Антонова Саша

ОСОБЕННОСТИ БРАЧНОЙ НОЧИ,

или Миллион в швейцарском банке

Глава 1

Год 2005, после полудня

Я тряхнула головой, поморгала и опять приникла правой линзой очков к замочной скважине. Ошибки быть не могло: на полу лежал труп. Подошвы итальянских ботинок демонстрировали фирменное клеймо и девственные каблуки владельца служебного автомобиля. Солидный живот в белоснежной рубашке вздымался айсбергом. Одна рука откинута, рядом — сотовый телефон. Живот мешал разглядеть, в каком положении голова, но это уже не имело значения. Труп, он и есть труп.

Убийца сопел в ухо, приплясывал от нетерпения и шипел:

— Ну, что там? Дай посмотреть!

Я распрямилась и с нехорошей улыбкой уступила ему… э-э-э… ей… стратегическую точку. Катерина жадно вонзила глаз в замочную скважину, тихо ахнула и повалилась на пол бесчувственным кулем. Вот тут я и заорала.

Что тут началось…

Нет, началось все гораздо раньше: в один из тех солнечных зимних дней, столь редких в столице, когда неожиданно из-за низких облаков появляется лазоревое небо, сугробы искрятся бриллиантовой крошкой, морозец скрипит рассыпчатым снегом, и на душе головокружительно легко и радостно. Вот таким легким утром начался мой первый трудовой день в консалтинговой фирме со скромным, но очень солидным названием — «Магнус и ко».

«Магнус» — это фамилия владельца. «Ко» — это компания, то есть все остальные, кто выполнял его распоряжения, консультировал клиентов по разным важным вопросам и приносил доход, кто возил его на черном «Мерседесе», вел бухгалтерию и лечил вечно зависавшие компьютеры. А всего нас было шестнадцать человек, не считая Магнуса. Я появилась в компании самой последней, пройдя чрезвычайно придирчивый отбор.

Ах, с каким тщанием я сварила первую чашку кофе, с каким чувством непередаваемой гордости ответила с чистым французским прононсом на международный звонок, с какой ответственностью подшила старые документы в папки. Мне было плевать на косые взгляды и злорадное перешептывание за спиной. Меня совершенно не интересовали сплетни о предыдущей секретарше. Как скучны были подробности скандала, которым сопровождался ее уход по собственному желанию! Мою душу согревала та кругленькая сумма, которая выражала плату за труды. Да какие это труды по сравнению с каторгой бывшей школьной «училки» французского языка или экскурсовода «на подхвате»?!

Дальше небо затянулось серыми облаками, снег превратился в соленую кашу цвета выхлопных газов, и запах кофе стал преследовать по ночам.

Господин Магнус появлялся к обеду, вместо приветствия хмуро бросал: «кофе» и сердито хлопал дверью кабинета. Босс без конца говорил по телефону, иногда одновременно по двум, а в особых случаях и по трем. Он прерывал разговор буквально на секунду, чтобы с шумом втянуть порцию тонизирующего напитка и по-хозяйски огладить короткопалой ладонью бедро секретарши, то есть, мое.

От телефонных разговоров его могло отвлечь еще одно событие — появление в дверях кабинета Екатерины Васильевны, или за глаза — Катьки, и Барыни — его жены. Она появлялась всегда неожиданно, каждый раз в новом сногсшибательном наряде от Версаче, Кардена или Ферреро, благоухала терпкими духами и вносила сумятицу в трудовые будни коллектива. Цель ее визитов всегда была одна и та же — денежные знаки. Ей катастрофически не хватало денег.

Иногда случалась оказия, и кабинет Магнуса оказывался пуст во время визита госпожи Магнус. Тогда она усаживалась в кресло, по-бабьи вздыхала и превращалась в Катерину, ту самую Катерину, с которой мы вместе трудились в стенах средней школы. В прошлой жизни Катька преподавала биологию. Но дверь приемной во время превращений была плотно закрыта.

— Ну, какая же сволочь, — вздыхала Катька, выпуская в потолок струйку сигаретного дыма. — Где он шатается? Я опять осталась без копейки денег. У всех приличных жен совместные счета, а я, как попрошайка, вынуждена каждый раз кидаться ему в ноги!

Насчет кидания в ноги она явно преувеличивала. Магнус безропотно «отстегивал» ей стопку «евриков». Довольная Барыня уплывала в заоблачные выси красивой жизни, где существовали только парикмахерские, косметические салоны, рестораны, казино, загородные дворцы с бассейнами, вечный праздник и карнавал, и где не было места городскому транспорту, комнатах в коммунальных квартирах, осточертевшим макаронам и унылым вечерам на пару с телевизором.

Я возмущалась вместе с Катькой, но про себя одобряла предусмотрительность Магнуса в отношении семейного бюджета. К Катерине я испытывала сложное чувство благодарности должника и до сих пор не могла понять, почему она узнала меня возле ресторана «Метрополь» в тот декабрьский день, который больше напоминал сумерки.

Я топталась возле дверей, изо всех сил изображая независимость и служебное рвение. А сама колотилась в ознобе, проклинала судьбу и тщилась заглушить голодное урчание в животе. С неба сыпалась колючая крупа, под ногами хлюпала вязкая грязь, пальцы заледенели, удерживая древко плакатика с надписью «France № 2».

Моя группа туристов не торопилась покинуть теплый зал ресторана и отправиться в Кремль для осмотра сокровищ Оружейной палаты. И как же я их понимала! Но еще больше проклинала и с нетерпением посматривала на швейцара в фирменной фуражке и галунах. Нет, не торопился «свадебный генерал» распахнуть нарядные двери и выпустить стайку жизнерадостных старушек и старичков, которых занесло зимним ветром странствий в загадочную Россию. Я грела себя мыслью, что сэкономила на ресторанных деньгах сумасшедшую сумму.

— Ольга? — шикарная дама в чернобурке и под зонтиком, который держал персональный шофер над ее свежей прической, улыбалась мне человеческой улыбкой. — Ольга, ты ли это?

— Это я, — с трудом просипела я посиневшими губами.

— Да ты совсем не изменилась! — сообщила она, с интересом рассматривая мой красный нос, вязаную шапку, натянутую по самые очки, и потертую дубленку.

Через заиндевевшие стекла я силилась признать шикарную даму, но ничего дельного на ум не приходило, кроме кадров из черно-белого фильма «Золушка»: сцена появления доброй феи.

Вот с этого все и началось. Не прошло и недели, как я вошла в приемную консалтинговой фирмы со скромным, но очень солидным названием. При первом знакомстве господин Магнус уныло кивнул головой, но значительно оживился, окинув взглядом бюст секретарши, то есть, мой. Еще через неделю я отдалась ему на диване в кабинете.

Да, отдалась. Срам, конечно. А что было делать?! Опять возвращаться на блокадный паек экскурсовода?! Мерзнуть на ветру: «Посмотрите налево, посмотрите направо»?! Считать копейки и горевать над пригоревшей яичницей?! В общем, чистый срам. Отдалась. Тешила себя мыслью, что это не он меня, а я его поимела на диване.

Вот она какая — жизнь. Красной шапочкой доверчивой встречаешь в лесу Серого волка. Такого поджарого, такого мускулистого, такого наглого и обаятельного. И, позабыв мамины наставления и благой порыв навестить больную бабушку, идешь с ним по тропинке в самую глухомань. И плевать на изодранное платье и распухшие от поцелуев губы. Это первая любовь. Самая горячая, самая сладкая, самая несчастная.

Серый волк деловито смотрит на часы и, озорно подмигнув, исчезает среди деревьев. Зареванная Красная шапочка бредет по тропинке и попадает в объятия Кота в сапогах. Этот красивых слов не говорит, зато знает толк в эрогенных точках. Это вторая любовь. Самая страстная, самая жертвенная, самая долгоиграющая.

Кот натягивает сапоги, смотрит на часы и убегает в командировку. Разочарованная и обиженная, Красная шапочка гордо шагает по дорожке, молча глотая соленые слезы. И догоняет Синюю бороду. Этот туповат и неповоротлив, но зато надежен и необременителен. Это уже не любовь, а расчет. Красная шапочка заботливо стряпает и сметает пыль с фамильных портретов в холостяцком замке. Скука все чаще поселяется в ее сердце. Наконец она смотрит на часы и уходит. Уходит на поиски новой любви. На этот раз — последней…

М-да… Жизнь… Но срам-то какой… Особенно было стыдно перед Катериной. Она подобрала меня на улице, обогрела и накормила, а потом предложила место секретарши в процветающей фирме. Вот она: женская солидарность! Я сгорала от стыда.

Оказалось, что напрасно. Госпожа Магнус имела молодого любовника в лице шофера. К тому же выяснилось, что барахтанье на диване оборачивается премиальными и повышением зарплаты. Я пожала плечами и пришла к выводу, что не я первая, не я и последняя.

В общем, все так и катилось до того незабываемого весеннего дня, когда господин Магнус стал трупом.

В то утро по счастливому стечению транспортных обстоятельств я появилась на работе вовремя. Выпила первую чашку чая, разобрала входящую и исходящую документацию, полистала свежий журнал «Гео», зацепилась новыми колготками за ножку стола и обрела спущенную петлю.

Я заклеивала канцелярским клеем «стрелку», когда притащился Вовка и стал делать вид, что проверяет настройку на компьютере, а сам косил глаз в вырез кофточки и заговаривал зубы. В качестве темы для разговора он выбрал последние новости криминального эфира. Для затравки Вовка осудил ревнивых жен, которые убивают мужей. Он намекал на нашумевшее дело банкира, которого нашли в офисе с простреленной головой. Все думали — заказное убийство, кричали — мафия, а оказалось — супруга в состоянии аффекта, который надоело смотреть, как семейный бюджет уплывает на сторону.

Для главного «блюда» Вовка приберег судьбу бедного олигарха, которая волновала всех, вызывая жаркие споры в курилке. Споры носили чисто теоретический характер и всегда заканчивались вздохом облегчения и констатацией факта, что наша фирма с нефтью никаким боком не связана, что платим все налоги исправно и крыша у нас — надежная.

Все выше сказанное — чистая правда. Фирма «Магнус и ко» консультировала граждан по вопросам купли-продажи недвижимости за рубежом: от личного острова в Тихом океане до места на кладбище в парижских пригородах. Любой мало-мальски грамотный гражданин России понимал, что лучшее вложение капитала — это кусок земли по другую сторону полосатого пограничного столба.

С клиентами проблем не было, и отбирали их с большой осторожностью: господин Магнус страстно пекся о репутации своего детища. Целый отдел занимался проверкой подноготной потенциальных покупателей, другой отдел подыскивал подходящую недвижимость, третий — давал советы, как оформить процедуру быстро, экономно и без бюрократических проволочек. Но самим процессом купли-продажи мы не занимались. Этот вопрос уже не входил в нашу компетенцию.

Налоги платили вовремя и все до копеечки. И на крышу жаловаться не приходилось: ее было видно из окон кабинета господина Магнуса — высотное здание на Садовом кольце. Но только: тс-с-с! Об этом — никому.

В тот день господин Магнус появился в офисе раньше обычного, где-то в районе второй утренней чашки чая, спугнул Вовку, хмуро потребовал кофе и уединился в кабинете.

Я вкатила сервировочный столик с чашкой, кофейником, сахарницей и вазочкой диетического печенья — все, как надо. Босс сидел за столом, левой ладонью массировал затылок, а правой держал сотовый телефон и гипнотизировал его взглядом.

— Ольга, ты любишь бриллианты? — внезапно спросило начальство, и я уронила ложечку.

— Да, конечно, — заверила я его. — Кто их не любит? Вон, реклама Де Бирса…

— Ольга, у тебя есть завещание? — перебил он меня, не дослушав сюжет рекламы о быстротечности жизни и бриллиантах, которые вечны.

— Нет, конечно… — от изумления я сыпанула в кофейник двойную порцию кофе.

Магнус потыкал коротким пальцем в кнопки телефона. Я же поспешила вернуться в приемную и развила кипучую деятельность по подшивке в самую толстую папку инструкций по технике пожаротушения и дополнений к ним. Мысли были заняты странным вопросом босса. На что он намекал? Какая связь между вечными бриллиантами и завещанием? Неужели он хотел сказать, что я так плохо выгляжу, что пора подумать о Вечном и написать завещание?

Я тщательно проинспектировала отражение в зеркальце пудреницы. Ну, конечно, есть небольшие синяки под глазами, бледность щек и прыщик на подбородке, но это от сидячего образа жизни без свежего воздуха в условиях загазованной экологии большого города. В целом же внешность мне понравилась: именно так и должна выглядеть секретарша в небольшой, но очень солидной фирме — строгий пучок, стянутый на затылке шпильками, неброская губная помада и, конечно же, очки в солидной роговой оправе, стеклянное забрало, за которым чувствуешь себя, как в доспехах. Одета скромно, но со вкусом: юбка ниже колен, никаких откровенных декольте или других вольностей, миловидность без вульгарности. Приближения старости я не заметила.

Тогда в чем же дело? Может быть, Магнус задумался о собственном возрасте? Да, не мальчик, совсем не мальчик… Все ясно: запоздалый приступ кризиса среднего возраста. Говорят, в эти годы мужчины иногда задумываются о бренности бытия, подводят итоги жизни, резко бросают курить и начинают заботиться о здоровье. Уж не собрался ли босс составить завещание на случай внезапной кончины? Я хмыкнула с изрядной долей скепсиса и углубилась в процесс подшивки инструкций.

Через некоторое время в душе зародилось нехорошее предчувствие.

Нет, это уже потом я пришла к выводу, что нехорошее предчувствие появилось до визита Катьки. А в тот момент мне просто чего-то не хватало в рутине делового дня. Мне не хватало голоса Магнуса за дверью кабинета, его захлебывающегося баритона, коротких пауз и опять бесконечного потока слов. Магнус молчал. Молчали и все три телефона. Это уже значительно позже я поняла, что все дело было в телефонах, а тогда совершенно не придала этому факту какого-либо значения. Мне просто чего-то не хватало.

Вскоре громыхнула дверь приемной, сверкнули солнечным лучом золотые украшения, и Барыня ворвалась в кабинет супруга. Шлейф дорогих духов следовал за ней по пятам. Из-за приоткрытой двери мне прекрасно было слышно, как Катерина потребовала очередной пачки «евриков». Магнус ей отказал. Да, вот так взял и отказал!

Минута озадаченного молчания взорвалась фейерверком упреков, требований и оскорблений со стороны Катьки, обманутой в своих ожиданиях. Похоже, что с деньгами у нее была катастрофа вселенского масштаба. Я с интересом прислушивалась к любопытным подробностям интимного быта простых русских бизнесменов, а так же со смущением улавливала те уничижительные эпитеты, которыми Катерина награждала секретаршу Магнуса, то есть меня. Похоже, что слухи о нашей диванной связи наконец достигли ее ушей. На самом захватывающем моменте, когда семейная разборка достигла кульминации, пропиликал внутренний телефон, и с проходной сообщили о заказном пакете, доставленном службой международной почты.

С международными пакетами всегда какие-нибудь сложности: распишитесь здесь, распишитесь там, поставьте число и время, сделайте отметку здесь, здесь и здесь, что претензий не имеете. Укажите имя получателя, предъявите документ и подпишите счет-фактуру. Ужас! Бюрократы!

С Катькой мы столкнулись в дверях приемной. Она фурией вылетела, оттолкнув меня локтем, полоснула яростным взглядом, процедила сквозь зубы: «Змея подколодная!» и унеслась в свой вечный праздник. Дверь кабинета босса была плотно закрыта. По зрелым размышлениям, я решила не беспокоить господина Магнуса сразу после нелегкого объяснения с женой. Неохота было попадаться под горячую руку. И зарегистрировать конверт в журнал входящей корреспонденции не удалось, так как компьютер завис и не откликался даже на комбинацию из трех пальцев: «контрол-альт-делит».

Чертыхаясь на чем свет стоит, я помчалась к Вовке. Тот сделал вид, что страшно занят, нагло скалил зубы, напрашивался на чашку кофе и набивал себе цену. Пришлось сделать официальное лицо и пригрозить.

Компьютер завис капитально. Вовка пыхтел, ерошил соломенные вихры, проклинал вирусы и микробы, колотил по клавиатуре, как полоумный пианист, — незабываемое зрелище. Я пристроилась за его спиной и подавала дельные советы. Как Вовка не запустил в меня «мышью» — просто удивляюсь! Совместными усилиями нам удалось снять проблему, но часть файлов погибла безвозвратно. Собственно именно этого я и добивалась. Из чувства благодарности я угостила его чашкой кофе. Вовка пялился в вырез кофточки и заливался соловьем, какой он гениальный программист.

Нашу идиллию прервала госпожа Магнус. Небывалое дело, она появилась в приемной второй раз за день, все так же излучаю флюиды богатства и благоухая дорогим парфюмом. А еще ее лицо выдавало внутреннее напряжение и решимость преодолеть все препятствия на жизненном пути. Вовка благоразумно испарился, оставив кофе недопитым. Я сосредоточенно уткнулась в экран монитора.

Чеканным шагом полководца Катерина направилась к кабинету и дернула дверную ручку. Дверь оказалась запертой. Госпожа Магнус приложила ухо к створке. Мой лоб покрылся испариной, стоило на минуточку представить, что за закрытой дверью происходит барахтанье на диване: хозяин кабинета со спущенными подтяжками, лохматый и багровый от порции адреналина в крови, секретарша — с голой грудью и задранной юбкой. Срам, чистый срам.

— Магнус! Открывай! — стукнула кулаком Катерина. — Я знаю, что ты там! — Ответом ей была гробовая тишина.

Судя по сжатым губам и зло сощуренными глазами, та же картина зародилась в голове законной госпожи Магнус. Она оглянулась по сторонам, как мне показалось, в поисках тарана, чтобы выбить дверь и вывести на чистую воду неверного супруга, который позорил ее честное имя с этой… с этой… Но тут ее взгляд уперся в мою скрюченную фигуру за секретарским столом, и на лице отразилось искреннее удивление.

— Он что, куда-то ушел? — госпожа Магнус быстро вернула выщипанные брови в нормальное положение.

— Нет, он на месте, — машинально ответила я и лишь затем сообразила, что босс мог выйти, пока я бегала к Вовке. — Точно на месте, — подтвердила я, не обнаружив на столе кипы подписанных документов, списка имен клиентов, чьи дела необходимо подготовить к возвращению начальника, или других примет отсутствия Магнуса на рабочем месте. Всем известно, начальство терпеть не может, когда подчиненные бездельничают, пользуясь временной свободой.

— А почему не открывает?

Я выразительно пожала плечами и уткнулась в монитор. Экран рябил буковками. Я протерла стекла очков, но все равно не смогла сосредоточиться на списке канцелярских товаров, необходимых для бесперебойного функционирования компании «Магнус и Ко». О каких карандашах и скрепках могла идти речь, если тут такие загадочные дела? Куда же подевался босс? Вылетел в окно?

— Магнус, немедленно открой! — энергично потрясла Катя дверь.

Мы затаили дыхание и прислушались. В кабинете было тихо.

Тут и меня разобрало небывалое любопытство. Я незамедлительно покинула кресло и без всякого смущения заглянула в широкую замочную скважину допотопного замка.

Магнус лежал на полу бездыханный.

Я потрясла головой, поморгала и опять приникла правой линзой к замочной скважине.

На ковровой дорожке лежал труп Магнуса. Подошвы итальянских ботинок демонстрировали фирменное клеймо и девственные каблуки владельца служебного автомобиля. Солидный живот в белоснежной рубашке вздымался айсбергом. Одна рука откинута, рядом — сотовый телефон. Пальцы второй — сжаты в кулак. Живот мешал разглядеть, в каком положении голова, но это уже не имело значения. Труп, он и есть труп.

Убийца сопел в ухо, приплясывал от нетерпения и шипел:

— Ну, что там? Дай посмотреть!

Я распрямилась и с нехорошей улыбкой уступила ей место. Катька жадно вонзила глаз в замочную скважину, тихо ахнула и повалилась на паркет бесчувственным кулем. Вот тут я и заорала.

Что тут началось…

Глава 2

Год 2005, после полудня

Первым прибежал Степан — начальник отдела охраны. Бывший спецназовец, он оказался на высоте служебного положение, отреагировал на внештатную ситуацию достойно.

— Где крыса? — покрутил он головой, зорко осматривая углы приемной.

Не обнаружив грызуна, он деловито приложился пару раз ладонью к моим щекам. И стало тихо. Щеки горели, как от ожога.

В коридоре послышался торопливый топот, и в дверях приемной образовался затор: в проем одновременно пытались протиснуться Вовка и бухгалтер Анна Арнольдовна. Ну, Вовка — он худой, как жердь, а вот Анна Арнольдовна… Следом повалили остальные сотрудники, все кричали, размахивали руками и требовали сказать, что случилось. Один Степан занялся делом: опустился на колени и стал вдувать жизнь в жену босса так, как советуют плакаты «Спасение на водах», то есть «рот в рот». Методика оказалась правильной, руки Катерины обвили его накачанную шею и не торопились выпускать из объятий.

У меня в руках оказался стакан с водой. Вовка настойчиво пытался влить ее мне в рот. Край стакана стучал о зубы, вода стекала по подбородку. Кофточка на груди промокла насквозь.

— Ой, Магнуса же убили! — вдруг вспомнила я, и в приемной стало нестерпимо тихо.

— Убийца! — выкрикнула Екатерина Васильевна, оттолкнув Степана и вскочив на ноги. Ее губы с размазанной помадой тряслись от гнева, глаза полыхали молниями, ноздри раздувались, перст указывал на меня…

— Я?! — моему изумлению перед человеческой наглостью не было предела. — На себя бы посмотрела!

— Минуточку! — вклинился между нами Степан, как и подобает представителю правопорядка. — Прошу разъяснить ситуацию!

Мы с Катькой заговорили одновременно. Я не стала скрывать своих подозрений, а с удовольствием выложила все факты: как она приходила первый раз с требованием денег, и как господин Магнус ей отказал, и как они ругались, и госпожа Магнус грозила ему, и как меня вызвали в проходную. Я продемонстрировала, как жена босса выскочила из приемной, оттолкнув меня локтем, будто за ней гнались черти. Я заверила всех, что у нее было достаточно времени, чтобы выстрелить из пистолета с глушителем в состоянии аффекта и тем самым решить свои финансовые проблемы. Не было нужды скрывать, что дверь в кабинете закрывается на английский замок, и госпоже Магнус достаточно было захлопнуть ее и сделать вид, что дверь закрыта изнутри, а потом появиться второй раз и разыграть комедию, будто она ничего не знает… Что кричала Катерина, я не слышала.

— Ти-ха!!! — проорал спецназовским голосом Степан, и мы замолчали.

И в эту минуту безмолвия мне послышался из-за двери кабинета протяжный стон. Видимо, стон послышался не только мне. Все обернулись. Первым пришел в движение все тот же Степа. Он попытался плечом высадить дверь. Не получилось. Двери были капитальные, сталинских времен. Вот строили, так строили! Не то что сейчас… Но я не об этом. Надсадное «хек!» не возымело действия, плечом выбить замок не удалось, и Степан заозирался по сторонам, совсем как Катька, в поисках тарана.

— Ключ! — подал идею Вовка, и я вспомнила, что в сейфе должен храниться запасной ключ от кабинета.

Я долго копалась в чреве несгораемого шкафа. Ключ нашелся в коробочке из-под гуталина. Напряжение возросло до предела, когда щелкнул замок, и дверь медленно, словно в фильме ужасов, растворилась с легким скрипом.

Магнус все так же лежал на ковровой дорожке, вольно раскинув руки и ноги в позе загорающего курортника. Живот вздымался Фудзиямой. Лицо сине-багрового цвета, из-под прикрытых век видны белки глаз, на губах засохшая слюна. Кошмар! Он лежал и не подавал признаков жизни. Степа припал щекой к его груди. Видимо, из последних сил босс все же подал признак жизни.

— «Скорую»! — гаркнул Степан, и все забегали в поисках телефона.

В общем, пока приехала «скорая», пока его погрузили, пока довезли… Магнус скончался, не приходя в сознание, от гипертонического криза.

Похороны были пышными, с траурным кортежем, многочисленными венками, гражданской панихидой и отпеванием в церкви. Все честь по чести. Вдова изо всех сил выжимала скорбную слезу, но выражение торжества и нетерпеливого ожидания вступления в права наследования ей так и не удалось скрыть под черной ажурной косынкой и стеклами темных очков.

Девять дней отмечали в ресторане, водка лилась рукой. Скупая мужская слеза висела в воздухе, тосты брали за душу. Вдова сидела во главе стола мрачнее тучи.

А потом наступило безвременье.

Сотрудники фирмы «Магнус и Ко» по привычке появлялись в кабинетах, пили литрами чай и кофе, без конца курили и строили предположения о дальнейшей судьбе компании одно ужаснее другого. И вот в один прекрасный, а точнее — ненастный весенний день по коридору прошелестело известие, что Магнус втихаря делал какие-то темные дела, набрал под уставной капитал кредитов и ухнул их непонятно куда. В контору приходили серьезные люди в милицейской форме и серых костюмах, опечатали сейфы и изъяли все бухгалтерские документы. Главного бухгалтера увезла «скорая» с сердечным приступом. Попутно выяснилось, что против вдовы Магнуса заведено уголовное дело, а нас ожидает реорганизация или ликвидация. Аптека на углу сделала в тот день план по продаже валерьянки.

Однако не успели мы толком ужаснуться, как народные массы всколыхнула следующая новость: уголовное дело против Екатерины Васильевны прекращено за отсутствием состава преступления, а долги Магнуса выкупила солидная инвестиционная компания. Сотрудники перевели дух, и у Вовки в глазах опять запрыгали желтые черти.

Он притащился в приемную, которую я по привычке охраняла, как и во времена процветания, уселся на край стола и, болтая ногой, стал хвастаться, какой он замечательный программист. Вот в это время и распахнулась дверь приемной.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы определить: это он — наш новый владелец. И более того: у него уже есть секретарша с диваном, и я являюсь единственным сотрудником компании, которого ждет увольнение. Через пять минут об этом узнали и все остальные.

Стараясь не терять присутствия духа, я положила в сумку настенный календарь с котятами, сменные туфли, зубную щетку, чашку, вазочку и прочие личные вещи, которые придают домашний уют казенному интерьеру. Оставила на столе идеальный порядок, с ностальгическим вздохом провела рукой по клавиатуре компьютера и из чувства мелочной вредности решила забрать последний журнал «Гео». Под журналом обнаружился запечатанный конверт, доставленный по международной почтовой связи. Другой бы поступил благородно: отдал документы законному правопреемнику компании. Но это — другой.

Не испытывая ни малейших угрызений совести, я положила журнал с конвертом в сумку и трогательно распрощалась с Вовкой, Степаном, Анной Арнольдовной и остальными сотрудниками фирмы со скромным, но солидным названием. Впереди меня ожидали безработица, блокадный паек и нищета.

Я доплелась до дома, с особым удовольствием прихлопнула тапочкой усатого таракана, не ожидавшего столь раннего появления хозяйки, и серьезно задумалась над судьбой похищенного документа. Что делать? Ах, этот вечный вопрос русской интеллигенции!

Очень аккуратно с помощью пара из носика кипящего чайника я вскрыла заграничный конверт, на котором имелось изрядное количество марок и штемпелей, а взгляд завораживал обратный адрес: «Швейцария, Женева, юридическая фирма «Варкоч и сын». Там лежал лист плотной белой бумаги с красивыми вензелями по краям и выдавленной печатью. Это был «Титул» — документ, подтверждающий права частного лица на земельную собственность. Земельная собственность находилась в Швейцарии, в кантоне Аппензель, и носила название «поместье Грюнштайн». Частным лицом и владелицей земельной собственности была я. Я?!!

Мне пришлось глотнуть коньяка из аварийной бутылки, проверить лоб на предмет горячки, протереть очки и раз десять перечитать документ. Сомнений быть не могло. Я. Ольга Львовна Мещерская, являлась владельцем куска земли в Гельветской Конфедерации. С ума можно сойти! Или уже сошла?! Я порылась в памяти и не припомнила, чтобы в последнее время мне довелось покупать что-нибудь более солидное, чем упаковка колготок. Честное слово, и в мыслях не было приобретать собственность в Швейцарии. В моем-то положении уволенной секретарши…

И тут меня осенило: «Магнус! Ах, милый Магнус! Кто бы мог подумать: этот хмурый боров был влюблен в меня до такой степени, что приготовил столь щедрый подарок! Ах, бедный Магнус! Как не вовремя ты умер! И почему я не замечала твоей возвышенной души и широкой натуры?! Ах, вот почему ты спрашивал о завещании! Ты предвидел, что жить тебе осталось недолго и хотел оставить своей возлюбленной на память нечто такое же весомое, как и твоя любовь…»

Мне пришлось глотнуть валерьянки и умыться холодной водой, чтобы немного успокоиться, после чего на лице расползлась злорадная улыбка любовницы, которой досталось по завещанию больше, чем законной жене. Каюсь, я ничего не могла с собой поделать. «Ага! Вот так-то! И где теперь, дорогая Катя, твои вояжи в Париж на весенние показы мод? Где загородный дом на Рублевском шоссе? И как настроение у твоего неутомимого шофера?» Мне вспомнилась мрачная вдова на поминках, и я великодушно простила Катьке все свои долги.

И тут меня озаботила важная мысль: интересно, в какой части Швейцарии находится моя собственность? Я исползала на коленках всю карту мира, долго всматривалась через лупу в крохотную кляксу на теле Западной Европы, потом догадалась достать Географическую энциклопедию и наконец обнаружила Аппензель на границе с Германией и Австрией. Судя по раскраске карты, он находился в горах. Глухомань. Экая глухомань.

Жаль, жаль…

А в общем-то совсем неплохо! Собственная гора в Альпах — это почти то же самое, что и остров в Тихом океане. Снежная вершина утыкается в синее небо, бешеная река мчится вниз, увлекая хрустальные воды к альпийскому лугу. На экологически чистой травке пасутся симпатичные коровки с колокольчиками на шее, на фоне зеленых холмов — шале и рядом в пейзанском наряде я — в прошлом безработная секретарша, а ныне свободная трудящаяся Запада.

М-м-м… Хорошо, ой как хорошо! А еще в горах бывают замки. В Швейцарии их, говорят, просто — завались. А вдруг и у меня на горе будет свой собственный замок?.. Загадочный, средневековый, с зубчатыми башнями и подземным мостом, стены в гобеленах, камины, витражные стрельчатые окна, ужин при свечах… А-а-ах… И еще, непременно, рыцарь, такой весь галантный, в черном плаще, со шпагой на боку… Гм-м, это меня уже в сторону Дюма потянуло… Напрасно. С рыцарями нынче плохо: неурожай с рыцарями выдался в наше суматошное время.

Тогда — замок с небольшим привидением, типа Карлсона. А что? Это ж замечательно: Кать, приезжай ко мне в гости, я познакомлю тебя с фамильным призраком… И название у поместья такое романтичное: «Грюнштайн» в переводе с немецкого — «Зеленый камень».

И тут я вспомнила: «Зеленый камень» — так называлась тоненькая книжечка, еще дореволюционного издания, с «ятями» и «фетами», которую я в подростковом возрасте откопала в семейной библиотеке. Перевод с французского, автор — Шарль Перро. Я потом пыталась найти сказку с таким названием в полном собрании сочинений великого сказочника. Не нашла. Видимо, случилась ошибка, и под его именем издали чужую сказку.

Это была очень грустная сказка.

Жила-была юная девушка, и звали ее Аньес. Ее глаза напоминали бездонное небо, косы — сплетенные колосья пшеницы, улыбка — восход солнца. И была она сиротой. И был у нее в друзьях только рыжий кот. Однажды мимо ее дома проезжал король. И звали его Хендрик. Короля мучила жажда.

Да, мучила жажда…

Король постучал в окно и крикнул: «Хозяйка, дай напиться усталому путнику!» И он увидел Аньес с кувшином воды в руках и полюбил ее с первого взгляда (на этой строке меня прошибла первая слеза умиления). Король посадил девушку в седло и увез ее в замок. И была свадьба, и король возложил на голову Аньес алмазный венец чудной красоты и назвал ее своей королевой. На небе взошла радуга и осветила их любовь нежными красками.

К сожалению в короля была влюблена придворная дама по имени Изабелла. Злая Изабелла, уязвленная в самое сердце, решила извести соперницу (в этом месте я всегда покрывалась мурашками детского страха). Однажды, когда король уехал на войну, она позвала шута, дала ему мешочек золотых монет и велела убить Аньес.

Шут поймал в лесу ядовитую змею и посадил в ларец, где лежала корона. Ничего не ведавшая Аньес хотела полюбоваться алмазным венцом, открыла крышку, и тут ее укусила змея. Яд был смертелен, и несчастная королева умерла (здесь я обливалась беззвучными слезами).

Король Хендрик с победой вернулся с войны, но вместо жены его встретила Изабелла. Король долго горевал над могильным камнем, где было выбито имя Аньес. Потом утешился и женился на Изабелле, но военная удача отвернулась от него, а алмазный венец бесследно исчез. Надгробная плита вросла в землю и покрылась мхом. С тех пор замок стал называться «Зеленый камень». И каждую лунную ночь к могиле хозяйки приходит тень рыжего кота и жалобно плачет.

Да, жалобно плачет (тут я уже рыдала навзрыд).

Очень грустная сказка. С таким печальным концом.

Значит, Грюнштайн…

Уже давно померкло дневное светило, фиолетовые тени пробрались сквозь тюль занавесок и тихо пристроились в углах кухни. Я тряхнула головой и решительно вернулась в двадцать первый век. Возвращение было неласковым. Суровая реальность встала во весь рост: гора в Швейцарии — это тяжелая обуза. Собственность за границей в труднодоступной местности хороша только для тех, у кого нет проблем с доходами. Зачем мне альпийские луга или коровы? Сдавать в аренду? А налоги? О, ужас! Зря Магнус затеял это дело, не посоветовавшись со мной. Уж лучше бы он положил деньги в швейцарский банк, оформил счет на предъявителя, и всем было бы меньше мороки.

И тут меня осенило: деньги! Вот замечательный выход из положения: надо расторгнуть сделку. Денежки кладем на анонимный счет в швейцарском банке и живем припеваючи на Багамах. Бывшие хозяева собственности, конечно, будут возражать, но я им, так и быть, дам отступных. Щедро дам: процентов пять или десять. Там еще останется немаленькая сумма… И на Багамы, к солнцу, пальмам, ласковым волнам океана.

Так, теперь обдумаем детали: сделать все надо по-умному. В Швейцарию отправлюсь инкогнито. Сваливаюсь на голову хозяев внезапно, без предупреждения. Исподволь завожу разговор. Мы приходим к консенсусу. Валюта плавно перетекает в надежный сейф. Я еду на Багамы…

Э-э-э… Маленькая сложность: как бы узнать имя бывших владельцев?

Я еще раз перечитала «Титул». В документе имя продавца, естественно, отсутствовало. Ну что ж, придется навести справки через юридическую фирму, которая оформляла сделку: «Варкоч и сын», Женева, Швейцария. С юристами надо держать ухо востро. Являюсь без предупреждения, быка за рога: так, мол, и так, у нас в России при покупке недвижимой собственности принято лично знакомиться с бывшими владельцами — примета такая, чтоб аура не испортилась. Если будут артачиться и упирать на конфиденциальность или другие юридические штучки, так и быть, пообещаю процент от стоимости горы. Там еще много останется… На Багамы…

На глаза мне попался журнал «Гео» с рекламой туристических агентств. «Посетите мир!» — блондинки и брюнетки наперебой предлагали к услугам путешественников весь земной шар. Я ткнула пальцем в первую попавшуюся блондинку и сняла телефонную трубку. Губы расплывались в довольной ухмылке, и будущее представлялось простым и легкодоступным.

Глава 3

Год 1428, после полуночи

Чтобы не закричать, я прикусила губу.

— Открой глаза! Ну!

Его пальцы больно сжали горло и подбородок. Я приоткрыла веки. Сквозь пелену горячих слез лицо мужчины дрожало и расплывалось неопределенными впадинами и выпуклостями. Белели белки глаз, ноздри с шумом втягивали воздух, прядь волос щекотала лоб. От него несло вином, лошадиным потом, гарью и запекшейся кровью.

Да, запекшейся кровью…

Сладковатый привкус крови и пепла на пересохших губах, тревожный набат колокола, топот копыт, звон мечей, предсмертные крики мужчин, жалобные стоны женщин — они все еще стояли в ушах непрерывным гулом. Боль и ненависть клокотали в груди, и, чтобы не кричать, я прикусила губу.

Он насиловал меня, будто вбивал гвозди, безжалостно и деловито. Насиловал, вдавив тяжелым телом в тюфяк и намотав на кулак косы. Натянутые волосы не давали шевельнуть головой. Я чувствовала его губы на беззащитной шее, когда он покусывал ключицу. Я чувствовала его ладонь, зажавшую левую грудь. Я чувствовала его плоть, пронзавшую меня, казалось, до самого горла.

