверное, в Лондон укатить и оттуда на матушку Россию взглянуть, тогда ее оценишь и поймешь. Мой отец, когда, бывало, выпьет, разгладит лопату–бороду и запоет:

Трансва–а–аль, Трансв–а–аль, страна моя,

Горишь ты вся в огне.

Пел про Трансваль, а думал о России. Любил он Россию. И чем дальше мы были от нее — жили в Лондоне, в эмиграции, — тем больше он тосковал по родине. Граф был мой отец, эмигрант. Но где бы он ни жил — речь в доме позволял только русскую.

— Когда он помер–то? — спросил старик.

— В 1947 году. В завещании оставил мне записку: поезжай, мол, на родину, век доживай в России.

Самарин, слушая Хапрова, на минуту отвлекся от своих невеселых мыслей. Он знал историю художника, но каждый раз с большой охотой слушал его рассказ о жизни в эмиграции. Многое из того, что при первом знакомстве с художником казалось в нем наигранным и несерьезным, впоследствии получило иную окраску, стало понятным и естественным. Хапров как бы прожил две жизни: одну на чужбине, другую — в родной стране. В нем, как и следовало ожидать, боролись предрассудки и привычки совершенно противоположные, имеющие разную природу происхождения.

Самарин простился и пошел к себе в комнату. Посмотрелся в зеркальце, прикрепленное еще в школьные годы над книжной этажеркой; едва заметная седина светилась в его висках; под глазами кустились венчики морщинок — мелких, стариковски безжизненных и бесцветных. Две глубоких складки залегли на щеках.

Забравшись в холодную постель и подложив руку под голову, Самарин лежал на спине и смотрел в окно. Бледная синева недвижно стояла в небе, кусочек которого он видел поверх занавески. Ветра не было совершенно, черные ветки орешника, сплетясь в причудливый клубок, тянули к окну тонкие щупальцы, точно просились в комнату погреться.

Сердце ныло, и мысли являлись тревожные, мелькали и тут же пропадали, словно импульсы электрического тока. И чтобы как–нибудь прогнать образ Марии, растворить его, затушевать, Самарин заставлял себя думать о делах, о том, как он использует время, отпущенное ему на подготовку диплома.

Глава восьмая

Чем крупнее дичь, тем сильнее нужен заряд. Вот если бы статью о Каирове написал академик или, на крайний случай, какой–нибудь лауреат?.. Но где взять такого автора?..

И тогда Женя Сыч вспомнил о Кургане — писателе, живущем в Степнянске. Курган когда–то работал в ГорНИИ. Наверняка он знает и Каирова. «Напишем статью с ним вместе, — решил Сыч. — То–то будет выстрел!..»

Вечером Сыч стоял у двери с надписью «Писатель Ф. А. Курган» и нажимал кнопку звонка. Тишина за дверью долго не нарушалась, но вот послышались мягкие шаги по коврам. И смолкли на почтительном расстоянии от двери.

— Кто там? — спросил женский голос.

— К Феликсу Архиповичу, скажите ему, пожалуйста…

— А, старик! — отозвался в глубине коридора Курган. — Аличка, проведи его в кабинет. Это Евгений Сыч, из газеты.

Квартира у Архипыча большая: окна выходят на центральный проспект, балкон — на городскую площадь. А если из окна посмотреть вдаль, то там в дымке увидишь панораму шахтерских поселков. В правой стороне стоят трубы металлургического завода, громоздятся домны, а еще правее, теряясь в мареве, маячат силуэты двух телевизионных вышек.

Архипыч сидит в кожаном старинном кресле, он только что отдыхал: разомлел, говорит вяло и все время поглядывает на диван, где разбросаны думки и шерстяной старый плед. Сыч вспомнил оброненную кем–то фразу: «От трех до шести Архипыч отдыхает». Украдкой Женя взглянул на часы: без четверти шесть. Пока обменивались обычными для такого момента фразами, гость оглядывал кабинет: книги, книги… Вместо письменного стола — конторка из красного дерева. Медный атлант держал в руке серебряный подсвечник, а выше, на столе, — портрет Антона Лободы — первооткрывателя Степнянского угольного месторождения. Ему Архипыч посвятил почти все свои исторические рассказы и повести. А недавно на основе своих прежних книг и брошюр написал роман. Книга толстая, в двух частях. Теперь Архипыч, как говорят остряки–журналисты, пишет третий том: «Лобода и водородная бомба».

— Лободу вы открыли людям, — говорил Сыч, стоя возле шкафа и листая книгу. — Ведь до вас его мало кто знал.

— Всякое открытие сопряжено с риском, — позевывая, отвечал Архипыч. — Проще, конечно, тиснуть брошюру о Тарханове. Тарханов — столп, герой гражданской войны. Исписан вдоль и поперек. А ты попробуй вот так, как я: целину подними.

Архипыч говорил вяло, но легко, не утруждая себя поисками точных, весомых слов. Он как бы делал разбег, «пристреливался» к серьезной беседе и для этого изучал гостя.

— Писатель–историк должен знать детали, тогда он может писать интересно. Ты вот на Сладком озере был. А знаешь ли, что проездом из станицы Луганской в Москву Лобода купался в этом озере и залечил в нем «струпья на теле холопьем»?..

Архипыч с видом победителя откинулся в кресле. В его маслянисто–серых глазах вспыхнул огонек задора, молодецкой удали.

— И что же?

— Как что?.. Представляешь, как засветится образ от такой детали!.. Помнишь, у Чехова: стеклышко бутылки на плотине, и — картина. Деталь — она, брат, как драгоценный камень.

Евгений листал роман о Лободе. Что ни страница, то документы, циркуляры, протоколы дознаний.

— Где вы их брали? — Кого? — Документы.

— А-а… В архивах. Из Каменки, станицы Луганской, из Тынянова шлют. Я, брат, люблю документальность. Красоту характеров моих героев, благородство их душ хочу доказывать свидетельствами современников. Мало ли что может наговорить писатель, но документ не соврет, документ–истина. Попробуй опровергни протокол таможенного чиновника о смертной драке, которая «…имела быть между Лободой и двумя лихоимцами, коварством и побоями желавшими отбить мешок с горючим камнем у царева человека Антона…».

Пусть знает молодежь, как подвижнически благородны и сильны духом были наши деды и прадеды. Вам это полезно будет. У вас, молодых, притупилось понятие о таких вещах, как мужество и честь. Рыцарские чувства вам неведомы. Если бы даже милиция разрешила дуэли, вы не скрестите шпагу с обидчиком, не вызовете на дуэль оскорбителя. Рационализм века измельчает души. А это плохо, это, брат, никуда не годится.

Сыч слушал. Архипыч воодушевлялся:

— Во всем теперь ищут здравый смысл и расчет. Трезвость ума согнула спины, словно сорняк на поле, расцвели угодничество, скрытность, лицемерие. О том, кого прежде называли плутом, мы теперь говорим: «Дипломат». И не поймешь, чего тут больше, уважения или порицания. Человека, дерзнувшего сказать людям правду в глаза, тотчас упрекнем в запальчивости, назовем несерьезным. И хода такому нет. Ни веры, ни почтения. Зато уж тихому, тишайшему — дорога! Как же! Такой не вспылит, не наделает лишнего шума. Очень они удобны для начальников, тишайшие!.. Только вот государство при них остается в накладе.

Сыч было хотел заговорить о статье, но Архипыч его перебил:

— Теперь вы понимаете, какие идеалы хочу я посеять в ваших молодецких головушках?..

Зазвонил телефон. Архипыч нехотя взял трубку.

— Кто говорит?.. А-а, директор музея. Приветствую, Леонид Максимович. Для Лободы зал отвели? Хорошо. Приду. Без меня не оформляйте. Напутаете.

В голосе Архипыча слышалась уверенность. Музей, Лобода… — тут он был хозяин.

Курган прошелся по просторному кабинету, взмахнул театрально рукой:

— Завидую тебе, старик, по–хорошему завидую. Ты правильно начинаешь. В гуще жизни, всегда в бегах, заботах. Спартанская жизнь у тебя, здоровая. Только не будь статистом. Читателю надоела трескотня цифр, тонны угля, окоты, опоросы. Душа истосковалась по живому слову. Люди хотят знать, что хорошо и что плохо в наше время. Все говорят о передовой морали, высокой нравственности, о нормах поведения, но какая она — эта норма? Какая мораль, какая нравственность?.. Глупо же думать, что человек воспитается сам по себе. Нет–нет, все надо рассказывать людям, растолковывать. Мораль — она, как и все на свете, по законам диалектики развивается. Ах, как много еще нами недопонято, недоосмыслено, непроработано нашим умом!.. Добро бы знаний не хватало, а то ведь кого ни возьми из пишущей братии — на лацкане пиджака ромбик висит: то университетский, то инженерный, а то еще какой–нибудь. Вот что обидно — ученые все!

— Вы вот говорите о газете, — оживился Сыч, — а я подумал: хорошо бы Архипычу громыхнуть статьей. И тема есть подходящая: Каирова разделать.

— Каирова, говоришь? Это за что же?.. Впрочем, грехов у него немало. Но его голыми руками не возьмешь. Нужны факты и факты. На него, как на медведя, — с рогатиной нужно идти.

— Факты полгода собираю. Важно, чтобы автор статьи был авторитетным. Так что, Архипыч, по рукам!..

Архипыч не сразу согласился написать статью. Дважды или трижды заходила в комнату Алиса Петровна, метала на мужа тревожные взгляды, но Евгений не придал им значения.

Сыча пригласили обедать. За столом Женя «выкладывал» факты, обговаривал конкретные аспекты статьи, а хозяйка все так же бросала на мужа косые взгляды.

Провожая Сыча, Архипыч сказал:

— Задал ты мне, старик, задачу. Лаборатория автоматики — это институт, а институт — честь совнархоза. Тут ворошить опасно. Ну да ладно, давай напишем.

Глава девятая

1

Соловей поужинал, принял душ, когда в коридоре часто и прерывисто зазвонил телефон.

— Рома, тебя из Степнянска! — позвала жена.

К телефону шел не торопясь, по пути машинально завязывая шелковый шнурок пижамной куртки.

— Боря, ты?.. Привет, дорогой, привет. А? Что там с тобой стряслось? Почему твой голос так дрожит… Ну вот, я так и думал, я знал: с тобой непременно должно было что–нибудь случиться.

Софья Григорьевна тихонько раскрыла дверь кухни, прислушалась. Из Степнянска мог звонить только Каиров. Зачем ему понадобился Рома?..

— Академик болен, — кричал в трубку Соловей. — Второй месяц он лежит… Написать опровержение в редакцию? Не могу, дорогой, болен академик. А? Мне подписать? Я, слава богу, не академик. Моя подпись… А? Позвонить? Это можно. Конечно, из канцелярии академика. Да, да, так и скажу: его помощник.

Закончив разговор, Соловей с сердцем бросил трубку. Сделал несколько шагов по коридору, заглянул на кухню и снова прошелся по коридору.

— Ты хотел мне что–нибудь сказать? — вышла Софья Григорьевна из кухни. Она держала в руках стакан с кефиром.

— Я всегда говорил, что не надо взлетать высоко. Каиров взлетел слишком высоко. Я знаю, что это такое. Я еще в детстве, когда мне было двенадцать лет, поднимался на вышку городской купальни. Снизу на тебя все смотрят, внизу галдят: прыгнет или не прыгнет? А что, если сорвется — вот будет потеха! Но это еще не главное. Там, вверху, существует зависимость: чем выше, тем меньше места. Вот что важно. Каждый хочет примоститься поудобнее, покрепче схватиться за поручни. Кому хочется лететь с большой высоты?..

— Рома, ты говоришь загадками. Борис Ильич не занимает чужого места, он известный в научных кругах человек.

— Вот–вот, известный. О! Он очень известный! Рома развел руками, словно хотел сказать: «Его знает весь мир». И продолжал:

— Но спросите вы у меня, какой он ученый!..

— Рома, ты несправедлив к Каирову. Борис Ильич наш приятель.

— Знаю, знаю — не волнуйся. Мне просто противно, когда человек слишком не похож на себя. В другой раз я и сам себе становлюсь противен. Но я честен, не надеваю маски и не дурачу людей. Все знают, чего хочет Соловей и чего он стоит. Я тоже это знаю и не лезу в облака. Я помощник, и это моя профессия. Он думает, что я неудачник и дурак. Да, да, да!.. — остановил Соловей жену, пытавшуюся ему возразить. — Люди, подобные Каирову, высоко задирают нос. Они слишком рано начинают верить в свое превосходство над всеми другими. Получают должности, звания и тотчас забывают, какими путями они это сделали. Я знаю многих Каировых, и все они такие. Ну ничего, пусть Рома для них неудачник. Когда им припекает одно место, они бегут к Роме. Все бегут, все!.. Каиров даже мне говорит одно, а думает другое. Рома Соловей для него неудачник, Рома Соловей неуч. А как только припечет — Рома, помоги!..

— Но ты не откажешь Каирову в помощи, — заговорила Софья Григорьевна, — ив голосе ее слышалась просьба. Она осторожно поставила кефир на тумбочку возле койки мужа. — Вы так давно с ним знакомы.

Соловей с усилием улыбнулся, нежно похлопал жену по щеке. Потом чинно, не торопясь лег в постель. Софья Григорьевна поправила под головой мужа подушку, дернула включатель ночного бра и тихо удалилась в комнату, где спал ее Мишенька.

Утром, собираясь на службу, Соловей не вспомнил о Каирове, будто и не было звонка из Степнянска, но едва пришел в Комитет, тотчас же позвонил редактору степнянской газеты.

Со Степнянском соединили тут же. Редактор долго не мог понять, кто с ним говорит.

— Государственный Комитет! — кричал Соловей в трубку. — Ну да, я помощник председателя. Недовольны статьей о Каирове. Как вы могли пропустить?.. Будем писать опровержение. Подождать? Можно и подождать. Только вы там построже накажите клеветников и дайте опровержение. А как же? Ошельмовали крупного ученого, оскорбили…

Редактор сбивчиво, путано говорил что–то в свое оправдание. Соловей не церемонился.

— Ладно, — сказал Соловей. — Подождем неделю, а гам пеняйте на себя.

И повесил трубку.

2

Редактор областной газеты Василий Григорьевич Бузылев читал гранки статей. Как всегда в утренние часы, он читал статьи очередного номера. И что бы ни случилось в редакции, в Степнянске, в целом мире, он должен был читать мокрые, пахнущие типографской краской полосы. Газета, как время, ждать не может.

Читал, а на душе у него скребли кошки. В ушах еще стоял нагловатый сиплый голосок Соловья. Представлялось, как этот же Соловей звонит секретарю обкома. «Ошельмовали крупного ученого. Накажите клеветников…»

Секретарь обкома — человек новый. Как бы не хотел редактор, чтобы в ушах нового секретаря раздалась трель московского Соловья.

Редактор в нетерпении подвинулся в кресле, сел на самый краешек, будто спинка кресла была испачкана чем–то липким.

Василий Григорьевич никогда не торопился принимать решений. Не шумел, не злился, никого не распекал. Но» тот, кто давно с ним работает, научился угадывать его тайные мысли.

Обычно Бузылев сидит в своем кабинете и читает полосы. Стол у него большой, удобный, с двумя львами на тумбах. Львы устрашающе раскрыли пасти. Впрочем, никто из сотрудников их не боится. На львов даже не смотрят; каждый, кто заходит в кабинет, ждет, когда редактор поднимет глаза. Но редактор не всякого удостаивает взглядом, чаще всего сотрудник стоит, а Бузылев продолжает читать. Однако это не значит, что редактор не видит вошедшего. Нет, он все видит, он даже думает о человеке, стоящем перед ним, соображает, зачем к нему пришел человек. И при этом всегда говорит какие–то слова. Рука с карандашом бойко бежит по строчкам, иногда задержится, зачеркнет слово или поставит на полях птичку, но затем снова прыгает по заголовкам, линейкам, заставкам.

Редактор покачивает головой, говорит: «Ну статьи, ну статьи». Голос у него тонкий и сипловатый — как у старушки.

Сегодня Василий Григорьевич ворчал что–то непонятное. Было видно, что редактор неспокоен, его что–то тревожит. Несколько раз он посматривал на телефон — видно, хотел позвонить, но удерживался. Потом все–таки позвонил.

Говорил тихо, спрятав голову и телефонную трубку под абажур настольной лампы.

— Да, да — опровергают. Из Москвы звонили. Вы с Сычом меня зарежете, вы меня уложите в больницу. Как я пропустил статью — ума не приложу. Еще ведь подумал: Каиров — величина, а они его, как мальчишку.

Бузылев говорил так, будто беседовал с самим собой. Трубку он зажал между плечом и ухом, а руками протирал очки. То и дело дул на них, наставлял на окно, щурил подслеповатые глаза.

— Что-о? Сыч писал, а ты подписывал? Ай–яй–яй, час от часу не легче. Спровоцировал, говоришь? Да как же он тебя… Значит, и ответственность на этого зеленого петушка? Умываешь руки, Архипыч… А-а?.. Все понятно, все понятно, дорогой. Ладно уж, не волнуйся, пиши себе романы про благородных людей, поучай молодежь, а мы тут разберемся, как–нибудь сладим… Говорю тебе, сладим… Ладно уж…

Редактор положил трубку. И снова склонился над полосой. Вошли два фотокорреспондента, положили на стол снимки. Не отрываясь от полосы, редактор косился на фотографии, покачивал головой.

— В Тьмутаракань, Тьмутаракань… — ворчал он беззлобно. — Там есть многотиражка, туда и несите свои картинки. Еще Елабуга есть — там тоже примут. А у нас большая газета, нам кашки–ромашки не подходят. Нет, нет — в Елабугу.