Я чувствовала боль и унижение. И мне хотелось умереть. Крик рвался наружу, но я стискивала зубы и ждала, когда же он убьет меня. Но он, казалось, забыл, зачем пришел сюда, зачем намотал косы на кулак, зачем вспорол ткань платья коротким кинжалом и завалил на ложе. Солдаты всегда насилуют женщин побежденного народа, прежде чем убить их. Казалось, он хотел продлить удовольствие.

«Ладно, хоть один, а не всем скопом», — мимолетно подумалось мне.

На улице слышались хохот и ругань, бряцало оружие, всхрапывали кони. За окном розовым закатом полыхало зарево пожара. Порыв ветра донес запах гари и паленой плоти.

Да, ветер донес…

Он замер, ослабив хватку, и несколько раз глубоко вздохнул, будто переводя дух после бега. Его пальцы нежно коснулись соска, чуть сжали, и внизу живота разлилась ненужная истома. Он провел губами вдоль шеи, прикусил мочку уха и вдруг обрушился на меня с новой силой. Дыхание перехватило, из нутра вырывался хриплый стон. Я попрощалась с белым светом: «Ну, вот и все… Сейчас он меня убьет», — от этой мысли тело вскинулось в последней попытке вырваться и забилось в агонии отчаяния. Мужчина резко выдохнул, тихонько застонал и обмяк, ткнувшись лицом в мое плечо. Пытка кончилась. Я затаила дыхание и покорно ждала короткого взмаха лезвия по гортани. Он медлил.

За стеной солдаты орали непристойную песню. Песня оборвалась руганью и звуками ударов, двое сцепились в драке, не поделив награбленное добро.

«Что же теперь скажет Блум?», — подумалось мне, и сердце зашлось от горя и отчаяния.

Почему же я не отдалась ему до свадьбы? Зачем дразнила обещаниями и лукавыми взглядами? Зачем притворно сердилась, когда он позволял себе жаркий поцелуй или дерзкое объятие? Почему играла его страстью и упивалась властью над его желанием? Бедный Блум, он так порывисто дышал, дотрагиваясь до моей руки, он так смешно краснел и обливался потом, когда, улучив минуту, стискивал мою талию, он так жалобно смотрел, когда я не позволяла ему запустить руку в вырез платья. Уж лучше бы я досталась ему, чем солдату.

Что же теперь скажет Блум? Слезы потекли в три ручья, скатывались к ушам и обжигая виски огненной лавой. Мужчина ослабил хватку и, кажется, рассматривал мое зареванное лицо.

— Как тебя зовут? — в его голосе я не услышала угрозы и заревела пуще прежнего. — Ну! — его пальцы больно сдавили подбородок и щеки.

— Аньеш… — прошепелявила я перекошенными губами.

— Аньес, ага, — удовлетворенно хмыкнул он и откатился в сторону.

В дверь постучали. Голова в рогатом шлеме возникла в щели.

— Господин, пора, — прогудела басом голова. — Скоро рассвет.

— Пшел вон!

В дверь полетел кувшин, голова успела скрыться, глиняные черепки посыпались на пол. За окном закричал петух, заполошно захлопал крыльями и подавился криком. Раздался радостный гогот нескольких глоток. Меня аж передернуло от ненависти. Но что я могла сделать, лежа на скомканном покрывале, растерзанная и обесчещенная?! Жалкий трофей…

— Дай воды! — он зашнуровывал лосины.

Я боком сползла с ложа, стараясь стянуть разодранное платье на груди и животе. Восковые свечи в высоком шандале совсем оплыли. В камине догорали поленья. Сине-зеленые огоньки пробегали по обугленной древесине, на мгновение распускались желтым лепестком и опять прятались в лохмотья седого пепла. За камином сверкнули два светящихся кругляша. Они смотрели, не мигая, в спину мужчины, который подпоясывался широким ремнем с большой серебряной бляхой.

В котле еще осталось немного горячей воды. Я налила ее в кувшин. Он подставил руки и с наслаждением умылся.

— Лей еще!

Я послушно поливала, он фыркал от удовольствия. В таз стекала багровая, то ли от зарева пожара, то ли от засохшей крови, вода.

Да, стекала вода…

Он утерся полотенцем, оставляя на белом льне серые разводы. Как я ни старалась, платье расползалось в стороны, открывая его взору наготу. Я ежилась под похотливым взглядом солдата. Вдруг он вскинул глаза и посмотрел мне в лицо. И я наконец-то разглядела его. Он был смугл загаром простолюдина. Копна давно нечесаных, чуть вьющихся темных волос, прямой нос, высокий лоб, жесткая складка у рта, подбородок упрямца — черты, доставшиеся некоторым из наших мужчин от римских завоевателей, вот так же насиловавших женщин покоренных провинций. Но что было в черных, глубоко запавших глазах? Удивление? Узнавание? Воспоминание? Не знаю…

— Поедешь со мной. Разрешаю взять одну вещь, — сказал он и бросил мне в руки плащ, тяжелый и влажный. И вышел.

Рыжий кот ленивой поступью вышел из тени и потянулся, широко зевнув розовой пастью. Его глаза сощурились в лукавой насмешке. За стеной раздались гортанные команды, протрубил рог и по камням загрохотали копыта лошадей и колеса повозок. Война кончилась, настало время сбора трофеев.

Я тряслась в телеге, битком набитой церковной утварью, тряпками, оловянной посудой и рукописными книгами. Зачем им книги? Солдаты не читают книг, они их жгут, или рвут, или выбрасываю из окон под ноги своих жеребцов. Кому нужны сшитые листы бумаги или папирусы с глупыми закорючками? Кому нужны засохшие чернила? Какой толк от застывших мыслей мудрецов? Что понимают мудрецы в искусстве войны? Что знают они о предвкушении сражения, об упоении боем, о радости победы, о торжестве победителя?

Зачем солдатам книги? Я взяла одну и полистала ее. То были баллады. Баллады о прекрасных дамах и влюбленных рыцарях, о страшных драконах и добрых феях. И не было в том манускрипте ни слова о смерти, боли или отчаянии. В той книге вставал рассвет, голубело небо, благоухали цветы и расцветала любовь.

Кавалькада всадников летела вересковыми пустошами. Над их головами развивались яркие вымпелы с раздвоенными хвостами. И светлело небо, и хрустальные ручьи наполняли его звоном. Воздушные замки вставали на горизонте, и герольды трубили, изо всех сил надувая щеки. Благородные рыцари сражались на турнирах во славу прекрасных дам, а белокурые менестрели сладкозвучными голосами декламировали волшебные стихи фатрази.

И черные мысли о Блуме отступили, дорожные ухабы сгладились, а пальцы согрелись. Шарльперо рыжим клубком пристроился в ногах и спал, прикрыв нос белым кончиком хвоста. И не было ему дела до жарких признаний в любви, произнесенных рыцарем под окном дамы сердца. И не трогали его клятвы верности, вздохи расставания и слезы утраты. Что могут понимать коты в неразделенной любви и отвергнутой страсти? Зачем солдаты привозят с войны книги и женщин? Что могут понимать в девичьих душах сборщики трофеев?

Темная тень легла на страницу книги, прервав на полуслове монолог гордой дамы, предлагавшей юному пажу свою любовь. Я не узнала его. Смуглый воин на могучем жеребце — он показался мне благородным рыцарем с бесстрашным сердцем. И я улыбнулась ему.

Да, улыбнулась ему…

Он полоснул в ответ неприязненным взглядом и умчался в голову процессии, туда, где рдели знамена и солдаты рвали глотки в бравой песне. И горькие воспоминания нахлынули с новой силой. Привкус боли и унижения, запах пожарища и запекшейся крови. И я дотронулась до ладанки на груди и подумала о Блуме. И удивилась своим мыслям: будто в тумане привиделся мне Блум. Будто в забытом сне увидела я его бледное лицо, услышала горестные вздохи и слова упрека. Бедный Блум, как же я могла забыть о тебе?

Жив ли он? Или лежит в канаве с проломленной головой? И черные птицы кружат в небе, все ниже и ниже спускаясь к неподвижному телу. А если жив, то догадался ли, что со мной случилось? И бросился ли спасать? И что ждет меня впереди? Что ждет меня впереди: игрушка для солдатских забав?

Я уткнулась лицом в колени и горько заплакала. Плакала, пока не выплакала все слезы.

Вересковые пустоши остались позади. Обоз двигался по холмам. Узловатые стволы вязов сменили приземистые дубы в три обхвата. Лужи по утрам стало прихватывать тонким узорчатым ледком. От лошадей и всадников валил пар. Несколько раненых умерли от тряски и лихорадки крови. Их похоронили тут же, на обочине дороги, навалив сверху холмики из камней и воткнув в головах грубо сколоченный крест.

Я равнодушно взирала на их мучения, и слух мой не откликался на их мучения и предсмертные крики. Мне не было дела до телесных мучений врагов, хоть вдоль тропы росли в изобилии и подорожник, и шиповник, и вороний глаз. Я тряслась мелкой дрожью под сырым плащом и жалела, что не захватила в дорогу шерстяное покрывало для ложа. Все равно оно уже было безнадежно испорчено.

Но вот расступились дубы, и заблестела река, и узкая лощина огласилась воплем радости. Солдаты вновь заголосили победную песню, а лошади натянули поводья.

Я все чаще стала замечать его фигуру на могучем скакуне с коротким хвостом. Он то появлялся рядом с повозками, то опять исчезал среди всадников, смотрел украдкой, но затылком я чувствовала его недобрый взгляд.

«Странно, — подумалось мне. — За всю дорогу ни один солдат не притронулся ко мне пальцем. Зачем же они взяли меня с собой?»

От страшного предчувствия сердце сдавило так, будто инквизиторские щипцы уже принялись за свое дело. И я страстно молилась, чтобы дорога не кончалась, а мы бы все шли и шли вперед, до того самого места, где кончается Земля и начинается Небо. Говорят, там есть девять ступеней, которые ведут вверх.

Да, девять ступеней…

Лощина сомкнулась горной грядой. Тропа петляла, то проваливаясь в ущелье, то карабкаясь к круче. Колючие иглы елок цеплялись за одежду, опахала папоротников блестели росой и осыпали потоками дождя. Водопады дрожали радугой, и зеленые мхи покрывали камни, превращая их в загадочных зверей.

И вспыхнул луч солнца, и разошлись горы. Из глоток солдат вырвался дружный рев облегчения. На высокой скале, у подножья которой дыбился горный поток, стоял замок. Он словно врос в скалу зубчатыми стенами и мощным торсом донжона.

— Грюнштайн… — радостно прошелестело в воздухе.

«Грюнштайн», — в ужасе зажмурилась я.

Да, зажмурилась я…

Глава 4

Год 2005, утро

Я продрала глаза и чертыхнулась: восемь утра! В такую рань будить уволенных людей — это чистой воды садизм. Телефон надрывался в трелях, еще немного и из него повалил бы столб паровозного дыма.

— Але, — буркнула я и смачно зевнула.

— Ольга Львовна? — спросил любезный голос. — Вы просили горящую путевку в Швейцарию? Хочу вас порадовать: есть! Вылет через три дня. Еле успеем сделать визу.

— Как через три дня? — мигом проснулась я.

— Будете брать? — поскучнел голос.

— Да! — крикнула я. — Еду!

Ну вот и свершилось. Через три дня дневным самолетом я отправлюсь в загадочную страну эдельвейсов. Меня ждет необыкновенное приключение со сказочной концовкой. Меня ждут богатство и счастье, ибо спасение утопающих, как известно, дело рук самих утопающих.

Пока все шло по плану. Изобразив зеркалу коварную улыбку, я распахнула дверцы шкафа. Важная мысль озаботила меня: «Что я надену?». Каждая женщина знает, как это важно, чтобы гардероб соответствовал требованию момента. Три дня — это ничтожно мало для сборов в Швейцарию. Но я успела.

Равно за два часа до вылета я встала в очередь. Очередь была аховая. Говорят, такие очереди раньше, во времена «застоя», стояли за колбасой.

Не может быть! На электронном табло озорно подмигивала надпись, что вылет рейса такого-то на Женеву задерживается. Я сверилась с билетом: естественно, задерживался мой рейс. А почему? В чем, собственно, дело? И какие причины для задержки?

— Женева не принимает, — тут же любезно поведала впереди стоящая девушка. — У них там страшная гроза. Аэропорт закрыт. Надеюсь, сегодня улетим.

И чего, спрашивается, я так торопилась?

— Тебя там встречают? — сердобольно поинтересовалась девушка.

Я кивнула головой, уже понимая, что мне «повезло» с попутчицей.

— А кто?

— Турагентство, — пожала я плечами, стараясь показать, что не расположена к дорожной откровенности.

— Да ладно тебе… — ухмыльнулась она. — Че, я не понимаю, что ли. Я сама по выписке еду. А че тут стесняться. Деньги хорошие, мужики — классные. Шмоток накупишь, в ресторанах клевых посидишь. Мир посмотришь. Марианной меня зовут. Правда, красивое имя?

— Ольга, — представилась я из вежливости и отвернулась, демонстрируя равнодушие к ресторанам, мужикам и шмоткам.

— И чего все бабы замуж заграницу хотят, ты не знаешь? — Марианна задала явно риторический вопрос, потому что тут же сама ответила:

— Потому, что дуры. Кто ж их замуж возьмет? Нет, ты погляди, сколько дур!

И тут я обратила внимание, что очередь в основном состояла из девушек и молодых женщин.

— И что, все — замуж? — не поверила я.

— Да не смеши ты меня, — фыркнула Марианна. — Те, кто помоложе, думают, что замуж, те, кто постарше, потрахаться и денег побольше выдоить. А ты че — первый раз? Ну так я тебе сейчас все расскажу: на «замуж» и не надейся. Че они, мужики, враги себе, что ли? Свои-то, заграничные тетки их давно раскусили. Чуть что, бумажку под нос: а это видел? Брачный контракт называется. И те им как миленькие создают условия жизни, при разводе выплачивают алименты, а не то — в суд. Ваще не жизнь, а малина при таких законах. И будут мужики после этого на своих тетках жениться? Да не в жизнь! А где взять других? Да вот же они: за забором у соседа! Поманили они наших дур пальцем, те и повалили табуном. Не, ты посмотри на них! Ну точно — дуры! Особенно молодые! Фотки шлют, письма пишут, приглашения ждут и мчатся сломя голову к первому встречному. А тому — что? Приехала молодая да романтичная, языка не знает, законов не знает, глазами луп-луп. Такая все, че хочешь, сделает: и борща наварит, и дом уберет, и в постели из шкуры выпрыгнет, лишь бы угодить, лишь бы взял ее насовсем в рай заграничный. А тот — как? Борща натрескался, в койке потискал и бывай здорова до дому до хаты! А на что она ему такая нужна? Он себе другую выпишет! Вот их сколько! Те, кто уж романтизм свой подрастерял маленько, в языке насобачился — «бон-жур», «кам-бъен-сава», «сава-памаль», — те знают, зачем едут, и своего кровного интереса не упустят. Ты меня слушай!

По очереди прошла война, пассажиры подобрались и оживились. На табло появилась желтенькая надпись: «регистрация». Марианна перевела дух, подвинула вперед на полшага два чемодана и сумку и вновь обернулась.

— Я уж третий раз еду, — доверительно сообщила она. — Первый раз вот такой же дурой летела на крыльях любви и ожидания. На фотке молодой да интеллигентный на лошади, будто из графьев, а оказался жокеем. По конюшням намоталась, на сене да в навозе накувыркалась, пивных да макдональдсов насмотрелась. А то я их тут не видела? Романтика, блин, зато на прощание хороших денег отвалил: я за него ставки на заездах делала. И поняла я, в чем счастье наше бабское! Второго уж и сама выбирала. Знакомство в брачной фирме завела, за информацию сверху платила. Профессор университета, светила чего-то там в средневековье — черт ногу сломит. Стеснительный, с комплексами, думала, обдиру, как липку! Не тут-то было. Оказался скупердяй, каких свет не видывал. Носки в дырах, суп из пакетиков, в койке толку никакого. Все по барахолкам и блошиным рынкам таскал, антиквариат выискивал. Плюнула я, пригрозила адвокатом. Он, скрепя сердце, отстегнул от щедрот душевных самую малость. Зато во французском насобачилась и чего хошь спросить могу, не потеряюсь… Ну и ума-разума набралась, знаю, чего-где-и-почем и какой антиквариат они покупают. И уж теперь я не прогадаю!

Очередь потихоньку двигалась. Вот уже можно было разглядеть лица пограничников за пуленепробиваемым стеклом кабинок КПП. Счастливчики, прошедшие проверку на границе, ловили свой просвеченный на предмет террористического акта багаж и гордо удалялись на нейтральную полосу аэропорта Шереметьево.

— Точно не прогадаю! — ее распирали гордость и тщеславие. — Во — погляди!

Она достала из сумки предмет, напоминающий очки. Такие очки в кожаной оправе носили первые авиаторы на заре эпохи воздухоплавания. Антиквариатом такое изделие я бы не назвала, потому как не могла представить себе чудака, который бы с восхищением любовался треснутыми стеклышками и потертыми кожаными завязками.

— Ты не смотри, что они такие. За «консервы» на барахолке, знаешь, сколько дают? Пятнадцать евро! И какую только дрянь эти европейцы не собирают: старые кирпичи, кованые гвозди, кухонную утварь и даже стульчаки от старых унитазов! Ей-богу, не вру! Сама видела на барахолке. Я тебе и адресок могу дать: блошиный рынок, спросишь. По субботам на площади Каруж торгуют. Найдешь там папашу Бонифация: плешивый старикан. Все возьмет, не торгуясь. Я через него и третьего клиента нашла! Богатый! Ищет русскую, скромную, с косой, со знанием языка. Видала, какой? С косой хочет! Нет у них там за границей — с косой! Зато у меня есть!

Марианна тряхнула каштановой, с крепким оттенком хны, косой. Действительно, коса у нее была толстенная. Вот так всегда: кому-то роскошные косы, а кому-то три волосины. Я машинально поправила пучок на затылке, переколов пару шпилек.

— Как королеву встретит. Шофера пришлет с машиной, буду жить в отдельном доме. Этот хоть не юлит, замуж не зовет. Деловые отношения: ночью койка — утром деньги. Из себя не больно-то красив, да и я — не Софи Лорен.

Девушка прервала пулеметную очередь монолога и похлопала себя по карманам. Полезла в сумку, переворошила содержимое, обеспокоенно щелкнула замками чемодана и опять нырнула в нутро дорожной сумки. Пакеты и пакетики шуршали и вываливались.

— Где ж она? Куда я его дела? Хотела тебе фотку показать.

— Следующий! — скомандовал пограничник.

Марианна подхватилась и кинулась к стеклянной перегородке.

— Гражданочка, у вас на фотографии печать не просматривается. Паспорт недействителен, — услышала я злорадный голос таможни, прежде чем освободилось еще одно окно через границу и, наконец, подошла моя очередь.

Вы боитесь летать самолетами? И я побаиваюсь. Воздушный океан — он такой огромный, такой бесконечный и вверх, и вниз. Главное — вниз. Земная твердь такая игрушечная: домики, машинки, озерки-лужицы, речки-ручеечки, деревца-травинки. А облака пухнут и разрастаются, и окружают самолетик пуховыми подушками. За окном колышется плотный туман, и ухо с опаской прислушивается к гулу мотора. Господи, только бы долетели!

Молочная белизна вдруг рассеивается утренней дымкой, солнце врывается в салон через иллюминаторы, и театральной голубизны небосвод накрывает самолет стеклянной колбой. Обратная сторона облаков выглядит плотным стадом снежных овечек, которые резво бредут на восток вслед за невидимым пастухом.

Я наблюдала за движением небесного стада. Мы двигались в противоположных направлениях. Рядом сидела молчаливая девушка с романтическим взглядом, устремленным за линию горизонта. Я покосилась на нее с сочувствием: еще одна потенциальная жертва несбывшихся надежд. Вот и Марианне не повезло в очередной раз. Таможня не дала «добро» на ее вылет в Швейцарию для ловли бабского счастья. Ее растерянное, злое, уставшее лицо в толпе отъезжающих невест еще долго будет мерещиться мне в очередях.

По салону пополз запах подогретых булочек. Пассажиры оживились, позабыв о высоте полета над уровнем моря и температуре за бортом самолета. Девушка с романтическим взглядом очнулась от видений и с надеждой посмотрела на меня.

— Как вы думаете, на свете существует любовь с первого взгляда?

Мысленно я простонала, как от зубной боли. Интуиция не подвела, рассказ о незабываемой встрече двух землян на одной маленькой планете сопровождал воздушное путешествие до самого приземления.

— Он увидел меня на улице… и сказал: «Девьюшка, Кремль?»… и я поняла, что это он… А он… И я… Он… Я… Я… Я…

Колеса с ощутимым толчком коснулись земли, моторы взревели в режиме торможения, и я очутилась в Швейцарии. Ах, эта зеленая травка, анютины глазки, чистота и порядок, троекратный поцелуй эмоциональных швейцарцев — в аэропорту царила атмосфера радости и душевного подъема. Плотная группа встречающих лучилась улыбками нетерпеливого ожидания. Многие мужчины держали в руках таблички, такие же, как и у экскурсовода, или значительно проще: листы бумаги с именами. Имена были русские, написанные латинскими буквами.

«Дуры» с матримониальными надеждами бросались в объятия мужчин. Я взирала на них с сочувствием и жалостью. Марианна открыла мне глаза на ловцов женских душ, таких циничных и корыстных, озабоченных сиюминутным удовольствием. Ах, несчастные жертвы романтики, околдованные сказками и глянцевыми обложками журналов о заграничном счастье! Что ждет вас впереди? Токсикоз на затасканные слова о любви, уродливые рубцы на незаживающих ранах самолюбия, костыли для душевного равновесия?

Я наблюдала за мельтешением счастливых парочек в зале женевского аэропорта и ловила в отражении стеклянных стен отблеск собственной улыбки, загадочной и всепрощающей, как на портрете Моны Лизы.

Постепенно улыбка сползла с лица, оставив на нем выражение усталости и растерянности. Мне было от чего растеряться. Зал опустел, пассажиры и встречающие покинули аэропорт. За стеклянными стенами догорал швейцарский закат. Обещанный в турагентстве представитель фирмы так и не появился.

Пограничники все чаще озабоченно посматривали в сторону одинокой женщины с чемоданом в руках. Я опустилась на скамью и попыталась в беспорядочном хаосе мыслей нащупать хотя бы одну дельную. Мысль была малоутешительной: рассчитывать следует только на себя. Первым делом — в гостиницу, а уж завтра, с новыми силами, отправиться в юридическую контору «Варкоч и сын», предъявить документы, обрисовать создавшееся положение, договориться полюбовно и превратиться в особу с собственными счетом в швейцарском банке.

Эх, где наша не пропадала! Я решительно поднялась и направилась в сторону стоянки такси.

Глава 5

Год 2005, день

Я вдохнула пряный, настоянный на шоколаде, женевский воздух и решительно потянула на себя ручку массивной двери с медными накладками. Дверь отворилась, и я шагнула в гулкую прохладу респектабельного подъезда, пустого и гулкого. Судя по списку имен, в этом добротном доме, выходившем фасадом на набережную Мон-Блан, располагалась юридическая контора «Варкоч и сын».

Швейцария — маленькая страна, и города здесь невелики. Нет ничего удивительного в том, что под номером дома подразумевался только один подъезд. «Варкоч и сын» была очень солидной юридической фирмой. Лепнина, дерево и позеленевшая от времени медь архитектурных излишеств на здании внушали уверенность в незыблемости законов нейтрального государства.

Мраморная лестница закручивалась ракушечной спиралью вокруг металлической решетки лифтовой шахты и упиралась в стеклянную крышу. Кабинка старинного лифта ползла сквозь витки дубовых перил с неторопливостью черепахи. Пожалуй, пешком было бы быстрее добраться до третьего этажа.

Внушительная табличка предупреждала посетителей, что доктор юридических наук Варкоч и его сын принимают только по предварительной договоренности. От такого сообщения я приуныла, но все же робко постучала в дверь. Ответом мне была тишина. Я приложила ухо к замочной скважине и уловила некоторые приметы присутствия юристов. Из глубины конторы доносились едва слышные голоса. Я приободрилась и повернула ручку. Дверь открылась.

Ах, Швейцария — страна, где преступность практически равна нулю, где люди доверчивы и не запирают замки! Длинный коридор с голыми стенами вывел меня сначала к стерильной кухне, потом к такой же чистенькой и безликой ванной комнате и уж затем привел к обитаемой части квартиры, которая использовалась в качестве офиса.

Голоса доносились из-за неплотно прикрытой белой створке двери.

— Ну, сколько можно ждать? — пожаловался женский голос.

— Уже скоро… — отрывисто ответил мужской.

— Скоро — это сколько?

— Неделю-другую, не больше…

— Я уже слышала это месяц назад.

— Белла, ну что ты от меня хочешь? — взмолился мужчина. — Я никак не могу ускорить события.

— Ну хоть какие-то новости есть?

— Нет никаких новостей. Мы отослали «Титул» полтора месяца назад. Теперь ждем ответа. Варкоч пока спокоен…

— Вот это-то мне и не нравится. Я чувствую, что он за нашими спинами ведет собственную игру.

— Нет, вряд ли. Он ничего не сможет сделать один. Как он будет копать?

— Копать… Ужас какой! Ну почему все так сложно? А нельзя ли обойтись без него?

— Черт!

— Что ты там делаешь?

— Черт, молнию заело…

— Дай, я сама…

Вжикнула молния. Раздался выдох облегчения. Зашелестели бумаги, будто стопа упала на пол, и листы разлетелись в разные стороны, покатились карандаши, и женщина тихонько простонала. Я чуть шире приоткрыла дверь и стала свидетельницей юридической страсти. Мужчина в темно-синем пиджаке, из-под которой болтался край белой рубашки, стоял ко мне спиной. Спущенные брюки прикрывали ботинки. Две женские ножки в туфлях на огромных каблуках обнимали его талию. Телодвижения мужчины и стоны женщины не оставляли сомнений в назначении позы. Я смутилась и тихонько прикрыла дверь, чтобы не мешать им в диванных упражнениях на столе.

На цыпочках я двинулась в сторону входной двери, благополучно выбралась на лестничную площадку и перевела дух. Кто говорил, что в Швейцарии народ сдержан в своих эмоциях?! Ах, какие страстные люди — эти швейцарские юристы! Теперь я понимаю, почему визит следует согласовывать заранее… Но какие же странные разговоры вели эти двое на письменном столе: о сделке купли-продажи, о подозрительном спокойствии месье Варкоча и о вскапывании земли… Какие странные люди, эти швейцарские юристы! Почему они копают землю? Или то была непереводимая игра юридических терминов?

Внизу хлопнула дверь подъезда. Кто-то нажал кнопку, и лифт торжественно поехал вниз, постоял немного и тронулся в путешествие к стеклянной крыше. Я почувствовала неловкость оттого, что без дела стою под чужой дверью, изобразила крайне озабоченный вид и громко постучала. Предосторожность оказалась не лишней. В недрах конторы послышались шаги, дверь распахнулась, и из нее выплыла дама.

— До свидания, месье Блум, — холодно попрощалась она с провожавшим ее юристом. — Надеюсь, в следующий раз наша встреча будет такой же плодотворной.

— Всегда рад услужить, мадам Грюнштайн, — вежливо поклонился юрист в темно-синем строгом костюме.

Официальный тон диалога исключал всякий намек на интимность их взаимоотношений. Я скосила глаза на туфли женщины. Сомнений быть не могло: это были те самые туфли на огромных каблуках. Это была та самая страстная посетительница конторы, которая только что, буквально на моих глазах, отдалась мужчине среди канцелярских принадлежностей. Тому самому молодому мужчине, который галантно придерживал дверь и выражал готовность служить ей всегда. По самым скромным прикидкам женщина была старше своего любовника лет на десять-пятнадцать. А если учесть слой грима на лице, то и на все двадцать. Ох уж эти швейцарские юристы — такие непредсказуемые люди…

Нет, мне вполне понятна тяга женщин, достигших критической точки зрелости, к мужчинам значительно их моложе. Но что заставляет юношей пылать страстью по отношению к женщинам, которые годятся им в матери? Неужели они не могут найти подходящих по возрасту девушек? На мой взгляд, месье Блум был очень милым молодым человеком с приятными чертами простоватого лица, в дорогом костюме на коренастой фигуре. Основательный юноша из семьи потомственных бюргеров. Звезд с неба не хватает, зато надежен и без вольнодумства. Что же нашел он в женщине постбальзаковского возраста?

Я настолько увлеклась анализом природы столь нестандартной природной связи, что чуть не прошляпила самое главное: месье Блум назвал женщину «мадам Грюнштайн»! Как же я раньше не догадалась, что поместья часто носят имена своих владельцев! Так вот какая она — хозяйка горы в Швейцарских Альпах, которую приобрел Магнус на мое имя… Как хорошо, что мы встретились! Теперь нет необходимости обращаться к помощи юристов. Конечно, с такой женщиной непросто будет найти общий язык, но попытаться следует.

— Простите, — пролепетала я. — Вы — мадам Грюнштайн?

Мадам Грюнштайн высокомерно повела подбородком и кивнула. Но кивок предназначался не мне, а тому человеку, который только что хлопнул дверцей лифта. Мой вопрос повис в воздухе.

— Добрый день, — пропела мадам Грюнштайн. — Как жаль, что я не застала вас, месье Варкоч. Но месье Блум оказался столь любезен, что ответил на все мои вопросы… Извините, я тороплюсь…

Я обернулась в поисках главного партнера фирмы.

С первого взгляда он показался мне ребенком. Со второго взгляда я поняла, что месье Варкоч — мужчина очень маленького роста. На вид ему было лет шестьдесят. Тщательно зачесанные назад и напомаженные седые волосы открывали лоб мудреца. Широко поставленные ярко-голубые глаза смотрели на мир с доверчивостью младенца, однако широкий рот и курносый нос придавали ему сходство с комиком.

Месье Варкоч коротко кивнул мадам Грюнштайн, с потаенной насмешкой покосился на компаньона и перевел взгляд на меня. Смотрел пристально и настороженно, отнюдь не с младенческой открытостью. Потом неожиданно приветливо улыбнулся.

— У вас назначено время?

— Э-э-э, — проблеяла я, с отчаянием наблюдая, как женщина, ради встречи с которой я приехала за тридевять земель, с каменным выражением лица входит в лифт, захлопывает дверцы, нажимает кнопку и уплывает вниз. К женщине с таким выражением лица не подступиться.

— Да, — сказала я, понимая, что весь мой план провалился, еще не успев вступить в действие. — Назначено. Меня зовут Ольга Мещерская.

— Вы ошибаетесь! — запротестовал юноша. — Такого имени нет в списке клиентов на сегодняшний…

— Проходите, — месье Варкоч сердито глянул на партнера, и тот замолчал на полуслове.

В кабинете за белыми дверями царил идеальный порядок, будто и не было бурной страсти на столе. Бумаги лежали стопкой, карандаши аккуратно стояли в стаканчике.

— Чем могу служить? — хозяин кабинета восседал на высоком стуле, всем своим видом подтверждая, что репутация его фирмы — на высоте.

Я выложила на стол «Титул» и паспорт. Месье Варкоч нацепил на нос круглые очки и углубился в изучение документов. Особое внимание юрист уделил паспорту, надолго задержав взгляд на фотографии. Он даже украдкой взглянул на меня, сравнивая с оригиналом. Ничего удивительного, фото было не очень удачным. На нем я выглядела как заполошная сова.

Было тихо, лишь доносилось позвякивание посуды и шум работающей кофеварки. Месье Блум готовил на стерильной кухне кофе для клиентки. Стены кабинета украшали многочисленные дипломы, готический шрифт и золотые печати которых свидетельствовали о фундаментальности знаний месье Варкоча в области юриспруденции.

Однообразную симметрию строгих рам с дипломами нарушала картина, по сюжету мало соответствовавшая назначению кабинета. То была старая гравюра с оборванным нижним углом, но любовно помещенная под стекло: мельница, сельская дорога, Дон Кихот и Санчо Панса, которые скачут по дороге на худой лошади и взбрыкивающем осле. Только художник, видимо, в шутку изобразил их женщинами. Нет, в самом деле! Где вы видели хитроумного идальго и его слугу в платьях, с развивающимися по ветру длинными косами?

Я с любопытством посмотрела на месье Варкоча. Ах, вот какие они — тонкие ценители творчества Сервантеса. К тому же им не чуждо чувство юмора, если они украшают стены строгого кабинета карикатурой на классический сюжет. Ну что ж, это уже хорошо. Несомненно, месье Варкоча тронет история любви и преждевременной смерти Магнуса. Вполне вероятно, он будет рад помочь одинокой женщине из далекой России и приложит максимум сил за минимальную сумму для расторжения сделки.

— Рад лично познакомиться с законной владелицей поместья Грюнштайн. У вас какие-то претензии к нашей фирме? — месье Варкоч поднял голубые льдинки глаз, и желание поделиться историей любви безвременно почившего Магнуса моментально улетучилось.

— Э-э-э… нет, претензий никаких. — У меня появилось неприятное ощущение, что непременно возникнут проблемы и труднопреодолимые юридические подводные камни. Мой голос предательски дрогнул:

— Но я бы хотела расторгнуть сделку.

— Вот как? Что же вас не устраивает? — он был сама корректность и вежливое удивление.

— Изменились мои финансовые возможности, — промямлила я, не вдаваясь в подробности своего бедственного положения.

— Не понимаю. Все налоги на недвижимость и прочие пени уплачены сполна. Вам не о чем беспокоиться. Наша фирма гарантирует оформление в полном объеме.

— Я передумала и хочу вернуть деньги.

Он побарабанил пальцами по столешнице, обдумывая мое заявление.

— Вы, надеюсь, понимаете, что покупка земли в Швейцарии — крайне сложная операция. Согласно закону Фюгнера, кантоны, за малым исключением, не имеют права продавать территорию иностранцам. Нам было крайне сложно выполнить условия заказчика… За последние триста лет по пальцам одной руки можно пересчитать подобные сделки. Вам крайне повезло. Второй раз мы вряд ли сможем вам помочь. Подумайте еще раз, мадам Мещерская…

— Мадемуазель! — гордо поправила я, зная из классических романов, что женщина из франкоговорящей страны не упустит случая подчеркнуть свой незамужний статус, а следовательно, и молодость.

Наш разговор прервал секретарь Блум. Он поставил поднос и протянул мне чашку черного кофе без сахара. Я отхлебнула кипятка и почувствовала, что волнуюсь. Пальцы мелко подрагивали. Пришлось отставить чашку.

— Я не намерена вкладывать деньги в недвижимость, — заверила я месье Варкоча. — Прошу вас обсудить условия расторжения сделки с мадам Грюнштайн. Или мне придется самой обратиться к ней.

Я мысленно потерла ладони, радуясь, как удачно намекнула на возможность действия без посредников.

— Мадам Грюнштайн? Та, которую вы только что видели? — удивился юрист. — У вас неточные сведения. Эта мадам Грюнштайн не имеет к поместью какого-либо юридического отношения. Продавцом является другое лицо.

— Ах, вот как? — кажется, мне не удалось скрыть разочарование и растерянность. — В таком случае не могли бы вы, месье Варкоч, связаться с ним, с другим лицом, и договориться о…

Блум все еще бренчал ложечкой в чашке босса, с интересом прислушиваясь к беседе. Варкоч откинулся на спинку высокого стула и задумчиво смотрел поверх моей головы. Мне показалось, что он мысленно двигает фигуры на воображаемой шахматной доске. Победа в партии досталась ему, потому что глава фирмы улыбнулся с довольным выражением лица.

— Ну что ж, мадемуазель Мещерская, думаю, мы сможем помочь вам. Дайте мне немного времени, необходимо навести кое-какие справки, и я непременно свяжусь с вами. Позвольте узнать, где вы остановились? В «Хилтоне»?

— Э-э-э… — замялась я, так как гостиница, обещанная турагентством, оказалась совсем не «Хилтоном».

Мне вспомнилось, какие трудности возникли, когда я, наконец, добралась на такси из аэропорта до отеля. Конечно же, номер на мое имя не был забронирован. Администратор долго не мог понять, что я от него хочу, потом выяснилось, что свободных номеров нет, что в агентстве все уже ушли домой, и телефоны не отвечают, и не известно, где мне придется ночевать. И я расплакалась от усталости и бессилия. Администратор вошел в положение, один номер нашелся, но располагался он рядом с подсобными помещениями. Единственная отрада — комната была самой дешевой.

— Нет. Не «Хилтон». Я живу в гостинице «Дрейк».

— О, это на берегу озера? Замечательно, — месье Варкоч посмотрел на часы, намекая, что время визита истекло.

Блум с готовностью распахнул дверь кабинета.

— Не волнуйтесь, — Варкоч был сама любезность. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы клиент остался доволен… А скажите, мадемуазель Мещерская, почему вы не воспользовались услугами той же фирмы, которая оформляла покупку… м-м-м… «Магнус и Ко», если мне не изменяет память?..

— К сожалению, — я сделала скорбное лицо, соответствующее моменту, — директор фирмы, месье Магнус, скоропостижно скончался…

Месье Блум опрокинул чашку и разлил кофе на письменный стол. Вытирая коричневую лужу салфетками, он шипел под нос интернациональные ругательства.

— Ах, какое печально известие! — покачал головой месье Варкоч, с неудовольствием взглянув на секретаря. — Жаль, очень жаль… Ну что ж, это меняет дело… Хм-м, может, оно и к лучшему… Думаю, уже сегодня вечером у меня будут для вас новости…

Мне показалось, что юрист подталкивает меня в спину, стремясь выпроводить как можно скорее. Длинный коридор мы преодолели почти бегом. На лестничной площадке стояла необитаемая тишина, будто в подъезде больше не было жильцов.

— Всего наилучшего, — скороговорки попрощался главный партнер фирмы.

За спиной захлопнулась дверь, и ключ повернулся на два оборота.

Глава 6

Год 1428, вечер

Лязгнул засов, и дверь приоткрылась. В щель просунулась волосатая рука. Пальцы держали за загривок Шарльперо. Тот бултыхал в воздухе лапами и извивался, пытаясь высвободиться.

— Твой, что ли? — ухмыльнулся бородач в рогатом шлеме и масляными глазками уставился в вырез платья.

Кот плюхнулся на пол и опрометью кинулся под скамью. Сердце сжалось от дурных предчувствий: беспомощная пленница в руках тюремщика — что могло меня ожидать, кроме бесчестья? К немалому изумлению, солдат сердито крякнул, проворчал что-то вроде «приказ, черт побери» и с грохотом захлопнул дверь. Гнетущая тишина опять просочилась сквозь стены темницы.

— Китя, китя, китя, китя! — позвала я, присаживаясь на корточки.

Шарльперо послушно выбрался из-под скамьи, неспешной походкой приблизился и ткнулся лбом в колено.

— Ну что — живой? — почесала я его за ухом. — Мышку-то поймал?

Кот облизнулся с довольным видом.

— А меня почему бросил, а? — спросила я с упреком, но он не понял, уселся и стал намывать гостей.

Да, спросила с упреком…

Шарльперо исчез, как только повозки обоза въехали в ворота Грюнштайна. Заскрежетали цепи, наматываясь на барабаны и поднимая мост. С грохотом опустилась решетка, тяжелые створки захлопнулись и в пазы легло бревно засова. Во внутреннем дворе замка стоял невообразимый шум от сотен людских голосов, ржания коней и грохота колес по мостовой. Пыль стояла клубами. Я заметила, как кот соскочил с повозки и скрылся под ногами спешившихся солдат. Его пропажу я обнаружила, когда стали разгружать трофеи.

— Китя, китя, китя, китя, — переворошила я награбленное тряпье и заглянула под телегу.

— Ну, пошли, красавица, — бородач в рогатом шлеме вынырнул из-под морды жеребца.

— Без кота не пойду, — уперлась я. — Мой кот.

— Ти-ха, — нахмурился он, и я прикусила язык. — Некогда мне тут с тобой… Приказ… Черт побери… Кота ей…

И он поволок меня почти насильно вверх по булыжной мостовой. За конюшнями он остановился возле низенькой дверки, оглянулся по сторонам и нырнул в проем. Коридор вывел к винтовой лестнице, в конце которой находилась еще одна дверка, запертая на замок. Солдат открыл его ключом, и мы оказались в часовне. В храме никого не было, только распятый Христос проводил нас печальным взглядом.

Я поежилась от суеверного озноба, когда мы миновали небольшое кладбище рядом с часовней. Потемневшие от времени надгробные камни охраняли места успокоения некогда богатых и важных людей. Одна могила была еще свежа, земляной холмик едва успел порасти травой.

Через дворик с фонтаном мы попали в новый коридор и, миновав несколько комнат, очутились в зале с камином и единственным стулом. Солдат оставил меня, а сам скрылся за дверью. Там послышались голоса. Я приложила ухо, но ничего толком не расслышала, двое мужчин говорили тихо.

Ручка двери повернулась, я отскочила к столу, как будто так и стояла в отдалении. Рыжебородый вышел, недовольно морщась.

— Пошли, — хмуро буркнул. Его взгляд остановился на вырезе платья. Солдат насмешливо хмыкнул и подобрел:

— Ладно, чего уж там, — проворчал он, — пошли, красавица.

Пока мы шли через комнаты и переходы, я сделала про себя несколько важных выводов. Вывод первый: платье выбрано совершенно правильно. Вывод второй: я — важный трофей. Вывод третий: важный трофей имеет некоторые привилегии. В душе зародилась надежда на спасение.

Да, в душе зародилась…

Второй и третий выводы несколько померкли, когда рыжебородый втолкнул меня в каморку и запер дверь на засов.

— Эй! — заорала я и забарабанила в дверь кулаками. — Кота отдай! Мой кот!

Ответом были удаляющиеся шаги.

Да, были шаги…

Каморка скорее напоминала темницу. Под потолком светилось пыльным лучиком зарешеченное оконце. Охапка сена на полу, колченогая скамья — вот и все убранство. Возле стены стоял кувшин — пустой. Издалека доносился людской гомон и колокольный звон. Я уселась на скамью и приготовилась ждать.

Ждать пришлось долго. Уже свет померк в оконце, голод притупился и потянуло в сон. От скрежета металлического засова я подскочила, как ужаленная. Зря испугалась. Это были солдат в рогатом шлеме и Шарльперо.

— Ну и что же теперь делать? — просила я его, томясь от неизвестности.

Шарльперо отвлекся от вылизывания рыжего бока, навострил уши и повернул морду в сторону двери. Шерсть на его загривке вдруг встала дыбом, а голова с прижатыми ушами вжалась в плечи. Он зашипел и опрометью скрылся под скамью.

Опять лязгнул засов, дверь медленно отворилась, и я зажала рот рукой, чтобы не закричать. На пороге стояла Смерть. Высокая, худая, в черном плаще с глубоко надвинутым капюшоном, она безмолвно стояла, спрятав руки в широкие рукава. Факелы, освещавшие тюремный застенок, подсвечивали ее фигуру багровыми всполохами. Смерть кашлянула и поманила костлявым пальцем. Я послушно двинулась за ней. Мы прошли по длинному коридору, свернули два раза, пересекли дворик с цветником, поднялись по лестнице и очутились в жилой части замка.

Смерть вела меня через комнаты, украшенные богатыми гобеленами, резной мебелью, рыцарскими доспехами и оружием. Иногда слышались шаги, человеческие голоса, женский смех, но никого из людей я так и не увидела. Казалось, замок был полон привидений.

Откуда-то доносились запах жареного мяса и музыка. От голода закружилась голова и повело в сторону. Смерть сердито шикнула, больно ущипнула и втолкнула в низенькую дверцу, замаскированную под геральдический щит. Мы очутились в спальне. В спальне богатой женщины.

В камине полыхали сухие дрова. Множество свечей в серебряных шандалах освещали позолоту королевского ложа под розовым бархатным пологом, сундуки и огромный резной шкаф. Еще там было много зеркал, одно даже такое большое, что я могла видеть себя в полный рост. Но ничего хорошего я в нем не увидела. У женщины, что смотрела на меня из зеркала, было бледное лицо, синие полукружия под глазами, горькая морщинка между бровей. Волосы растрепались и торчали в разные стороны, платье запылилось, подол порвался в двух местах. Я послюнявила пальцы и попыталась стереть дорожную грязь со щеки, но получилось только хуже.

Смерть откинула с головы капюшон и оказалась старухой с суровым ртом, горбатым носом и пронзительными глазами. Она долила в большую кадушку, что стояла возле камина, горячей воды, сунула мне в руки мочалку и жестом велела вымыться.

Нет, я не заставила себя упрашивать дважды, быстро сбросила платье и погрузилась в воду по шею. И сделала вывод: я — очень важный трофей! С неважными трофеями так не поступают. Значит, убьют не сразу, а сначала натешатся вволю. Я содрогнулась. Дурная слава о Грюнштайне и его обитателях докатилась и до наших краев. Говорили, что маркграф Хендрик — страшный урод с одним глазом, хромой и горбатый. Что он похищает девушек, пьет их кровь, а тела сбрасывает с высокой скалы в горный поток. Что он женился на красавице из соседнего кантона, но она умерла от страха, когда первый раз увидела его перед алтарем.

Неужели меня привезли для услады маркграфа Хендрика? Сердце сжалось от дурных предчувствий. Я дотронулась до ладанки, что висела на шее. То был подарок Блума. Покидая дом, я положила в ладанку толику яда. Бедный Блум. Он никогда не узнает, что случилось с его невестой. Я дотронулась до ладанки и решила убить себя, чтобы не достаться исчадию ада.

Да, решила убить себя…

На королевском ложе лежало платье из вишневого алтабаса, рукава и ворот его были оторочены мехом куницы. Ничего красивее я не видела в жизни. Тот наряд, что преподнес Блум к обручению, не шел ни в какое сравнение! Бедный Блум, он никогда не увидит меня в вишневом платье и не узнает, как вишневый цвет мне к лицу. В зеркале стояла совсем другая женщина, богатая женщина. Алтабас обтягивал талию и мягкими складками ниспадал к полу. Темный мех подчеркивал белизну груди и шеи.

Старуха попыталась расчесать мои волосы, но лишь обломала зубья костяного гребня. В сердцах она больно дернула за косу и сунула в руки вуаль из белой кисеи. Ах, какая это была белая кисея! Бедный Блум, он никогда не узнает, как мне нравятся белые вуали из венецейской кисеи. А уж как хороша была золотая диадема с темными гранатами, которая охватывала лоб и удерживала белую вуаль. Бедный Блум…

Тоскливая мысль вползла змеей в мое сердце: этот дивный наряд предназначен для маркграфа Хендрика. Ему преподнесут важный трофей, завернутый в алтабас, меха и кисею. Он приблизится ко мне, дотронется скрюченной рукой, ухмыльнется кривым ртом, сорвет праздничную обертку и овладеет моим нежным телом на черном ложе.

Невыносимая боль стиснула мою душу. И я решила его убить, чтобы избавить мир от исчадия ада.

Да, решила убить его…

Черная тень мелькнула в зеркале. Я в ужасе отпрянула и обернулась. Он стоял возле камина, склонив голову чуть на бок, и разглядывал женщину в вишневом платье с тем выражением, с каким придирчивый покупатель оценивает новый горшок на базаре. Он ничуть не изменился с той ночи, когда я лила из кувшина воду, а он фыркал, и стекала с его рук багровая вода. Все тот же солдат в лосинах и куртке на медных пуговицах, который то и дело появлялся возле повозок обоза на могучем скакуне с коротким хвостом. Все тот же варвар, который сжег город и привез меня в Грюнштайн вместе с трофейными знаменами, посудой и церковной утварью. Завоеватель, убийца и насильник. Меня аж передернуло от ненависти.

Они обменялись со старухой взглядом, и мне почудилось в нем одобрение и злорадная усмешка. Воистину, странная смесь! Но я и не пыталась проникнуть в их темные мысли, а лишь дотронулась до ладанки на груди и мысленно улыбнулась: прощай, маркграф Хендрик, настал твой последний день! Солдат доставит меня в твою опочивальню, и я найду способ освободить мир от чудовища.

Да, найду способ…

— Ну вот что, милая Аньес, — сказал солдат. — Ты сейчас будешь сидеть за столом и молчать. Все понятно?

Я растерянно кивнула, но, кажется, ему и не требовался ответ на вопрос. То был приказ. Он протянул руку, я послушно положила свою ладонь сверху, и мы покинули опочивальню. По длинному коридору, через роскошно убранные залы мы подошли к высокой двойной двери, возле которой стояли солдаты в блестящих доспехах и с алебардами в руках. За дверью слышались голоса и музыка. Створки отворились, музыка смолкла, разговоры затихли, и мы вошли в зал.

Мне показалось, что в зале никого нет, настолько стало тихо. Я ошиблась, он был полон прекрасных дам и кавалеров в богатых одеждах. Они смотрели на меня, и чудился в их вытянутых, побелевших лицах ужас, суеверный ужас, будто видели они перед собой привидение. Я заподозрила, что от дальней дороги, голода и треволнений совсем подурнела.

— Хе-хе-хе, — в могильной тишине прокатился ехидный смешок. — А вот и наш победитель!

Из толпы под ноги выкатился шут. Карлик с большой головой в седых кудряшках, нос кнопкой, ярко-голубые глаза навыкате — он мел каменные плиты пола шутовским колпаком в глумливом поклоне. Его полосатый костюм был расшит разноцветными блестками, от которых рябило в глазах.

— Любовь побеждает даже смерть! Дорогу победителю! — Он размахивал колпаком и пятился задом, напирая на передние ряды дам и кавалеров.

Мы двинулись вперед. Придворные расступались перед нами, склоняясь в поклоне. Но тишина стояла невыносимая. Мы шли к помосту, на котором стояли два высоких кресла, а пред ними — стол, весь уставленный серебряной и золотой посудой. Мы шли, и спину сводило от тех взглядов, которыми провожали нас дамы и кавалеры. Я затылком чувствовала в тех взглядах страх и растерянность, изумление и ненависть.

Он усадил меня в кресло по левую руку, сел сам и щелкнул пальцами в сторону музыкантов. Звуки лютни наполнили зал, разорвав напряженную тишину. Слуги внесли длинные скамьи и столы, устлали их тяжелыми скатертями и уставили дорого посудой. Дамы и кавалеры заняли места, и кравчии понесли блюда с кушаньями.

Фазаньи перья, выгнутые лебединые шеи, бока поросят на блюдах, кувшины, супницы и ковши поплыли хороводом. От запахов закружилась голова и повело в сторону. Зал закачался ладьей на дымной реке чадивших свечей и факелов. Гул голосов придворных дам и кавалеров звучал в ушах неумолчным рокотом далекого водопада. Над праздничными столами шелестел шепот с интонациями едва сдерживаемого страха.

— Наша красавица утомлена любовными утехами? — проскрипел рядом голос шута. Он сидел на краешке стола, раскачивал ногой в туфле с загнутым мыском и лакомился виноградом. — За здоровье прекрасной Аньес! — заорал он, перекрывая музыку и звон посуды.

В зале на мгновение все смолкло. Потом раздалось несколько возгласов, повторивших тост, к ним присоединились другие, и вскоре все придворные пили за здоровье неизвестной Аньес.

— Пшел вон, — незло приказал солдат.

Шут спрыгнул со стола и исчез. На скатерти осталось несколько разноцветных блесток.

Дамы и кавалеры повеселели. Их тарелки наполнились едой, а бокалы — вином. Передо мной оказалось блюдо с неимоверно аппетитным куском мяса. Трясущейся от голода рукой я потянулась к блюду, но мужские пальцы больно сжали ее. От обиды я чуть не разревелась, но вспомнила, что все слезы уже выплакала по дороге в Грюнштайн.

— Потерпи, — сказал он с некоторой толикой участия и щелкнул пальцами в сторону слуги. Тот отщипнул кусочек, отправил его в рот, тщательно прожевал и проглотил. То была предосторожность, не лишняя на случай отравления.

Музыка смолкла, в зале опять повисла тишина. Кавалер в синем камзоле ударил об пол жезлом и объявил:

— Господин маркграф Хендрик поздравляет всех с победой и желает процветания своим подданным!

Дамы и кавалеры встали, выражая благодарность поднятыми бокалами и радостными возгласами. Возгласы были радостными, но чудились мне скрежет зубов, разочарованные вздохи и прищур злых глаз. Слышался шепот, в котором преобладали змеиный шип и срывающийся на визг вопль ужаса. Мое сердце сжалось от дурных предчувствий. Недаром о Грюнштайне идет дурная слава. Замок полон ужаса и ненависти. То кровь невинных жертв взывает к отмщению. Да воздастся маркграфу Хендрику по заслугам его!

Вновь заиграли лютни, а я завертела головой в поисках хромого и одноглазого чудовища, чье имя было произнесено.

— Кого ты высматриваешь? — спросил он, чуть склонившись, но взор его был устремлен в зал, на лица дам и кавалеров.

— Маркграфа, — нехотя призналась я.

— Не там ищешь, — усмехнулся он, обернулся, и я прочла в его глазах страшную правду.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

— Ешь, — сказал он, но голода я уже не чувствовала.

Он не был одноглазым, хромым и горбатым чудовищем. Людская молва наделила его физическим уродством, вывернув наружу душу насильника и убийцы. Я потрогала ладанку на шее.

Его бокал стоял совсем рядом. Стоило только снять ладанку, откинуть крышечку, протянуть руку и высыпать яд в вино, стоило маркграфу Хендрику сделать глоток, как с ним случился бы приступ удушья. Он скорчился бы в судорогах и захрипел. Его глаза вылезли бы из орбит, а кожа покрылась липким потом. Он издал бы протяжный стон и рухнул бы лицом в мясную подливку…

Я протянула руку к его высокому бокалу, но подскочил кравчий и с поклоном вручил широкий дамский кубок. И поняла я, что на виду у придворных и слуг мне не удастся избавить мир от чудовища. И в голове моей родился иной план, и казался он простым и легко исполнимым. И я гнала от себя прочь дурные предчувствия.

Глава 7

Год 2005, вечер

На душе было легко и празднично. Я с удовольствием облачилась в белую блузку и серый финский костюм, просторный, скромный и немаркий. Да, скромно, но со вкусом — так должна быть одета законная владелица поместья в швейцарских горах, без пяти минут миллионерша в конвертируемой валюте.

Я оглядела себя со всех сторон, переколола несколько шпилек в пучке и осталась довольна внешностью. Незаметная косметика, туфли на низком каблуке, никаких украшений — все должно быть строго, без игривости. Я собиралась на деловую встречу с месье Варкочем. Оперативность работы фирмы внушала уважение. Записка с телефонным сообщением уже ждала меня в гостинице, когда я вернулась из конторы «Варкоч и сын». Очень лаконичное сообщение: «Кафе «Перл дю Лак», 7 вечера».

Мечты мои улетали к синему небу Багамских островов, к изумрудной океанской волне и белому песку кораллового пляжа. И чтобы непременно гамак, высокий запотевший стакан с коктейлем и долькой лимона на краешке, и чтобы мачо с гитарой в руках и золотой закат солнца… Как в рекламном ролике!

Подмигнув себе в зеркало, я отправилась в путь. Ах, Женева — город анютиных глазок и шоколада, символ богатства, бережливости и незыблемости традиций!

Я прогулялась вдоль озера, сверяя маршрут с картой города, полюбовалась видом фонтана, известного по сувенирным открыткам и календарям, постояла у воды, наблюдая, как дети кормят лебедей хлебом. Я наслаждалась звуками французской речи и предвкушала счастье до небес. Лазоревый небосвод с нежными перьями облаков казался нарядным и праздничным.

Месье Варкоч уже ждал меня за столиком на открытой террасе кафе. Он был один. Секретарь отсутствовал.

— Прекрасная погода, не правда ли? — произнес юрист ритуальную фразу, заказывая аперитив.

Я согласилась.

— Обратите внимание: вершина Мон-Блана видна. По местным приметам, лето нам подарит много ясных и солнечных дней.

Сквозь листья деревьев я с трудом различила контур далекой горы, едва проступавшей в голубой дымке над крышами старого города по другую сторону озера.

— Рекомендую отведать лукового супа. — Месье Варкоч выглянул из-за внушительных размеров меню. — Луковый суп в горшочке — это символ свободы Женевы. У нас даже есть специальный праздник — Эскалада, посвященный луковому супу и тетушке Гийом. Вы слышали историю тетушки Гийом? Ах, не слышали… Швейцария — маленькая страна, национальных героев у нас немного. Один Вильгельм Тель де еще, пожалуй, цюрихские гномы. Поэтому мы с особым уважением относимся к своим легендам и традициям.

Я заказала луковый суп, чтобы поддержать швейцарскую национальную традицию.

— Было это в 1602 году, — месье Варкоч отложил меню и приступил к рассказу:

— На рассвете промозглого декабрьского дня тетушка Гийом варила луковый суп в каморке, которая была расположена у городской стены. Вы видите остатки крепостной стены? Да, вот как раз там и была ее каморка… И вдруг тетушка Гийом услышала подозрительный шорох внизу, у рва, что окружал город. То армия савойцев готовилась к атаке, солдаты приставляли к крепостным стенам лестницы… Слово «Эскалада» и означает «забираться наверх»… Тетушка Гийом не растерялась. Она выплеснула горячий суп на головы захватчиков, ошпаренные солдаты завопили, их крики услышали жители города. Внезапной атаки не получилось. Женевцы мужественно сражались за свободу и отбили неприятеля. Памяти восемнадцати человек, сложивших головы в сражении, посвящен этот праздник. Ну и, конечно же, тетушке Гийом и ее луковому супу, который спас город. Приезжайте в Женеву в декабре и вы станете участницей костюмированного спектакля. Вы увидите солдат ополчения, услышите, как стреляют настоящие пищали и пушки. Вы попадете в средневековый город, освещенный факелами. Вас угостят горячим красным вином и огнедышащим луковым супом по рецепту тетушки Гийом.

Я согласилась с месье Варкочем, что рецепт тетушки Гийом борьбы с захватчиками очень остроумен. Мне не терпелось услышать новости, ради которых мы встретились, но месье Варкоч болтал о пустяках, подливал мне в бокал белого вина и курил толстую вонючую сигару.

К деловой части он перешел после того, как мы разделались с запеченными улитками, фирменным рагу из потрохов, отведали с дюжину различных сортов сыра, отвели душу шоколадным муссом и сделали по глотку крепчайшего кофе из крохотных чашечек. Ирония и мягкий юмор внезапно улетучились из его по-детски широко распахнутых глаз, и в голосе зазвучала добротная крупповская сталь.

— Я обдумал ваше предложение, мадемуазель Мещерская, и нахожу его вполне приемлемым. На тех же условиях наша фирма расторгнет сделку и вернет сумму на расчетный счет. Конечно, за вычетом соответствующего процента и отступных второй стороне, а также пени на прирост капитала и прочие налоги…

Я радостно кивала, щедро уступая ему долю неизвестной суммы. По моим скромным прикидкам, хотя бы пару миллионов еще должно было остаться от подарка усопшего Магнуса. Ах, милый Магнус, как жаль, что я узнала о твоей щедрости так поздно! Как хорошо, что я не отдала конверт новому владельцу фирмы. Не хотелось даже думать, какая судьба ждала бы меня, если бы послание из Швейцарии вскрыл посторонний человек! Но теперь, теперь… Мне слышался плеск океанических волн, крики чаек и перебор гитарных струн.

— Что же случилось с месье Магнусом? — вопрос юриста отвлек меня от радостных видений.

— Умер, — опечалилась я. — Сгорел на работе. Да, вот так горел, горел и сгорел… Естественным путем… То есть я хотела сказать… Давление у него было высокое…

— Да, понимаю, — разделил мою скорбь месье Варкоч. — А что же стало с его фирмой? Мы так плодотворно сотрудничали…

— Фирма существует. Да. Только владелец уже другой. Не знаю, надежен ли… Ну, вы меня понимаете… — Я пыталась поддерживать разговор, а сама думала, как бы намекнуть месье Варкочу, что хочу положить деньги на анонимный счет.

— Ах, вот как?! Да, понимаю… И что же, вы расторгли с ними соглашение на ведение своих финансовых дел?

— У нас и не было никакого соглашения, — возмутилась я. — Я сама в состоянии вести свои дела. Это была разовая операция.

— Как долго вы планируете пробыть в Женеве? — поинтересовался месье Варкоч.

— А сколько времени вам понадобится, чтобы расторгнуть сделку? — в свою очередь спросила я, пребывая в уверенности, что формальности займут день-два. Ну, если даже неделю, то я все равно вернусь из турпоездки миллионершей. Вернусь и сразу — на Багамы…

Юрист немного замялся.

— Хм… Видите ли, дорогая Ольга… Позвольте, я буду звать вас Ольгой? Так вот, моя дорогая Ольга… К сожалению, бывший владелец Грюнштайна в настоящий момент вне пределов досягаемости. Он, знаете ли, после того, как похоронил жену, стал совсем нелюдим… И, чтобы немного развеяться, отправился в морское путешествие. Кажется, в Индию, а затем на Тибет. Поближе к богам. Когда вернется — не известно. Но я надеюсь, через полгода, не позже, мы сможем с ним связаться…

Улыбка сползла с моего лица. Все планы летели коту под хвост, Багамские острова растворились в тумане разочарования. Как-то я совсем упустила из виду, что в жизни иногда возникают непредвиденные трудности. Без согласия второй стороны сделку расторгнуть нельзя, придется ждать возвращения владельца. А это владелец тем временем в порыве горестных воспоминаний и божественного экстаза пустит на ветер весь капитал! Отдаст все тибетским монахам! И плакали тогда все мои мечты о красивой жизни, о гамаке, о мачо с гитарой и о золотом закате на фоне океанской волны! Мысленно я подсчитала оставшуюся наличность в швейцарских франках. Произведенная калькуляция повергла меня в уныние.

— Боюсь, придется уехать в ближайшие дни, — тяжело вздохнула я. — Дела… разные.

— Да, понимаю. В таком случае не откажите в любезности подписать доверенность на ведение финансовых операций во время вашего отсутствия.

Юрист положил передо мной пять листов убористого текста и протянул тяжелую перьевую ручку. С трудом продираясь сквозь латинские термины и непонятные обороты, я дочитала первую страницу и устала. Остальной текст пробежала глазами по диагонали. Несколько фраз, набранных особенно мелким шрифтом, привлекли мое внимание.

— Э-э-э… А что означает вот это: «Увечье, ранение, утрата дееспособности или смерть лица, представляющего вторую сторону, не является препятствием для расторжения сделки»? И вот здесь: «В случае ранения, увечья, утраты дееспособности или смерти доверителя оговоренные выше пункты остаются в силе. До объявления наследников объект расторжения сделки переходит под опекунство юридически ответственного лица»?

— Это обычная юридическая практика, — пожал плечами месье Варкоч. — Мы должны предусмотреть все возможные казусы, чтобы не возникло каких-либо затруднений.

Я почувствовала себя полным профаном в юридических казусах.

— А можно перечислить сумму на анонимный счет? — осторожно спросила я.

— Конечно.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости. Я лихо расписалась на всех пяти листах, испытывая облегчение и одновременно уверенность в завтрашнем дне. Мое финансовое благополучие находилось в надежных руках.

— Жаль, жаль… — Вздохнул месье Варкоч. — Жаль, если вы столь быстро покинете Швейцарию и не успеете взглянуть на Грюнштайн. Поместье находится довольно далеко, в горах. Но место просто очаровательное. Представьте себе: зеленые, поросшие елями горы, стремительные реки с хрустальной водой, альпийские луга, воздух, тишина и средневековый замок…

— Замок? — изумилась я. — В Грюнштайне есть замок?

— Да, — недоуменно взглянул юрист. — Мы же искали по вашему запросу участок с замком в хорошей сохранности.

— Ах, ну да… — прикусила я язык, не желая выказывать свою неосведомленность. — И что, замок действительно в хорошей сохранности? Я имею в виду, не развалины?

— О нет, что вы! Он вполне жилой. От крепостных стен мало что осталось, но комплекс строений в раннеготическом стиле, часовня, трапезная, рыцарский зал, жилые комнаты, мебель, гобелены, доспехи — все в сохранности… Богатая библиотека… История самого замка довольно любопытна. Она окутана тайной, до сих пор среди местных жителей ходят слухи о несметных сокровищах, спрятанных в подвалах. Это, конечно, легенда, но она очень романтична. Во всяком случае ничем не хуже сказок Шарля Перро…

— Легенда?! — ахнула я. — Сказки Шарля Перро?!

— Вы, конечно, не слышали этой истории? Позвольте, я вам, дорогая Ольга, ее поведаю… Гарсон, два коньяка!

Я пригубила из пузатой рюмки французского коньяка, устроила подбородок на кулачке и приготовилась слушать. Месье Варкоч помолчал немного, потом улыбнулся грустной улыбкой и произнес проникновенным голосом:

— Жил-был рыцарь Хендрик Грюнштайн — сильный, коварный, жадный правитель. То и дело отправлялся он на войну, разорял соседние кантоны, грабил города и насиловал пленниц. И не знал он поражения, ибо имел талисман. Сила и военное счастье его заключались в алмазном венце, с незапамятных времен принадлежавшем фамилии Грюнштайнов.

И вот однажды, спалив несколько городов, рыцарь возвращался с победой домой. Солдаты устроились на ночлег в селении, по своему обыкновению, ворвавшись в жилища силой. В доме, который выбрал для себя Хендрик, жила девушка-сирота, дочь колдуна. И была она красавицей, и звали ее Аньес.

Рыцарь Грюнштайн, сраженный красотой девушки, решил жениться на дочери колдуна и увез ее в свой замок. На свадьбу он подарил ей несметные сокровища и алмазную корону, рассказал о ее волшебной силе. Но не нужны были Аньес богатства, так как не любила она мужа. Плакала она день и ночь от одиночества и горя. И было у нее только одно утешение — шут. Кривоногий уродец, он был мал ростом, но имел большое сердце. Шут полюбил Аньес, а она полюбила шута. И была их любовь чиста и невинна.

Однако кто-то из придворных донес о том рыцарю. И разгневался он, и велел схватить бедного шута и умертвить его. А жену запер в башне на веки вечные. Там Аньес и родила двойню: один мальчик — вылитый Хендрик Грюнштайн, второй — как две капли воды похож на шута. Один — чудовище, второй — существо кроткое, с большим сердцем. Аньес умерла во время родов, ее похоронили и поставили над ее могилой большой камень. Перед смертью она прокляла род Грюнштайнов. Правда то или нет — не известно, но только с тех пор военное счастье отвернулось от рыцаря, былое могущество померкло. И никто больше не видел алмазного венца, будто в воду канул. Местные жители верят, что каждую лунную ночь приходит к надгробному камню Аньес тень шута и горько плачет.

Я глотнула коньяка, чтобы скрыть невольно навернувшиеся слезы, и спросила:

— Как вы думаете, месье Варкоч, алмазный венец существовал или это всего лишь легенда?

— Конечно, легенда, но основана она на достоверных фактах. В рыцарском зале замка висят портреты владельцев поместья Грюнштайн. На одном из них, датированном началом пятнадцатого века, рыцарь изображен в доспехах, с короной в левой руке. Красивая корона, усыпана бриллиантами. Так что… вполне вероятно.

— А что ж, хозяева замка не пытались тот венец найти?

— Пытались, конечно, пытались… В конце девятнадцатого века прокладывали водопровод, все там перекопали, но ничего не нашли. С тех пор бросили эту затею.

— Ах, какая красивая легенда, — вздохнула я.

Солнце скрылось за крышами домов старого города, прохладный ветерок подул с озера и колыхнул пламя свечи в стеклянной колбе подсвечника. Месье Варкоч украдкой посмотрел на часы. Деловой ужин подошел к концу.

Глава 8

Год 1428, вечер

Пир продолжался. В зале произошло легкое движение, будто прошелестел ветер, высокие двери распахнулись, и шесть слуг внесли на плечах шест, на котором покачивался охотничий трофей — огромный вепрь. Зверь был столь крупным и тяжелым, что шест прогибался дугой, и запрокинутая голова с загнутыми клыками волочилась по полу.

— Ага! И у нас есть чем похвастать! — прокричал жизнерадостный толстяк в пропыленном охотничьем костюме, вкатываясь вслед за вепрем. — Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой племянник! Вернулся-таки! А мы так ждали, так ждали!

Толстяк шустро подбежал к столу и облапил коротенькими ручками маркграфа, уткнувшись щеками и бородкой в плечо племянника.

— Здравствуй, Магнус, — процедил маркграф. — Не забудь поздороваться с Агнес.

Толстяк разлепил ручки и уставился на меня с довольно комичным выражением: нижняя губа отвисла, глазки выкатились, а лицо побелело. Он подслеповато моргал, шевелил растопыренными пальцами и клокотал горлом, будто хотел что-то сказать, но ком мешал. Я заподозрила, что в замке все больны той странной болезнью, которую насылает Господь за прегрешения. Той болезнью, которую несут колосья пшеницы, зараженные спорыньей. Дамы и кавалеры принимали меня за Агнес — женщину, судя по всему, страшную, одно имя которой приводило их в трепет и ужас.

— Ты, кажется, не рад встрече, дядя? — холодно поинтересовался маркграф Хендрик.

— Рад… — пролепетал Магнус, с усилием протолкнув ком в горле. — Очень даже рад…

— Ну так поцелуй ее…

— Как… поцелуй? — Губы Магнуса стали совсем синие.

— Не бойся, это же не привидение…

— Не привидение? — с робкой надеждой взглянул толстяк на племянника.

— Нет, конечно. Агнес немного прихворнула. Все остальное было шуткой. Чтобы никто не помешал нам уединиться во время свадебного путешествия.

— Шутка?! — нижняя челюсть Магнуса смешно отвалилась почти до середины груди.

— Можно подумать, ты не догадался… — усмехнулся маркграф.

На дядю было больно смотреть, он глотал открытым ртом воздух, а по вискам его ползли крупные капли пота. Я побоялась, что его хватит удар.

— Шутка, значит… — проговорил он и отер лицо ладонью. — Ах, значит, шутка…

Толстяк выхватил из рук кравчего кувшин и, запрокинув голову, осушил его. Бледность на лице дяди сменилась багровым румянцем. Он всплеснул руками и заорал:

— Ах, сукин сын! Обманул старого балбеса Магнуса?! Мы все, своими глазами… Шутка, значит! Обманул! Ах, проказник! Мы думали, ты на войну! А ты в свадебное путешествие! Ах, шалун!

Он погрозил мне пальцем, обежал вокруг стола и облапил коротенькими ручками. От него несло вином, потом, розовой водой, оливковым маслом и женским телом. Я подивилась про себя: как толстяк Магнус умудрился убить вепря в дамской опочивальне?

Слуги принесли еще одно кресло. Магнус уселся подле маркграфа и за обе щеки принялся уплетать бараньи ребрышки. Он безостановочно болтал, время от времени бросая на меня лукавый взгляд, и шутливо грозил толстым пальцем, унизанном перстнями.

— Ах, как будет рада Изабелла! И отец Бонифаций! Ну какой же ты негодяй! Так напугать всех! Что за странные шутки?! Мы все в трауре! Не пьем, не веселимся, ждем тебя с войны, а ты… Нет, Хендрик, ты как хочешь, а от таких шуточек и Богу душу отдать можно…

— Где Изабелла? — перебил его маркграф, довольно неучтиво по отношению к старшему по возрасту члену семьи.

— Больна, — резко опечалился Магнус и впился зубами в лебединую грудку. — Тяжело больна. Бедняжка! Хендрик, это ты довел ее до такого состояния! Разве можно быть таким бессердечным сыном!

— Я ей не сын, — нахмурился маркграф.

— Ну, хорошо, хорошо — пасынок! — Дядя вскинул руки в шутливом жесте капитуляции. — Все равно — нехорошо! Она старая, больная, беспомощная женщина! Сколько ей осталось жить?! А ты своей дерзостью…

— И давно она больна? — Хендрик приподнял одну бровь, в его словах промелькнула изрядная толика сарказма.

Магнус тщательно обглодал косточку, вытер жирные пальцы о скатерть и глубоко задумался. Я с интересом прислушивалась к их разговору, мало что понимая, но улавливая какие-то странные интонации, будто играли они в некую игру: один задал вопрос, второй ответом уводил в сторону, чтобы тот не отгадал задуманного слова.

— Неделю, может, меньше, но плохо она себя чувствовала со дня твоего отъезда, — укоризненно покачал головой толстяк. — Ты же помнишь… — он покосился в мою сторону, — все были просто сражены…

— Что отец Бонифаций? — маркграф откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.

— А что с ним сделается? — ухмыльнулся Магнус. — Читает проповеди, сулит четвертый круг ада. А я не могу отказаться от чревоугодия! Хендрик, скажи ему, чтобы не мучил меня. Я человек слабый, у меня по ночам кошмары от его речей! Изабелла смотрит ему в рот, а я не могу! Я люблю вино, я люблю охоту, я люблю красивых женщин! — Толстяк хлопнул себя по округлому животу и гулко рыгнул.

Кто-то тронул ткань платья, я повернулась и обнаружила рядом с подлокотником кресла физиономию шута. Он сидел на полу, сложив калачиком кривые ножки, обтянутые полосатым трико, и грыз яблоко.

— Прекрасная Агнес совсем ничего не ест, — сказал он и протянул мне еще одно яблоко, которое вынул из-за уха жестом балаганного факира.

Я с благодарностью приняла его дар и с наслаждением вонзила зубы в сочную мякоть фрукта.

— А где же прекрасная Агнес потеряла обручальное кольцо? — спросил шут, вскочил и скрылся среди кравчих. Я так и застыла с яблоком во рту.

Шут ошибся. Кольцо было на безымянном пальце левой руки: тоненький ободок из крученого серебра — подарок Блума на обручение. О каком кольце говорил шут? Кто такая Агнес? Почему все ее боятся? Голова шла кругом от бесконечных вопросов, духоты и шума. Музыканты старались во всю, придворные дамы и кавалеры переговаривались и смеялись, звенела посуда, лилось вино.