Редакторская рука бежала по строчкам, а фотокорреспонденты, сгребая со стола снимки, пятились назад, к двери. Спорить с редактором бесполезно, раз он сказал «кашки–ромашки», значит, все кончено, снимки бросай в корзину.

Они пятились назад, а Бузылев им вслед говорил:

— Идите, идите, и никакой профсоюз вам не поможет.

Это тоже была его поговорка.

В кабинет вошел вызванный из Чарушина Евгений Сыч. В редакции все знали о звонке из Москвы, и Сыч был подготовлен к неприятной беседе.

— Здравствуйте, Василий Григорьевич! — приветствовал он редактора подчеркнуто бодро и громко.

— А–а–а… — едва слышно тянул в ответ редактор. И не удостоил Сыча взглядом, не протянул ему руку. Это была минута, повергшая Сыча в уныние. Ничего так больно не задевало его, как невнимание начальника. Губы Сыча подрагивали.

— Явился — не замочился, — продолжал редактор, не поднимая головы. — Нет–нет, собственные корреспонденты когда–нибудь взорвут редакцию. Бузылев оторвался от полосы. На Сыча уставились увеличенные стеклами очков черные глаза редактора.

— Ты что, заявление принес об уходе?

Сыч знал чудачества редактора, много слышал о его язвительных шутках, но тут его взорвало.

— Да, — кивнул он решительно. Тут же присел к столу и размашисто начертил: «Прошу уволить… по собственному желанию».

Редактор взглянул на подвинутую ему бумагу, потрогал пером ноготь пальца. Потом еще ближе пододвинул к себе заявление. Читал внимательно, как читают малограмотные. И то склонял голову на одну сторону, то на другую. Потом вкрадчиво подвинул заявление на угол стола. Читал газету, а сам кончиками пальцев подвигал заявление на угол.

— Эх–хе–хе… Сыч, Сыч… Летаешь ночью, а соловья боишься. Свистнул соловей, а ты и лапки кверху: «…прошу уволить…» А мне что прикажешь делать?.. На меня соловьи почаще наскакивают. Чуть заденет их газета побольнее, а они кричат: «Оклеветали!..»

Редактор поднялся, сделал несколько шагов к окну, потом — к стене.

— Одно только плохо, — сказал примирительно, — нервы сдают. По ночам уснуть не могу. Мне теперь и снотворные не помогают. Лежу и, как тезка твой сыч, смотрю в потолок. Ну да ладно. Иди, работай. И плюнь на эту историю! В твоей жизни их еще много будет. А что Архипыч на тебя всю вину валит, так это тоже не беда. Архипыч здоровье бережет. Жить хочет.

Женя поднялся со стула. Не глядя на Бузылева, направился к двери. Ему было неловко за свою горячность, и он вдруг понял, какое благородное сердце прячет этот человек за своей показной суровостью.

Глава десятая

1

Совнархоз доживал последние дни. О нем никто не сожалел, никто его не оплакивал — ждали дня, когда на фронтоне исполинского куба с колоннами появится надпись: «Министерство…» Приняв на себя командование столь великой армией шахт и заводов, совнархоз оказался в положении горе–начальника, который метался из стороны в сторону, пытался наладить строй, но голос его терялся в бестолковой суете. Наконец пришел день, когда ему, уставшему от бесплодных хлопот, сказали: «Иди в отставку, братец. Ты взялся не за свое дело».

Так думал Селезнев. Он сидел рядом с Данчиным в приемной председателя совнархоза, ждал, когда их позовут в кабинет. Возле дубовых дверей, выпиравших из стены массивным шкафом, все время толпились люди. Селезнев беспокойно поглядывал на них, потом на секретаря. Она уже докладывала председателю о двух посетителях «с шахты», и тот сказал: «Приму». После того прошло полчаса, а в кабинет входили все новые лица.

Данчин ждал терпеливо. Казалось, ему даже нравилось сидеть в приемной и ожидать вызова к председателю совнархоза.

Кивнув на шкаф–дверь, он сказал Селезневу: — Никогда я не был у такого важного начальника. Пожалуй, он побольше прежнего наркома будет.

— Много больше, — подтвердил Селезнев.

Вышла секретарь и кивнула горнякам: дескать, проходите. Начальник шахты одернул пиджак, вдохнул полной грудью и шагнул к двери. Данчин уже в «шкафу» нагнал Селезнева. Шел по кабинету за спиной начальника шахты, ссутулив плечи, склонив голову. Впрочем, и в такой позе он заметно возвышался над Селезневым. Краем глаза оглядывал кабинет: сверкающий глянцем желто–восковой пол, окна во всю стену — из них виден был пруд и городской пляж.

— Здравствуйте! — проговорил Селезнев осипшим от волнения голосом и некстати тронул ус, неловко повел плечом. Данчин наклонил еще ниже голову, — теперь уже в знак приветствия. Председатель сдержанно кивнул посетителям:

— Садитесь.

Сказал неприветливо, вяло и всем телом навалился на левый поручень кресла, потянул из воротника шею, точно он давил ему горло.

Селезнев стал излагать суть вопроса. Говорил о приборе Самарина, о том, как «институтские» сняли его, а на шахте в это время чуть было не убило двух горняков, потому что не было реле защиты от токов утечки — прибора Самарина.

— А недавно мы узнали, что и самого Самарина уволили из института. И группу электроников распустили. Это уж непорядок, товарищ председатель! Мы бы просили вмешаться, защитить…

Говорил сбивчиво, несвязно. И когда закончил, испытал такое чувство, точно гора у него с плеч свалилась.

— Ну, а если прибор нехорош — решили его доделать? — сказал председатель.

— Прибор хорош, незачем его доделывать, — подал свой голос Данчин.

— Вам кажется хорошим, а ученые нашли в нем недостатки. Кому же я должен верить?

Селезнев смотрел в глаза председателю, смотрел неприязненно, тяжело. «Что с ним говорить, если он досиживает последние дни». И Селезнев хотел было демонстративно встать, ядовито извиниться: простите, мол, за беспокойство, но тут вступил в беседу Данчин:

— Мы, может быть, не так говорим — тут, знаете, есть много подспудного, такого, что не ухватишь руками, но с прибором дело нечисто. И с электрониками нечисто… Вы, товарищ председатель, послушайте сюда… — тут Данчин ближе подвинулся к председателю. — Каиров в институте играет скверную роль…

Селезнев кашлянул. И тоже ближе подвинулся к председателю. Ему не нравилась бестолковая речь Данчина, он бы хотел его перебить, заговорить сам, но Данчин распалялся:

— Электроники смотрят вперед, они хотят автоматизировать все процессы, а их разгоняют. Тут, товарищ председатель, какое–то недоразумение. Надо бы разобраться.

Данчин перевел дух, и тотчас же хотел заговорить Селезнев, но председатель их перебил. Он поднял ладони, сказал:

— Мне все ясно.

Он вышел из–за стола, слегка потянулся, посмотрел в окно. Говорить не торопился, и это понравилось Селезневу и Данчину. «Значит, задели за живое. Думает».

Председатель повернулся к посетителям.

— Взрослые вы люди, — сказал с укоризной, — и, наверное, хорошие люди, по крайней мере, я знаю вашу шахту как хорошую. А это значит, и дело вы свое хорошо правите, и людьми руководить умеете. Только вот противника жизни нашей вы не знаете.

Председатель оживился, предупреждающе поднял руку:

— Нет, нет, поймите меня правильно. Я, может быть, резок, может, немного преувеличу, но скажу вам так: время хоть нынче и мирное, а противник у народа есть. Он не чужеземец, на нем кет особой формы; он и объясняется на нашем языке, потому и трудно его распознать. Вот вы говорите, зря институтские сняли прибор. На шахте из–за этого двух горняков могло убить. Но вы не знаете, кому был нужен прибор и зачем… А нужен он был почтенному ученому. Для чего? Я вам сейчас покажу.

Председатель достал из стола папку, перелистал бумаги.

— Вот послушайте, прочту один документ. «Сводный отчет Степнянского горного научно–исследовательского института». Параграф, параграф… Да, да — вот параграф тридцать второй. Лаборатория автоматики. Закончены работы по электронному прибору АКУ, защищающему горняков от токов утечки. АКУ изготовлен в двух пробных образцах, прошел испытание на шахтах «Зеленодольская» и «Вертикальная — Глубокая». Институт рекомендует прибор в серию».

— А вот еще–параграф… параграф… сорок первый. «Завершены работы по созданию малогабаритной электронно–вычислительной машины СД‑1. Диапазон применения широкий, решение оригинальное…» Председатель аккуратно сложил папку, спрятал в стол. Он смотрел на Селезнева и Данчина так, будто задал им загадку.

— Теперь, надеюсь, вам понятна история с доработкой прибора. Отчитаться, пустить пыль в глаза, прикрыть свою научную несостоятельность — вот что нужно иным почтенным мужам! А вы говорите: прибор и без того хорош.

Председатель свел у переносицы черные широкие брови. На лбу у него резко обозначились три морщины. Селезнев только теперь заметил, что лицо у председателя испещрено мелкой вязью морщинок, лет ему, наверное, за пятьдесят. Ни Селезнев, ни Данчин теперь уже не думали дурно о председателе, он им не казался ни чванливым, ни неумным, наоборот, оба они были поражены внезапной откровенностью этого большого человека, его глубоким проникновением в суть запутанных, сложных явлений.

Они молчали. Им не хотелось говорить. Они ждали, что еще скажет председатель. И он сказал:

— О Самарине тоже знаю. С ним история посложнее. Тут, пожалуй, преступлением пахнет. Мне стало известно, что в Москве печатается книга Каирова об электронных машинах. Боюсь, что к этой книге Каиров имеет такое же отношение, как и к приборам. Вот и выставил он Самарина, а вместе с ним и всех электроников из института. Одним словом, тут история неприглядная, и сейчас ею занимаются в обкоме партии. Будьте спокойны: все станет на свои места. А теперь извините меня. Я должен идти на пульт, говорить с англичанами. Они сейчас в Магнитогорске, но собираются к нам. Между прочим, самаринской машиной интересуются.

2

— Ральф, взгляните на часы, не пора ли нам выходить?..

— Да, через два часа отправляется самолет на Степнянск.

— Надо вызвать такси.

— Нет, мы пойдем пешком. Я хочу посмотреть панораму Магнитки ночью.

Инженер Дэни Сэтби и его референт Ральф — туристы из Англии — собирались в Степнянск к председателю совнархоза и инженеру Самарину, с которым Сэтби дважды встречался в Англии и считал русского парня своим другом. Здесь, в Магнитогорске, от случайно встретившихся московских физиков Сэтби услышал о сверхчувствительной электронной схеме Самарина и решил во что бы то ни стало посмотреть ее. Он позвонил в Москву и тотчас же получил разрешение на поездку в Степнянск. Конечно же, Андрей покажет ему свою электронную схему!..

Они не виделись шесть лет — с тех пор, как встретились на английском заводе, куда русские ребята приезжали смотреть большую электронно–вычислительную машину. Завод принадлежал отцу Сэтби, сын в то время дублировал начальника мартеновского цеха — молодой инженер проходил практику на всех ступенях металлургического процесса.

Дэни пригласил Самарина в гости. Предлагал жить в фамильном особняке…

По Магнитогорску шли не торопясь. Миновали гастрономический магазин, прошли сверкающий огнями ресторан «Южный Урал» и скоро очутились у подножья горы Магнитной. На западном ее склоне в свете прожекторов гремели экскаваторы, вправо от них чернели силуэты аглофабрик.

— В двенадцатом году, — сказал Ральф, — японцы хотели купить гору Магнитную. Предлагали русским 25 миллионов золотом.

— Где ты вычитал?

— В книгах по русской истории.

Как же посмотрели на это русские?

— Они показали им кукиш.

— Правильно сделали. Как видишь, воздвигли тут фундамент русской металлургии.

— Но японцы тоже воздвигли бы здесь фундамент русской металлургии.

Сэтби в недоумении посмотрел на спутника.

— Не удивляйтесь, сэр. При первом же конфликте Союз бы оттяпал завод у япошек.

Сэтби рассмеялся.

— Из вас, Ральф, выйдет превосходный гешефтман, Ваш отец недаром приобщает вас к коммерции.

— Это не совсем так, — обиделся Ральф. — Отец приставил меня к вам в референты и сказал: «Наблюдай за этим Архимедом и постарайся перенять его знания и опыт. Отец хочет, чтобы я походил на вас. А кроме того, то, о чем я говорю, больше относится к политике, чем к коммерции.

Ральф тоже был сыном главы металлургического концерна, расположенного в другом районе Англии. Заводы концерна давали рекордную в мире выплавку металла, но на Магнитке был более дешевый металл.

Отправляя сына в Россию, отец Ральфа наказывал ему непременно побывать на Магнитке. И если Сэтби не ставил перед собой никаких конкретных задач, то иначе был настроен его спутник Ральф. Его интересовало электронное оборудование доменных печей, мартенов и прокатных станов. Потому–то он с жаром принял предложение Сэтби посетить его друга Самарина и заодно посмотреть «сверхчувствительную электронную схему». Сэтби при этом сказал: «Может быть, мы закупим ее у Советов и применим для раскроя листа на прокате».

Они взошли на край выработанного разреза, остановились. Отсюда была видна вся Магнитка. Разомкнутым строем стояли трубы мартенов, чуть дальше громоздились полнотелые домны, а в стороне, точно командир, высился стальной газгольдер. Багровые облака клубились у верхушек домен, из труб вырывался то белый, то оранжево–красноватый огонь.

— Красавец! — сказал Сэтби. — Если бы русские построили одну Магнитку и не сделали больше ничего, я и тогда бы поклонился им в ноги.

— Американцы поставили на земле не один такой гигант, — возразил Ральф. В нем шелохнулось чувство оскорбленного буржуа.

— Они ставили их сто лет, а русские — двадцать. Так–то, мой друг. И еще одно обстоятельство прибавьте к своим познаниям русской истории: люди, строившие американские заводы, делали деньги. Здесь же ни денег, ни славы не было. Был энтузиазм. Бескорыстное чувство.

Ральф подыскивал слова для возражений, но не находил. И то ли в шутку, то ли всерьез сказал:

— Парни из Скотлэнд — Ярда могли бы забросить на вас крючок.

— Им пришлось бы подождать, пока вы закончите у меня учебу.

Оба засмеялись.

3

Ночью Андрей стал вдруг задыхаться: с трудом разомкнул веки, глотнул воздух и… замер в изнеможении. Острая боль резанула сердце, и оно, казалось, остановилось. Самарин медленно повернулся на бок, сдвинул голову на матрац и так лежал минуту, две или целый час.

Самарин не знает, как долго держал его приступ. Боль отступила. Она схлынула разом, будто из сердца вынули гвоздь. Полной грудью Андрей вдохнул воздух, распрямился. Ослабевшую руку положил на лоб.

«Приступ или инфаркт?..»

Самарин выговаривал слова вслух, ему хотелось слышать свой голос.

Когда страхи первых минут рассеялись и сознание его прояснилось, он все отчетливее стал задавать себе вопрос: «Не инфаркт ли?» И ворочался с боку на бок, приподнимался, делал движения руками. Нет, ничего.

Немного успокоившись и придя в себя, Самарин поднялся с постели и, увидев голубоватый свет в окнах, обрадовался. Вытер лоб полотенцем, вышел из комнаты. Заглянул к отцу — его не было, пошел на кухню. Там в полутьме сидел старик и пыхал папироской.

— Ты чего, Андрюха?

— Так, не спится.

— А мне косточки спать не дают. Ломят, — сказал Фома Амвросьевич. — Стар стал, сынок. Скоро на покой.

— Кости и у молодых к непогоде ноют, — пытался успокоить отца Андрей.

— У меня, сынок, и сердце болит. Давно уж.

— Ну как давно? Когда ты впервые почувствовал? — Не помню, когда меня первый раз прихватило. Годов эдак двадцать прошло. Сидел я на лавочке, с бабами калякал, а оно как тиснет. Света не взвидел! Думал, конец, богу душу отдам.

Самарин повеселел. Двадцать лет прошло!..

— Лечиться надо, отец. Поезжай на курорт, в санаторий.

— Будто не бываю на них, на курортах! Нет, сынок, если уж безглазая заносит косу — удар не отведешь.

Сидели молча.

Вышел из кухни с письмом в руке Хапров. Он уже успел опохмелиться. На впалых стариковских щеках его светился румянец, в зелено–серых глазах поблескивали зайчики.

— Радость у меня, друзья! — потрясал он конвертом. — «Русскую масленицу» Эрмитаж покупает.

— Что это — «Русская масленица?» — спросил Андрей.

— Полотно у меня есть такое. В Англии писал. Десять лет трудился. В нем — вся боль души и любовь к России. Теперь в Эрмитаже будем…

Он так и сказал: «будем…». И распрямил грудь, откинул назад голову. Вышло у него это непроизвольно, незаметно для себя и других — естественно и просто. И Андрей понял: Святополк Юрьевич сообщил им самую важную в своей жизни новость. Конечно же, создавая картину, он думал о ее судьбе, мечтал о завидной доле. И доля эта пришла — явилась, как желанная награда за труд, признание таланта и благих намерений.

«Вот если бы и моя машина нашла такое признание», — подумал Андрей. И с этой мыслью подошел к Хапрову, сказал:

— Поздравляю вас, Святополк Юрьевич. Я понимаю, какое это большое счастье.

— Да, я очень рад. Очень. Особенно потому, что признание нашла «Русская масленица» — сюжет глубоко народный, национальный. Это моя победа над крайними модернистами. Сегодня — на нашей улице праздник! И уж будьте спокойны: мы сумеем отметить его.