Лишь одна дама казалась в этом зале задумчивой и отрешенной. Красивая дама в зеленом платье сидела на почетном месте, в самом начале общего стола. Ее спутником был надменный старик. Кем она приходилась старику: дочерью или племянницей? Дама скучала в его обществе. Взгляд ее кошачьих глаз украдкой то и дело возвращался к столу на высоком помосте. Издалека мне было не понять, что было в том взгляде — любопытство, насмешка или грусть? А может быть, то были затаенная боль и презрение? Вот и еще одна жертва маркграфа Хендрика…

— Нет-нет-нет! — долетел, будто издалека, голос Магнуса. — Не делай этого! Твой визит к Изабелле может ее убить! Она же больная женщина! Легко ли перенести появление призрака? — Толстяк прихлопнул рот ладонью, будто сболтнул что-то лишнее. — Я сейчас сам ее подготовлю, и не перечь мне, мой мальчик. Я готов взять на себя эту деликатную миссию, чтобы не случилось истерики или другой женской штучки… Ну ты же знаешь!

Дядя выбрался из кресла, развел ручки в поклоне, шаркнул ножкой и стремительно исчез. Музыка внезапно смолкла, кавалер в синем камзоле стукнул три раза жезлом и объявил, что маркграф Хендрик с супругой благодарит всех придворных за оказанную честь и просит продолжать пир.

Когда слова царедворца, наконец, обрели смысл, мы уже шли по длинному коридору, стены которого были увешаны гобеленами и знаменами. Моя ладонь лежала в руке маркграфа. Обычной руке мужчины, сильной и теплой. Меня же пробирала ледяная дрожь, а сердце сжималось от невыносимого ужаса, ибо страшная правда открылась: все принимают меня за несчастную Агнес, жену маркграфа Хендрика, которая умерла перед алтарем, увидев своего суженного. Я — жалкий трофей, который выставлен вместо утерянного. Отныне мне суждено быть невенчанной женой исчадия ада. Надолго ли? Как только наскучит маркграфу сей спектакль с обманом доверчивых придворных, он выпьет мою кровь, а тело сбросит в воды горной реки. И некому будет оплакать душу бедной девушки по имени Аньес. И только рыжий кот Шарльперо будет приходить лунными ночами на берег реки и горько плакать.

Да, горько плакать…

Но чего добивался он, пугая родственников призраком умершей жены? Какое же у него ледяное сердце, если ему доставляет удовольствие смотреть на мучения жизнелюбивого дяди. Теперь мне были понятны те странные взгляды, которыми встретили нас придворные! И я дотронулась до ладанки на груди.

В опочивальне с розовым ложем все так же пылал камин и мерцала позолота мебели в отблесках восковых свечей. Старуха встретила нас нетерпеливым жестом. Они обменялись с маркграфом взглядом, в котором почудились мне жадный вопрос и разочарованное пожатие плечами.

— Ее не было, — проговорил Хендрик. — Придворная болезнь.

Старуха кивнула в мою сторону крючковатым носом, безмолвно вопрошая господина о судьбе трофея. По ее кивку я заключила, что надобность в двойнике несчастной Агнес отпала, что ждут меня волны горной реки. И объяло мою душу отчаяние, что не удалось мне избавить землю от чудовища. И распрощалась я с белым светом, Блумом и Шарльперо. И взглянула я на витое серебряное колечко — свидетельство любви и честных намерений мужчины, который так и не узнает, куда унесла река бездыханное тело его невесты. И я проговорила:

— Кольцо. Шут заметил, что нет обручального кольца.

Старуха и маркграф уставились на меня, будто сами увидели привидение. А потом переглянулись. На их лицах проскользнула досада.

— Кольцо осталось на пальце. — Маркграф подошел к камину и протянул ладони к огню. Отблески пламени смягчили черты его лица. В них не было ничего зверского, лишь горькая складка у рта.

— Кто-нибудь захочет проверить, — проскрипела старуха, и я первый раз услышала ее голос: так каркают вороны.

Они опять обменялись взглядами, в которых ясно читались полное взаимопонимание и злорадная усмешка.

— Белое платье, — ухмыльнулся Хендрик, — кому-то оно должно понравиться.

Он стремительно покинул комнату через потайной ход, а старуха посуровела и велела снять золотую диадему, венецейскую кисею и наряд из вишневого алтабаса. Со смешанным чувством облегчения и разочарования я рассталась с одеянием богатой женщины, перед которой склонялись в поклоне дамы и кавалеры. Уж никогда не придется мне потрогать дорогую ткань и украсить лоб золотой диадемой. Бедный Блум, он так и не увидел меня красивой и изящной, статной и благородной. Так и останусь я в его памяти дочерью алхимика в темном платье с белой косынкой на плечах, девушкой скромной и неприметной. Я поймала себя на том, что думаю о Блуме как о живом. Сердце согрелось надеждой, что с ним ничего не случилось, что ему удалось выбраться из сожженного города и броситься на спасение невесты. Невесты… Чужой невенчанной жены! Игрушки в руках чудовища!

С помощью старухи я надела белое платье и взглянула в большое зеркало. О таком наряде я мечтала, когда представляла нашу свадьбу с Блумом. Узорчатый бархат, мягкий, как брюшки горностая, расшитый мелким жемчугом по подолу, со шлейфом и узкими рукавами на шнуровке. И тисненые кружева под шею. Скромно, но как красиво! Если бы довелось Блуму увидеть свою невесту в таком подвенечном платье, он ахнул бы и не сводил с меня влюбленных глаз до самой гробовой доски, и мы бы жили долго и счастливо, и наш дом был бы полон детей.

Да, полон детей…

— Хватит мечтать! — Прикрикнула старуха и протянула железный гребень. — Ты ему не ровня и думать не смей!

Я расчесывала волосы, выдирая целые клоки, которые невозможно было распутать, и на колени сыпались еловые иголки и сухие веточки. Но боли я не чувствовала, мне не давали покоя слова старухи. Что такое заметила она в моем лице, что ополчилась на Блума? И как она узнала о нем? Уж не ведьма ли она? И почему она думает, что я не ровня Блуму? Очень даже ровня! Ну и что ж, что батюшка занялся алхимией! Не всем же коротать время в бесконечных охотах и балах?!

Да, не всем коротать…

— Нет, заплетать косы не надо, оставь так, распущенными, — услышала я рядом голос маркграфа и вздрогнула.

Он стоял за спиной и рассматривал мое отражение в зеркале, как смотрит придирчивый покупатель на отделку дорогой безделушки. Его губы кривила довольная усмешка, будто предвкушал он забавный розыгрыш или долгожданный подарок. Старуха набросила поверх белого платья свой черный плащ, глубоко надвинула капюшон, и из юной невесты я превратилась в безликого монаха. Маркграф открыл потайную дверцу и поманил меня за собой. И я послушно пошла за ним, всем сердцем надеясь, что найду способ подмешать яд в его бокал.

Лунный свет пробивался через витражные окна залов, неясные тени шевелились в нишах длинных коридоров, ступени лестниц отзывались на наши шаги тихим скрипом. Мы шли по темному замку, вспугивая мышей и неясных призраков отгремевшего пира. Еще витали запахи жареного мяса, еще дрожали отзвуки умолкнувших лютен, но канули в ночную тьму живые голоса придворных. Ночь окутала Грюнштайн непроницаемым туманом снов и видений.

Тихо скрипнули дневные петли, и мы очутились в часовне. Огоньки поминальных свечей колыхнулись от сквозняка и вновь разгорелись ровным пламенем. Маркграф первым выскользнул на двор, чутко прислушался и потянул меня за собой. Вдоль стены мы обогнули часовню и оказались на кладбище. От ужаса из груди моей вырвался стон, ибо поняла я, что задумал владелец Грюнштайна: кровь очередной жертвы ему приятнее было выпить на фоне надгробных камней, луны и мертвецов, восставших из могил.

— Ш-ш-ш, — он прикрыл мне рот ладонью. — Не бойся.

Я не то чтобы боялась, я вся заледенела от дикого страха. От того страха, который заставляет шевелиться волосы на затылке, останавливает сердце и подгибает ноги.

— Ш-ш-ш… Обещаю, с тобой ничего не случится. — Он откинул капюшон моего плаща и шептал одними губами, почти уткнувшись в волосы:

— Мы только дождемся одного человека, ты выйдешь из-за надгробного камня и немного постоишь, он увидит тебя, а я посмотрю на его лицо…

— Ухху-у, — ухнул над нашими головами филин, прошелестели крылья и черная тень на мгновение потушила свет луны. Я не поверила ни единому его слову.

Маркграф вжал меня в камень огромного креста, который стоял угрюмым стражем рядом со свежим холмиком земли. Я слышала галоп его сердца, сердца мужчины, охваченного азартом погони. Я чувствовала его руку, сильную руку, обнимавшую талию. Я слышала его дыхание, от которого колыхалась прядь волос на виске. Я ощущала его взгляд, я чувствовала томление его тела и с замирающим сердцем ждала, что вот-вот он набросится и будет терзать мое тело.

— Не бойся… — шепнул он, и мне почудилась улыбка на его губах.

Тишина выползла из-под земли туманной дымкой и пала на траву предутренней росой. Холод стал пробираться по ногам, поднимаясь все выше и выше. Я вся заледенела то ли от страха, то ли от ночной прохлады.

В серой предрассветной мгле скрипнула дверь. Шорох шагов. Кто-то взболтал жидкость, сделал щедрый глоток и облегченно вздохнул. Бесформенная тень подкралась к свежему холмику, настороженно оглянулась и вновь приложилась к фляге. Удовлетворенно крякнув, тень вонзила заступ в землю и, натужно отдуваясь, копнула могилу несколько раз. В траве прошуршала мышь, фигура застыла, потом ожила, провела ладонью по лицу и в сердцах выругалась. Жидкость из фляги перетекла в глотку, тень удовлетворенно рыгнула и энергично принялась за дело.

— Дьявол их все забери, — бормотал землекоп, зло налегая на лопату. Комья летели в стороны и падали на соседние надгробья с сухим стуком.

Маркграф распустил завязки плаща на моей шее и легонько подтолкнул вперед. Плащ остался в его руках. Я сделала шаг, потом еще и еще и остановилась возле самой могилы. Бесформенная тень не обратила не меня внимания, ожесточенно разбрасывая землю и чертыхаясь сквозь стиснутые зубы. Мне пришлось подойти вплотную и дернуть его за полу камзола.

— А-а-а! — закричал, обернувшись, Магнус и выронил лопату.

— Дядя, что ты здесь делаешь? — маркграф появился из-за креста, подошел к могиле и взглянул в выкопанную ямку.

— Хендрик, Хендрик! — На Магнуса было жалко смотреть. Он весь побелел и держался руками за левую сторону груди. — Ты чуть не свел меня в могилу!

— Вот в эту? — племянник носком сапога поддел комок земли и столкнул его вниз.

— Я так и знал! Я так и знал! — толстяк обессиленно опустился на землю, достал из-за пояса флягу и потряс ее. Фляга была пуста.

— Что ты знал? — Маркграф наклонился и схватил дядю за отвороты камзола так, что ткань затрещала. — Что ты знал? Ну, говори!

— Я так и знал, что ты пошутил! — закричал дядя, вжимая голову в плечи. — Ты обманул всех нас! Зачем ты это сделал?! Я старый и больной человек! Я же на своих плечах нес ее гроб! Я плакал, как дитя, когда отец Бонифаций сказал «амен» и первая горсть земли упала на крышку! А теперь ты хочешь, чтобы мы все опять поверили тебе?! Ты злой! Ты отвратительный! Ты — исчадие ада! Ты смеешься над нами…

Магнус плакал настоящими слезами, размазывал их кулаком и шмыгал носом. Маркграф стоял над ним, в растерянности потирая подбородок. Из последних сил я добрела до стены часовни и прислонилась к холодному камню пылающим лбом. Сердце мое разрывалось на тысячу клочков от жалости к Магнусу и ненависти к Хендрику. Но больше всего мне было жаль несчастную Агнес, тело которой покоилось в земле, а тень ее водил за собой маркграф, безжалостно обманывая доверчивых родственников.

Над головой послышался шорох, и будто затворилось стрельчатое окно часовни. Там кто-то был, еще одна тень, которая видела всю сцену у могилы Агнес от начала до конца. Я взглянула в дверной проем, но там было темно и тихо, лишь потрескивали фитили догорающих поминальных свечей. И вдруг откуда-то из подпола послышался слабый голос:

— Аньес, Аньес, любовь моя, где ты?.. — Шепот напоминал милый образ Блума. Его бледное лицо, темный пушок на верхней губе и молящие глаза. Его несмелые поцелуи, неумелые руки и вздымающуюся от горестных вздохов грудь. Мне вспомнился его шепот: «Господи, ну, когда же настанет день свадьбы?! Когда же ты станешь моей?!» Душа рвалась на части, и хотелось рыдать в голос. Кровь стучала в висках, а в вышине ухал филин, вторя погребальному звону колоколов.

И я заткнула уши, чтобы ничего не слышать.

Глава 9

Год 2005, перед рассветом

Я прислушалась. Кажется, шаги… Мне почудилось, будто кто-то тихо прокрался по коридору, на секунду замерев под дверью номера… Нет, показалось. В гостинице стояла тишина самого темного предрассветного часа, когда молчат телефоны и портье дремлет, пользуясь коротким затишьем.

Ночь раскинулась над Женевским озером рыболовной сетью, которую поставил невидимый рыбак для ловли звезд. Мои мысли запутались в том неводе. Я лежала без сна, в смутных видениях и грезах. Мерещились мне крепостные стены, подъемный мост через ров, старый замок со стрельчатыми окнами, башня, где умерла несчастная Аньес, тень шута, тихо плачущая у могильного камня…

Ах, какая красивая и грустная легенда! Совсем не похожа на ту, что довелось мне читать в детстве. Как странно! Ничего общего, в одной — красивая любовь и злая соперница, в другой — несчастная любовь и жестокий рыцарь… Какая же из легенд говорит правду? Впрочем, кое-что общее в двух сказках все же есть: алмазный венец, который исчезает в конце, с тем, чтобы наказать зло. Известный прием в народных сказаниях.

Интересно, как выглядел этот венец? Месье Варкоч говорил, что на старинных портретах можно его увидеть… А еще любопытно было бы посмотреть на первых владельцев Грюнштайна. Какие они были? Я представляла их свирепыми бородачами в блестящих доспехах, а жен — чопорными дамами в темных платьях. С исчезновением алмазного венца и утратой воинского пыла они наверняка превратились в скучных бюргеров и анемичных аристократок.

Последний владелец рисовался усохшим стариканом в белой панаме, застегнутым на все пуговицы, с моноклем в глазу. Похоронив жену и не в силах перенести одиночество наедине с воспоминаниями, он продал родовое гнездо и отправился в морское путешествие в Индию. И сейчас сидит в плетеном кресле на палубе океанского лайнера, смотрит вдаль немигающим взглядом и вспоминает ушедшую молодость… А без его подписи я не смогу вернуть деньги и воплотить в реальность мечту о Багамах, гамаке и мачо с гитарой…

Я опять прислушалась. Мне почудился шорох в коридоре и показалось, будто что-то белое скользнуло в щель под дверью. С замирающим сердцем я нащупала на прикроватном столике очки и выбралась из-под одеяла. На коврике лежал запечатанный конверт. Я осторожно вскрыла его и нашла внутри лист бумаги, несколько бумажных купюр и монеты. Машинописный текст извещал:

«Дорогая Ольга!

Пересматривая документы сделки, я обнаружил досадную оплошность: перерасчет страхового взноса из евро в швейцарские франки был произведен по курсу на день заключения сделки, в то время как должен был производиться на момент оформления страхового полиса. Разница составила небольшую сумму, которую наша фирма возвращает с искренними извинениями.

Всегда ваш. Варкоч».

Дрожащей рукой я пересчитала деньги. Ну что ж, может быть, для месье Варкоча 524 франка 15 центов и небольшая сумма, а мне она показалась совсем не маленькой. Ах, как трогательно выглядела его щепетильность: ночью покинуть уютный дом, пробраться в гостиницу и тайно подбросить конверт! Особенно умилительно выглядели 15 центов.

И поняла я, что это перст судьбы: пятисот с лишним франков должно хватить на билет. Утренним поездом я отправлюсь к Грюнштайн, услышу неумолчный шум горной реки, поднимусь по стертым ступеням, дотронусь до изглаженных временем камней, смахну пыль с заржавевших доспехов и полюбуюсь изображением алмазного венца на старинных фамильных портретах. Действительно, глупо было бы уехать из страны и даже не бросить мимолетного взгляда на подарок Магнуса! Решено…

В туристическом бюро при гостинице я была первой посетительницей. Улыбчивый агент, поколдовав над клавиатурой компьютера, вручил мне билет на поезд до Сент-Галлена с пересадкой в Цюрихе, а так же карту Швейцарии и брошюру «Достопримечательности кантона Аппензель».

До свидания, Женева — город щепетильных и страстных юристов, город белых лебедей и лукового супа тетушки Гийом. До свидания, Женева — город, в котором по улице Серветт ходит троллейбус во Францию. Подумать только: троллейбус во Францию!.. Ах, Женева — город, где в кондитерских лавках продают клубничный торт на сантиметры, а книгами и хрусталем торгуют на килограммы! До свидания, кантон Гельветика, здравствуй, Аппензель!

Я смотрела в окно вагона и улыбалась своим мыслям. Проводник зычно прокричал: «Ан-ватююр!», поезд тронулся, и мимо поплыли лица провожающих и колонны перрона. За одной из колонн промелькнула знакомая плотная фигура. Молодой мужчина с простоватым лицом достал сотовый телефон, нажал кнопки и что-то прокричал в трубку. Я вжалась носом в стекло, чуть не раздавив очки. Нет, показалось… Мне показалось, что я узнала в нем секретаря Блума.

Нет, не может быть… И я отмахнулась от неприятного чувства, будто по дороге от гостиницы до вокзала чей-то назойливый взгляд упирался в затылок, и в отражениях магазинных витрин проскальзывал смутно знакомый силуэт. Не может быть… Но как похож был на секретаря Блума молодой мужчина в джинсах и майке с короткими рукавами, который старательно отворачивался, стоило мне оглянуться на улице! Странно… Нет, это все бессонная ночь, волнения и женская мнительность. С какой стати Блуму пришла бы в голову шальная мысль следить за мной?!

Поезд набирал скорость. Мимо летели аккуратные деревца, пряничные домики с черепичными крышами, шпили соборов, поля, реки и мосты. Мы мчались, обгоняя автомобили на шоссе, в сторону города, в котором обитали легендарные гномы. Мысли уносили меня в сказку, где жили красавицы, шуты и короли, где кипели нешуточные страсти — любовь и ревность, а конец был печальным. В той сказке прекрасная Аньес любила рыцаря Грюнштайна, коварная Изабелла его ненавидела, но питала теплые чувства к шуту, который больше всего на свете ценил золотые монеты. За их спинами маячил нескладный Блум с телефонной трубкой в руке, а в темных коридорах загадочного замка светились глаза кота в алмазном венце, озорно сдвинутом на одно ухо.

Кажется, я задремала. По вагону прошел проводник, оповещая, что поезд прибывает на центральный вокзал Цюриха, просьба освободить вагоны и не оставлять своих вещей.

Каким-то чудом мне удалось расшифровать сообщение вокзального табло, не заблудиться среди толпы туристов с рюкзаками, найти нужный перрон и сесть на поезд на Сент-Галлен. Ах, Сент-Галлен, две тысячи лет назад через него пролегал путь торговцев, которые везли товары с востока в Римскую империю. Теми же долинами, между холмами, по предгорьям Альп двигался состав из зеленых вагонов, с каждой минутой приближаясь к городу, известному самым вкусным сливочным маслом и лучшими льняными тканями в Европе.

Гордость распирала меня: оказывается, путешествовать в одиночку в незнакомой стране не так уж и страшно. Главное, без паники! Вот так, совершенно спокойно садишься в поезд и едешь в сторону альпийских лугов, горных туннелей и эдельвейсов. И там, рядом с неугомонной рекой, несущей хрустальные воды в цветущие долины, стоит замок Грюнштайн — легенда в камне. И я — хозяйка этой легенды!

Мне представлялись мощные стены с морщинами трещин прожитых веков, молчаливые своды часовни, истертые временем ступени, гулкие залы, загадочные лица прежних владельцев на потемневших портретах, тишина и тайна. Неясные тени скользили по разноцветным стеклышками витражей, замирали в мутных зеркалах и растворялись под высокими сводами залов. С потемневших портретов томно улыбались красавицы и грозно хмурили брови бравые рыцари.

Кажется, я грезила наяву. Несколько часов пути пролетели, как во сне. В реальность меня вернули голоса проводников, которые поторапливали последних пассажиров гортанными выкриками «Сан-Гаааль!»

Я спустилась на перрон и мигом озябла от горной прохлады. Поудобнее перехватив ручку чемодана на колесиках, я храбро двинулась навстречу новым приключениям, которые, по моим прикидкам, должны были вот-вот начаться возле кассы. В туристическом бюро при гостинице мне продали билеты только до Сент-Галлена, местные линии не входили в сферу компьютерного обслуживания. Повинуясь интуиции, я нашла вокзальные кассы и пристроилась в очередь к окошечку.

— Мне, пожалуйста, один билет в обе стороны до Грюнштайна, — вежливо попросила я по-французски.

Ответом мне была длинная фраза на неизвестном языке, отдаленно напоминавшем смесь немецкого, французского и итальянского. Так вот он каков: четвертый государственный язык Швейцарии, о котором предупреждал путеводитель, — ретороманский. Я поняла только одно слово «Грюнштайн» и уловила отрицательную интонацию. В растерянности я поморгала и попыталась сказать то же самое, но с помощью жестикуляции:

— Один, туда-обратно, Грюнштайн.

В ответ я получила еще одну тираду с отрицательной интонацией и почувствовала себя сквернейшим образом.

— Мадемуазель, позвольте вам помочь, — услышала я сзади мужской голос и чуть не расплакалась от облегчения.

Он показался мне добрым ангелом в поношенном твидовом пиджаке с обвисшими карманами, в плохо отглаженных брюках, в рубашке с застиранным воротничком, но с франтоватым красным в белый горошек галстуком-бабочкой, с потертым саквояжем в руках. Небольшого росточка, тщедушный, с обширной лысиной, в круглых очечках и с ласковой улыбкой на губах он напоминал то ли школьного учителя, то ли актера провинциального театра, то ли католического священника.

— К сожалению, до Грюнштайна на поезде добраться невозможно, — с сочувствием сообщил он. — Вам следует доехать до Гейза, а потом на попутной машине или пешком… Я как раз направляюсь в Гейз. Если не возражаете…

Конечно же, я не возражала.

— Позвольте представиться: папаша Бонифаций, торговец. Да, у меня свой магазинчик в пригородах Женевы. Так и называется: «У папаши Бонифация». Чем торгуют? Да всем понемножку: книжки, старые грампластинки, часы, посуда — все то, что одни считают старой рухлядью, а другие — антиквариатом. Люди любят собирать старинные вещи, а я им помогаю. Я — старьевщик. А где можно найти старые вещи? В старых домах, где люди живут не одну сотню лет. В таких домах время течет по-другому. Я сам родом из Аппензеля и должен вам сказать, деточка…

Вот так, непринужденно болтая, мы дождались паровоза. Да, настоящего паровоза, который тянул за собой три красных вагончика — все в обилии вычурных медных поручней и накладок, намекавших на почтенный возраст подвижного состава. Пассажиров было немного. Деревянные скамьи занимали местные жители, к моему немалому удивлению одетые в костюмы с национальным колоритом: мужчины здесь предпочитали тирольские шляпы с перышками, а женщины — белые кофты с пышными рукавами и черные сарафаны с цветочной нашивкой на лифе. «Грюсгот!» — здоровались они друг с другом, как соседи или старые знакомые. Они раскланивались и с нами, мы с папашей Бонифацием хором отвечали: «Грюсгот!»

Прозвучал гудок, белый пар с шипением вырвался из-под колес, лязгнули сцепы вагонов, и паровоз неторопливо тронулся в путь. Издалека горы казались волнами зеленой воды, застывшими на голубом фоне гигантского гобелена. Колеса отсчитывали рельсовые стыки, увозя меня все дальше и дальше мимо скал, оплетенных цепкими корнями деревьев, мимо виадуков, построенных во времена римлян, мимо лугов, на которых паслись серенькие, как мышки, коровы с колокольцами на шее. В приоткрытое окно врывался ветер с запахом просмоленных шпал и дыма.

— А вас, Ольга, каким ветром занесло в нашу глушь? — поинтересовался папаша Бонифаций.

Я задумалась: как же объяснить ему, зачем меня понесло в Грюнштайн? Представиться хозяйкой поместья? Не поверит: владелицы замков не путешествуют на паровозах в потертых джинсах и с дешевым чемоданом. Их возят личные шоферы на черных лимузинах, а горы багажа бережно выгружают носильщики в униформе с галунами. Владелицы замков предпочитают шиншилловые шубки нараспашку, маленькие черные платья из парижских бутиков, туфли на высоких каблуках и лайковые перчатки по локоть. Как в рекламном ролике…

— Э-э-э… Понимаете, папаша Бонифаций, мы с вами чем-то похожи. Я тоже люблю старину. Особенно старинные замки. Говорят, Грюнштайн — один из старейших в Швейцарии, тринадцатый век, богатая история…

— А-а-а! Так вы увлекаетесь историей?! Замечательно, замечательно! Да, Грюнштайн — очень старинный замок, просто чудо, что сохранился до сих пор в таком прекрасном состоянии. Да… Только я не уверен, что вам, дорогая Ольга, удастся посетить его. Это, знаете ли, частная собственность. Хотя, говорят, владелец уже давно не появлялся в нем. Ходят слухи, что замок скоро пойдет с молотка… Ах, я бы скупил всю мебель, гобелены, картины, коллекцию средневекового оружия… Вы не найдете никого надежнее папаши Бонифация, уверяю вас, дорогая Ольга!

Последнюю фразу он произнес с некоторым нажимом, будто уже предлагал заключить сделку. Мне показалось, что торговец антиквариатом каким-то шестым чувством распознал во мне нового владельца поместья.

— Кх-м, — кашлянула я в замешательстве. — Собственно, я пока ничего не продаю…

— Ах, что я болтаю! — всплеснул он ладошками. — Не слушайте старика! Это я по привычке! Но если у вас в России найдется что предложить европейским любителям антиквариата, то непременно дайте мне знать!

— Конечно! — заверила я его и опечалилась по поводу частной собственности. Об этом-то я и не подумала: как войти в замок? Я же без ключа…

— А знаете что?! — встрепенулся папаша Бонифаций. — Вы вполне сможете попасть в замок! Да-да, я знаю, как вам помочь, дорогая Ольга! Гунда, старая Гунда — вот кто вам нужен!

— Кто такая старая Гунда?

— Старая Гунда присматривает за замком в отсутствие хозяев, сторож она — вот кто такая Гунда. Характер у нее, конечно, не подарок, но женщина она в глубине души добрая. Никого у нее нет, живет в одиночестве, так что молодая девушка, которая постучит к ней в дом и попросится на ночлег — нежданный подарок! Не окажет же она уставшему путнику, у нас так не принято… Вам же все равно, у кого снимать циммер, дорогая Ольга?

— Снимать циммер?

— Циммер — комната… — Папаша Бонифаций радовался, как ребенок, блестел глазками за стеклами очков, потирал ладошки и щебетал без остановки. — Да-да, она не откажет, а уж если вы заведете разговор о местных достопримечательностях и попросите ее рассказать о Белом Всаднике на белом коне, ну… можно и не сомневаться! В общем, сделаем так: я сойду на станции Гейз, а вы проедите до следующей. Выйдите из вагона, пройдете мимо станционной будки, увидите тропинку и пойдете по ней, никуда не сворачивая. Дорожка выведет вас прямиком к ее шале. Это совсем недалеко, дотемна успеете…

План антиквара мне понравился. В самом деле, о пристанище на ночь я как-то не подумала. А солнечный диск уже клонился к закату, и фиолетовые тени залегли у изножья мохнатых гор.

— А кто такой Белый Всадник на белом коне? — спросила я.

Глава 10

Год 2005, перед закатом

— Как? Вы не слышали легенду о Белом Всаднике на белом коне? — обрадовался папаша Бонифаций. — Я с удовольствием вам ее поведаю… Жил-был маркграф Хендрик — злой и коварный правитель Грюнштайна. И владел он всем, что душа пожелает. И не знал равных себе по богатству и удаче. А все потому, что владел волшебным алмазным венцом, который он берег, как зеницу ока, и с головы не снимал ни днем, ни ночью.

Однажды поехал маркграф на охоту. Долго блуждал он по лесу в поисках добычи и вдруг увидел оленя с огромными ветвистыми рогами. Бросился он в погоню, долго преследовал, но олень от него ушел и сгинул в чаще.

Оглянулся маркграф и понял, что заблудился. Плутал он в дремучем лесу, пробирался через бурелом и горные потоки и вдруг заметил просвет между деревьями. И вынес его конь на поляну, где стоял одинокий дом. И жила в том доме красавица по имени Агнес — девушка кроткая и набожная. Увидел ее маркграф и воспылал к ней страстью, увез в свой замок, запер в башню и сделал наложницей.

А у Агнес был жених — юноша, любивший ее больше жизни. Э-э… не помню, как его звали… Узнал жених о несчастье и отправился спасать невесту. Пробрался он в замок и выкрал Агнес из башни. Однако уйти далеко беглецам не удалось. Настиг их правитель Грюнштайна.

И сошлись двое в поединке. Оба сильны и ловки. Звенят клинки их мечей, бьются они не на жизнь, а на смерть. И стал маркграф теснить юношу. А тот изловчился и из последних сил нанес ему такой удар, что слетела с головы Хендрика алмазная корона. Агнес схватила ее и бросила в колодец, что стоял возле часовни замка. И вскрикнул маркграф, и покинула его душа бренное тело, но не отлетела в ад, а превратилась в белого всадника на белом коне.

Жених Агнес скончался на следующий день от ран, что нанес ему Хендрик. Красавица долго оплакивала его, а когда подошел срок, родила двух мальчиков — один вылитый маркграф, такой же злодей, второй — как две капли воды похож на жениха, душа чистая и непорочная. С тех пор темными безлунными ночами бродит по замку Грюнштайн привидение: то Белый Всадник на белом коне ищет алмазный венец.

— Что, до сих пор бродит? — конец легенды мне совсем не понравился. Кому захочется иметь в собственном жилище привидение, которое передвигается верхом на коне, стучит копытами, мешает спать, скрипит дверцами, заглядывая в шкафы и роясь в ящиках комодов в поисках алмазного венца?!

— Точно сказать не могу, — папаша Бонифаций хитро прищурился и поднял указательный палец. — Но, говорят, Оливия умерла от страха.

— Кто такая Оливия? — сердце сжалось от неприятного предчувствия: замок, который подсунул мне Магнус, оказался с чертовщиной и дурной славой.

— Оливия — это покойная супруга последнего владельца Грюнштайна, — антиквар сделал скорбное лицо, сложил в молитвенном жесте ладошки и стал походить на престарелого херувима. — Мир праху ее… М-да… Вот такие дела… богатая, красивая и — умерла во цвете лет. Все мы под богом ходим…

— А как же она умерла?

— Ну это, конечно, никто не знает… — он все еще был печален и ответил рассеянно. — Ходили слухи, что ее нашли возле колодца с выражением неизъяснимого ужаса на лице. Сначала подозревали мужа, кажется, он даже находился под следствием. Но улик не нашли и дело прекратили за недоказанностью преступления…

— А давно она умерла? — мне отчаянно хотелось услышать, что смерть Оливии произошла давным-давно и превратилась в такую же легенду, как история о Белом Всаднике на белом коне.

— Кажется, в начале весны… Не помню.

Я уставилась в окно, машинально провожая взглядом проплывающие вдалеке тонкие серебряные нити водопадов, игрушечные шале с красной геранью на окнах, зеленые лужайки и поросшие хвойным лесом горы. Хорошенькое дело! Вместе с романтической легендой о красавице Агнес мне досталось бледное привидение и тень только что почившей хозяйки поместья… Теперь мне понятно, почему владелец Грюнштайна избавился от родового замка!

— Я вас напугал, дорогая Ольга? — виновато заглянул в лицо папаша Бонифаций. — Простите, ради бога, старого болтуна! Думал вас позабавить, а вы так близко к сердцу приняли. Вздор это все, вздор. Глупые слухи и сплетни. Уж вам-то бояться нечего: привидений и проклятий следует опасаться только владельцам замка. Так что — улыбнитесь и простите старика.

Я выжала бледную улыбку и уверила антиквара, что совершенно не боюсь привидений. Кто ж их боится в наш просвещенный век? Даже и говорить смешно…

Паровоз замедлил ход, скрипнул тормозными колодками и замер возле короткого деревянного перрона станции Гейз.

— Ну-с, желаю удачи, дорогая Ольга! — улыбнулся папаша Бонифаций и вскинул ладошку. — Надеюсь, мы еще встретимся… И не забудьте: обо мне — ни слова. Старая Гунда терпеть не может антикваров, боится за свою рухлядь.

Таким он мне и запомнился: маленький, тщедушный, с потертым саквояжем в руке, в круглых очках, поношенном пиджаке и с франтоватой бабочкой на шее — папаша Бонифаций, балагур и затейник.

В вагоне я осталась одна, все пассажиры покинули поезд на предыдущих остановках. Мне стало тоскливо и одиноко: куда меня несет? Зачем я сюда приехала? Надо скорее продавать поместье, а на вырученный миллион мчаться на Багамы, чтобы пить «Маргариту», таращиться на закат и отмокать в соленом океане.

Поезд остановился, я спрыгнула с высокой ступеньки в траву и помахала машинисту. Паровоз гуднул коротким гудком и медленно покатил по узкоколейке. Я осталась стоять посреди луга, сплошь поросшего трогательными ромашками и колокольчиками. Оглушительно стрекотали кузнечики, пахло терпкими травами, и солнечный диск горел золотым эполетом на плече горы. Я с наслаждением вдохнула пряный аромат целебного альпийского воздуха.

Перехватив поудобнее ручку чемодана и перебросив через плечо сумочку, как солдат — шинель-скатку, я направилась в сторону дощатой будки, символизировавшей железнодорожную станцию. К ней вела утоптанная тропинка.

Я сделала несколько шагов, остановилась и обернулась.

Бывало ли у вас такое чувство, будто вы уже где-то это все видели, будто это уже с вами было? Существует даже специальный термин — «дежа вю». Вот это самое «дежа вю» приключилось со мной на безымянной станции в забытой богом долине Швейцарских Альп. Вдалеке, на краю луга, среди рощицы ветвистых деревьев я разглядела силуэт заброшенного здания, сложенного из дикого камня. Его очертания напоминали то ли ладью из набора шахматных фигур для великана, то ли голландскую мельницу, потерявшую лопасти. Смутное видение знакомого пейзажа промелькнуло в подсознании и растворилось туманным пятнышком, оставив ощущение оптического обмана.

Я решительно тряхнула головой и бодро зашагала по тропинке, которая вилась тонкой веревочкой в альпийских травах. Чемодан подпрыгивал на кочках и недовольно скрипел колесиками. Дорожка спустилась в овражек, выбралась на пригорок, обогнула россыпь больших валунов, оставшихся со времен ледникового периода, поплутала в зарослях рябины и вскарабкалась на небольшой холм. Кузнечики выпрыгивали из-под ног, легкий ветерок волновал высокие травы, а стрижи стремительно вспарывали воздушны океан. После шумной и чадной Москвы я не могла надышаться и наслушаться тишины.

Небольшой ручеек мы с чемоданом весело перепрыгнули по камушкам, преодолели пологий пригорок и остановились в замешательстве возле высокой сосны: здесь дорожка раздваивалась. Папаша Бонифаций упустил из виду, что сами мы не местные и все дороги для нас выглядят одинаково. Немного помучившись, я остановила выбор на левой тропинке. Но не из-за политических убеждений, а потому, что дорожка показалась более утоптанной.

Минут через сорок я горько пожалела о сделанном выборе. Из приглаженной и причесанной прогулочная дорожка превратилась в тропу контрабандистов. Камни громоздились без всякого порядка, корни деревьев, похожие на щупальца осьминогов, оплетали их и мешались под ногами. Ветви цеплялись за свитер и волосы, половина шпилек выпала из пучка. Чемодан прибавил в весе и стал угрожающе прихрамывать на оба колеса. Вдобавок ко всему выяснилось, что среди деревьев темнеет быстрее, чем на открытой местности.