Фома Амвросьевич тоже подошел к Хапрову, неторопливым жестом расправил усы и поклонился Хапрову: — Значит, Юрьевич, хорошо ты нарисовал картину, коль ее музей принял. Поздравляю тебя душевно, поздравляю.

Старик уважал Хапрова за почтительное отношение к старине, за соблюдение стародавних праздников.

Просияв глазами, Фома Амвросьевич добавил:

— Были времена, Юрьевич, блюли русские люди празднички. Я хоть сызмальства на заводе работал, а и то помню, как рабочий люд масленицу справлял. Неделю бражничал, хоть мартен туши. Блины ели, на лошадях катались. А то оглобли вверх задерем, завяжем да с гор. То–то была потеха!..

— А мы в Англии, стране туманной, да и то ни один русский праздничек не пропускали. А масленица придет — всю неделю пировали. Понедельник — встреча, вторник — заигрыши, среда — лакомства, четверг — уж не помню, как назывался, пятница — тещины вечерки и т. д. Отец, царство ему небесное, бывало, говорил: «Масленица — объедуха, деньги приберуха». Но картину я, конечно, рисовал с русской масленицы. Я и доныне помню, как в деревне мы ее встречали.

Хапров в задумчивости поднял голову, устремил взгляд в окно. Стукнул кулаком по столу, с сердцем сказал:

— Помню! А многие забыли!..

Святополк Юрьевич подсел к столу, положил на блестевшую чистотой клеенку крепко сжатые кулаки, долго смотрел в одну точку. Все в нем напружинилось, поднялось. Он то прищуривал глаза, то чуть заметно покачивал из стороны в сторону головой — казалось, он вспоминал что–то очень дорогое и глупо, безвозмездно растраченное. Но вот он опять стукнул по столу кулаком:

— Сколько красоты растеряли!..

Поднялся, пошел в свою комнату. Оттуда крикнул:

— Амвросьевич, давай сегодня «Масленицу» обмоем. Душа загорелась!..

— Святой полк в ударе, — сказал старик Андрею. — Перечить ему нельзя.

4

Инженер Сэтби и его друг Ральф шли по широкой улице поселка. Справа и слева светились то красными, то голубыми окнами каменные особняки. За изгородями чернели ветви фруктовых деревьев, за ними, в глубине усадеб, стояли гаражи, постройки разного назначения.

— Вам, Ральф, тут нечего фотографировать, — сказал Сэтби, имея в виду страсть приятеля фиксировать так называемые контрасты. Его равно интересовали вновь отстроенные дворцы и землянки–развалюхи, автоматические линии и допотопные станки с ременными приводами. Он хотел быть только объективным, даже придумал девиз для своих путевых заметок: «Я не политик, меня интересовала правда». И еще ему хотелось где–нибудь написать фразу: «Так живут русские рабочие».

Домик Самарина терялся в глубине весеннего сада. Виднелись раскрытые окна.

Иностранцы стояли у калитки и не решались войти.

На их счастье, дверь дома растворилась и на крыльце появился невысокий сутуловатый человек в короткой спортивной куртке. Некоторое время человек стоял на крыльце, безуспешно щелкая зажигалкой и поднося ее к папироске. Огонь не появлялся. Потом он заметил у калитки двух человек. Крикнул:

— Эй, кто там?

— Нам есть адрес. Здесь живет Самарин? — проговорил Сэтби, стараясь четко произносить русские слова.

— О-о!.. — воскликнул Хапров и обратился к гостям по–английски: — Да вы, я вижу, сыны Альбиона. Разрешите представиться: Хапров Святополк Юрьевич.

Англичане по очереди назвали свои имена, пожали Хапрову руку. Сэтби сказал:

— Нам приятно встретить человека, который так чисто говорит на нашем родном языке.

Ральф тоже проговорил комплимент: — В России многие говорят по–английски, но чтобы так чисто… Можно подумать, вы много лет жили в Англии.

Хапров улыбался; он признательно кивал то Сэтби, то Ральфу, но на комплименты не отвечал.

— Вас интересует Андрей Фомич?.. Пожалуйста, проходите.

Ведя гостей к дому, думал: «Как бы половчее свести их с Самариным?.. О мастерской — ни слова, и чтоб не увидели. Боже упаси! Еще неизвестно, с какой они целью. И как могут истолковать».

В тот момент, когда гости подходили к крыльцу, из мастерской вышел Андрей. Он сразу узнал Сэтби, почти бегом устремился к гостям. И Сэтби его узнал, совсем не по–английски, без той известной всему миру британской сдержанности бросился к Андрею, по–русски обнял его. Потом представил Ральфа.

— Андрэ, прости за неожиданный визит, — сказал Самарину.

— Каким ветром?.. Как вы нашли нас?..

Сэтби пожал плечами: мол, дело нехитрое. А Хапров, распахнув двери, звал гостей в дом. Затевая пиршество, он словно знал, что именно сегодня в дом Самариных пожалуют заморские гости. И когда навстречу вышел «Рома Амвросьевич, Хапров торжественно объявил по–английски:

— Хозяин дома — Фома Амвросьевич Самарин!..

Андрей сказал:

— Мой отец. Знакомьтесь.

Сэтби поклонился старику, сердечно пожал ему руку. Очевидно, англичанин хотел произнести какое–то приветствие по–русски, но вовремя не подыскал нужных слов и только улыбался и повторял одно и то же:

— Очень рад, очень рад…

В доме не было другой комнаты, кроме той, в которой был накрыт стол, куда бы можно пригласить гостей, дать им осмотреться, освоиться, и Хапров, лучше других понимавший чопорность англичан, призвал на помощь шутку:

— Ваш приезд, как видите, не застал нас врасплох, — показал он на стол.

— Это пикантно, — сказал Ральф, — сын рабочего и сын капиталиста — друзья. Тут есть сюжет для фильма.

— Вы неудачно шутите, Ральф, — тихо проговорил Сэтби. И, обращаясь к Андрею: — Приехав в Россию как турист, я не мог не посетить тебя. Рассказывай, Андрэ, как ты живешь, как тебе работается?..

Хапров и Самарин–старший в это время были на дворе, вытаскивали из погреба бутыль с квасом.

Магнитофон раскручивал ленту американских шумовых мелодий — Хапров возил ее с собой в чемодане. Каждый раз, когда заходил спор о модернистской музыке, включал магнитофон на полную мощность. И торжествовал, видя, как сами же защитники какофонического сумбура недовольно морщатся.

Сейчас же художник отдавал дань западной моде.

— Вы любите американские мелодии? — спросил Ральф Андрея.

— Я хочу знать, чем живет Америка, — сказал Андрей.

— Вчера в Магнитогорске, — продолжал Ральф. — мы были… как это у вас?.. Представляют рабочие.

— Самодеятельность! — подсказал Самарин.

— Ах, как это хорошо! — поддержал его Сэтби. — Это лучше, чем профессионалы.

— Да, да! — оживился Ральф. — Самодеятельность. Очень хороший ревю давала самодеятельность. Хорошо плясала девушка. А потом пела. И пляшет, и поет. У нее красивое лицо. И статус — так я говорю? Уникальная актриса! Универсальный талант. Я сказал: «Это профессионал!» Мне сказали: «Шлифовщица завода». Нет, я не поверил. Нельзя поверить! Тогда меня пригласили за кулисы и сделали знакомство. Я сказал: «Покажите руки». Тогда увидел на коже… металлическую пыль.

Я поклонился и сказал: «Прошу извинить».

— Вы поступили благородно, — подошел к нему Хапров. — Вы, наверное, сами из рабочих и хорошо понимаете своего брата.

— Нет, нет, — покачал головой Ральф. — Мой отец, миллиардер.

Ральф сказал это с гордостью. Он был уверен, что слово «миллиардер» звучит одинаково сильно на всех языках.

— Андрэ, твои работы секретны? — перевел Сэтби разговор на другую тему.

— Нет.

— Покажешь? — Изволь.

Сэтби благодарно закивал головой.

Они говорили по–английски. Андрей вспоминал свое житье–бытье на английских заводах. Тогда Андрей был юнцом, древний и мудрый Лондон гостеприимно раскрывал перед ним двери.

Удивительно, как изменился с тех пор Сэтби! В гладко зачесанных волосах искрятся белые пряди. Он в упор разглядывал Андрея и как бы говорил: «Я не забыл тебя, нет. С годами человек выходит из толпы, и возле него остаются немногие — три–четыре друга, иногда один. Я тоже стал чувствовать одиночество. Ну, а ты?.. Я как вижу, ты счастлив и всем доволен».

Наклонился к Андрею, тихо спросил:

— Советы платят тебе хорошо?

Самарин не сразу нашелся с ответом, на него вдруг пахнул давно забытый дух меркантилизма английской жизни. Чувство жалости шевельнулось к Сэтби, даже он — большой инженер, человек, которого стремятся перекупить друг у друга металлургические фирмы, — он тоже заражен этим духом.