Тяжело дыша, я опустилась на камень и почувствовала зверский голод. Булочка и чашка кофе, которыми я пообедала в буфете цюрихского вокзала, вспомнились еще одним «дежа вю». Эх, сейчас бы котлетку с картошечкой, миску салата из помидорчиков-огурчиков, кружку крепкого чая с малиновым вареньем… Я порылась в сумочке и нашла в боковом кармашке сосательную конфетку из НЗ московских времен. Чуть подтаявший и липкий леденец показался самым вкусным лакомством на свете. Я закрыла глаза, в блаженстве привалившись спиной к шершавому стволу дерева. Ноги гудели, как у новобранца после марш-броска. В довершение ко всему стал накрапывать дождь. В области груди появился неприятный холодок: что будет, если я не найду шале Гунды до темноты?

В чаще деревьев завозился кто-то невидимый, шумно вздохнул и затрещал сухими ветками. Дикий, первобытный страх подбросил меня пружиной, и, не чуя под собой ног, я понеслась по едва проступающей в сумерках тропике. Спотыкаясь и оскальзываясь, помогая руками и поминутно оглядываясь через плечо, я карабкалась вверх. Мне мерещились немигающие желтые глаза и оскаленные клыки.

Камень зашатался и покатился вниз, увлекая за собой сухие ветки. Я больно стукнулась коленкой и ободрала ладонь, схватившись за кривой костыль деревца. В глазах плыли оранжевые круги, а легким не хватало воздуха. Из последних сил я подтянулась на руках и растянулась в изнеможении на мягкой хвое. В ушах звенела невыносимая тишина.

Большая холодная капля шлепнулась на щеку, вторая заползла змеей за воротник. Дождь припустил. Ежась от холода, я приподнялась и не поверила глазам: в хаотичном нагромождении горной породы темнела расселина, уютная пещерка для одиноких путников, которых застала в дороге непогода.

Неимоверным усилием воли мне удалось приподняться и на четвереньках добраться до пещеры. Под низким сводом угадывались останки давно угасшего костра. Я несказанно обрадовалась находке: где-то поблизости обитают люди! Под рукой зашуршала старая солома. Я свернулась калачиком, подтянув коленки к подбородку. Все тело ныло, от каменных стен тянуло могильным холодом. Свет вечерней зари почти совсем померк.

Перед входом набежала небольшая лужица дождевой воды. Капли весело срывались с веточек папоротника и с тихим плеском ныряли в нее. Казалось, рядом перекатывается с камня на камень горная река, несущая хрустальные воды в бескрайнюю долину. В тихую долину, которая сплошь покрыта солнечными ромашками и небесными колокольчиками.

Я открыла глаза и прислушалась. Мне почудились шаги, человеческие шаги. Да, сомнений быть не могло, по тропинке шли двое людей, я даже различила их голоса. И свет: по камням и веткам скользнул узкий свет фонарика.

Первым порывом было желание закричать, кинуться им навстречу, радоваться спасению. Но что-то удержало меня. Я затаилась, вжавшись спиной в холодный шершавый камень, сцепив зубы и сдерживая предательское клацанье. Возможно, меня насторожило то, что двое шли крадучись. Шаги приблизились. Два черных силуэта остановились рядом с расселиной. Один — коренастый, другой — низенький, тщедушный. Первый согнулся под тяжестью длинного свертка. Второй — светил фонариком под ноги.

— Давай передохнем, — сказал коренастый. — Я уже выбился из сил. Тяжелый какой!

— Ш-ш-ш… — шикнул тщедушный и выключил фонарь.

— Ты чего? Ни черта ж не видно! — обиделся первый. — Ноги переломаем. Все равно здесь никого нет.

— Свет видно издалека.

— А далеко еще?

— Близко.

— Близко, близко… Я это слышал уже десять раз… Ну, давай передохнем, а? Дождь опять начинается…

— Вот и хорошо. Дождь смоет все следы. Давай, шевелись…

— На черта мы его тащим? Зачем он тебе сейчас сдался? Ты — жадный.

— А ты — глупый.

— Ты что, не мог подождать немного?

— Молодой ты еще, ремесла не знаешь: заказчику нельзя отказывать. Деньги уплывут к другому. И если заказчик хочет его сейчас, то и сделай ему такую радость… И потом, не известно, сколько теперь ждать придется. Сам же видишь, все пошло наперекосяк…

— Ну, это временно. Она же глупа, как курица… Ты же сам говорил, в любую легенду поверит…

Низенький тяжело вздохнул:

— Трудно мне с тобой, трудно… Она, может, и глупа, но он-то умер. Ты думаешь, это случайность?

— А разве — нет?

— О боже, дай мне силы!..

— Так давай отдохнем!

— Не зли меня. Пошли, пока дождь не припустил…

Под их ногами заскрипел гравий. Коренастый, споткнувшись, выругался. Я зажмурилась и перестала дышать, пытаясь заглушить стук сердца. Дождь припустил сильнее, и в его шуршании потонули все звуки. Остался ледяной холод. Он сжал меня в маленькую сосульку, сковал по рукам и ногам и придавил многотонным айсбергом. Я превратилась в ледышку, в кусочек белого плотного снега. Вот так приходит смерть к тем, чьи заиндевевшие тела находят добрые собаки сенбернары после схода лавины.

Мне мерещились золотые стрекозы, радужные раковины и бесконечное поле алых маков. Две черные фигуры плыли над маками. В руках они держали длинный сверток, очертание которого напоминало завернутое в ковер тело. То было тело Магнуса. Одна черная фигура поразительно напоминала секретаря адвокатской конторы «Варкоч и сын», вторая — папашу Бонифация. Мой дух, витавший в лазури неба, пожимал плечами и твердил, как попугай: «Вздор! Вздор! Этого не может быть!» Я была с ним полностью согласна: Блум и папаша Бонифаций никак не могли очутиться на горной тропе с трупом Магнуса в руках. Они же солидные люди, а не похоронная команда. Это был сон, обморочный сон.

Я чихнула и разлепила глаза. Солнечный свет дрожал в каплях, вспыхивал золотыми искрами, переливался радужными всполохами. Яркое утро пело голосами птиц и шелестело ласковым ветерком. Я выбралась из пещеры, потянулась и улыбнулась: мне все приснилось, не было никакого Блума, папаши Бонифация или завернутого в ковер тела Магнуса. И я с наслаждением вдохнула пряный аромат леса.

Глава 11

Год 1428, позднее утро

Я затаила дыхание, почувствовав его присутствие. Он постоял немного рядом, провел тыльной стороной ладони по щеке, откинул прядь волос, коснулся пальцев, тихонько сжал их и опять вернул на место, на подушку. Я изо всех сил старалась не выдать, что пробудилась, а он повернулся и стремительно вышел. Мне стало так горько и одиноко, что я чуть было не расплакалась. Но вспомнила, что все слезы уже выплакала по дороге в Грюнштайн.

— Говорю тебе, там был только один Магнус. Что? Нет… Для храбрости он выпил целую флягу. Да… Нет. Я бы заметил. Готов поклясться, это не он, — голос маркграфа Хендрика доносился из другой комнаты. Он разговаривал со старухой. Мне были слышны ее каркающие интонации и звон склянок. — Нет. Она мне еще нужна… А как еще я выведу их на чистую воду? Кто-то же убил ее… Убийца обязательно повторит попытку! Нет… Я не верю тебе. Откуда у нее мог быть яд? Ты замолчишь или нет?! И не вздумай услать ее куда-нибудь без моего ведома… Старая ведьма… Ты уверена, что с ней все в порядке?

— А что с ней сделается? Здорова, как лошадь, — сердито проворчала старуха, появляясь в опочивальне.

Я притворилась спящей.

— Хватит дрыхнуть, открывай глаза, — она похлопала меня по щекам. Пришлось пробудиться. — На, пей.

Старуха поднесла к губам кубок, в нем колыхалась янтарная жидкость с запахом ромашки, мяты и лечебного настоя, что делают монахи в монастырях провинции Коньяк. Я приготовилась к самому худшему, отхлебнула варева и прислушалась к ощущениям. Сначала потеплело в груди, потом в животе, кровь прилила к щекам, и розовая опочивальня поплыла в пламени камина и отблесках восковых свечей на серебре шандалов. Больше никаких признаков отравления я не ощутила и немного успокоилась. Но тут же забила тревожная мысль: что такое говорил маркграф об убийстве, убийце и повторении попытки? Кого будут убивать второй раз?

Что-то такое мрачное и тягучее было связано со смертью и кладбищем, но я никак не могла вспомнить, что именно. Я не могла вспомнить, потому что маркграф стоял у камина и смотрел на меня. Что было в том взгляде? Сочувствие? Ободряющая улыбка?

— Ну что? Пришла в себя? И не вздумай больше вытворять такие штуки, — шипела старуха, отбирая кубок. — Еще не хватало, чтобы сам маркграф носил тебя на руках…

Какие-то смутные видения надгробных камней, свежей могилы и мерного стука комьев земли заставили меня поежиться в холодном ознобе. Крик филина, мужская рука на талии, тепло его тела и запах тлена — все смешалось в клубке воспоминаний. Еще мне мерещились трясущиеся губы Магнуса, стук закрывающейся стрельчатой створки и треск догорающих поминальных свечей.

— Окно, — сказала я. — Кто-то закрыл окно в часовне.

— Что ты болтаешь? — прокаркала старуха. — В часовне нет окон.

— Есть, есть окошко, — маркграф отлепился от камина и шагнул к ложу. В его глазах и следа не осталось от ободряющей улыбки. В них опять пылала охотничий азарт. — Винтовая лестница в северной стене, там есть небольшая отдушина.

Он исчез через потайной ход, а я вспомнила, что хотела его убить. Рука непроизвольно потянулась к груди. На груди ничего не было. Ладанка пропала. Вместо нее я нащупала тисненые кружева.

— Ха, — сказала старуха, — напрасно ищешь. Я ее сожгла. Что в ней было? Яд?

Она приблизила лицо, и ее крючковатый нос почти вонзился в мою щеку. Ненависть — она источала ее, как ядовитый гриб. Ненависть можно было собирать с нее ложками и сливать во фляги.

— Яд, — кивнула я. — Но я знаю и другие способы самоубийства.

— Да ты никак умирать собралась? — фыркнула она. — Ну, ну… Была тут одна такая, все билась в истерике, грозилась проткнуть сердце кинжалом… Ну и что? Жива до сих пор. Вышла замуж за богатого старика. И думать забыла о своих угрозах. Вот так-то…

Старуха мстительно улыбнулась своим мыслям. Потом нахмурилась и опять окинула меня неодобрительным взглядом.

— Не понимаю, зачем ты ему нужна? — проворчала она. — Добро бы валял тебя на сеновале, а то ведь нет… Виданное ли дело, здоровый мужчина, а… — она осеклась и с подозрением прищурила глаза. — Уж не приворожила ли ты его? В наших краях водятся ведьмы и колдуны, я знаю. И до нас докатились слухи об одном алхимике…

Она сердито поджала губы и отвернулась. Я же вся похолодела от ее слов: как она могла догадаться, что я подсыпала в вино Блума щепотку приворотного зелья? Зелья, которым издавна пользуются женщины в нашем роду. Она сама колдунья и ведьма… Бедный Блум, с тех пор он немного повредился в уме. Стоило мне взглянуть на него, как он весь покрывался румянцем и начинал лепетать несусветную чушь. А в те редкие моменты, когда мы оставались наедине, он стискивал меня в объятиях и, дрожа, как осиновый лист, старался расслабить шнуровку на платье и добраться до запретных частей тела! Я отталкивала его, а он, закусив кулак, убегал сломя голову! Бедный Блум, уж не перестаралась ли я с дозой приворотного зелья?

Ладанка с ядом — память о Блуме — сгорела в огне. Старуха разгадала мои намерения. Она — враг. Здесь, в Грюнштайне, все враги. И напуганные придворные, и проницательный шут, и глупый Магнус. А я всего лишь слабая женщина, и мне не справиться с целой армией, не одолеть страшного врага. И остался один выход: лишить их удовольствия использовать живую Агнес вместо покойной Агнес. И родился в моей голове иной план.

Да, родился иной…

В соседней комнате стукнула дверь и послышался голос:

— Мир вам, дети мои! Есть ли кто здесь?

Старуху аж перекосило от досады. Она оправила платье, нацепила на лицо слащавую улыбку и радостно пропела:

— Неужто вы, отец Бонифаций? Уж какая честь! Не забываете меня, грешную…

Она вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь. Я спустила ноги с розового покрывала с твердым намерением улизнуть из проклятого места через потайной ход. Я молила господа, чтобы никто не помешал, и я успела добраться до городской стены и, оттолкнувшись от камней, воспарить в радугу, что висит над кипящей водой горной реки.

Я ступила на мягкие ковры, но все закачалось перед глазами, закружилось в вихре. Сердце пронзила острая игла обиды: зелье старухи было отравой. Непослушные ноги подогнулись, и я повалилась на пол, столкнувшись нос к носу с медведем. Медвежья шкура покрывала каменные плиты рядом с резным шкафом исполинских размеров. Нос у медведя был черный, немного потертый. Пасть скалилась беззубыми деснами, вместо глаз — костяные пуговицы. И два округлых уха смешно торчали на шерстяной макушке.

— Пр… ивет, — сказала я. — А хорошая настойка у этих монахов из пр… прр… пррровинции Коньяк.

Медведь радостно улыбался в ответ. Хорошие у них тут в Грюнштайне медведи. Пр… прриветливые.

— Ах, вот куда мы спрятались, — послышался сверху насмешливый голос маркграфа.

Его ноги в начищенных сапогах оказались рядом с носом медведя. Сапоги выглядели гораздо более черными и блестящими. Медведю срочно требовался новый нос, добротный, кожаный. Да, я так и сказала ему. Медведь обрадовался и рассмеялся голосом Хендрика.

Да, рассмеялся голосом Хендрика…

— Нет, отец Бонифаций, — любезно прокаркала старуха совсем рядом с дверью. — Она еще утомлена. К ней нельзя. Маркграф будет недоволен, если вы нарушите ее покой.

Руки маркграфа легко подхватили меня и усадили на ложе. Он заботливо взбил подушки, лукаво подмигнул и пристроился рядом, водрузив сапоги на розовое атласное покрывало. Моя голова, затуманенная ядом, сама собой склонилась на его плечо.

— Нет! — вскрикнула старуха, но было уже поздно, дверь распахнулась, и в опочивальню вошли двое. Отцов Бонифациев было два. Я зажмурила правый глаз, их стало один. Он был маленький и тщедушный. Огромное серебряное распятие на толстой цепи, казалось, прогибало его к земле и не давало взлететь на облака к ангелам. Сухие ручки сложены в молитвенном жесте, губы поджаты, запавшие глаза горят голодным блеском от непрерывного поста. Острый носик и топорщившиеся вокруг обширной тонзуры волосики придавали ему сходство с облысевшим ежиком. Я тихонько хихикнула, не в силах сдержать радость от встречи с облысевшим ежиком.

Монах насупился, видимо, не ожидал столь теплого приема. Его лицо вытянулось и стало напоминать дверную щель. Жаль. Ежик был лучше. Настроение испортилось.

— Кхе, — сказал отец Бонифаций, возведя очи к пологу кровати. Я тоже посмотрела вверх, силясь отгадать, что он там увидел интересного. — Возблагодарим Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Деву Марию за благополучное исцеление нашей возлюбленной дочери Агнес!

Мне хотелось возразить, что Агнес не может быть его дочерью в силу обета безбрачия, которое… Но маркграф опередил:

— Возблагодарим, — согласился он. — Сегодня же храму будет пожертвовано серебряное напольное распятие.

— И два подсвечника, — быстро добавил монах.

Маркграф кивнул в знак согласия.

— Кхе, я, собственно, по делу, — отец Бонифаций забрался в кресло у окна. Стоптанные башмаки болтались над полом, не доставая до него. — Долг призывает меня донести до вас, дети мои, добрую весть. Изабелла, все еще пребывая в длительном трауре по поводу утраты дорогого супруга, вашего единокровного отца, дорогой маркграф, а так же в болезненной кручине после вашего внезапного отъезда после… после… — Святой отец запутался в витиеватой своей речи и закашлялся. — После некоторых известных вам обстоятельств, не находит себе место от радости и волнения. Наши горячие молитвы о благополучном исходе… кхе… болезни дорогой Агнес и победоносном завершении… кхе… свадебного путешествия… Господь услышал. И вернул ей душевное спокойствие. Изабелла, наша возлюбленная дочь, кротость и умиление Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии, воспылала жаждой провести свои последние дни в молитве и уединении. Перед уходом в монастырь она выразила желание попрощаться со своими дорогими чадами…

Я почувствовала, как дрогнула рука маркграфа Хендрика, которой он поддерживал мои плечи, не давая завалиться в подушки.

— Изабелла собралась в монастырь? — в изумлении спросил он.

— Да! — торжество светилось в запавших глазках отца Бонифация.

— В какой же монастырь она собралась? — все никак не мог поверить маркграф.

— Э-э-э… — чуть замялся монах. — В приют Христовых Невест-Бернардинок.

— Хорошо, мы навестим Изабеллу перед ее отправлением в монастырь.

— Сегодня вечером она ждет вас… — отец Бонифаций сполз с кресла, благословил ложе размашистым перекрестием и, стуча ботинками, покинул опочивальню.

Маркграф подождал, пока хлопнула дверь, и позвал:

— Гунда, ты все слышала?

— Еще бы! — отозвалась старуха. — Ха! И не верю ни единому слову!

— И я сомневаюсь, — согласился Хендрик.

— Слезай с кровати, нечего пачкать покрывало, им пользовалась еще твоя матушка… — ворчала она, гремя какими-то железками.

Теплая рука отпустила мои плечи, лишив их опоры.

— Гунда, представь себе, на лестнице у северной стены действительно кто-то был и окно открывал. Пыль стерта. Смотри, что я нашел на ступеньке…

Они замолчали, склонившись головами и разглядывая нечто маленькое на ладони маркграфа.

— Шут, — сказала старуха.

— Варкоч, — согласился с ней маркграф.

Мне захотелось тоже взглянуть, что такое они рассматривали, но не было сил вымолвить хоть слово или пошевелить пальцем. Голова моя клонилась, клонилась, пока не завалилась носом в розовое покрывало.

— Гунда, — услышала я далекий голос. — Чем ты ее напоила? Ты же знаешь, я не переношу пьяных женщин!

— Еще бы мне не знать! — ехидно прокаркала ворона и захлопала крыльями, устраиваясь в гнезде.

Глава 12

Год 2005, утро

Несколько черных птиц сорвались с голых ветвей мертвого дерева и беспорядочно закружили в ярко-синем небе, словно осенние листья, сорванные ветром. Кажется, мне так и не удалось толком заснуть на охапке старой соломы в пещере. Все время слышались осторожные шаги, неясные шорохи и тихий шепот. Кто были те две фигуры, которые явились в ночной тьме? Призраки или живые существа? Я не могла толком понять, был то обморочный сон или явь.

Меня разбудил птичий гомон. С большим трудом удалось размять затекшие ноги и заставить себя умыться росой. Зубы стучали от сырого холода, который, казалось, навсегда поселился в теле. Мне было до слез жаль потерянного чемодана, в котором было столько сухих и теплых вещей! Хорошо хоть сумочка осталась при мне, а в ней главные сокровища: «Титул», паспорт и авиабилет. Обняв себя за плечи и сотрясаясь от озноба, я преодолела несколько метров тропинки и застыла, приоткрыв рот.

Я протерла стекла очков полой свитера, водрузила их на нос и уставилась на могучие развалины. Глыбы дикого камня вздымались над головой неприступным бастионом. В расселинах притулились худенькие деревца с искривленными стволами. Мне пришлось запрокинуть голову и приставить ладонь козырьком ко лбу, чтобы рассмотреть в ярком солнечном свете останки крепостной стены. Оказалось, что я провела ночь буквально в двадцати минутах ходьбы от замка. Передо мной возвышался Грюнштайн. Угрюмый, седой от пятен лишайника, весь в ранах обвалившихся стен, он врос в гору по плечи.

Поместье находилось в плачевном состоянии и требовало капитального ремонта. Некогда могучее оборонительное сооружение производило жалкое впечатление одряхлевшего богатыря.

По обвалившимся глыбам я вскарабкалась на стену и окинула взглядом окрестности. Океан зеленых волн расстилался до самого горизонта. Дух захватывало от простора и хотелось обрести крылья, чтобы стать его частью. В нестерпимо ярком небе кружили птицы. Теплый ветерок донес голос горной реки. Я присела на теплый камень, сорвала травинку и пожевала ее в унынии одиночества. Среди развалин заброшенного замка и сквозняков могут обитать только привидения или горные духи…

Впрочем, нет, я ошиблась. Среди россыпи валунов и высоких сорняков виднелась тропинка, утоптанная вполне материальными существами. Она огибала руины круглой сторожевой башни и поднималась вверх по выщербленным камням, вела мимо треснутых корыт лошадиных поилок, выдолбленных из цельных глыб, вдоль фундаментов строений непонятного предназначения, через открытую площадь к остаткам кладки давно покинутых жилищ.

Обогнув угол, я оказалась на небольшой площади, границы которой угадывались по остаткам стен. Единственным целым зданием, чудом сохранившемся на площади, была часовня. Мне пришлось нагнуть голову, чтобы войти через дверной проем под готические своды. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела каменный крест, на котором застыло в агонии тело Христа с отбитыми ступнями.

Странно, но мне показалось, что в церкви все еще стоит сладковатый запах воска от свечей, горевших здесь на протяжении веков. На почерневших камнях почудились отблески пламени инквизиционных костров и повеяло холодом склепа и тленом. Я вернулась из ватного полумрака в солнечный свет с чувством облегчения, будто сбросила с себя вериги первородного греха. Тропинка свернула в угол часовни. Я горной козочкой перепрыгнула через несколько глыб и не смогла удержаться от удивленного «аха».

Мне открылся уютный внутренний дворик, окруженный со всех сторон неплохо сохранившимися строениями замка в раннеготическом стиле, со стрельчатыми окнами, башенками, черепичной кровлей, с желобами для стока дождевой воды, украшенных оплывшими горгульями и химерами. Ах! Какой это был замечательный замок! Ах! Эти старые камни, эти черные тени и многозначительная тишина! Ах! Эти легенды и предания!..

В середине двора, выложенного истертыми плитами, возвышалась горловина колодца. Из черного жерла пахнуло сыростью и холодом подземелья. Воды в нем, похоже, уже давно не было.

— Ауууу! — позвала я.

Гулкая тьма ответила эхом. Брошенный камушек долго летел вниз и достиг дна с едва слышным звуком, по моим подсчетам, не долетев пару метров до центра Земли. Так вот каков колодец, в который Агнес бросила алмазную корону маркграфа, согласно словам папаши Бонифация.

— Ольгааааа… — поманила неясным шорохом бездонная пропасть.

В таких колодцах живут мрачные призраки и ночные чудовища. Они появляются по ночам туманными оборотнями, пугают запоздалых путников, подкрадываясь во тьме.

За спиной хрустнул гравий, раздавленный тяжелой поступью. Ладони противно вспотели. Я стремительно вскинулась и обернулась, задев локтем сумочку.

Двор был пуст, ни единого живого существа. Только на обломке гранитной скамьи сидела черная ворона и, склонив голову, таращила блестящий глаз. Моя сумочка с паспортом, авиабилетом, кошельком и «Титулом» под действием гравитационной силы стремительно приближалась к центру Земли. Затухающие звуки ударов о стенки колодца обозначали траекторию ее полета.

В бессильном отчаянии я сползла на истертые камни двора и горько расплакалась, уткнувшись лбом в колени. Что же я теперь буду делать?! Как же я буду жить без паспорта? А билет? А деньги? Но больше всего было жалко «Титул». Кто я теперь без документов? Никто не поверит, что замок принадлежит мне.

Слезы лились в три ручья, я размазывала их кулаками и заходилась в истошных рыданиях, будто оплакивала близкого человека. Так оно и было, я оплакивала себя, свое невезение и одиночество. И плакала до тех пор, пока слезы не кончились. И снизошло на меня философское спокойствие. Сумочку можно достать со дна колодца, ведь не бездонный же он. Надо только найти подходящую лестницу или веревку.

— Карр, — согласилась ворона, взмахнула отливающими зеленью крыльями и сорвалась с обломка.

Я протерла мокрые стекла очков, еще раз всхлипнула и с трудом поднялась на ноги. Заглянув в космическую бесконечность колодца, я содрогнулась. В конце концов, паспорт, билет и «Титул» можно восстановить, юридическая фирма «Варкоч и сын» не откажет в содействии своей клиентке. Конечно, придется заплатить, но от тех миллионов, обладательницей которых я вот-вот стану, это составит незначительную часть. Я повеселела, отряхнула джинсы и приступила к тщательному осмотру внутреннего убранства замка. Зря я беспокоилась о ключе: в самой законопослушной стране мира люди беспечно оставляют двери жилища не запертыми.

Ах, какая это была замечательная собственность! Стены, выложенные из дикого камня, витражные окна, эхо от шагов и запах натертой воском старинной мебели. Грудь мою распирало чувство непередаваемой гордости и тщеславия хозяйки настоящего замка в Швейцарских Альпах. Видела бы меня сейчас Катька! Интересно, как ей теперь живется? Оплакивает ли Магнуса или уже утешилась с шофером?

Не знаю, как Катерина, а я вспомнила вечно озабоченного и хмурого Магнуса добрым словом и простила ему нашу диванную связь. Ах, Магнус… Не каждый начальник способен на столь щедрый подарок секретарше. В лучшем случае духи или шубку. Только особо тонкая натура в состоянии понять, чего хочет женщина. Женщина хочет романтики.

В Грюнштайне романтика попадалась на каждом шагу. Месье Варкоч не обманул: в замке имелись прекрасно сохранившиеся гобелены, рыцарские доспехи, резная мебель, портретная галерея, библиотека, трапезная и водопровод, проложенный в девятнадцатом веке! Вот только живым духом здесь не пахло. В замке, по моим прикидкам, лет сто никто не жил. Столько же бездействовал водопровод.

От музейной тишины, полумрака и запаха старого, натертого воском дерева на меня снизошло благоговейное умиротворение. Я заботливо стерла пыль с подлокотника кресла с высокой спинкой, стоявшего на помосте в трапезной, и посидела с осанкой королевы на вытертом бархате подушек, распахнула витражную створку стрельчатого окна, впустив в зал ласковый ветерок, и заглянула в зев камина, в котором с легкостью поместился бы небольшой грузовик.

С видом искушенного ценителя живописи я прошла вдоль портретов бывших владельцев Грюнштайна, украшавших стены галереи, и отметила особую бородатость рыцарей и томную бледность их дражайших половин. Очень солидно смотрелись старинные доспехи, застывшие стражами под выцветшими знаменами.

В библиотеке я полистала пару книг на латыни, полюбовалась корешками кожаных переплетов толстенных фолиантов и потрогала желтый клык в пасти кабана, голова которого украшала простенок между двумя шкафами. Костяные глаза чучела таращились на противоположную стену, где висела потемневшая от времени картина. Я разглядела портрет рыцаря с алмазным венцом в одной руке и обнаженным мечом в другой. По количеству драгоценных камней и изяществу деталей корона уступала изделиям Фаберже, но выглядела вполне достойно. Особенно тщательно был выписан самый крупный алмаз желтоватого оттенка. Жаль, что корона — всего лишь легендарный символ Грюнштайна. Она бы неплохо смотрелась на моей голове.

Покидая библиотеку, я обратила внимание на светлый квадрат пола, выделявшийся на фоне затертых каменных плит, как будто здесь не хватало ковра. Тяжелому дубовому столу и такому же креслу было одиноко и неуютно на оголенных камнях.

В комнате, стены которой были обшиты резными деревянными панелями, я обнаружила кровать неимоверных размеров. Ложе с витыми столбиками по углам прикрывал шатер из обветшавшего розового шелка — с кистями и бахромой, весь в буфах и складках. Такое же ветхое розовое покрывало раскинулось на королевских перинах. Мне не удалось побороть искушение, и я, раскинув руки, с радостным воплем повалилась навзничь на розовое покрывало. Перина, как выяснилось, была набита булыжниками. Я ткнулась затылком в жесткий тюфяк. Пыль поднялась серым облаком.

Чихнув раз двадцать подряд, я переключила внимание на шкаф. Исполинских размеров гардероб был под стать кровати. Он подпирал спиной стену, и казалось, что стоит убрать его, как замок рухнет. К гардеробу прилагалась небольшая стремянка. Дверцы, подобные воротам, открылись с легким скрипом. Пахнуло засушенными травами и кедровой древесиной. Я распахнула дверцы и обомлела.

Внутри на вполне современных плечиках висели платья давно позабытых фасонов из старинной парчи, шелков и кружев, напоминавших паутину. В круглых шляпных коробках лежали головные уборы разных эпох: береты и чалмы, капоры и шляпки с увядшим флердоранжем. Туфельки на забавных каблуках, украшенные огромными пряжками или бантами, теснились в обувных ящиках. Ах, как это было интересно, словно очутилась в театральной костюмерной!

Я приложила к груди платье с вышивкой из бусин, когда-то белое, а теперь пожелтевшее, как старая бумага, и заглянула в стоячее зеркало с мутным стеклом. Отражение мне понравилось. Сбросив разодранные на коленке грязные джинсы, свитер и измазанные в глине кроссовки, я облачилась в наряд средневековой дамы. Платье расползлось на плече по шву, но в челом смотрелось очень даже неплохо. Вынув из пучка оставшиеся шпильки и сняв очки, я разглядела в зеркале размытый близорукостью силуэт элегантной дамы. Следующим оказалось платье из золотистой парчи.

Позабыв все на свете, я вынимала из душного плена гардероба старинные наряды, примеряла шляпки и выдумывала жизнь женщин, которым они принадлежали. Приседая в реверансах, строя отражению глазки, изображая королевскую особу и посылая воображаемой свите поклонников воздушные поцелуи, я развлекалась, как ребенок.

В самый разгар веселья, когда я обнаружила костюм с воротником из жестких накрахмаленных кружев, напоминавших круглое блюдо, и запуталась в тесемках, шнуровках и нижних юбках, мне почудился странный звук, будто кто-то фыркнул или хихикнул. Выпростав голову из вороха складок, я прислушалась к тишине замка с замирающим от страха сердцем. В комнате никого не было!

— Эй, кто тут? — мой голос дрогнул.

Воображение услужливо нарисовало глумливую ухмылку на полупрозрачном лице белого привидения и такой же наглый оскал на морде фантомной лошади. Я зябко поежилась. Из раскрытого окна потянуло сыростью реки.

Освободившись из плена платья и молниеносно натянув джинсы со свитером, я выглянула в окно, в соседнюю комнату, прогулялась до поворота коридора и вернулась назад, в розовую спальню. В замке никого не было! Мне показалось. Я хмыкнула и пожала плечами, подбадривая себя и прогоняя суеверный страх. Страх развеялся, но неприятный осадок все же остался на самом донышке подсознания. Радостное настроение улетучилось, и стало стыдно за несолидный поступок.

В смущении я аккуратно повесила наряды в шкаф, поправила покрывало на ложе и посмотрела на часы. Наручные часики китайского производства встали, не выдержав испытания походными условиями. Впрочем, я и без них догадалась, что наступило время обеда.

Кухню я нашла совершенно случайно, возможно, интуитивно. Длинный, с изрезанной и подпаленной столешницей грубо сколоченный стол, по обе стороны от него колченогие скамьи, битые глиняные горшки, сваленные в углу казаны, пустые бутылки в плетеных корзинах, вязанка дров, черная от копоти чугунная печь, а так же застоявшийся запах пригоревшего жира — вот что мне удалось обнаружить в полуподвальном помещении.

Из съестных припасов в замке имелись связка репчатого лука, хранившаяся, по моим прикидкам, со времен крестоносцев, головка сыра, такого твердого, что его не смогли одолеть мыши, и такого пахучего, что сознание прояснялось, как от нашатыря, и бутылка с подозрительной темной жидкостью, запечатанная сургучом. Главной находкой стали невероятной длины спички в цилиндрической жестяной банке и полотняный мешочек, подвешенный к балке потолка. В нем чудом сохранились пять крупных сухарей. Один я тут же сунула за щеку и ощутила почти райское блаженство.

— Луковый суп! — объявила я меню и энергично принялась за дело.

В первую очередь следовало развести огонь. Дети цивилизации, мы имеем смутное представление, какое это трудное дело — добывание огня. Мы привыкли к газовым плитам, электрическим чайникам и микроволновым печам, и даже не подозреваем, каким великим открытием стал для человечества обыкновенный костер.

Я положила три полена в топку, прикрыла их обрывками соломенных плетенок из-под разбитых бутылей и чиркнула спичкой. Желтый огонек жадно схватился за сухую солому, моментально превратив ее в пепел, облизнул поленья, подпалил им бока и съежился. Я дунула в топку, подбадривая несмелое пламя. Язычки взметнулись и опять опали в бессилии. Запихнув еще порцию соломы и истратив три спички, я добилась небольшого прогресса, в результате которого бок одного полена обуглился.

Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что костру не хватает тяги, добавила поленьев, уложив их домиком, запалила солому факелом и что было сил дунула в топку. Облако золы вырвалось на свободу, окутало меня с ног до головы, запорошив очки, нос и рот.

Кашляя, чертыхаясь и протирая полой свитера стекла очков, я поднялась с пола. И замерла в ощущении, что нахожусь в кухне не одна. Кое-как водрузив на нос очки, я обернулась и различила сквозь серую пленку темную фигуру в дверном проеме.

Старуха в черном одеянии неподвижно стояла и смотрела на меня, замораживая холодом высокомерной насмешки, которую источали ее прищуренные глаза, крючковатый нос, вздернутый острый подбородок и плотно сжатые губы. Старуха Смерть явилась по мою душу. Я задохнулась от ужаса, сердце остановилось, а ноги стали ватными и подогнулись в коленях.

— Ой, — вырвался из горла мышиный писк, и серое марево рассыпалось звонкими горошинами.

Глава 13

Год 1428, ранний вечер

За окном висело густое серое небо. Дождь стучал в стеклышки витражной затворки. Тук-тук, тук-тук. Или это сердце мое плакало горькими слезами, оплакивая тех, чьи виноградники вытоптали копыта жеребцов, тех, кто задохнулся в пламени пожара, тех, кто потерял прошлое и будущее на шерстяном одеяле. Вот и Шарльперо потерялся в пыльных коридорах замка, пропал в таинственных закоулках и потайных ходах. Съели его откормленные крысы маркграфовских житниц или растерзали собаки из охотничьей своры. И лишь рыжие клочки шерсти перекатывает сквозняком на забытых лестницах замка. Да и от Блума до сих пор нет вестей…

— Держи голову прямо! — старуха больно дернула прядь волос.

Я послушно выпрямилась. Гунда заплела пятую по счету косу, чтобы сделать на моей голове модную прическу.

— В комнате Изабеллы веди себя скромно, — напутствовала она. — Молчи. На вопросы не отвечай. Голос тебя выдаст. У Агнес голос был звонкий и тонкий, а у тебя низкий, с хрипотцой… И глазищи-то, глазищи свои притуши. Ресницы опусти и сиди мышкой. А то как поведешь глазищами, аж мороз по коже… Изабелла начнет гадости говорить — не слушай. Она всем их говорит. Магнус чушь будет болтать — не обращай внимания, он всегда чушь болтает. С отцом Бонифацием — поосторожней, он хитер, как иезуит. Шута гони. Будет рожи корчить или язык показывать — ногой его шугани. От Хендрика держись подальше, сиди с придворными дамами. Да! И не забудь ласково улыбнуться Марианне.

Все ее премудрости в одно ухо влетели, из другого — вылетели. Иное мучило меня:

— Гунда, как умерла Агнес?

— Как? Да как все, — пожала она плечами. — Перестала дышать и умерла.

Я с укоризной посмотрела на нее в зеркало.

— В наших краях ходят слухи, что ее убил маркграф перед алтарем.

— Врут! — рассердилась старуха. — Он и пальцем ее не тронул. Ее укусила змея.

— Как — змея? — не поверила я. — Откуда в церкви змея?

— Что ты такая глупая? — всплеснула она руками и упустила плетение. — В церкви все было просто прекрасно! Отец Бонифаций благословил их, они обменялись обручальными кольцами и поцеловались. Хор мальчиков ангельскими голосами исполнил канон. Потом было веселье. Магнус упился до того, что свалился под стол. После гонга молодые удалились в свою опочивальню.

— И что? — мое любопытство разгорелось жарким пламенем.

— И ничего. — Гунда поджала губы. — Не крутись!

— Когда же ее укусила змея? Где?

— Утром. В опочивальне.

— Ты все врешь, — недоверчиво покачала я головой.

— Я — не вру! Хендрик сам разрубил змею пополам, но было уже поздно. На ее руке, вот тут, между большим и указательными пальцами остались следы ядовитых зубов. Медноголовка, слышала о такой? Водится в наших краях. Самая ядовитая…

— Но как змея оказалась в опочивальне?

— Да кто ж его знает? — пожала она плечами.

— А почему она укусила ее за руку?

— А ты хотела за какое место? — фыркнула старуха. — Ох, мученье с твоими косами. Вот здесь держи.

Она свернула косы спиралями и заколола костяными шпильками. Голова стала похожа на гроздь винограда. Сверху водрузила островерхий колпак с вуалью.

— Вот, теперь хорошо! — оценила она свою работу. — Похожа. Вылитая Агнес.

— Гунда, — все никак не могла я взять в толк историю со змеей. — У змеи нет ног.

— Нету, — легко согласилась она.

— Как же змея могла подпрыгнуть и укусить Агнес за руку?

— Ну какая же ты непонятливая? — в досаде Гунда постучала себя указательным пальцем по лбу. — Змея была в ларце с алмазной короной. Агнес доставала корону, и в это время ее укусила змея!

— Зачем в ларце была змея?! — ахнула я.

— Змеи — они такие: они всегда куда-нибудь заползают, — растолковала она мне известную истину.

— А корона красивая? — тяжело вздохнула я.

— Красивая, — подтвердила Гунда и мечтательно почмокала губами:

— Алмазы — вот такие, с голубиное яйцо. А на верху один — квадратный, желтого цвета. М-м-м… Красотища… Корона-то матери Хендрика принадлежала. Традиция у них в роду такая: маркграф надевает на голову молодой маркграфине алмазный венец после брачной ночи. Чтоб, значит, уже жена была… Корона — символ плодородия и процветания. Пока Грюнштайны владеют алмазным венцом, власть их крепка.

— А где же ларец хранился? — Я поправила колпак, который сполз на лоб.

— В сокровищнице и хранился.

— Плохая у вас в замке сокровищница, — покачала я головой, и колпак съехал на ухо. — Безобразие, змеи в алмазных коронах живут. Крысы, наверное, летучие мыши…

— Не твоего ума дело! — нахмурилась старуха. — Хорошая у нас сокровищница. Змея заползла в ларец уж после того, как его в опочивальню принесли. Я сама на корону полюбовалась, когда постель им готовила. Не было там змеи!

— Гунда, признайся, это ты змею в ларец положила? — осуждающе покачала я головой. Колпак свалился на колени.

— Я?! — ахнула она. — Ах ты ж мерзавка! Да я!.. Да я всю свою жизнь!..

— А кто? — быстро спросила я.

— Кто-кто… — проворчала она, вмиг остыв. — В том-то все и дело, что некому… В опочивальню молодых никто не заходил… Я сама у дверей… хм-м… сторожила их покой.

— А через потайной ход, — скосила я глаз в сторону маленькой двери за ширмой.

— Еще чего! Я ход сама заперла, а ключ на пояс повесила, — она продемонстрировала мне маленький изящный ключик, один из многих, что висел на кольце у нее на поясе. — Никто не входил. Не шевелись, а то колпак криво пришпилю.

Я послушно застыла перед зеркалом, любуясь массивным ожерельем с красными камнями и такими же серьгами. Ах, как мне нравились украшения! И почему батюшка не разрешал носить матушкины вещицы? В ларце, что остался после нее, и не хуже были.

— Ну как же змея могла попасть в ларец? — все допытывалась я.

— Как-как, — недовольно проворчала старуха. — Бледный Всадник на бледном коне. Слыхала о таком?

— Слыхала… — моя спина покрылась мурашками.

И до наших краев докатился слух о страшном привидении, обитавшем в замке Грюнштайн. Бледный Всадник на бледном коне проносится бесшумным галопом по темным залам, пугая придворных дам и кавалеров. Его появление приносит несчастье.

— Так это Бледный Всадник во всем виноват?!

Гунда многозначительно качнула подбородком в знак согласия. Мы помолчали.

— Зачем же маркграф выдает меня за погибшую жену?

Старуха тяжело вздохнула.

— Не верит он мне, не верит… Думает, что это человеческих рук дело. Говорит, что привидениям не нужны ядовитые змеи, чтобы кого-нибудь призвать в свои объятия. Вот и хочет понять, кто подложил змею и убил Агнес.

Я задумалась над словами Гунды и согласилась с маркграфом. Действительно, зачем привидению змея, если оно и так может справиться с любой женщиной?

— А зачем кому-то понадобилось убивать Агнес? — уставилась я на свое отражение в зеркале.

— А позавидовали. Гадкие люди. Позавидовали счастью молодому. Вот и подложили змею… Чтоб, значит, убить молодую… Охо-хо, любил он ее очень. Так любил, так любил… Теперь не скоро женится… — Гунда быстро взглянула в зеркало и отвернулась, но я успела заметить в ее глазах настороженный блеск. Так смотрят люди, желая узнать, поверили ли в их ложь.

— Как же маркграф собирается узнать, чьих это рук дело?

Старуха смутилась и больно уколола меня шпилькой.

— Маркграф Хендрик — мужчина умный и наблюдательный, не чета нам, глупым женщинам. Убийца себя сам выдаст испугом, потому что не удалась его хитрость. Как увидит маркграф тот испуг, так и поймет, кто злодей. И воздаст по заслугам. А ты девочка умненькая, поможешь найти завистника. И маркграф тебя за это хорошо наградит. Домой вернешься богатой невестой. Потерпи маленько, уж завтра и наградит.

Она загремела ключами, запирая сундуки с приданым Агнес.

А я задумалась: выходит, обман те слухи, что утверждали, будто невеста маркграфа умерла от страха перед алтарем. В жизни-то все не так было!

Да, было не так…

Черная тень мелькнула в зеркале, и я вздрогнула. Колпак удержался на голове благодаря костяным шпилькам. Маркграф оторопело взглянул на мое отражение, но ничего не сказал. Мужчины!.. Они ничего не понимают в женской моде. Желтое платье из негнущейся парчи — о таком наряде мечтает любая придворная дама. Желтый цвет — цвет золота, цвет богатства. А богатство — это уважение и почитание. А почитание — это любовь, как в балладах о прекрасных королевах и рыцарях. А любовь — это вздохи при луне, это звуки лютни под балконом, это турниры, это мадригалы и воздушные поцелуи. Вот что такое любовь! Бедный Блум, он никогда не увидит меня в желтом платье…

— Что-то ты рано, — прокаркала старуха. — Но мы уже почти закончили… Принес?

— Принес. — Маркграф бесцеремонно взял мою левую руку, снял с пальца подарок Блума и надел вместо него перстень с крупным синем камнем.

— Один к одному, — закивала орлиным носом Гунда. — Никто и не отличит. К тому же Изабелла всегда свечи жалеет, а впотьмах и не разглядеть ничего.

Кольцо замечательно смотрелось на моем пальце, только было немного великовато. Тяжелый камень сползал на бок.

— Не вздумай потерять, — проворчала Гунда.

Она с неудовольствием смотрела на обручальное кольцо. А мне оно очень нравилось: простенький ободок, а на нем продолговатый сапфир, величиной с фалангу мизинца. Камень был так замечательно отшлифован, что казалось, будто это сгусток ночного неба, а в нем мерцают звездные всполохи. Вот таким и должно быть настоящее обручальное кольцо. Эх, Блум, что же ты не догадался подарить такое же?

Маркграф протянул руку, я послушно вложила в его ладонь пальцы, и мы отправились в путешествие по замку… Первая заминка произошла в дверях опочивальни: колпак на добрых три ладони возвышался над головой Хендрика и не проходил в дверной проем. Но я нашла выход из положения: если немного согнуть колени и наклонить голову, то колпак прекрасно проходил по высоте. Я понадеялась, что потолки на половине Изабеллы достаточно высоки.

Изабелла представилась мне сухонькой старушкой, набожной, в болезнях, с блеклыми от пролитых слез глазами, но в то же время едкой и скупой. Несчастная женщина, потерявшая и мужа и невестку. Что еще ей оставалось делать, как не уйти в монастырь? Так делают многие вдовы, чтобы отрешиться от мирской суеты и посвятить остаток дней молитвам и размышлениям в уединенном месте. Отчего же маркграф и Гунда усомнились в благих намерениях Изабеллы?

Я же слышала…

— Ты слышишь меня, Аньес? — Маркграф остановился.

— А? Что? — Очнулась я от мыслей. — Да, конечно…

— Повтори, что я сказал.

— М-м-м… — наморщила я лоб, но вспомнить ни единого слова не смогла.

— Я велел тебе молчать. Понятно? Твой голос… Он совсем другой… У Агнес был писклявый голос. И глаза… Опусти ресницы и смотри в пол… Не помню, какого цвета у нее были глаза…

Я осторожно кивнула головой, прислушиваясь к поведению колпака. Колпак качнулся, но шпильки удержали его. Мы двинулись дальше по длинной галерее, которая тянулась над залом, установленной рыцарскими доспехами. Видно, не часто пользовались этой частью замка. Пламя редких факелов освещало пыль и паутину. Шаги отдавались гулким эхом под балками перекрытий. Тени скользили по тусклым неподвижным фигурам, закованным в броню, на миг оживляя их в прежнем величии. Шуршала тяжелая парча желтого платья.

— И еще вот что… — маркграф опять остановился, приподнял мой подбородок пальцем и уставился на губы. — Ничего не ешь и не…

Что еще возбранялось делать, мне не довелось узнать, потому как он впился в мой рот так, что перехватило дыхание. Ах, я и не знала, что поцелуй бывает таким жадным и нежным, жестоким и ласковым. Я не знала, что от таких поцелуев голова идет кругом, сердце рвется из груди, колени подгибаются и сладкая истома накатывает кипящей волной. Поцелуи Блума, влажные и безвкусные, настойчивые и бесцеремонные, ни в какое сравнение не могли идти с тем, что испытала я в рыцарском зале. Ах, я и подумать не могла, что мужская рука на груди может быть чем-то еще, кроме клещей.

— Чертово платье… — промычал Хендрик, пытаясь стянуть парчу с моего плеча. Платье не поддавалось. Гунда затянула шнуровку намертво.

Его губы притронулись к выемке на шее, скользнули к мочке уха и опять приникли в моему рту. Ах, я таяла восковой свечой, я упивалась незнакомыми ощущениями, я ждала еще и еще. Мои руки оказались на его шее, и я привстала на носочки, чтобы было удобнее целоваться. Тяжелый колпак больно оттягивал зачесанные волосы, я мечтала избавиться от него. Я желала вынуть шпильки и сбросить его под ноги, чтобы не отвлекал от погружения в пенящие воды реки сладкого желания.

И мечта моя исполнилась. Над головой просвистело крыло невидимой птицы, колпак сорвало и унесло волшебным ветром. Колдовская сила пришпилила его к деревянной обшивке стены. Взмахнув вуалью, он распластался треугольным листом, сорванным осенним ветром с великанского дерева.

— Ложись! — гаркнул маркграф и подсечкой завалил меня на пол.

— А-а-а! — заорала я в ужасе, вмиг вспомнив, как он насиловал мое тело на шерстяном покрывале.

— Ш-ш-ш… — его ладонь плотно прикрыла рот.

Он прислушивался к тишине рыцарского зала, навалившись на меня всем телом. Но уж не было в нем похоти, а лишь настороженность охотника, который услышал поступь дикого зверя. Факелы шипели ровным пламенем, чуть поскрипывало старое дерево, тени безмолвно скользили по запыленным доспехам.

— Оставайся здесь, — едва слышно прошептали его губы. — Я сейчас вернуть.

Под прикрытием перил он бесшумно пробежал до конца галереи, спустился вниз, проскользнул вдоль стены и скрылся за доспехами рыцаря с алебардой в железной руке. Я послушно лежала на полу, прикидывая, как бы половчее повернуться, чтобы справиться с негнущимся платьем и встать. После нескольких неудачных попыток мне удалось ползком добраться до стены и сесть, привалившись спиной к панелям. Над головой болталась порванная паутина вуали. Колпак крепко держался на стене, пришпиленный арбалетной стрелой.

И страх обуял меня. И поняла я, что имел в виду маркграф, когда говорил старухе о второй попытке убийства. И холод смерти пробрался в сердце мое, ибо поняла я, кого намеревались убить еще раз: Агнес, то есть меня.

Путаясь в броне платья, спотыкаясь и оскальзываясь, я бросилась бежать. Через дверку в конце галереи, по лестнице вверх, за угол, по коридору до другой дверки, по лестнице вниз, по залам и переходам я мчалась, не разбирая дороги. Меня гнало чувство опасности. Я ощущала ее кожей. И не понятно было, откуда она смотрит.

Я свернула за угол и оказалась в тупике. Коридор закончился стеной, прикрытой обветшалым гобеленом. Далекий отблеск факельного пламени лишь сгущал тьму в заброшенном ответвлении.

Я прислушалась, но бьющееся сердце мешало различать звуки. Да и не было никаких звуков. Ноги привели меня в безлюдную часть замка. Я заблудилась. Страх, одиночество и уныние охватили меня, и я забилась в угол и заплакала, совсем позабыв, что уже выплакала все слезы по дороге в Грюнштайн. Горячие слезы ручьем текли по щекам, заливались в рот соленым потоком и капали на желтое платье. Горе мне, горе…

— Кто тут? — донеслось из-под земли. — Человек ты или привидение?

Слезы моментально высохли, а вдоль спины поползла струйка холодного пота. Как же я забыла о привидениях в замке Грюнштайн? Вот и пришла моя смерть. И не от руки злодея, подбросившего змею в опочивальню маркграфа, а от Бледного Всадника на бледном коне. Того Всадника, конь которого проходит сквозь стены, бесшумным галопом проносится через бальные залы или бредет в коридорах с опущенными поводьями.

— Кто тут? — опять прозвучал тихий голос. — Ну, откликнитесь кто-нибудь… Спасите меня… — голос жалостно всхлипнул. — Люди… Помогите…

И стало мне жаль этого несчастного призрака, так же, как и я, заплутавшего в лабиринтах замка.

— А ты кто? — несмело спросила я. — Ты чей?

— Ничей… — совсем опечалилось невидимое привидение. — Брожу тут уже который день… Поесть ничего нету?

— Привидения не едят, — пожурила я его. — Они же бестелесные.

— Жаль, — призрак горестно вздохнул. — А ты чей призрак? Слышу, что голос, вроде бы, женский.

И задумалась я над его словами. И ужаснулась: а ведь прав Бледный Всадник, стала я тенью умершей Агнес. Хожу по замку, пугаю придворных дам и кавалеров, появляюсь на кладбище в белом платье с распущенными волосами. Потеряла я свое имя и лицо. Аньес умерла, а Агнес не восстала. Кто же я? И стало мне себя жалко до слез. И сказала я:

— Была я дочерью алхимика, да он умер. Была я невестой, да забрали у меня обручальное кольцо. Была я живой девушкой, а стала духом усопшей жены маркграфа. Был у меня жених по имени Блум, а теперь никого у меня нет.

— Аньес!!! — вскрикнул призрак. — Аньес!!! Это твой дух? Горе мне, горе… — И он расплакался навзрыд.

— Да, — печально сказала я. — Ты угадал. А тебя как зовут?

— А я когда-то был женихом Аньес, — прорыдал он. — И зовут меня Блумом.

— Как, ты все же умер? — удивилась я. — А я надеялась, что ты меня спасешь…

— Я еще не умер, но теперь надеюсь, что скоро… Раз ты уже умерла, то и мне жить незачем…

Вот тут и закрались сомнения, что говорю я с призраком.

— Блум, ты ли это? — я с трудом согнулась в жестяной парче и разглядела железную решетку, прикрывавшую отдушину в полу.

— Я… — сквозь решетку виднелось его широкое лицо.

— Что ты тут делаешь? Вылезай немедленно! — радости моей не было предела. Блум нашелся, пришел меня спасать, сейчас он выведет меня из тупика, и мы покинем страшный замок Грюнштайн!

— Не могу… — всхлипнул он. — Нет отсюда выхода.

— Как же нету? — удивилась я. — Как-то же ты попал туда.

— Вход есть, а выхода нету, — как всегда заупрямился он.

— Так не бывает! — топнула я ногой в досаде. Блум свои тугодумством способен вывести из себя и ангела.

— Ах, Аньес, Аньес, — жалобно проскулил он. — В этом жутком замке все бывает. Знала бы ты, чего я натерпелся! Я пробрался в замок под телегой водовоза, меня учуяли собаки, но я спрятался в бочке с отбросами, и они потеряли след. Потом я крался мимо солдат, лежал в навозе, плавал в сточной канаве и наконец пробрался в подвалы через слив. Господи, знала бы ты, в какой преисподней я побывал… Там скелеты прикованы к стенам, там крысы величиной с собаку, там ямы и бездонные ловушки. Однажды я набрел в коридоре на оконце, которое выходило прямо на кладбище. И видел я, как один призрак раскапывал могилу, а второй появился из земли. И я упал в беспамятстве и думал, что умер. И лишь твердил твое имя… Впрочем, что я тебе рассказываю. Ты же сама призрак… Аньес, спаси меня!

— Блум, миленький, какой же я призрак?! — гремя железным платьем, я пала на колени и попыталась сдвинуть решетку. Тщетно.

— Аньеееес! — совсем рядом раздался голос маркграфа, и стены тупика осветило пламенем факела.

Блум пискнул и затих.

— Аньес! — Хендрик выскочил из-за угла, рывком поднял меня и прижал к груди. — Слава Богу, жива! — и тут же сердито напустился:

— Я же велел тебе ждать меня! Куда ты ушла? Что ты здесь делаешь? С кем ты разговаривала?

— Я… Я… Я испугалась, — лепетала я, всем сердцем надеясь, что Блум успел спрятаться. — Я… Я… Я убежала. Я заблудилась. Я потеряла кольцо…

Кольца и правда не было на пальце. Я вскинула на маркграфа виноватые глаза, в смирении ожидая гнева и наказания. Но он не гневался, в его взгляде я со смущением прочла грешное желание. Он наклонился и жадно припал к моим губам. И был тот поцелуй, как глоток нектара.

Глава 14

Год 2005, сумерки

Я провела языком по пересохшим губам и приподняла чугунные ресницы. В районе затылка перекатывалась гранитная глыба, а перед глазами покачивались зыбкие волны, будто плыла я в лодке по морю. В комнате стоял полумрак. Мутный свет с трудом пробивался через витражные стекляшки давно немытого окна в глубокой нише и терялся в выцветшем шелке балдахина. Размытые тени дрожали в мутном зеркале и прикрывали кисейным пологом стены комнаты.

С трудом сообразив, где нахожусь, я попыталась вспомнить, как здесь очутилась, но скоро бросила это занятие, как слишком утомительное. В голову лезли обрывки каких-то слов и ощущение собственной пластилиновой беспомощности. Непонятно откуда всплыло воспоминание о сильных руках и исходящем от них запахе бензина. Бред!

Без привычной тяжести дужки на переносице лицо казалось голым, но лень было пошевелить пальцами в поисках очков.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к затихающим волнам боли. Похмелье, самое настоящее похмелье терзало организм, ослабленный бессонной ночью и трудным путешествием по Швейцарским Альпам. Что за зелье такое добавила Гунда в какао, от которого я позорным образом заснула, как последний пьянчуга? Сознание немного прояснилось, мне удалось собрать воедино расползающуюся на куски картинку.

Старуха Смерть, чья неподвижная фигура в дверном проеме кухни напугала меня, оказалась той самой Гундой, о которой говорил папаша Бонифаций. Зловещий облик вблизи принял черты строгости и невозмутимости, свойственных тем женщинам, которые привыкли рассчитывать только на себя, прожив жизнь в одиночестве. Гунда похлопала меня по щекам, приводя в чувство, и помогла сесть на скамью.

— Ты кто? — спросила она, с подозрением оглядывая мои драные джинсы, запачканный свитер и измазанное сажей лицо.

— Ольга, — представилась я, радуясь, что очки при падении не пострадали.

— Я спрашиваю, что ты здесь делаешь? Замок — частная собственность, — в ее скрипучем голосе слышался лязг запираемых запоров и поворачивающихся в замочной скважине ключей.

— Э-э-э, — почесала я нос, силясь придумать что-нибудь правдоподобное. Ежась под неприветливым взглядом, я не испытывала ни малейшего желания рассказывать о собственном головотяпстве, которое привело к падению в колодец сумочки, а вместе с ней и всех прав на поместье Грюнштайн. — Легенды швейцарских замков… Я изучаю легенды и замки… Студентка… Из Восточной Европы… Я заблудилась… Пришла сюда, здесь никого не было… Вот…

— Покажи документы, — потребовала старуха.

— Э-э-э… Документов, к сожалению, нет, — опять проблеяла я и, сгустив краски, поведала о том, как долго плутала по ночному лесу, выбилась из сил и присела отдохнуть, как испугалась дикого зверя и бросилась бежать, бросив вещи, потом забилась в расселину, ночевала на охапке старого сена.

Старуха выслушала мой рассказ с каменным лицом.

— Ну что ж, — сказала она. — Замок ты уже осмотрела. Больше тебе здесь делать нечего. Если хочешь, я отведу тебя на станцию. По дороге поищем твой багаж.

— Да, — согласилась я, представила длинный путь вниз с горы, представила ворох проблем, с которыми столкнусь при отсутствии денег и документов, уронила голову на руки и разрыдалась, совсем позабыв, что все слезы уже выплакала возле колодца.

— Ты голодна? — догадалась спросить старуха, и я заревела еще громче от жалости к себе. — Что ты ревешь? Держи себя в руках! Не хватало тут еще истерик.

На столе волшебным образом оказалась плетеная корзина, а в ней всевозможные яства: краюха свежего хлеба, полкруга мягкого сыра, зелень и термос с какао. Я с жадностью набросилась на еду, набивая рот и неприлично чавкая. Особенно вкусным показалось какао, сладкое и ароматное, в которое Гунда щедро плеснула темной жидкости из бутылки, горлышко которой было залито сургучом.

— Что это? — легкомысленно подставила я кружку.

— Лекарство, настойка на рябине, помогает от нервов и ломоты в костях, — пояснила она.

Я щурилась от блаженства, улыбалась и прихлебывала какао. Гунда сидела напротив и невозмутимо наблюдала за мной. С каждым глотком она казалась все более симпатичной. Вот и мне, наконец, привалило счастье повстречать добрую фею.

— Ах, как красив замок Грюнштайн! — после третьей чашки меня потянуло на разговор. — Такой загадочный, такой таинственный, совсем как в легенде об алмазном венце. Но почему этих легенд так много? Ничего не поймешь: кто кого любил, кого убили и почему? А правда, что жена маркграфа умерла от укуса змеи? Был у Агнес жених или не было? При чем здесь шут? От кого она родила двойняшек? Как потерялась корона? Откуда взялся Белый Всадник на белом коне?

— Что ты болтаешь? — поморщилась старуха. — Существует только одна легенда. Все остальные сказки — это выдумки досужих писак, которым нечего делать, дай только бумагу помарать.

— Которая же из них верна? Та, где говорится, что Агнес отравила маркграфа и бежала с женихом, который любил Изабеллу, любовницу шута? — я озадаченно замолчала, сама удивляясь новой интерпретации сюжета.

— О Боже! Где ты услышала этот бред?! Все было совсем не так! Король Хендрик женился на добродетельной девушке из знатного рода. На следующий день после свадьбы она умерла от укуса змеи. Обстоятельства смерти юной королевы были довольно загадочны и не давали ему покоя. Король подозревал в убийстве мачеху и дядю, которые хотели, чтобы он женился на послушной их воле придворной даме.

Король, чтобы унять боль потери, отправился в военный поход. В одном селении Хендрик увидел девицу, которая походила на покойную жену. Девица по имени Агнес была помолвлена с добродетельным молодым человеком из хорошей семьи. Король пообещал селянке денег на свадьбу, привез ее в замок и выдал за супругу, желая повергнуть своих недругов в суеверный трепет и вывести их на чистую воду.

Жених отправился выручать свою невесту, пробрался в замок, но потерялся в потайных ходах. Душа бедного жениха в обличье Белого Всадника на белом коне до сих пор бросит по коридорам в поисках потерянной возлюбленной.

Девица оказалась себе на уме. Она попыталась обольстить Хендрика и почти достигла успеха. Однако, прознав о ее коварстве, он отверг любовь недостойной женщины. Тогда Агнес сговорилась с шутом. Шут убил короля с помощью отравленного яблока, мачеху отправил в монастырь, дядю застрелил из арбалета. Он женился на девице, став правителем Грюнштайна. Агнес родила мальчика, но он был сыном маркграфа. После смерти шута ребенок унаследовал земли и титул. Алмазный венец — символ процветания, а символ потерять нельзя.

Гунда сердито замолчала. Я морщила лоб в тяжелом раздумье: кто убил белую лошадь — Агнес, мачеха, дядя, шут или Белый Всадник? Рассказ старухи окончательно все запутал. Что-то тут не так. И кот потерялся…

— А куда делся рыжий кот? — тряхнула я головой и заметила, что Гунда раздвоилась. — Там был еще рыжий кот, зеленый камень и олень с ветвистыми рогами… Я точно помню, был олень… Во-о-т с такими рогами. Да вы сами его спросите. Папаша Бонифаций — такой затейник… — сказал я и прикусила язык, вспомнив, что тот не велел называть Гунде его имя, ибо женщина она со сложным характером, не любит антикваров, боится за свои старые вещи.

— Ну, поднимайся, — нетерпеливо скомандовала Гунда. — Хватит рассиживаться, а то опоздаешь на поезд.

— Ой, поезд! — обрадовалась я.

На сытый желудок проблемы, связанные с утерей документов и денег, показались совсем мелкими и легкоразрешимыми, дорога до станции — веселой прогулкой. Я бодро вскочила, с удивлением отметив, что не могу сфокусировать взгляд и со слухом небольшие проблемы, как будто уши заложило ватными тампонами. Гунда безмолвно шевелила губами, а звуки долетали через некоторое время, задерживаясь в пути по причине искривления пространства.

На лестнице меня чуть повело в сторону, но до дворика я добралась самостоятельно, несмотря на мягкость в коленях и легкое покачивание стен замка. Землетрясение — это было землетрясение. В горах, говорят, бывают небольшие, малозаметные для местных жителей, подвижки земной коры. Во всяком случае, Гунда шагала впереди со спокойствием Командора.

Свежий ветерок остудил разгоряченный лоб. Я присела на обломок гранитной скамьи, привалилась к шершавым камням и почувствовала, что всем сердцем, страстно и навсегда полюбила этот суровый, неласковый, но такой красивый уголок Земли. Я полюбила Гунду, замок, горы, небо, легенды и даже Белого Всадника на белом коне, который быстрым шагом двигался над истертыми камнями. Правда, он был не в белом одеянии, а в обычных джинсах и кожаной куртке. И лошади у него не было: он плыл по воздуху пешком. Вот он миновал колодец, улыбнулся и помахал рукой. Белый Всадник показался мне таким красивым, таким добрым и обаятельным, что захотелось броситься ему на шею и забыться от счастья.

— Прр-привет… — сказала я и приготовилась спросить привидение, куда подевался его белый конь, почему оно не белое и не всадник и зачем ему мотоциклетный шлем, а, может быть, он и не Всадник вовсе, а король Хендрик? Но голова стала тяжелой, склонилась к плечу. Глаза закрылись сами собой.

После этого наступил провал в памяти. Проснулась я в розовой опочивальне, мучаясь от жажды, головной боли и слуховой галлюцинации. Где-то далеко-далеко, то ли в соседней комнате, то ли в другом конце замка, а может быть, на дне колодца, беседовали два бестелесных создания: старуха Смерть и Белый Всадник.

— Ну, и как тебе это нравится? — спросил свистящий шепот, каркающими интонациями он напоминал голос Гунды. — Я не верю ни единому ее слову! Что значит студентка из Восточной Европы? Какие легенды она изучает? Почему именно Грюнштайн? Что, в Швейцарии мало других замков? Кто позволил ей нарушить границы частной собственности?!

— Не кипятись, — ответил другой. — Замок продан. Это чужая собственность. Нам с тобой до него нет дела… Пусть заботится об этом новый владелец…

— Да, ты прав… Я слышала, новый владелец из этих, как их, «новых русских»… Но как она могла продать замок?! Почему ты не вмешался?!

— Прошу тебя, не начинай все сначала… Оливия отсудила его при разводе, она имела полное право делать со своей собственностью все, что хотела.

— Продала и тут же умерла… Ты не находишь это странным?

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу узнать, зачем ты приехал?

— Ты же сама меня просила!

— Я?!

— Э-э-э… Я нашел сообщение на пейджере: «Срочно приезжай в Грюнштайн». Все бросил и приехал.

— Я не звала тебя.

— Как — не звала?!

Они замолчали. И я успела задремать.

— Как ты думаешь, кто она на самом деле? — опять проскрипел ворчливый голос.

— Чужестранка… Дочь алхимика… И имя ее Аньес…

— Ты все смеешься… Точно тебе говорю, она с ними заодно! Она знает папашу Бонифация! Только что прибыла в Швейцарию и тут же познакомилась с ним! Ха! Так я ей и поверила…

— Ерунда… Этот старый сатир все время околачивается в округе и не опускает случая пококетничать с хорошенькими туристками.

— Никакая она не туристка. Говорит, потеряла вещи в лесу. Ха! Воровка она, воровка. Ковра-то нет!

— Посмотри на нее: маленькая и худенькая, легче пушинки… Как она могла унести этот ковер?

— Как, как… Сообщник у нее есть… Вот помяни мое слово, она здесь неспроста! И ты как хочешь, но я не позволю ей хозяйничать в замке!

— И как же ты собираешься ей не позволить?

— А вот как: пойду и растолкаю ее, и выгоню! Отведу на станцию, пусть там дожидается завтрашнего поезда!

— Не надо… Что ж, ей придется ночевать в развалинах мельницы? Это не гостеприимно… У меня есть другой план…

Шепот превратился в шорох морских волн, в позвякивании кубиков льда о стекло высокого стакана с коктейлем, в нежный голос мачо, который пел песню о любви. Мне снились Багамы, зеленые пальмы, синий океан и желтое солнце. Солнце жгло немилосердно. Во рту все пересохло, как в пустыне.

Я резко села, прислушиваясь к тишине замка. За окном догорала вечерняя заря.

— Гунда! — из горла вырвался хриплый клекот.

Проклиная какао и настойку на рябине, я нащупала в изголовье очки, сползла на пол и почти в полной тьме выбралась из опочивальни. В конце коридора поблескивал желтый лучик света. Я двинулась к нему с надеждой на спасение, как одинокий путник к оазису.

Глава 15

Год 1428, вечер

— Не ходи по замку в одиночестве, — сказал Хендрик, отряхивая подол желтого платья. — Здесь легко заблудиться. Замок столько раз достраивали и перестраивали, что никто толком не знает его коридоров. В прошлом году потерялся кравчий. Так и не нашли.

Я передернулась в запоздалом страхе и с благодарностью посмотрела на маркграфа. Что, если бы он меня не нашел? Так и блуждали бы мы с Блумом по заброшенным коридорам, он в подвалах, я — наверху. А следом бы крались страшные тени с арбалетами.

— Кто же стрелял? — похолодела я от третьей волны страха, вспомнив стрелу и колпак.

— Не знаю, — Хендрик в досаде стукнул кулаком по стене. — Не было там уже никого. Но кто-то же спустил тетиву арбалета при льежских доспехах?!

— Привидение? — ахнула я.

— Э, нет, — горько усмехнулся он. — Привидению не справиться. Оно же бестелесное. А тетиву натянуть — силенка нужна… Ну, ты готова?

Я кивнула и вернула ему влажный шейный платок. Ледяная вода, которая била из небольшого фонтана, остудила мое разгоряченное, зареванное лицо. С таким лицом было бы неловко появиться перед мачехой маркграфа и придворными. Парчовое платье немного испачкалось во время скитаний по заброшенным коридорам, но я уповала на то, что Изабелла экономит на свечах, и впотьмах никто не заметит.

Маркграф протянул руку, и мы двинулись по коридорам замка. На этот раз скорым шагом, не задерживаясь для повторения того самого поцелуя. Того поцелуя, от воспоминания о котором у меня слабели колени, а сердце начинало биться часто-часто.

Да, сердце биться…

На половине Изабеллы царило яркое веселье. В зале собралось полсотни придворных дам и кавалеров. Жонглеры забавляли их ловкой игрой с шарами и пустыми флягами. Играли музыканты, услаждая слух нежной мелодией. Столы, уставленные серебряной посудой с яствами, ждали гостей для трапезы.

— Хендрик, ну наконец-то! Сколько можно ждать! — воскликнул Магнус с набитым ртом. — Так и от голода помереть можно!

Он один сидел за столом, пожирая свиную ногу. Придворные вились в другом конце зала вокруг Изабеллы. Мачеха маркграфа восседала в кресле под балдахином. Спинка кресла не уступала по высоте трону в бальном зале.

Изабелла оказалась расплывшейся красивой женщиной в том возрасте, когда тело еще молодо, а душа уже утомилась от удовольствий. Она скучала в окружении нарядных дам и галантных кавалеров. Ее пухлые губы, сложенные изящным бантиком, источали липкий мед приторного презрения ко всему на свете, кроме собственной особы. Возле ее ног возлежал совсем юный паж и водил пальчиком по мыску туфельки, едва видневшейся из-под меховой опушки вдовьего платья. И по тому, как он водил пальчиком, было понятно, что пажу ведома и вся ножка вдовы.

Да, такие женщины не покидают добровольно грешный мир ради уединения и молитв. Такие женщины не меняют дорогие меха на грубую рясу. Напрасно отец Бонифаций надеялся, что отряд христовых невест пополнится за счет Изабеллы.

Стайка придворных дам оттеснила меня от Хендрика. Беспорядочно мельтеша и щебеча птичками, они усадили меня в низкое кресло, так что колени мачехи оказались на уровне глаз.

— Ой, какое миленькое платьишко, — губы Изабеллы изобразили улыбку. — И оно так тебе к лицу, дорогая Агнес. Я сама заказала точно такой же парчи для обивки стен в гардеробной.

Я хотела ответить ей, но вспомнила наставления Гунды и промолчала.

— О, какая жалость, весь подол выпачкан. Где же ты испачкалась, любезная Агнес? — не унималась она. — Наверное, в свадебном путешествии. По каким же канавам таскал тебя Хендрик? Впрочем, что с него взять?! Всем известно его пристрастие к конюшням и сеновалам… Не правда ли, Марианна?!

Я изо всех сил стискивала зубы и держала на губах вежливую улыбку, но последние слова Изабеллы заставили меня взглянуть на нее. Вдова наслаждалась произведенным эффектом. Не знаю, как ей это удалось, но смотрела она одновременно на двух женщин: на меня и на придворную даму с кошачьими глазами. Ту самую, которую я приметила еще во время пира в бальном зале. Она сидела тогда во главе общего стола рядом с надменным стариком и откровенно скучала в его обществе. Еще мне запомнился ее взгляд. Что было в том взгляде: любопытство, насмешка или грусть? А может быть, то были затаенная боль и презрение?

Сейчас на ее лице алели пятна унижения. Грудь вздымалась от еле сдерживаемых рыданий, а с губ готово было сорваться проклятие, не подобающее добропорядочной христианке. И не надо было быть ворожеей, чтобы понять, на какой сеновал намекала Изабелла и с кем проводил там время маркграф.

Я с любопытством разглядывала соперницу Агнес. Да, у Хендрика был неплохой вкус. Марианна была самой изящной, самой красивой из придворных дам. Зеленый цвет очень шел к ее чуть раскосым глазам. И в этих глазах полыхало такое пламя отчаяния, что придворные дамы затаили дыхание, предвкушая скандал.

Да, затаили дыхание…

— Изабелла, мы очень рады твоему намерению стать монахиней, — маркграф Хендрик, во главе подобострастной свиты кавалеров, подошел к женскому кружку и испортил зрелище. — Какой же монастырь ты собралась осчастливить своим присутствием?

— Я еще не решила, — с досадой ответила Изабелла.

Придворные дамы также с трудом сдержали вздох разочарования. Марианна, пользуясь тем, что на нее никто больше не обращал внимания, отошла к столу и машинально взяла из вазы гроздь винограда. По напряженной спине было видно, что горькие слезы катятся по ее щекам. Несчастная женщина, это о ней, видимо, говорила Гунда, когда упомянула некую особу, которая билась в истерике и грозила покончить жизнь самоубийством. Вот и еще одна жертва жестокого маркграфа и его сладких поцелуев. Я почувствовала болезненный укол в сердце: неужели и ее Хендрик целовал так же, как и меня?

— Вот как? — удивился маркграф. — А отец Бонифаций сообщил нам, не далее как сегодня утром, что это твой прощальный ужин. Что всем сердцем и помыслами ты уже находишься среди христовых невест. И завтра же облачишь свою грешную плоть во власяницу.

— Во власяницу?! Завтра?! — ее плечи передернулись. — Отец Бонифаций?! — Изабелла метнула на святого отца гневный взгляд. — Мы же договорились!

— Договорились, договорились… — священник поспешно протиснулся ближе к трону. — Днем раньше, днем позже, не велика разница… Молитва от нас никуда не уйдет. Все мы там будем… Возблагодарим же Господа нашего Иисуса Христа и Мать Его Непорочную Деву Марию за благополучное исцеление дочери нашей Агнес и возвращение молодых из свадебного путешествия… — он умильно воздел очи к потолку, потом поклонился в мою сторону и уже другим, ворчливым тоном поинтересовался:

— А где это дочь наша Агнес потеряла символ супружества?