— Да, я всем доволен. Сегодня задержался на работе, — сказал Андрей неизвестно зачем.

— Была авария?

— Нет, пустяки.

Самарин вспомнил порядки на английских заводах.

Ученый, инженер, директор трудится там, как и рабочий, определенные часы. Только авария или другой какой случай мог вынудить человека задержаться на работе или явиться на завод в неурочное время.

— И часто приходится вот так… Как нынче… задерживаться допоздна?

— Случается.

Андрей улыбнулся своим мыслям. Ему, Сэтби, и невдомек, что работа занимает у Андрея все время. И он не знает других интересов, кроме своей работы. Вот если бы его полюбила Мария Павловна, он бы тогда зажил другой жизнью. Но пока, кроме работы, его ничто не интересует.

— Удивляюсь вам, русским, — заговорил Сэтби, возвышая голос и разбрасывая руки на спинке дивана. — Закусили удила и мчитесь во весь галоп. Куда торопитесь?.. Зашел я на Магнитке к доменщикам: давление газа под колошником предельное, температура выше всякой нормы. Допусти малейшую оплошность, и все полетит к чертовой матери. К мартеновцам заглянул — та же картина. На каждой печи форсируют плавку. Не понимаю.

Сэтби погладил пальцами шершавый гребень столетника, поднявшегося из горшка до форточки. И продолжал тем же раздумчивым тоном:

— Ну, положим, жадный человек — там страсть наживы. Но государство не может быть жадным. У вас же все торопятся — от премьера до дворника. Ты, Андрэ, извини за бесцеремонность, но я хочу понять вашу философию. По–моему, в вашей отреченности больше фанатизма, чем здравого смысла. Вы придумали идола, молитесь ему и по частям, капля за каплей, приносите в жертву свои жизни.

— Что ж, — сказал Самарин, — мы тоже не святым духом сыты. Есть разница во взгляде на движение, на процесс достижения цели. Вы добиваетесь счастья для себя, мы — для себя и для тех, кто будет жить после нас. У вас врагов меньше, у нас больше. Поэтому нам приходится «торопиться», как ты выражаешься.

Самарин притянул к себе ветвь столетника.

— У вас есть такие цветы? — спросил он Сэтби.

— Не видел, наверное, есть.

— Знаешь, как он называется?.. «За мир». А вот этот… с острыми шипами — «Черный принц».

Друзья сидели молча. Сэтби не спешил возражать. Мысль о будущих поколениях ему редко приходила в голову. Он не давал себе труда задумываться о судьбе каких–то будущих земных жителях и тем более что–то делать для них в ущерб своему личному счастью.

Конечно, если рассудить умом практического человека, зачем ему новые поколения, о которых он ничего не знает, не узнает и которые, может быть, придя на землю и увидя припасенные им блага, воспользуются ими со спокойной душой и не вспомнят своих благодетелей.

— Андрэ, ты сделаешь меня коммунистом, — Сэтби глубоко вдохнул и потянулся. — Мне чертовски не хочется думать. Надоело!.. Мой хилый умишко не способен понять, кто из нас прав, кто виноват. Я всегда говорил: Андрэ умный парень, но он коммунист. Теперь мне хочется сказать: ты настоящий русский. И если ты сделал самую чувствительную электронную машину, значит, ты лучше меня. С тех пор как у нас начали ругать русских, я все больше о вас думаю. И если завтра нам известят: все русские сошли с ума, для меня будет ясно: в стране, где живет мой Андрэ, сделали что–то большое.

Потом они вышли на улицу. На крыльце постояли. Было еще светло и тихо. Весна разлила над степью теплый южный вечер. Остро–зеленые ветви деревьев стояли недвижно, точно литые из малахита.

5

На следующий день Самарин проводил гостей в совнархоз. Сам же, помимо своей воли, пошел к театру и долго прогуливался у главного входа. На счастье, встретилась ему Мария. Она первой увидела Андрея и без церемоний подошла к нему.

— Почему не работаете в институте? — спросила Мария.

— Я?.. Откуда вы знаете?

— Данчин сказал.

— Что вам еще сказал Данчин?

— А еще он сказал, что вам надо помочь.

— И вы сможете это сделать?

— Не знаю… Данчин и Селезнев готовят для вас мастерскую; говорят, о вас написали в газете.

— Я не нуждаюсь в заступниках, я сам ушел из института.

— И решили работать дома?

Мария произнесла это с заметной иронией. И, словно бы спохватившись, обернулась к Андрею, взглянула на него доверчиво, тепло:

— Вы, наверное, делаете что–то очень важное?

— Я готовлю диплом.

В голосе Андрея Маша услышала едва скрытую обиду. Представила себя на его месте. Вообразила, как к ней в ее недавнюю маленькую квартирку пришли бы Данчин, Селезнев и он, Андрей, как бы они сочувственно разглядывали ее нехитрую утварь, говорили бы всякие нарочито смешные слова, но за каждой фразой она бы слышала снисходительное участие, обидное сочувствие.

— Напрасно вы меня жалеете, — сказал вдруг Андрей потвердевшим голосом. — Я еще раз вам говорю: из института ушел по своей воле. Меня приглашают в другое место.

Наступила пауза. Неловкая, долгая.

— Говорят, у вас есть мастерская?

— Я делаю там кое–какие мелочи.

— А вы упорный, — сказала Маша после недолгой паузы. И затем добавила: — И добрый. Василек вас помнит.

— Вы правду говорите? — оживился Андрей.

— Да, он спрашивал о вас, вы ему понравились.

Протянув на прощанье руку, сказала:

— Почему не ходите в театр? Приходите.

Андрей, пожимая ей руку, сказал:

— Приду.

Глава одиннадцатая

На копре шахты «Зеленодольская» вдруг погасла звезда. Смотрят на нее горняки соседних шахт и диву даются. Случаются, конечно, заминки и на «Зеленодольской», но чтобы она план не выполнила — такого давно не было. Пожалуй, с тех пор, как начальником шахты стал Селезнев, она все время в передовых ходит. А тут вдруг нате: звезда погасла!..

И только горняки «Зеленодольской» смотрят на копер без тревоги. Наоборот, с улыбкой посматривают они на потухшую звезду, хотя и знают: пока идет наладка нового агрегата, премии им не видать. Хорошо заработают только монтажники угледобычного струга, да еще бригада крепильщиков Данчина. Им поручено устанавливать в Борейкиной лаве — там, где монтируют струг — шагающую крепь, тоже новую и тоже диковинную. Знавшие в ней толк слесари говорили, будто так она подопрет кровлю, что крепильщикам вроде бы и делать будет нечего. Знай только кнопки нажимай да на лампочки поглядывай.

По двенадцать–четырнадцать часов не выходили из лавы монтажники. В шахтном дворе собиралось много зевак. Сидели на деревянных кругляках, курили.

— Неужто лава без людей? А мы куда?..

— В колхоз. Там теперь и заработок побольше, чем в шахте. Опять же, на вольном воздухе.

— Горняк пуповиной к шахте прирос. Не оторвешь.

Случалось, по дороге в магазин заворачивали в шахтный двор женщины, затекали стайки любопытных ребят. Голос подавать не решались, но слушали. Горняки пытали свой завтрашний день.

— А как, братцы, крепь шагать будет? Чудно!..

— Сжатый воздух пустят, она и передвинется.

Рядом гремела подъемная клеть. Несколько парней закатывали в клеть мотки резинового шланга, какие–то колеса, цепи, гидравлические тумбы — те самые, которые будут «шагать» под действием сжатого воздуха.

Вечером двор пустел. Суды–пересуды, россказни–догадки переносились в поселок, в дома горняков. Говорили даже о каком–то электронном диспетчере, который всему будет командир в шахте, но в такие фантазии, разумеется, никто не верил.

А под землей горняки готовили новое наступление на угольный пласт. На линию атаки выводились батареи невиданных доселе механизмов.

В верхней части лавы, там, где шахтеры спускаются в нее из штрека, Кузьма Борейко сделал в пласте уступ, расчистил просторную площадку. Сюда затаскивали главный «тянущий» мотор и все, что к нему относилось. Здесь же монтировался распределительный щит воздухопровода. Макар Данчин устанавливал щит, Борейко — мотор. Все старались делать сами — так, чтобы на совесть, намертво. Чтобы в ответственный момент ничто не лопнуло, не отпало.

Конструкторы подлаживали агрегат для Борейкиной лавы — он был единственным в своем роде, его легко было скомпрометировать. И наоборот: если струг пойдет хорошо, им вооружат другие шахты.

Зазвонил телефон — он висел тут же на стойке. Говорил начальник шахты:

— Макар, ты?.. Пошли с телефоном человека по местам, где установлены электронные датчики. Да расторопного, слышишь? И смышленого! Пусть от каждого датчика звонит наверх Самарину. Электроники скажут ему, что делать. Все понял? Выполняй!..