Я прикрыла левую руку ладонью, но было уже поздно. Все заметили, что обручального кольца на пальце нет. Виноватый взгляд на маркграфа ничего не дал. Он сам был в замешательстве.

— Не об этом ли кольце речь? — Шут растолкал локтями придворных и пробрался к подножию трона. — А я смотрю, какая красивая штучка валяется под столом бального зала. Дай, думаю, подберу. Вдруг кому пригодится?

Он вытянул руку и раскрыл кулак. Ладошка была пуста.

— Ах, я — дурак! — он залепил себе звонкую пощечину, вытянул другую руку и, медленно разгибая пальцы, явил на ладони кольцо с большим синим камнем. То самое кольцо, которое я потеряла в коридорах замка.

Варкоч присел на одно колено, взял мою левую руку и надел кольцо на безымянный палец. Мне показалось, что при этом он едва заметно подмигнул. Отец Бонифаций кусал губы в досаде.

— Отец Бонифаций, проводите меня к столу! — резко приказала Изабелла, настроение у нее было безвозвратно испорчено.

Да, было испорчено…

— Ну, наконец-то, Хендрик! — сыто рыгнул Магнус и отвалился на спинку кресла. От свиной ноги осталась тщательно обглоданная кость. — Я чуть не умер от голода. Где ты так задержался?

— В рыцарском зале, — ответил Хендрик, усаживаясь от меня по правую руку.

— Что же ты там делал? — хохотнул толстяк. — Там такой жесткий пол: все колени отобьешь, пока отделаешь женушку по всем правилам! — он хлопнул себя по животу и гулко рыгнул. Его масляные глазки ощупывали мое тело через броню парчового платья.

— Магнус! — нахмурился маркграф. — Заткнись. Прошу тебя по-хорошему.

— Хендрик! Ну, что ты, как непорочный отрок! — Магнус расхохотался натянутым смехом. — Это же была шутка! Сам подумай! Ну не мог же ты рассматривать в рыцарском зале старые чучела?!

— Я рассматривал в рыцарском зале арбалетную стрелу, Магнус, — голос Хендрика перекрыл шум разговоров и звон бокалов. — Сегодня вечером один из обитателей замка выстрелил из арбалета и чуть не убил мою жену.

В зале повисла такая тишина, что стал слышен шум дождя, шуршавшего в непроглядной тьме стрельчатых окон.

— Ты опять шутишь?! — жалобно спросил дядя.

— Нет, на этот раз я не шучу.

— Ну, ты поймал негодяя?

— Нет, но я догадываюсь, кто это сделал.

— Кто? — Магнус исподлобья окинул сидящих дам и кавалеров подозрительным взглядом. Придворные притихли, косясь друг на друга.

— Тот, кто знал о прощальном ужине Изабеллы. Тот, кто знал, что мы приглашены. Тот, кто знал, что мы пойдем через рыцарский зал…

Слова маркграфа потонули в вязкой тишине. Магнус выхватил из рук застывшего соляным столбом кравчего кувшин и присосался к носику. Вино булькало, переливаясь из кувшина в его глотку. Изабелла сидела с приоткрытым ртом, вытаращив глаза. Отец Бонифаций перебирал четки, прикрыв веки в глубокой задумчивости. А Марианна… А Марианна смотрела на Хендрика таким взглядом… Взглядом, в котором читалась безграничная любовь, тоска и безнадежность.

Ах Марианна, ах мерзавка, он же женатый мужчина! Мало ли что было до свадьбы?! Мало ли на каких сеновалах он тебя валял?! Это еще не повод, чтобы пялиться вот таким беззастенчивым взглядом!

— Кхе… Боюсь, сын мой, тебе не найти таким путем стрелявшего из арбалета, — сказал отец Бонифаций вкрадчивым голосом. — Все в замке знали о том, что у Изабеллы сегодня званный ужин. Все знали о приглашении. Все знали, что вы пойдете через рыцарский зал: другого пути все равно нет… Кхе. Вот… Боюсь, сын мой, что ты в заблуждении. Старые арбалеты иногда стреляют совершенно случайно, от толчка, от поломки механизма или еще от чего…

Придворные дружно вздохнули. Изабелла с одобрением посмотрела на святого отца и откинулась на спинку кресла. Хендрик в задумчивости тер подбородок, его ловушка не удалась, никто из обитателей замка не выдал себя. Над столом висела пелена неловкости и подозрительности. Ужин Изабеллы был безнадежно испорчен.

— Где же шут? — сделала вдова последнюю попытку завершить пир на подобающей ноте. — Варкоч! Исполни какую-нибудь балладу!

Варкоч с готовностью выскочил на середину зала, скорчил смешную рожу, перебрал струны лютни и объявил:

— Баллада о победителе!

Дамы поерзали на креслах, устраиваясь поудобней. Кавалеры запаслись бокалами с вином. Я спохватилась и опустила глаза в пол. Шут дождался тишины и запел. Но не было это песней, а скорее было речитативом в сопровождении тихой музыки. И пробрала меня дрожь, и застыли дамы в неподвижности, и забыли кавалеры о вине.

БАЛЛАДА О ПОБЕДИТЕЛЕ

Слышишь? Это знамена хлопают на ветру.

Слышишь? Это солдаты стучат палашами о щиты и кричат: «Хоррэй! Хоррэй!», чтобы устрашить неприятеля.

Слышишь? Это летят комья земли из-под копыт боевых коней, несущихся во весь опор к стенам крепости.

Сейчас они сметут жалкое ополчение защитников, проломят ворота и ворвутся на улицы города.

И начнется самое интересное.

Ты слышишь, как они вламываются в дома и крушат утварь?

Ты слышишь, с каким хрустом вонзается топор в спину старика?

Ты слышишь, как кричит женщина?

Чтобы женщина не кричала, ей надо заткнуть рот.

Чем заткнуть рот женщине?

Фатой.

Покидая завоеванный город, прихвати с собой трофей.

А женщине скажи, что ты ее похитил, как нетерпеливый супруг.

Чем солдат-победитель хуже законного мужа?

Ты говоришь, браки совершаются на небесах?

Ложь.

Вздохи при луне и мадригалы под балконом заканчиваются освященным церковью изнасилованием.

Чем отличаются солдаты от мужей, которые набрасываются на беззащитных жен в собственных альковах?

И те и другие лишь утоляют похоть.

Первые называют это правом победителя.

Вторые — супружеским долгом.

Деловито и равнодушно, будто забивая гвозди, они терзают женские тела, нимало не заботясь о тех муках и боли, что доставляют им.

Что им слезы унижения и обиды?

Что им стыд и отвращение?

Знай, пыхтят, мнут, кусают.

Что им — храпящим после плотских утех — бессонные ночи женщин?

Что им за дело до кровоточащих сердец, которые со временем покрывают рубцы равнодушия?

Блажь.

Рыцарский турнир за благосклонный взгляд прекрасной дамы после венца оборачивается рабством в постели.

Мокрые губы, жадные руки и жестокое колено зажимают девичье тело на шерстяном одеяле и используют его для выполнения супружеского долга.

Завоеванные женщины безропотно сносят потные ладони и рев удовлетворенного быка-производителя в момент зачатия.

И что останется от глупых признаний, краски смущения и вмятин зубов на кулаках, искусанных от сдерживаемых порывов?

И что останется от растрепанных букетов полевых цветов, заброшенных на балкон?

Что останется от неумелого бренчания на лютне, от признаний при луне?

Мираж.

И останутся воспоминания.

Останется тоска по непрожитым балладам.

Тоска по потерянному прошлому и не обретенному будущему.

Чем же законные мужья лучше солдат?

Они такие же победители, после которых остаются выжженные тела и изнасилованные души.

Чем солдат хуже супруга?

Солдаты хотя бы честны в своих намерениях: они не поют серенад и не обещают любви.

Чем заткнуть рот побежденной женщине?

Фатой.

Варкоч придержал струны. В смущенной тишине нарядной залы всхлипнули дамы. Изабелла оглянулась на отца Бонифация в полной растерянности. Тот был поглощен изучением ногтей на правой руке. Хендрик смотрел на шута в глубокой задумчивости, смотрел на него и как будто не видел.

Магнус всхрапнул и разлепил глаза.

— Что? Десерта не будет? — Он шумно высморкался в скатерть. — Хендрик, сколько можно киснуть на бабских посиделках? Поехали на охоту, а? На оленя! Я знаю такие места!..

— О! Какая чудесная мысль! — воскликнула Изабелла, оправившись от растерянности. — Охота — это так весело!

И голоса придворных вторили ее словам…

Я улыбнулась шуту и поманила его пальцем. Приблизившись, Варкоч отвесил глумливый поклон. Я выбрала самое красивое яблоко из вазы, что стояла передо мной, и подала ему. Он расплылся в глупой ухмылке и чуть заметно подмигнул, прекрасно понимая, за что я его поблагодарила.

Варкоч вонзил зубы в сочную мякоть, откусил кусок, прожевал и проглотил его с обычными для шута ужимками. Открыл рот для второго укуса, и вдруг его лицо побелело, он захрипел, выронил яблоко и повалился на пол. Тело его несколько раз дернулось и затихло. Глаза остекленели, а изо рта пролилась струйка слюны.

— А-а-а!!! — вонзился в уши визг Изабеллы.

Да, вонзился визг…

Маркграф втолкнул меня в розовую опочивальню, прижал к стене и сжал горло пальцами. У меня перехватило дыхание то ли от нехватки воздуха, то ли от вида его бешеных глаз.

— Это ты?! Это ты его отравила?! Ты — ведьма! Кто тебя подослал?! Кто стрелял из арбалета?! Куда ты бежала?! С кем ты говорила?! Что ты задумала?!

Я хрипела, совсем как Варкоч перед смертью. В голове все плыло и звенели погребальные колокола. Хендрик внезапно разжал пальцы, и я сползла на пол, держась за горло и кашляя. Он плеснул водой, и я чуть не захлебнулась.

— Ну, говори! — Маркграф приблизил сведенное яростью лицо и тряхнул так, что я ударилась затылком о стену.

— Я… Я… Яблоко предназначалось мне, — прохрипела я из последних сил.

Он как-то разом обмяк и опустился на пол рядом. Я тихо плакала от жалости к себе и обиды на весь мир, совсем позабыв, что уже выплакала все слезы по дороге в Грюнштайн.

— Прости… — тихо сказал он.

А во мне поднялась такая волна злости и отчаяния, что я, путаясь в подоле ненавистного желтого платья и цепляясь за неровную поверхность резных панелей стены, встала во весь рост и срывающимся от ярости голосом сказала:

— Я — слабая женщина, я — жалкий трофей солдата-победителя. Но что это за победитель, который прячется за женщину?! Я не буду больше тенью Агнес, я не жалею быть привидением! Я лучше продам душу дьяволу, чем буду лицедействовать в этом балагане! И не нужна мне никакая награда! И не хочу я никаких платьев и драгоценностей!

Под конец я уже орала.

Хендрик сидел на полу и с интересом слушал мою гневную речь. А я, злясь от того, что все мои слова падают в черную пропасть его равнодушия, стала срывать с себя серьги, ожерелье и обручальное кольцо и метать в него.

— Прекрати сейчас же! — он поднялся с пола и притянул меня к себе. В его глазах светился знакомый огонек похоти, который я уже видела в рыцарском зале.

— Хендрик, — сказала я внезапно севшим голосом, первый раз назвав его по имени, но мне было не до придворного этикета. — Хендрик, это не то кольцо.

Я никак не могла стянуть с пальца обручальное кольцо.

Он переменился в лице и опрометью выскочил из опочивальни, крича на ходу:

— Гунда, никуда не уходи! Никого не впускай!

— А, и не уйду, — проворчала она, заходя в комнату. — А, и не впущу. И тебя, глупый мальчишка, не впущу… — Она покачала головой, с осуждением рассматривая облитое водой желтое платье и разбросанные по полу драгоценности. — Ведьма, как есть ведьма… И где он только тебя нашел?! Так с маркграфом разговаривать… Другую бы просто убил.

Выполняя распоряжение хозяина, она заперла дверь на замок, а тяжелый ключ повесила на кольцо у пояса.

Глава 16

Год 2005, ранний вечер

Что-то там за дверью лязгало, будто невидимый ключник пробовал замки: поворачивал ключ, замыкал душку, звенел ржавыми запорами. Я подкралась и заглянула в щель. От увиденного я позабыла про головную боль.

На стене шевелилась горбатая тень. Чудище водило круглыми плечами, раскачивалось из стороны в сторону и изрыгало дым. Сизые пряди сигаретного дыма плавали в желтом свете пузатой керосиновой лампы. Целое облако дыма колыхалось над головой чудовища. Впрочем, нет. Это было вовсе не чудовище. За столом вполоборота сидел мужчина в изношенном рабочем комбинезоне на лямках и в старой кепке, надетой козырьком к затылку. Он был поглощен важным делом.

Мужчина наклонялся, запускал руку в мешок, который лежал у его ног, он выуживал оттуда загадочные предметы, внимательно рассматривал, прыскал машинным маслом из масленки, протирал ветошью и раскладывал вокруг. Механизмы напоминали клетки для кроликов с миниатюрной гильотиной внутри или небольшие пыточные орудия с зубьями и колесиками.

Выудив громоздкую деталь, которая напоминала волчий капкан, он попытался разжать металлические челюсти. Ржавая пружина недовольно охнула и развалилась.

— Дерьмо! — невнятно выругался мужчина, не разжимая губ с зажатой сигаретой.

Он отбросил капкан, раздавил окурок в глиняном черепке и, не поворачивая головы, позвал:

— Чего стоишь, иди сюда.

Я робко шагнула, удивляясь про себя, как он узнал о моем присутствии? Я же кралась, как мышка.

— Мышки крадутся значительно тише, — сообщил мужчина, и я поняла, что он читает мои мысли. Очень неприятное открытие, должна сказать.

Я постаралась затолкать в темные закоулки все лишние мысли, но они не слушались и торчали заячьими ушами. Особенно бессовестно выпирала одна мысль: расселся тут, понимаете ли… безобразие… как он разговаривает с владелицей замка?! Эту возмущенную мысль вытеснила другая — хозяйственная: ага, ну вот и нашелся подходящий «спелеолог», уж он-то не откажется спуститься в колодец за сумочкой! И я решила быть приветливой и дружелюбной.

— Привет, — сказала я, радостно улыбаясь. — А где же Гунда?

— Ушла, — сообщил он и наконец удостоил меня взглядом.

Сначала он показался мне мальчишкой с наглыми глазами и подбородком упрямца. Из-под козырька кепки на шее выбивались завитки темных волос, их длина выдавала в нем вольнодумца или начинающего художника. Но приглядевшись повнимательней, я поняла, что не так уж он и молод. Вон морщинка между бровей, от крыльев носа к уголкам рта залегли тени, и на висках проглядывает седина. Да и руки у него были такие… неюношеские, с длинными жесткими пальцами. Мне показалось, что я где-то уже его видела. На улице в Женеве? В поезде? На вокзале? Нет, вспомнить не удалось.

Он рассматривал меня с тем же интересом, с каким только что изучал волчий капкан. По гримасе разочарования, мелькнувшей на его лице, я поняла, что осмотр не дал положительных результатов. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Должно быть, вид у меня был заспанный, помятый и растрепанный. Я машинально поправила очки и пригладила волосы. От пучка осталось одно воспоминание, шпильки потерялись неизвестно где и когда.

— Э-э-э, — поежилась я под его оценивающим взглядом. — А ты кто?

— Я-то? — лениво переспросил он. — Охотник.

— А-а-а… — уважительно протянула я, первый раз в жизни повстречав человека столь редкой профессии.

— А здесь можно охотиться?

— Можно.

— Я хотела сказать… Здесь же частная собственность и все такое…

— Я здесь по вызову.

— А кто тебя вызвал?

— Фирма по продаже недвижимости.

— Зачем?

— Для очистки территории от нежелательных обитателей.

— А-а-а… на кого ты охотишься?

— На призраков.

— Как?! — ахнула я.

Он пожал плечами и вновь вернулся к прерванному занятию. Выудив из мешка железную палку с трезубцем на конце, охотник попробовал острие пальцем и удовлетворенно хмыкнул.

— А-а-а много ли ты наловил призраков?

— Пока только одного, но большого.

— А-а-а это что такое? — несмело поинтересовалась я.

— Ловушки.

Его губы дрогнули, и я поняла, что он смеется надо мной. И рассердилась.

— Ах, значит, охотник за призраками из легенд? — Я подошла ближе и смело подняла за цепь одну ловушку, напоминавшую ручную передавку. — Очень приятно: значит, коллеги. Я их тоже… коллекционирую. Вот только в отличие от некоторых очень смелых охотников справляюсь с ними голыми руками!

— Поздравляю, — рассеянно сказал он, запуская руку в мешок за следующим предметов. — Хотелось бы посмотреть.

— На что посмотреть?

— Ну, как ты справляешься с призраками голыми руками.

— Ха! Легко!

— Ну вот и договорились.

— О чем? — не поняла я.

— Послушай… как тебя… — он пощелкал пальцами.

— Ольга, — подсказала я.

— Послушай, Ольга, я не люблю пустых разговоров. — Он смотрел устало и с сожалением, будто зря потратил столько слов. — Ты же сама сказала, что мы коллеги, и ты легко можешь показать свое мастерство. Вот и демонстрируй.

— Как? — я все еще думала, что он шутит.

Вместо ответа он сунул мне в руку пустой мешок.

— Ну, для начала собери все это.

Охотник поднялся и вышел в соседнюю комнату. Там что-то зашипело, полилась вода и потянуло дымом догорающих углей.

Волоча по полу мешковину, я двинулась за ним. В недрах камина от обугленных поленьев валил белый пар, он корчился в предсмертных муках жертвы инквизиции. Мужчина вылил горячую воду из закопченного котелка в глиняный кувшин, затем добавил холодной из ведра и подозвал меня кивком. Я послушно наклонила тяжелый сосуд, вода полилась в кадушку. Он намылил руки кусочком темного мыла, тщательно смыл ржавчину и машинное масло и за неимением полотенца вытер ладони о видавший виды комбинезон.

— Ну что, пошли? — он поднял мешок и исчез.

Металлический лязг и грохот означали, что ловушки ему пришлось собирать самому. Я все еще стояла с пустым кувшином в руках и тихо млела от того странного ощущения, которое только что испытала: мне доставило неизъяснимое удовольствие поливать на руки незнакомому мужчине! Видимо, это очень древний женский инстинкт: поливать воду на руки мужчине. Итог тяжелой работы или изматывающего боя, за который женщина выражает благодарность в виде заботы. Мне было приятно смотреть на его склоненную голову, на перекатывающиеся мышцы на плечах под тканью клетчатой рубашки. Мне понравилась его благодарная улыбка, от которой лицо стало добрее и мягче. Исчезла насмешливая гримаса, черты утратили надменность римских проконсулов. Ах, какой интересный охотник забрел в мой замок!

Мой замок?! Эта мысль вернула меня из заоблачных высей и неуместных мечтаний к суровой правде жизни с утерянной сумочкой.

— Эй! — я торопливо вернулась в комнату со столом. — Мне нужна твоя помощь.

— Меня зовут не Эй, а Анри, — он завязал горловину мешка, взвалил его на спину и направился к двери.

— Анри! — я бросилась за ним.

Он остановился, и я нечаянно толкнула его.

— Ой, Анри, мне нужна твоя помощь. Понимаешь, я уронила сумочку в колодец, а там все документы, деньги. Там темно и страшно. И камушек летел ужас сколько времени. Надо какую-нибудь лестницу или веревку. Я тебе заплачу. А? Ну, пожалуйста! — Я тараторила и просительно заглядывала ему в глаза.

— Захвати лампу, — скомандовал охотник и уверенно двинулся по темному коридору.

Лампа была тяжелой, нести ее было неудобно. Желтый луч скользил по гладким стенам, по выступам каминов, по истертым перилам лестниц, по бледным лицам на фамильных портретах. Шершавые тени пугливо прыскали в углы и замирали там. Это наших шагов рождало неясные шорохи.

— А куда мы идем? — шепотом спросила я, изнемогая от давящей тишины.

— Уже пришли, — сообщил охотник и сбросил мешок.

По замку раскатился металлический лязг, будто призрак монаха освободился от вериг. Мы оказались в рыцарском зале. Железные воины застыли в заколдованном сне, скалясь страшными масками забрал. Полотнища тяжелых знамен свисали с подоблачной выси и чуть заметно колыхались от непонятно откуда тянувшего сквозняка.

Анри достал из кармана бечевку и занялся приготовлением капкана для призраков: он опутывал щиколотки доспехов, натягивая веревку от одной фигуры к другой, и прилаживал на нее ловушки так, чтобы от малейшего колебания они с грохотом валились на пол. Смех, да и только! Только наивные дети могут надеяться на то, что призрак в состоянии наделать шум. Призраки — они же нематериальные! Кто ж так охотится на привидения?! Надо измерять электромагнитное поле и регистрировать всплески. В зонах повышенного излучения ставить мощные магниты, чтобы добиться искажения рисунка поля и тем самым нарушить среду обитания призраков. Во всяком случае, так говорилось в какой-то научной телепередаче…

Я поймала себя на том, что всерьез возмущаюсь непрофессионализмом «охотника за призраками». Шарлатан он, а не охотник! И зачем только месье Варкоч пригласил его? Он же сам говорил, что в замке нет никаких привидений, что это все легенды…

И вот тут в мысли закрались первые подозрения. Что-то тут не так. Что-то уж больно хорошо он ориентируется в полутемных коридорах замка. Зачем он здесь? Что ищет? Почему так внимательно осматривает рыцарские латы, прежде чем намотать веревку на железную ногу?

Я подняла голову и тщательно оглядела металлического человека. Доспехи матово блестели в свете лампы, черные глазницы шлема притягивали бездонными омутами. Я с трудом оторвала взгляд от решетки забрала и дотронулась пальчиком до перчатки. Железные пальцы сжимали арбалет с натянутой тетивой и вложенной в паз короткой стрелой. Вся фигура была покрыта тонким слоем пыли, только перчатка и арбалет выглядели новенькими, как подделка из сувенирной лавки. Я провела пальчиком по деревянному ложу арбалета, направленному куда-то вверх.

— Ольга, посвети здесь, — тихонько позвал «охотник», я вздрогнула и нажала на рычажок под указательным пальцем рыцаря.

Раздался сухой щелчок, и стрела из паза исчезла.

— Ай, — сказала я, чувствуя себя, как нашкодивший экскурсант.

— Что это было? — рядом появилось озабоченное лицо Анри.

— Ничего особенного, — пожала я плечами, — я только чуть дотронулась, и стрела улетела вон туда.

— Стрела? — его брови удивленно приподнялись. — Откуда здесь стрела?

— Ну, я не знаю… Если есть арбалет, значит, должна быть и стрела…

— Бред какой-то! Здесь же никогда не было стрелы!

Мои глаза сузились, я поймала его на признании: он бывал здесь и раньше, если знал, что арбалет не был заряжен. Лжец, он, наверное, из тех сумасшедших кладоискателей, которые прослышали про алмазный венец и, пользуясь временным отсутствием хозяев, пытаются найти сокровище. Вот будет для него разочарованием узнать, что еще в девятнадцатом веке весь замок перекапали и ничего не нашли. Зря старается, зря разыгрывает из себя «охотника».

Я сняла очки и коварно улыбнулась, прикусив дужку и предвкушая, как выведу его на чистую воду. Охотник глянул на меня и, кажется, смутился.

— Я хотел сказать, что по закону оружие, даже старинное, следует держать отдельно от боеприпасов. Это правило никогда не нарушается. Швейцарцы — законопослушный народ. Вот я и удивился…

Пришлось вернуть очки на место. Да, швейцарцы, говорят, самый законопослушный народ в мире. И если закон предписывает держать старинное оружие и боеприпасы отдельно, то так тому и быть во веки веков. Аминь!

— Э-э-э… — тут уж мои брови поползли наверх, а вдоль позвоночника пробежали мурашки. — Откуда же взялась стрела?

— Стой здесь, никуда не уходи, — он отобрал у меня лампу и направился к винтовой лесенке, которая вела на верхнюю галерею.

— Нет, я с тобой! — у меня не было ни малейшего желания стоять в темноте, среди железных дровосеков и невесть откуда взявшихся заряженных арбалетов.

Я ухватила его за руку и двигалась за широкой спиной вплотную, наступая на задники солдатских ботинок.

Он остановился и укоризненным взглядом попросил держаться подальше. Мне пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы подавить нарастающую панику. Из темных углов ухмылялись фантомные лошадиные морды.

Верхнюю галерею украшали гобелены и геральдические щиты. Охотник водил лампой, и в круге света появлялись то выцветшая ткань с неясным рисунком, то резные плюмажи и перекрещенные копья. Мы переходили от одного экспоната к другому, внимательно вглядываясь в шероховатости. Оперение стрелы заметил Анри. Короткое древко торчало из гобелена. На фоне цветочного узора расположились средневековые дамы и кавалеры, занятые музицированием на лютне, органе и свирели. Стрела повредила высокий головной убор центральной фигуры, вонзившись в треугольный колпак с вуалью. Ну вот, моей собственности был нанесен материальный ущерб! Как я теперь продам дырявый гобелен папаше Бонифацию?!

— Ага. Так я и думал, — пробормотал охотник и покосился на меня с тем нехорошим выражением, с каким смотрят работники музеев, застав вандала с поличным. — И где это мы научились такой меткости, а? — его приглушенный голос источал ядовитый сарказм.

Моему возмущению не было предела:

— Причем здесь я?! Я арбалет только в кино видела… — Как известно, нападение — лучшее средство защиты, поэтому я вздернула подбородок и напустилась на охотника:

— А вот хотелось бы знать, что ты тут делаешь со своими трещотками, а? Кто ж так охотится на привидения, а? Они же не материальные…

Мою обличительную тираду прервал грохот. Эхо прокатилось по всему залу и замерло под готическими сводами. Одновременно произошли два события: лампа погасла, а твердый настил галереи выскользнул из-под ног и провалился в преисподнюю. Неодолимая сила уложила меня на пол, прижав носом к пыльным доскам. Сверху что-то давило, навалившись тяжелым тюком, и дышало в шею.

— Ш-ш-ш, — шикнуло в ухо, и я поняла, что тяжелым тюком было тело Анри.

От сделанного открытия бросило в жар. Что еще за вольности позволяет себе этот «охотник»?! Да как ему не стыдно так обращаться с хозяйкой замка?!

— Лежи тихо и не шевелись, — уловила я едва слышные слова, и тяжелое тело исчезло.

Он бесшумно прокрался вдоль перил и спустился по лестнице вниз. Я ощупала очки. Фу-х, они были целы. Я полежала немного, напряженно вслушиваясь в тишину. Замок молчал, или от страха у меня заложило уши. Мне чудилось, что где-то там, среди неподвижных рыцарей, притаился Белый Всадник на белом коне и ждет полночи, чтобы с ударом старинных часов выехать на охоту. От неподвижности затекли конечности и свело шею. Я подобрала ноги и уселась, опершись спиной о стену.

Оказалось, что в зале не так уж и темно. Луна вышла из-за облаков, и ее мертвенный свет пробивался сквозь стеклышки стрельчатых окон. Щеки коснулся ветерок, и я вздрогнула. Сквозняком тянуло из дверки, которой заканчивалась галерея. Мне показалось, что она приоткрыта и за ней что-то светится. Осторожно ступая вдоль стены, чтобы не скрипнула половица, я добралась до дверки. Свет струился из разбитого окна в глубокой нише. Под окном поблескивала лужица дождевой воды. Порыв ветра качнул дверцу, и она захлопнулась за моей спиной, звякнув щеколдой, будто кто-то тронул лошадиную сбрую.

Не разбирая дороги, я кинулась бежать по коридору. Поворот налево, потом направо, лесенка, длинный переход, мимо залов и темных ниш я неслась во всю прыть объятого суеверным страхом человека, пока не оказалась в непроглядной тьме. В непроглядной тьме мерцало светлячком пламя одинокой свечи. Я споткнулась и растянулась во весь рост, больно ударившись коленями и ладонями. Очки соскочили с носа и улетели в неизвестном направлении. Из глаз посыпались ослепительно белые искры, отчего тьма сгустилась до космической черноты.

Тихонько подвывая от ужаса и боли, я поднялась на четвереньки и стала осторожно ощупывать шершавые плиты. Под руку попадались камушки, веточки, обрывки бумаги, слежавшаяся грязь. Среди векового мусора попался металлический предмет, напоминавший колечко с камушком. Очки все не попадались, и я уже ревела по-настоящему.

— Ольгаааа! — донесся издалека человеческий голос.

— Я здеееесь, — завыла я в отчаянии.

Из-за угла качнулся луч света. Вслед за ним выбежал Анри. Он рывком поднял меня и прижал к груди. Я бессильно повисла у него на шее и заревела взахлеб и с удовольствием. Он что-то бормотал, отечески похлопывая меня по спине. Я вздыхала запах сигаретного дыма, бензина и хорошего одеколона и потихоньку успокаивалась. Наконец слезы кончились, остались только судорожные всхлипы. В голову лезли непрошенные мысли о поцелуях и плотском вожделении. Я удивилась, прогнала их прочь и вспомнила про очки.

— Ну, давай поищем твои очки, — предложил Анри и с облегчением выдохнул, когда я разжала пальцы и отпустила его шею.

Очки лежали как раз под моей кроссовкой. Стекла жалобно хрустнули, и я с ужасом поняла, что превратилась в полуслепого крота.

Глава 17

Год 2005, сумрак

— Не ходи в том крыле замка в одиночку, — Анри протянул свой шейный платок, и я промокнула лицо. — Там легко заблудиться с непривычки.

Ледяная вода, сочившаяся из полуразбитой каменной русалки, немного остудила пылающие щеки и заплаканные глаза. Боже мой! Да я теперь и шагу не сделаю по коридорам Грюнштайна! Какой — «ходить в одиночку»! Вот страху-то натерпелась… И колени ныли, в джинсах прибавилось дыр, а на свитер смотреть было больно. Вид у меня был, как у оборванца. И это называется — владелица земельной собственности в Швейцарии, без пяти минут миллионерша!

Я окинула взглядом черные контуры готического шпиля, зубцов полуразрушенной крепостной стены, черепичные крыши уцелевших строений. Полная луна парила в брызгах звезд. Молочный свет заливал внутренний дворик нестерпимым блеском. Уродливые шрамы теней рвали его на части. Ночной ветерок доносил рокот горной реки и тишину альпийских лугов.

— Что там в рыцарском зале так загрохотало? — меня передернуло еще раз.

— Веревка оборвалась, и ловушка для кроликов упала.

— Для кроликов?

Я представила себе стаю порхающих кроликов-призраков, пухлых, хорошеньких, как в мультфильме «Бэмби», а сквозь шкурку у них просвечивали косточки скелета. Бр-р-р…

— Ну да. В замке собрана неплохая коллекция старинных капканов. Я их использовал для шумового эффекта. Да как-то не очень удачно… Сам испугался. Думал, там кто-то был…

— Лошадь? — спросила я и смутилась.

— Какая лошадь?

— Ну, белая… На которой всадник… — я с опаской оглянулась по сторонам.

— А… Из легенды? Возможно, возможно…

Он отвернулся, но мне почудилась улыбка на его губах. Чем я его насмешила? Непонятно… Если он охотник за призраками, то должен охотиться не только за человекообразными привидениями, но и за всякими парнокопытными, непарнокопытными… То есть за лошадиными фантомами, которые населяли замок. А в том, что призраки обитали в Грюнштайне, не было никаких сомнений. Я сама собственными глазами видела белую фигуру.

Мы столкнулись с привидением нос к носу, если так можно выразиться. Я налетела на него, когда свернула в темный закоулок, споткнулась и растянулась во весь рост. Собственно, закоулок не был темным, когда я туда попала. Белая фигура держала над головой свечу и шарила по полу, будто искала что-то. Падая, я успела заметить, как привидение шарахнулось и задуло пламя. В Грюнштайне водилось самое настоящее привидение! Почему-то это открытие не доставило мне радости.

Так вот почему месье Варкоч вызвал охотника… Так вот почему он уверял меня, что в Грюнштайне нет призраков, что все это выдумки и легенды… Теперь все понятно! Он воспользовался услугами Анри с тем, чтобы очистить замок от привидений до передачи его новому владельцу. Прежние хозяева, видимо, мирились с присутствием соседей, но кто знает этих «новых русских»?! Похоже, что охота Анри пока не дала желаемых результатов. Белый Всадник на белом коне оказался не такой уж легкой добычей. Все попытки заманить того в ловушку заканчивались неудачей.

Я приуныла. Сумочка на дне колодца, судя по всему, досталась Всаднику.

И опять мои мысли вернулись к той белой фигуре, которая шарила по полу при свече: призрак был один, без лошади. Где в это время она паслась? Почему-то вопрос лошади занимал меня до чрезвычайности. А еще мне было интересно, зачем привидению ювелирные украшения?

Я сняла с пальца кольцо и попыталась его рассмотреть при свете луны. На простеньком металлическом ободке поблескивал фиолетовыми и синими всполохами черный камень. Он был величиной с фалангу мизинца, продолговатый и тяжелый. Кольцо было чуть великовато, камень перевешивал и сползал набок.

— Что это? — Анри приподнял лампу и осветил мою находку. — Откуда у тебя это кольцо?!

Мне показалось, что оно ему знакомо. Он зажал его в кулаке, а на меня уставился с тем брезгливым и осуждающим выражением, с каким смотрят на мелкого воришку.

— Э-э-э… Нашла, — мне пришлось прокашляться, чтобы прочистить горло и избавиться от непрошенного чувства вины, зародившегося под его неприязненным взглядом.

— И где же ты его нашла?

— Там, в темном коридоре, когда упала… Я очки искала, а кольцо под руку попалось… Красивое, правда? На старинное похоже.

— Да, похоже.

— Точно-точно! Оно же не могло просто так там по полу ползать. Это было его кольцо… Оно потеряло его…

— Оно? О чем ты говоришь? — Анри вскинул брови в удивлении, не верил.

— Ну да, оно, привидение! Честное слово! — для убедительности я даже прижала руки к груди. — Белое такое, скрюченное…

— Ты на привидение упала?

— Нет, я упала на пол. А оно уже там было.

— Так. Начнем сначала. Кто упал, кто уже там валялся… Зачем ты напала на привидение?

Охотник насмехался надо мной. А я насупилась и упрямо твердила:

— Не веришь, ну и не надо. А я точно тебе говорю: оно водило свечой и всматривалось в пол. Видимо, искало его. Я зацепилась ногой за выступающий камень и упала. Оно само испугалось и пискнуло. Оно, наверное, больное привидение… Ты видел когда-нибудь больных призраков?

— Та-а-ак, уже интересно…

Он посерьезнел, развернулся и направился обратно, в замок, оставив меня в сгустившихся тенях и ночных шорохах. Край полной луны надкусила лохматая туча, незаметно подкравшись из-за гор.

— Эй, ты куда? — кинулась я за ним. — А я?

— Ну, пошли вместе.

— Не-е-ет, там страшно.

— Ну, оставайся…

— Как — оставайся?

— Очень просто: сиди и жди меня.

— Возвращайся скорее… — попросила я, слабо веря, что дождусь в здравом уме и твердой памяти возвращение охотника.

Он пожал плечами и скрылся в дверном проеме. Я присела на камушек и обняла колени, чутко прислушиваясь к шепоту травинок. Над головой в нише чердачной отдушины завозилось что-то большое, крылатое…

Я догнала охотника в три прыжка и уцепилась за руку. Он только устало вздохнул. Ну и пусть считает меня глупой трусихой… Ему хорошо, он с привидениями привык иметь дело. А я? Да на моем месте любая женщина визжала бы резаным поросенком, доведись ей испытать такое!

Мы вернулись в тупик по лабиринту коридоров через рыцарский зал. Не могу сказать, чтобы путешествие далось мне легко. Скорее наоборот, к конце пути я чувствовала себя выжатым лимоном. А последние метры преодолела, еле волоча ноги. Сердце колотилось в грудной клетке, не хватало воздуха, а по спине катились капли холодного пота. Не было у меня никакого желания еще раз столкнуться нос к носу с привидением.

Из темноты таращились фантомные лошадиные морды. Господи, когда же наступит рассвет?! Я была готова уступить Грюнштайн бывшему владельцу за полцены.

В забытом ответвлении коридора было пусто. На одной стене болтались обрывки истлевшего гобелена, из другой торчало ржавое кольцо для факела. Анри водил лампой над самым полом, пристально вглядываясь в каменные плиты. Осколки стекол от очков вспыхивали бриллиантами, отражая свет. Лежала раздавленная пластмассовая оправа. Ржавые прутья решетки прикрывали небольшую отдушину, из которой тянуло сыростью и тленом. Больше ничего интересного не было.

— Ага, — сказал следопыт и ковырнул ногтем камень.

Я склонилась, разглядывая белую стеариновую кляксу, чистенькую и новенькую. Мы обменялись с охотником понимающим взглядом. Не знаю, как он, а я окончательно удостоверилась, что привидения — это не выдумки, а объективная реальность. Я была готова отдать Грюнштайн первому попавшемуся человеку даром. Господи, когда же наступит рассвет?!

— Господи, когда же наступит рассвет?

— Через пять часов сорок пять минут, — ответил Анри, взглянув на часы.

Пять часов, сорок пять минут! Нет, мне столько не протянуть…

Я опустилась на пол, свернулась клубочком, положив под щеку сложенные ладошки, и прикрыла глаза. Прощай, Грюнштайн, прощайте, Багамы, синий океан и мачо с гитарой. Я никогда не увижу своей мечты, умру здесь, а этом затхлом тупике, превращусь в призрак и буду пугать заблудившихся путников. Вместе с Белым Всадником мы будет гонять с озорным посвистом на белом коне по гулким коридорам, высекая на поворотах искры из камней. Прощай, белый свет, прощай, бесстрашный охотник за призраками. Возможно, когда-нибудь я и позволю поймать себя в ловушку, заманить в объятия и околдовать, а пока — прощай… Вот и свет уже стал меркнуть, обещая плавный переход в небытие. Желтое пламя керосиновой лампы подернулось красно-синими разводами, грозя оставить нас в полной тьме.

— Ольга, не спи, — позвал охотник. — Керосин кончается, а нам еще до библиотеки добраться надо.

Я не откликнулась, пребывая уже в потустороннем мире, где свет и тени поменялись местами.

— Ольга, твой призрак был живой. Поверь мне, старому охотнику, привидениям не нужен свет.

— Как — живой?! Что значит — живой?! — я представила себе восставшего Франкенштейна и содрогнулась.

Но он не ответил, а заставил подняться и потащил за собой во тьму замка.

— Скорее, скорее, там должен быть запас свечей.

Мы мчались, обгоняя лунный свет, мимо фамильных портретов, гобеленов и мутных зеркал. Хлипкий огонек вспыхнул в лампе чахоточным румянцем и умер, но мы уже были на пороге библиотеки. Я моментально ослепла. Анри чиркнул спичкой, и мы благополучно добрались до массивного подсвечника, который громоздился на столе. Пять живых лепестков украсили оплывшие свечи в рожках шандала. Охотник усадил меня почти насильно в жесткое кресло, а сам распахнул узкую створку окна, пристроился рядом и закурил. Он курил и молчал. Я ерзала на деревянном сиденье, прислушивалась к шорохам замка и томилась от его молчания. Что-то в нем было сердитое, неприязненное. Мне было плохо видно его в полумраке, будто и он уже превратился в фантом.

— Ольга, расскажи, как ты попала в Грюнштайн, — Анри спросил, не оборачиваясь, но я услышала в его голосе враждебные нотки. Что я такого сделала? В чем он меня подозревал?

— По тропинке, мимо дощатой станционной будки… — начала я чистосердечное признание.

— Нет, с самого начала. Как ты оказалась в Швейцарии, почему решила приехать в Грюнштайн? Давай-ка, подробно, — не добродушный охотник за призраками, а суровый полицейский допрашивал меня в полутемной комнате старинного замка.

— Э-э-э… — положение мое оказалось не из легких: врать надо осмотрительно. Главную причину, по которой оказалась в Швейцарии, я по благоразумным размышлениям решила опустить. — Ну… Прилетела на самолете, остановилась в гостинице. «Дрейк» называется. О Грюнштайне прочитала в книге, легенда очень красивая: о девушке, о любви, о смерти… Давно хотелось посмотреть собственными глазами… Билет на поезд купила в туристическом агентстве. Доехала до Цюриха, сделала пересадку на другой поезд до Сент-Галлена. Там все говорят на ретороманском, я ничего не могла понять. Мне помог папаша Бонифаций, мы с ним познакомились возле кассы и вместе ехали в вагоне… Он забавный такой, антиквариатом торгует, на пастора похож, болтун… Много интересного рассказал. Посоветовал остановиться у Гунды, сказал, что у нее можно снять циммер. Я сошла с поезда и пошла по тропинке, как он и велел, мимо дощатой станционной будки… Свернула где-то не там и заблудилась, к утру вышла возле Грюнштайна. Вот… Все.

— А сумочка как попала в колодец?

— Упала… Я наклонилась посмотреть, что там. Нечаянно толкнула локтем, и она… упала. А ты достанешь ее, а?

Он не ответил. Стоял, курил, думал о чем-то своем. За окном в непроглядной тьме шумела вода: то ли река перепрыгивала с камня на камень, то ли извергались с неба потоки дождя. Анри резко выстрелил окурок в ночь и с треском захлопнул окно.

— Ничего не понимаю, ничего… — пробормотал он, и звучал его голос устало и безнадежно.

Он подошел, присел на корточки и заглянул снизу в лицо.

— Ольга, посмотри мне в глаза.

Я посмотрела. Хорошие у него глаза: мечтателя и поэта, мудреца и волшебника. На женщин такие глаза действую завораживающе. Хочется поверить такому мужчине и идти по жизни с ним рядом, не отводя взгляда. Идти по дороге, идти, а вокруг ромашки беленькие, небо голубое, солнышко желтенькое, тишина и покой. И вокруг ни единой души. И он смотрит на тебя, глаз не сводя, а в них любовь, нежность и сила. И этот мужчина твой, на веки вечные. Аминь!

— Ольга, ты меня слышишь?

Я вздрогнула и вынырнула из грез. Встряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, и скромно опустила глаза. И уставилась на рот. А губы у него такие, что так бы и целовалась с ним сутки напролет на сеновале. И только звезды бы светили, а луна стыдливо прикрылась бы дымкой. И только счастье до небес и сладкая истома.

— Ольга, ты уверена, что никогда раньше не видела этого кольца?

Пришлось зажмуриться, чтобы больше на него не смотреть.

— Уверена. А что это за кольцо?

— Это кольцо… — он повертел его в пальцах. — Это обручальное кольцо, оно принадлежало женщине по имени Оливия. Она была владелицей Грюнштайна. Эта женщина умерла при странных обстоятельствах. Продала замок и умерла… И я точно знаю, что, когда ее хоронили, кольцо было на пальце.

Хотелось крикнуть, но из горла рвался хриплый клекот. Не соврал папаша Бонифаций, не соврал. Оливия умерла от страха, и теперь ее дух бродит по замку белым привидением… Господи, я была готова приплатить тому благодетелю, который бы согласился взять Грюнштайн. Да пропади он пропадом! Да пусть горят синим пламенем Багамы, пальмы и мачо с гитарой! Не хочу я никаких миллионов! Господи, спаси меня от мертвой женщины, восставшей из могилы и разыскивающей обручальное кольцо в холодных коридорах!

Ледяным холодом сковало руки и ноги, сердце закоченело, а кожу на скулах стянуло посмертной маской. Страх — он белого цвета, он вибрирует в ушах стеклянным визгом, он стискивает грудь и не дает дышать, он хлещет по щекам шквальным ветром. И зачем я только приехала в Швейцарию? Зря я все это затеяла. Не надо мне было этого делать, не надо…

— Ольга, что с тобой? — голос был далекий, нездешний. — Ольга, тебе плохо?

Щеки горели, как после пробежки в морозный день, но шум в голове унялся, и белая пелена рассеялась.

Охотник с тревогой заглянул в лицо и принялся растирать мои заиндевевшие ладони.

— Ольга, что случилось? Чего ты испугалась? Ты знала Оливию?

Боже мой, и он еще спрашивает, чего я испугалась?! Мне было страшно. Страшно от той бездны неизвестности, в которую я только что заглянула. Что за странный подарок сделал мне Магнус? Какая сила заставила его втихаря набрать кредитов под уставной капитал компании и купить этот чертов замок? Что связывало его со старыми стенами, умершей женщиной и ее призраком?

Я тряслась в ознобе и проклинала тот день, когда вскрыла конверт из Швейцарии. Уж лучше бы я сидела дома на блокадном пайке безработной секретарши с высшим гуманитарным образованием, чем бродила по темным коридорам Грюнштайна. Все — к черту! Уеду, откажусь от земельной собственности в кантоне Аппензель. Не нужны мне миллионы, не нужны Багамы, ласковый ветер, соленый океан и мачо с гитарой.

Вот тут, рядом со мной, сидит на краешке стола охотник за привидениями, такой сильный и уверенный в себе, такой по-мужски привлекательный, и с подозрением заглядывает в лицо, будто я враг. А мне так хотелось, чтобы он смотрел на меня с нежностью. И чувство такое, будто знаю его всю жизнь или чуть-чуть дольше… Опять дежа вю, опять наваждение… Нервы это все, нервы.

Я шмыгнула носом и спросила:

— Когда же наступит рассвет?

— Через четыре часа и тридцать две минуты. А что случится на рассвете?

— Призраки уйдут, — сказала я, прислушиваясь, не рассмеется ли тень Оливии замогильным хохотом. Было тихо, только за окном шуршал дождь.

— На это счет можешь не беспокоиться. Призраки уже попрятались. Слышишь, дождь пошел. Давление упало. Для призраков сейчас нелетная погода. Можешь мне поверить, говорю как профессиональный охотник.

Мне почудилась улыбка в его голосе, и на душе стало теплее, внутренняя дрожь унялась. Нервы это все, нервы. Не было никаких привидений, все померещилось. Это старые стены замка заворожили меня. Бежать от них, бежать. Забыть все. Вот наступит рассвет, сяду я на поезд и вернусь в Женеву. Распрощаюсь с любезным адвокатом Варкочем и сообщу ему, что решение мое твердо: не хочу замок в горах, хочу анонимный счет в швейцарском банке. Вот получу миллионы, уеду на Багамы и забуду обо всем на свете. И о Грюнштайне, и о белом призраке Оливии, и о симпатичном охотнике за привидениями.

Но что-то гложило меня, что-то в словах Анри зацепилось крючком в подсознании.

Я внимала шуму дождя и боролась с любопытством. Оно разгоралось угольками кошачьих глаз, принюхивалось и поводило острыми ушками. Я грозила ему пальцем и загоняла в подкорку. Мне до изнеможения хотелось знать, при каких загадочных обстоятельствах умерла хозяйка замка. Стоило на минуту отвлечься, как любопытство победило, и я спросила:

— Отчего умерла Оливия?

— От яда.

— Она отравилась?

— Нет. Ее укусила змея.

— Она держала эту змею в качестве домашнего животного? — изумилась я: воистину эти богатые швейцарцы странные люди.

— Нет. Это была обычная лесная змея.

Я задумалась, перебирая в уме возможные варианты, при которых старушку — а я представляла себе Оливию чопорной аристократкой в седых буклях, с прямой спиной, с надменным взглядом и безукоризненными манерами — могла укусить змея. Вариантов было немного.

— Змея укусила ее в зоопарке?

— Нет, это произошло здесь, в Грюнштайне.

— А здесь водятся змеи? — по спине пробежал холодок, мне вспомнилось, как я беспечно ночевала в расщелине на охапке старой соломы.

— Да, встречаются.

— Ну надо же, как не повезло человеку! — опечалилась я. — Вот что значит судьба… Но что же тут странного, если живешь в месте, где водятся змеи?

— Оливия за всю свою жизнь наведалась в Грюнштайн всего один раз. И в тот раз ее укусила змея.

— Да, действительно поразительное совпадение… Но что же тут подозрительного?

Он пожал плечами:

— Для полиции все выглядело как несчастный случай. Но для тех, кто знал Оливию, само ее присутствие в Грюнштайне было подозрительным. А тут еще змея… Она жила всю жизнь в Париже, дальше бутиков никуда не выходила.

— Да, действительно, странно… Бедная старушка, и зачем ее только понесло в Грюнштайн? И куда смотрел ее супруг?

— Старушка?! Какая же она старушка?! — неожиданно рассмеялся охотник. — Ей было всего двадцать семь. А с мужем она к тому времени уже развелась. И в Грюнштайн приехала совершенно одна. Ее машина стояла возле ворот.

В голове у меня образовалась хорошая каша. Все выглядело совсем не так, как я себе представляла. Чопорную аристократку с седыми буклями пришлось вычеркнуть. Владелицей Грюнштайна была молодая, беспечная женщина, которая развелась со своим престарелым мужем, продала замок, приехала напоследок посмотреть на собственность, с которой расставалась навсегда, но тут ее укусила змея. Ее похоронили вместе с фамильным обручальным кольцом. Однако что-то не дает ей покоя и после смерти. И вот теперь покойница бродит по темным коридорам замка, разыскивая обручальное кольцо. Ага! Все ясно! Тайна смерти Оливии связана с ее мужем, ее бывшим мужем.

— Труп Оливии нашел ее бывший муж? — озарило меня.

— Да, а как ты догадалась?

— Серые клеточки! Ими надо пользоваться, как говорил Эркюль Пуаро, — я постучала себя по лбу. — Обручальное кольцо — вот ключ к тайне! Если призрак Оливии разыскивает кольцо, значит, подозревает в причастности к собственной смерти бывшего мужа… Все ясно! Дело было так… — я напрягла серые клеточки. — Дело было так: молодая богатая аристократка выходит замуж за престарелого ловеласа. Тот изображает из себя любящего мужа. В порыве любовного угара Оливия пишет завещание в его пользу. И тут с ней начинают происходить странные вещи: то рушится потолок, то проваливается пол. У Оливии появляются подозрения: что-то тут не так. Она нанимает сыщика, и тот сообщает страшное известие, что ее супруг — брачный аферист. Она бросает ему в лицо обвинение и подает на развод. В горе она мечется по игорным домам и курортам, проматывая состояние. Наконец у нее кончаются деньги, и она решает продать Грюнштайн. Но и у ее бывшего мужа финансовый кризис, и он вспоминает о завещании. Престарелый ловелас вновь начинает ухаживать за Оливией и приглашает ее в Грюнштайн якобы для примирения. Она приезжает, такая молодая и красивая. Он просит простить его, но она непреклонна. Он настаивает, она гордо отворачивается. Тогда он достает из-за пазухи змею и набрасывает ей на шею… Оливия умирает от змеиного яда. И теперь ее призрак бродит по замку и взывает к возмездию… Ну, как?

Меня саму пробрала дрожь, такая получилась душераздирающая картина. Анри хмыкнул и тяжело вздохнул:

— Все замечательно, только бывший муж тут совсем ни при чем: Оливия сама назначила ему свидание в Грюнштайне, но у того полетело колесо, и ему пришлось проторчать уйму времени на бензоколонке, пока меняли шину. Он опоздал на встречу и нашел ее тело возле колодца уже закоченевшим. Было расследование, экспертизы, допрос свидетелей и все такое. Никаких улик против него не обнаружили… И никакой он не ловелас, и не престарелый…

— Х-м-м… Значит, бывший муж отпадает, — первая версия получилась комом, но я не расстроилась. — Тогда будем искать другой мотив… Молодая богатая свободная женщина… Ревность? У Оливии был любовник?

— Был, — нехотя отозвался Анри.

— Ага! — обрадовалась я. — Это меняет дело! У Оливии был любовник — молодой проходимец, который тянул с нее деньги. Она истратила на него все свое состояние, и у нее остался только Грюнштайн. Любовник требовал еще денег, она отказала ему. Тогда он стал шантажировать ее скандальными фотографиями или письмами. Оливии пришлось продать Грюнштайн. Он назначил ей встречу здесь. Оливия привезла целый чемодан денег, но, зная коварство любовника, попросила своего бывшего мужа присутствовать при обмене. Муж опоздал. В Грюнштайне встретились двое. Любовник, конечно, ее обманул. Они поссорились. Он был сильнее. Толкнул ее, она упала в прошлогодние листья. И тут ее укусила змея, которая только что проснулась после зимней спячки. Оливия умерла в мучениях. Любовник испугался и убежал… Его допрашивала полиция?

Меня несло по волнам детективов Агаты Кристи и Конан Дойла.

— Допрашивала, — пожал плечами охотник. — Только у него было стопроцентное алиби… И вид у него самого на редкость простой, до шантажа ему не додуматься. Культурист со смешным именем: месье Блум.

— Блум?! — вытаращила я глаза.

— Ты его знаешь? — насторожился охотник, а я отругала себя последними словами за несдержанность.

Ого, какими тесными, оказывается, были отношения юридической фирмы «Варкоч и сын» с клиентами, которые носили фамилию Грюнштайн. Кто бы мог подумать, что Блум был любовником не только женщины, годившейся ему в матери, но и Оливии!

Что-то мешало признаться, что и я была клиенткой юриста.

— Нет, не припоминаю такого, — я постаралась ответить как можно более равнодушно. — Действительно, очень смешное имя. Блум — на цветок похоже. Ха. Ха-ха.

Смешок получился жалким. Требовалось срочно сменить тему разговора. Я напрягла серые клеточки и посмотрела на охотника с подозрением:

— А ты откуда знаешь подробности смерти Оливии? Ты что, полицейский?

— Нет, — усмехнулся он. — Не полицейский. Я частным порядком расследую это дело.

— Так ты — сыщик?!

Он не ответил, но многозначительно улыбнулся. Так вот в чем дело! Никакой он не охотник за призраками, а частный детектив… Эркюль Пуаро, а рядом верный помощник — полковник Гастингс, Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Вот это приключение! Да Вовка просто лопнет от зависти, когда я расскажу ему о свои похождениях в замке, о том, как мы ловко раскрыли тайну убийства несчастной Оливии, как нашли преступника, как швейцарские власти жали мне руку и вручали орден, как журналисты дрались за право взять у меня интервью, как… Эге…

Мой бурный восторг как рукой сняло. Причиной тому стали две мысли. Одна всплыла медузой из глубин подсознания и заполнило собой все серое вещество: хозяйкой Грюнштайна была Оливия! Это она продала недвижимость «новой русской» Ольге Мещерской через фирму «Варкоч и сын» и умерла от укуса змеи! Бывшая хозяйка Грюнштайна мертва! Это означало, что месье Варкоч водил меня за нос, обещая связаться с прежним владельцем и договориться о расторжении сделки! Так вот что он называл «путешествием на Тибет, поближе к богам»! При всем желании месье Варкоч не сможет связаться с Оливией на том свете. Нет там телефонной связи! Он просто тянул время, чтобы содрать с меня кругленькую сумму за услуги и развести руками, мол, извините, мы старались, но ничего не получилось… Прощайте, Багамы, ласковый океан и мачо с гитарой…

Другая мысль пульсировала на краю подкорки огоньком далекого маяка: как только сыщик доберется до сумочки и обнаружит «Титул» на Грюнштайн, я стану подозреваемым номер один. Сделка оформлена на подставное лицо. Стоит полиции копнуть поглубже, и сразу станет ясно, что на мою секретарскую зарплату замок в Швейцарии ни за что в жизни не купить… И никакое алиби не поможет! Ах, Магнус, что же ты наделал?! Ой, мама дорогая…

Меня затрясло в ознобе. Я обняла себя за плечи и постаралась сцепить зубы, чтобы не было слышно клацанья.

— Ольга, ты замерзла? — Анри дотронулся до моей руки, а я дернулась, как от электрического заряда. — Замерзла. Давай растоплю камин. Под утро в замке всегда зябко.

Он присел перед камином, сложил поленья и чиркнул спичкой. Я незаметно отерла со лба холодный пот. Мне было жарко.

Глава 18

Год 1428, ночь

Дождь все шумел и шумел. В камине потрескивали поленья. Старуха сопела и похрапывала в кресле, охраняя опочивальню. Я лежала под розовым покрывалом, таращила глаза в темноту и потирала безымянный палец. Он все еще саднил. Обручальное кольцо удалось снять с помощью оливкового масла и шелковой нити.

Меня каждый раз передергивало, стоило на мгновенье представить, что целый вечер носила кольцо с руки покойницы. Ах, бедный Варкоч, бедный Варкоч… Он спас положение, когда все заметили, что кольца нет. Он исполнил трогательную балладу, заставив мое сердце дрогнуть. Он принял смерть вместо меня! Ах, как горько… Ах, какая злая судьба!

Но как кольцо Агнес попало к Варкочу? Маркграф нашел на лестнице в северной стене часовни нечто маленькое. Он показал Гунде, и старуха сразу поняла, что там был шут. Хендрик нашел разноцветные блестки с шутовского костюма — догадалась и я.

Шут был в часовне. Он смотрел в окно.

Варкоч все видел! Он видел, как Магнус раскапывал могилу, он видел, как я вышла из-за надгробного камня, он видел Хендрика. Стоило нам уйти, как шут появился на кладбище, поднял лопату и выкопал гроб. Варкоч снял с Агнес обручальное кольцо. Меня передернуло, когда я представила, как он снимал кольцо с полуразложившегося трупа.

Варкоч знал, что маркграфиня мертва, что я — ее тень. Зачем шут снял кольцо с покойницы? Конечно, чтобы уличить убийцу! Но он не успел этого сделать. Отец Бонифаций привлек всеобщее внимание к кольцу, и Варкоч нашел великолепный выход из положения. Ах, бедный шут, бедный шут, как ужасна была его смерть… И я содрогнулась, еще раз осознав, как близко стояла безносая старуха с косой. Кто же трижды пытался убить Агнес? Кому так мешает несчастная жена маркграфа?

Я резко села на ложе, осененная догадкой: женщине. Агнес мешает женщине! Женщине по имени Марианна. Эта жгучая любовь в кошачьих глазах, эта отвергнутая страсть — уж не ее ли рук дело? Подумала я и ужаснулась: ну конечно! Это Марианна подбросила змею в ларец, прекрасно зная, что блеск алмазов ослепит молодую маркграфиню. Что не заметит она змею в ларце, притронется к драгоценности, а змея и укусит ее за руку, как раз между большим и указательным пальцами. Это она надеялась, что, избавившись от соперницы, вернет любовь Хендрика. Но каково же было ей обнаружить, что Агнес жива?!

Это она, Марианна, спустила тетиву арбалета и промахнулась как любая придворная дама, не знакомая с искусством стрельбы из боевого оружия. Это она подошла к столу, пока все толпились вокруг трона Изабеллы, и взяла гроздь винограда. Это она отравила самое красивое яблоко, которое лежало в вазе перед блюдами для маркграфа и маркграфини…

Я опять откинулась на подушки. Нет, не получалось… Как Марианне удалось бы отравить яблоко, если за тем же столом сидел Магнус и пожирал свиную ногу? Он бы заметил. А может, и нет, если хлебал вино из носика кувшина.

Дождь шептал за окном монотонную колыбельную песню. В камине потрескивали поленья. Гунда почмокала во сне и затихла.

И я опять уселась на ложе, осененная догадкой: Гунда говорила, что, по традиции, маркграф после брачной ночи надевает на голову молодой жене алмазный венец. Почему же Агнес сама достала его из ларца, а не Хендрик?

Я усмехнулась: Гунда и та не утерпела, заглянула под крышку шкатулки, чтобы полюбоваться сокровищем. Как же могла устоять от такого соблазна Агнес? И представилось мне, как ранним утром пробудилась молодая маркграфиня на розовом ложе, оглянулась на спящего рядом Хендрика, тихонько соскользнула на пол, подошла к ларцу и откинула крышку. И засиял венец алмазными всполохами, и заблестели ее глаза, и дотронулась она до короны. И почувствовала на правой руке легкий укол…

Интересно, как целовал Агнес Хендрик? Так же, как и меня в рыцарском зале?

И стало мне почему-то обидно, что Агнес досталась целая ночь волшебных поцелуев. И уткнулась я в подушку, и горько заплакала, сама удивляясь, откуда у меня столько слез, если я уже их все пролила по дороге в Грюнштайн.

И дождь шумел за окном, вместе со мной оплакивая вытоптанные виноградники, пропавшего Шарльперо, заблудившегося Блума, покинутую Аньес. И винила я во всех несчастьях маркграфа Хендрика, суля ему безвременную смерть и адские муки.

Да, суля ему смерть…

И перестала я внезапно плакать, осененная догадкой: если алмазную корону должен был надеть на голову молодой маркграфини сам Хендрик, то змея предназначалась для него. Марианна положила ее в ларец, чтобы убить маркграфа! Марианна стреляла из арбалета в Хендрика, и по счастливой случайности попала в колпак! И отравленное яблоко было приготовлено для него!

Я подскочила, как ужаленная: надо предупредить Хендрика. Пусть прикажет схватить Марианну, иначе следующая попытка может увенчаться успехом.

И я опять опустилась на подушки: не было выхода из опочивальни. Старуха заперла все двери и дверцы на замки, да еще наложила засовы.

Я лежала и таращила глаза в темноту. И услышала легкий скрип, будто царапнуло чем-то острым по деревяшке. И услышала я едва слышный призыв о помощи:

— Мьяу…

— Шарльперо! — Я закусила кулак, чтобы не разбудить старуху. Гунда всхрапнула и затихла.

Тихонько соскользнув на пол, я подобралась к камину.

— Мья-я-яу, — раздался жалобный стон за стеной.

— Ш-ш-ш, — приложила я палец к губам, как будто кот мог понять меня.

И догадалась я, как Марианна пробралась в розовую опочивальню. Кроме потайной дверки, что вела в соседнюю комнату, за стеной имелся еще один ход. Забытый ход, о котором не знали ни маркграф, ни Гунда. А Марианна знала.

Я шарила рукой по выпуклому узору деревянной панели и не находила ничего подходящего, что открывало бы потайной ход. В густой тени боковой стенки камина я не различала и собственных пальцев, но слышно было довольное урчание Шарльперо. Бестелесной тенью я скользнула мимо старухи, вынула свечу из шандала и вернулась к поискам.

Но и в свете чадящей свечи не смогла я найти следа дверки. Урчание Шарльперо громче всего было слышно в месте соединения резных деревянных панелей и каминной окантовки. Но не было в том углу какой-либо щели. И легкое постукивание отзывалось глухим звуком монолитной стены. И отчаяние овладело мной, и опустилась я на колени перед камином, и смирилась с мыслью, что не смогу разгадать тайну потайной дверки.

Да, не смогу разгадать…

— Мьяу! — нетерпеливо подал голос Шарльперо, а старуха завозилась в кресле.

Я затаилась, прикрыв ладошкой пламя свечи, и в безнадежном унынии окинула взглядом боковую стенку камина, выложенную из плотно пригнанных каменных блоков. По краю камней шел едва заметный орнамент из виноградных лоз. И показалось мне, что один завиток лозы чуть грязнее других. Будто дотрагивались до него испачканным в золе пальцем.

И дотронулась я до завитка, и нажала на него. И случилось чудо: камин дрогнул и уехал в стену. Передо мной чернел зев потайного хода.

Рыжий кот, задрав хвост трубой, гордо вышел из тьмы и доверчиво ткнулся лбом в колено. Я потрепала его за ухом. Шарльперо заурчал на всю комнату.

— Ш-ш-ш… — сказала я и оглянулась на старуху. Но Гунда сладко посапывала под мерный шум дождя.

Я погладила его вытянутую дугой спину, а кот игриво махнул хвостом и скакнул обратно в черный проем тайного коридора.

— Шарльперо! — возмутилась я, но из темноты донеслось призывное «мьяу». — Китя-китя-китя… — с опаской сунула я голову с проем. — Китя-китя-китя… — вошла я под низкий свод тайного коридора.

Под ногой чуть притопился кирпич, и глыба камина бесшумно вернулась на место. Я оказалась в западне.

— Мьяу, — донеслось из темноты.

И я двинулась вперед бесплотным привидением, в одной исподней сорочке, босиком, с жалким огарком в руке. Сердце сжималось от страха и любопытства. Так вот каким путем попала Марианна в опочивальню…

Впереди светилось пятнышко света. Шарльперо пересек его и бодрой рысью растворился во тьме. Похоже, что кот знал потайной ход, как свои пять пальцев… пять когтей. Я же осторожно приблизилась к лучу света и обнаружила в стене небольшое отверстие. Приподнявшись на носочках, я заглянула в дырочку.

Свет лился из комнаты, главным убранством которого были высокие поставцы. На их полках теснились рукописные книги и свитки. То было хранилище манускриптов, столь же обширное, как и батюшки в кабинетном зале. Свет лился от двух высоких шандалов, что стояли на столе. Раздались шаги, и возле стола появился маркграф. Он листал, держа на весу, толстую книгу. Положил ее и углубился в текст. Сердце мое забилось часто-часто от радости, что он жив, что не удалось Марианне повторить попытку убийства.

— Хендрик… — тихонько позвала я и тотчас зажала ладонью рот в испуге: что будет, если он найдет меня в тайном коридоре, который ведет прямиком к розовой опочивальне? Он и разбираться не станет, а просто убьет меня. Я вспомнила его бешеные глаза и содрогнулась.

Да, вспомнила я…

Маркграф услышал мой голос. Он поднял голову и прислушался. Я стояла ни жива ни мертва. А он опять склонился над фолиантом, перелистнул несколько страниц и впился взглядом в рисунок, вернулся обратно, поводил пальцем по строчкам и очеркнул одну ногтем. Потом взял шандал, подошел к портрету рыцаря, закованного в латы, каких уж сто лет никто не носит. Пламя свечей выхватывало то забрало, то руку в железной перчатке, сжимавшую рукоятку меча, то далекий замок на скале, видневшийся за плечом рыцаря. Хендрик задумчиво потирал подбородок, пока его взгляд не остановился на геральдическом щите. Что он там разглядел, не знаю, но только меланхолию его как рукой сняло, и бросился он вон из зала.

— Мьяу, — сказал Шарльперо, отирая боками мои ноги.

И стало мне интересно, что такое рассмотрел маркграф на картине, что убежал, сломя голову?

Я пошарила ладонью по стене в надежде отыскать потайной рычаг, который открыл бы дверцу, но под пальцами были только холодные камни да слежавшаяся пыль. Свет в комнате качнулся, будто пламя свечей потревожили порывы ветра. И я опять приникла к глазку. Мимо проскользнула тень и приблизилась к столу. В свете шандала мне прекрасно была видна тщедушная фигура в черной рясе.

— Так-так-так, — проговорил отец Бонифаций, склоняясь над книгой. — Что тут у нас? Ага. «Умозрительные рассуждения о сущности вопроса»… Гм-м… Гм-м… Господи, и чего только не понапишут… Ересь какая… Ага. Вот… «Три символа счастья: ложе, корона, жена…» Тьфу, опять о плотском… «Розовый цвет — погибель твоя…» Хи-хи-хи… Бред какой-то… «Белая дева — за блуд наказание»… Ну-ну… Э-э-э… А это что такое? Ага… Вот… Ногтем отмечено: «Три символа смерти: яблоко, змий и стрела»… Яблоко, змий и стрела? Уже интересно…

Он почесал тонзуру, опять склонился над книгой и стал листать страницы, бормоча под нос. Мне так хотелось расслышать, что же он там бормочет, что я вся распласталась по камням, приникнув к отверстию глазом. Под правой ладонью что-то щелкнуло, часть стены стремительно ухнула вниз, и я чуть не вывалилась в комнату, с трудом удержавшись руками за шершавые камни.

Отец Бонифаций в задумчивости вскинул голову и уперся взглядом в открывшийся провал. Нижняя губа у него отвисла, глаза полезли на лоб. Он покрылся мертвенной бледностью и, кажется, обмочился. Опять раздался щелкающий звук, и стена вернулась на место, разделив нас.

— А-а-а!!! — заорал святой отец и опрометью бросился вон из комнаты. Что он там бормотал о «белой даме — за блуд наказание»? И что такое ему показалось «уже интересным»?

Как я ни пыталась найти потайную пружину, мне так и не удалось открыть дверь еще раз. Лишь стерла все ладони.

— Мьяу! — нетерпеливо тронул лапой Шарльперо подол исподней сорочки и потрусил по коридору, задрав хвост штандартом.

Я двинулась за ним, освещая пусть зыбким светом огарка. У разветвления кот остановился, подождал меня и уверенно направился в правый рукав потайного хода.

— Скотина он, самая настоящая скотина, — всхлипнул рядом женский голос, и я остановилась.

Звук шел из медной трубочки, которая торчала из стены. Я затаила дыхание и прислушалась.

— Конечно, скотина, — согласился другой голос. Судя по тембру, он принадлежал женщине в годах.

— Жирная, вонючая, хитрая скотина… Господи, как же я устала от его хамства!.. И эти сплошные тайны… Ну скажи, почему он до сих пор не обвенчался со мной? Я что — уродина какая-нибудь? Или простолюдинка? Или репутация моя низка?

— Конечно, нет…

— А почему же он тайно приходит ко мне? Кричит на весь замок, что на охоту, а сам по лестнице для прислуги в мою опочивальню! Он просто трус и ублюдок!

— Конечно, трус и ублюдок…

— И пьет, как скотина… Вся их семейка такая. Я же помню, какие пьяные истерики закатывала его сестрица! Ее даже заточили в башню. Она была сумасшедшей…

— Нет, она не была сумасшедшей. Она была несчастной женщиной…

— Что ты болтаешь? У нее было столько драгоценностей! Она не могла быть несчастной!

— Конечно, не могла…

— И что проку от него? Другие любовники хотя бы дарят своим возлюбленным подарки в утешение… А он все: подожди, да подожди, будет тебе драгоценность с желтым камнем! Где это видано, чтобы драгоценности были с желтыми камнями?! Янтарь носят только простолюдинки!

— Конечно, простолюдинки…

— И чего ради я терпела эту скотину? Давно бы уж вышла замуж за какого-нибудь достойного человека… Можно подумать, у меня и нет никого! Да если бы я захотела…

Хлопнула дверь и женщина замолчала.

— Катарина, дай что-нибудь пожрать… — послышался очень знакомый мужской голос.

— Ступай, — сказала женщина, — и не болтай со слугами.

— Катарина, я долго буду ждать? — повысил голос Магнус.

— Уже иду…

— Вот так-то лучше… Нет, задери сначала юбку…

Я покраснела и двинулась дальше. Шарльперо деловито трусил впереди, то и дело принюхиваясь к одному ему ведомому запаху.

Глава 19

Год 2005, глубокая ночь

Сухие поленья в камине занялись ровным огнем, и потянуло запахом дыма, уюта, тепла и спокойствия. Я смотрела на оранжевые языки пламени, по-змеиному вкрадчивые и обманчиво нежные, и представляла себе последние минуты жизни Оливии. Такой молодой, богатой и беспечной. Зачем она приехала в Грюнштайн? Зачем назначила встречу бывшему мужу? О чем она собиралась с ним говорить? Почему ее укусила змея? Какое странное совпадение, что в легенде также говорится о смерти молодой хозяйки замка от змеиного яда.

— Какое странное совпадение… Легенда о Грюнштайне… — проговорила я, уставившись немигающим взглядом на оранжевые жала огня.

— Да, вот это и есть самое загадочное в смерти Оливии, — согласился сыщик. — Полиции не пришло в голову связать легенду и сегодняшний день. Они не догадались, что змея — это…

Я ждала продолжения, но он замолчал. Впрочем, я была с ним согласна. Да, действительно странно, что Оливия умерла от ядовитого укуса, как в легенде.

— Анри, ты веришь в легенды?

Он не ответил, и я повернула голову, чтобы взглянуть на него. И смутилась. Было что-то в тенях на его лице такое печальное, будто стоял он на пороге, за которым начиналась Великая Скорбь, будто готовился он шагнуть туда и знал, что нет дороги назад, и будто уповал он на соломинку, а той соломинкой была я. Вот такими странными показались мне тени на его лице. Я смутилась.

— Легенды лгут, — проговорил он, и был его голос безжизненным, как шелест осенних листьев. — Легенды — это красивые одежды для уродливой жизни… В них — любовь, верность, отвага… А здесь — ненависть, предательство и трусость. Люди слагают легенды, чтобы оправдать себя, свое время… Но все же в каждой легенде есть рациональное зерно. Его надо уметь найти. Я тебе сейчас кое-что покажу.

Он подошел к одному из книжных шкафов и вынул толстенную книгу в старом кожаном переплете с медными застежками, бережно положил ее на стол и раскрыл на середине. Между пожелтевшими листами была заложена шелковая лента, выцветшая и ветхая от времени.

— Что это?

— Эту книгу написал неизвестный придворный мудрец на заре второго тысячелетия, году, эдак, в тысяча триста пятидесятом. Он описал историю Грюнштайна в стихах, начиная с его основания. Изложил биографии первых маркграфов, присовокупив многозначительные пророчества. Называется сей труд: «Умозрительные рассуждения о сущности вопроса».

Я всматривалась в готические буковки, в красивую виньетку, с которой начинался текст на странице, пыталась вчитаться в смысл слов, но ничего не понимала. Старофранцузский язык, догадалась я и уважительно посмотрела на Анри: не часть встретишь столь эрудированного сыщика.

— Вот, здесь, — он возил пальцем по строчкам. — «Три символа счастья: ложе, корона, жена. Розовый цвет — погибель твоя…» Нет, не то… «Белая дева — за блуд наказание»… Опять не то… А, вот! «Три символа смерти: яблоко, змий и стрела».

Он вопросительно воззрился на меня.

— Змея?! — догадалась я.

Он кивнул и опять уставился, будто ожидая продолжения. Но я не знала, что еще сказать. Про «розовый цвет» и «белую деву» ничего в легенде о Грюнштайне не говорилось.

Сыщик не дождался ответа и с досадой кивнул в сторону