Наверху, в диспетчерской, Андрей налаживал машину. Ему помогал Кантышев. Он первый отвечал на телефонные звонки, встречал заходивших в диспетчерскую представителей совнархоза, обкома…

В диспетчерскую зашли Селезнев и Евгений Сыч, оба в шахтерских робах — приготовились к спуску в лаву.

— Я вам не нужен? — спросил начальник шахты, обращаясь к Самарину.

— Нет, у нас все в порядке, — ответил Андрей.

Начальник шахты и корреспондент спустились вниз. Сыч должен был написать репортаж о событии на «Зеленодольской». Напутствуя его, редактор сказал: «Постарайся написать живо. Это очень важно». Сказал дружески, сердечно, будто речь шла о чем–то личном, близком ему, редактору. И Женя возгорелся желанием написать сильно. Вот только бы ничего не пропустить, все увидеть и правильно понять.

Шли по штреку. Шахтеры издали замечали начальника, почтительно кивали ему. Селезнев на ходу отдавал распоряжения.

По штреку шли долго — с четверть часа. Сыч всегда дивился труду проходчиков, сооружавших под землей сложную систему ходов и туннелей. У входа в лаву Селезнев остановился, посветил лампой. Когда Сыч, поспешая за Селезневым, миновал запасный выход лавы, он присел на корточки и увидел перед собой людей, огни ламп, услышал разговоры.

— Видите мотор? — посветил лампой Селезнев.

Сыч направил луч лампы в ту же сторону и увидел в нише, закрепленной металлическими балками, электрический мотор. Возле него грудились люди.

— Александр Петрович, а где струг? Селезнев не услышал вопроса Сыча. Сыч решил ему не мешать. Не торопясь огляделся. Опираясь на стойки и тумбы, шел по лаве. Кулаком постучал по сосновому кругляку: «О, его и молотком не выбить!» И стал смелее спускаться вниз.

Селезнева увидел возле мотора, над которым на крепкой деревянной раме был установлен щит со множеством лампочек и кнопок — точь–в–точь как в цеху или в институтской лаборатории. «Щит управления стругом», — решил Сыч.

Струг! Первый раз Сыч услышал это слово в редакции — в свою первую практику, когда он студентом приехал в Степнянск по разнарядке института. Тогда в нем послышалось что–то давнее и забытое: «струг… плуг…». Но потом в статьях рядом со стругом он все чаще встречал другие слова: «Электроника… датчики… импульсы…» И высокая производительность. И технический прогресс на угле. Сыч постепенно уразумел, что струг — это высшее достижение, это осуществленная мечта горняков. Он жадно разглядывал силуэты людей, темный, загадочный остов транспортера. От него вниз тянулись цепи — под стать якорным. Женя слышал, что горняки называли транспортер «скребковым».

Селезнев махал рукой: «Сюда, ко мне!..» Сам отделился от людей, подался вниз. Сыч устремился за ним. Направляя луч фонаря то в одну, то в другую сторону, он пытался разобраться во всем этом громоздком, непонятном хозяйстве. Временами ему чудились сцены из его пьесы о горняках, представлялись картины декораций. Вот, словно заколдованные матрешки, стоят рядами металлические тумбы. А цепь все тянется и тянется вниз. И нет ей конца и края. «Но где же главный орган струга?..»

Ах, да — вот он!.. Теперь Сыч видит его хорошо. Металлическая плита с зубьями. Похожа на лемех. Мотор натянет цепь, а лемех будет «пахать» уголь. Да, да — «пахать». Как же иначе?

Домкраты выбросили вперед штоки — ими будет прижиматься к пласту режущий орган струга. Резиновые шланги висят, словно серьги. В глубине призабойного пространства время от времени ухает обвалившаяся порода. А кругом, куда ни нацелит Евгений луч фонаря, — металлические тумбы.

Сыч уже приблизился к Селезневу и хотел окликнуть его, но тут по лаве раздались голоса: «Береги–и–сь!.. Включа–а–ем!..» Евгений приподнялся, посмотрел вверх. Лава молчала. Потом в один миг что–то загремело, заскрежетало.

Заработал струг.

В ту же минуту над самым ухом раздался голос Селезнева:

— Уголь пошел! Видите?..

Да, Сыч видит, как «пошел» уголь. Против обыкновения, Евгений ничего не пишет. Он даже забыл о блокноте. Зато в памяти его запечатлевается каждая деталь.

Из глубины лавы донеслось:

— Разрешите включить электронику? Кто–то крикнул сбоку:

— Александр Петрович! Пусть поработает без электроники. Потом сравним…

«Кто же это может быть? — подумал Сыч о говорившем. — Наверное, представитель совнархоза или из обкома…»

Селезнев подполз к телефону, подал наверх команду:

— Включить электронику! И почти тотчас грохот в лаве усилился. Евгению почудилось, что и тумбы заходили, и даже свет ламп, растекавшийся по лаве, замигал на глянцевых полях забоя.

Селезнев обнял стойку, сидел, не шевелясь. Впрочем, в позе его Сыч заметил и тревогу. Да, да, тревогу. Селезнев чего–то опасался, его что–то тревожило.

Сыч, подвигаясь боком, точно краб, приблизился вплотную к Селезневу.

— Как электроника — рубит уголек, а?..

— Крепко жмет.

Снизу, сотрясая лаву, приближался струг. Тяжелая плита, вгрызаясь в пласт, валила глыбы угля на транспортер.

— Смотри, какая скорость! — показал Селезнев на цепь, натянутую, как струна. «Да, струг идет быстро», — подумал Сыч, — почти как плуг за трактором. Но он верил: электронная машина «знает» предел прочности. Она загружает все механизмы до отказа, не дает им работать с прохладцей. Точный расчет! В том и сила электроники».

Первым в откаточном штреке начальника шахты встретил горняк, подгребавший из–под колес вагонов просыпавшийся через край уголь. Он едва управлялся. Путая украинские слова с русскими, ворчал:

— Хай она сгорит, бисова электроника! Сыплет уголь, як с горы каменюки!..

Сыч достал из кармана блокнот и сделал запись — первую за все время пребывания в лаве: «Сыплет уголь, як с горы каменюки!..»

Глава двенадцатая

1

Борис Ильич пришел на работу рано. На столе в массивной желтой папке лежала верстка книги, присланная из Москвы. В десятый раз прочитал слова на титульном листе: «Малогабаритная электронно–вычислительная машина для горных предприятий». Вверху — «Б. И. Каиров, профессор, доктор технических наук, член–корреспондент Академии наук, лауреат Государственной премии».

«Судиться не станет, — со смутной тревогой подумал он о Самарине. — Нет, нет, этому медведю не придет в голову».

Из карманчика портфеля достал телеграмму от Соловья. Тот сообщал о предварительном согласии председателя назначить Каирова директором создающегося в столице научно–исследовательского института Горной автоматики.

С тех пор дни в лаборатории потекли веселее. Слух о предстоящем назначении Каирова распространился с быстротой электрической искры. Кто–то к этому слуху присовокупил известие — он сам это слышал — о скором избрании Бориса Ильича действительным членом Академии наук. И еще добавлял, что квартиру Каирову готовят где–то на Ленинских горах в специальном особняке.

В лаборатории все переменилось. Лица многих сотрудников засветились надеждой: может, и меня возьмет Борис Ильич в столицу!..

Телеграмму Соловья Каиров поместил на своем письменном столе под стеклом на самом видном месте. Даже в те часы, когда в кабинете собиралось много народу, он подолгу останавливал на ней взгляд.

Проворнее забегал по коридору Папиашвили. Он чувствовал себя героем, именинником. Как же! Книга, над которой так много потрудился Леон, выходит в свет.

Но особенно переменилась Инга Михайловна Пришельцева. Придя на работу, она уже не проскальзывала в дверь, как прежде, а останавливалась у входа в институт, закуривала и стояла минут пять–десять сначала одна, потом с кем–нибудь из подошедших «автоматиков». Мимо нее проходили сотрудники института. И каждый, уважая ее возраст, здоровался с Пришельцевой. Одним она кивала головой, другим сдержанно улыбалась, третьих — о, третьи относились к особой категории, — их Инга Михайловна видела, но не замечала, и, когда «третьи» проходили мимо, Пришельцева поспешно затягивалась папиросой, нервно поводила тонкими ноздрями, из ее желтых потускневших глаз струился холодок неприязни.

К таким «третьим» относились пять физиков, приехавших из Москвы. По слухам, распространившимся в институте, они составят основу какой–то большой и очень важной лаборатории. Им будто бы отведут целый этаж в здании института. Сегодня Пришельцева задержалась у крыльца дольше обычного; попыхивала папироской, украдкой поглядывала в сторону детского парка: оттуда должна была появиться машина с новым директором института.

Стоявший с Ингой Михайловной Леон Папиашвили заметил ее нетерпенье, но вида не подал, лениво говорил о пустяках, отвечал на вопросы, но сам, между прочим, думал: «Хитра ты, бестия, да я‑то тебя хитрее». И от этой мысли испытывал удовольствие, ему хорошо было сознавать себя не пешкой, не простаком в этом тонко устроенном и хитро переплетенном механизме, а фигурой, играющей едва ли не первую роль.

Теперь, когда Каиров получил верстку книги, Леон считал, что одной ногой он уже ступил на порог московского института, где будет директором Каиров. Одного только он не подозревал, а именно того, что о том же думала и Пришельцева. Она ведь тоже собирала материалы для книги.

Подъехал директор. Завидев у подъезда Пришельцеву и Леона, он пошел к ним навстречу. На нем было желтое короткое пальто с широким поясом и костяной пряжкой, серая каракулевая папаха. Тонкий бескровный нос оседлали массивные, с золотой ниточкой по коричневому пластику, очки.

— Всю ночь видел сон, будто министерство не утвердило институтский отчет, — сказал, подавая руку Пришельцевой, а затем Леону.

Пришельцева вынула папиросу и, хотя она только что бросила окурок, вновь закурила. Желтые глаза округлились и заблестели, будто изнутри их подсветили электричеством.

Директор пропустил Пришельцеву в дверь, сам прошел за ней, а вслед за ними проследовал Папиашвили.

Они медленно поднимались на третий этаж.

— Осиротить нас решили? — сказала Пришельцева.

— Как? — не понял директор.

— Каирова отпускаете. Напрасно, напрасно. Институт, можно сказать, вырастил человека, до академика довел…

— Как? И академик уже? — воскликнул директор, но тут же осекся. Ему было неудобно показывать свою неосведомленность.

Шли молча. Леон в восхищении покачивал головой. «Ну, шельма!.. Пугает директора: знай, мол, с кем имеешь дело — не вздумай написать Каирову плохую характеристику. Ну, шельма!..»

2

Старинная люстра, расплескав хрусталь, заливает светом зал заседаний. Полсотни человек сидят в дубовых креслах, одиннадцать за столом и один на трибуне.

Заседает коллегия только что созданного Министерства угольной промышленности республики.

На трибуне — молодой человек. Он говорит:

— Топливный комитет возвратил совнархозовский проект автоматизации новых шахт — в нем много ручного труда, не предусмотрены автоматизированные процессы.

Сидящий в центре министр — он был председателем совнархоза — Иван Иванович Добросклонов перебивает оратора:

— А институт изгоняет электроников.

С откровенной неприязнью смотрит министр на Каирова, сидящего в ближнем ряду, и в знак согласия кивающего головой.

Перед самым заседанием Борис Ильич предпринял неожиданный и дерзкий маневр: он написал докладную в обком, в которой обвинил ныне покойного директора института в роспуске группы электроников. С присущим ему красноречием Борис Ильич живописал гонение, устроенное «талантливому инженеру–самоучке» (почему самоучке?) бывшим директором института и предлагал немедленно возобновить работы по созданию шахтной электронной автоматики.

— Мы имеем струги–автоматы, — говорил докладчик, — но струги могут рубить уголь, транспортеры доставлять его в откаточный штрек, а дальше?..

— Дальше ручками да ножками, — бросил реплику Каиров.

Оратор не возмутился бесцеремонной репликой Каирова, он даже не взглянул в его сторону и с прежним бесстрастием продолжал:

— Инженер Самарин создал электронную машину — Советчик диспетчера. При испытаниях на шахте зеленодольцы убедились, что она на двадцать процентов увеличивает производительность угледобычного струга. Но странное дело: институт вместо того, чтобы продолжать работы по электронике, прекращает их. Да и сам изобретатель занял непонятную позицию: он не хочет предъявлять машину к сдаче, утверждает, что она еще не готова.

Но вот какое заключение сделала комиссия, приезжавшая из Москвы: «Работы инженера Самарина заслуживают самой высокой оценки. Схема малогабаритной счетно–решающей машины основана на уже существующих образцах, но оригинальная компоновка узлов, добавление новых механизмов и секций позволили изобретателю сообщить портативному недорогому аппарату большую разрешающую способность. Если же А. Ф. Самарину в содружестве с учеными московского института удастся завершить свои работы и применить в машине сверхчистые проводники, то мы получим аппарат, значение которого выйдет далеко за пределы угольной промышленности».

Министр жестом прервал оратора:

— Товарищ Самарин! Вы слышали, что утверждают москвичи? Наконец, у нас есть результаты испытаний на «Зеленодольской». Почему вы не предлагаете машину к сдаче?

Самарин поднялся. Отвечать не торопился.

— Московские эксперты ошиблись: машина не готова, — сказал он хрипловатым от волнения голосом.

Самарин хорошо знал, на что идет. Скажи он здесь, что машина готова, что ее можно предлагать в серию, — работы по Советчику диспетчера тотчас бы прикрыли. И тогда бы у него и у московских ученых появились новые трудности в проведении опытов со сверхчистыми проводниками. Этого боялись москвичи, этого боялся и Самарин.

Министр опустил над столом седую голову. И смотрит исподлобья. В зале тишина: все ждут грозы.

— Вы любопытный человек, товарищ Самарин. — Извините, чудак, не понимающий элементарных вещей. Мы говорим: ваша машина устраивает нас и в нынешнем виде. Для ее окончательной доводки мы подключим институт, заводы. Вам будет выдано авторское свидетельство, крупное вознаграждение. Мы представим вас к Ленинской премии. А вы говорите: не готова. Ну? что же вы нам скажете теперь?

— Мне надо над ней работать, — повторил Самарин.

Министр некоторое время сидел в прежней позе. Потом медленно поднялся, стукнул по столу тыльной стороной ладони:

— А я говорю: она готова!.. Англичане не дураки! Они не станут выбрасывать свои фунты на ветер!

Самарин привстал от удивления. «Сэтби? Конечно, это его работа».

Каиров вытянул шею.

Министр вынул из папки лист, тряхнул над головой:

— Вот оценка вашей машины: Англия отваливает за нее миллионы. А что я могу ответить на запрос торговой палаты?

Добросклонов снова тряхнул листом и сунул его в папку.

Дело для Андрея принимало неожиданный оборот.

Все карты его были биты, надо было делать другую ставку. Хитрить он не умел. Пошел прямо: Выложил все: и почему он упорствует, и как тревожится за судьбу опытов. А когда сбивчиво и взволнованно договорил последнюю фраз, в зале наступила какая–то особая, застывшая тишина.

Андрей не видел никого; стоял, крепко вцепившись в спинку кресла. И на него никто не смотрел. Министр гладил колпачок автоматической ручки, пуще прежнего хмурил густые, сросшиеся у переносья брови. Но вот он повернулся к стенографистам, сказал:

— Пишите приказ по министерству. «Создать при институте Горного дела лабораторию электроники. Ассигнования производить из фондов «На науку». На шахте «Зеленодольская» расширить опорный пункт института. Начальником лаборатории назначить Самарина Андрея Фомича». Все! Перерыв.

Ни на кого не взглянув, министр вышел из зала в боковую служебную дверь. Впрочем, если бы он и хотел посмотреть в эту минуту на Самарина, он бы не увидел его лица. Самарин по–прежнему крепко сжимал спинку кресла и смотрел на побелевшие пальцы. Он хотел справиться с собой и никому не показать бурно нахлынувшей радости.

Глава тринадцатая

Андрей бежал со ступенек вприпрыжку. В кармане лежал пригласительный билет. Еще утром его прислала Маша. «Администрация театра приглашает Вас посмотреть премьеру спектакля «Покоренный «Атаман».

Нет, Мария не знает всех перипетий его борьбы. Для нее он был и остается человеком ординарным, ничем не привлекательным.

Спектакль уже начался, когда он вошел в театр. Занавес раскрылся, и над сценой, расцвеченные феерическим серебром, засияли слова: «Покоренный «Атаман». Вверху — имя автора: «Евгений Сыч». Но вот растаяли буквы, исчезла синеватая кисея, и в глубине сцены, среди далеких терриконов, Андрей увидел высокую башню. От башни к гряде терриконов тянулся мерцающий золотистый луч…

Мечта Константина Пивня. Его мечта, Андрея!..

К Самарину подошла женщина, подала ему программу. Андрей кивнул и продолжал смотреть.

За стеклами башни он видел силуэты людей, пульты электронных приборов.

Да, такой и он видел свою машину. Она возьмет на себя труд мастеров, инженеров и техников. И вознесутся над степью башни. Они зашагают над всеми угольными пластами, люди выйдут на поверхность и встанут к приборам. Слово «забойщик» перестанет существовать. И «крепильщик» — тоже, и «рабочий очистного забоя». В угольном крае будет распространенным другое слово, современное: «оператор».

Но где Мария?.. Когда она выйдет на сцену?..

Стал читать программу. В самом конце синим карандашом было приписано: «Сегодня играю для Вас».

Content

Иван Владимирович Дроздов
ПОКОРЕННЫЙ «АТАМАН»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая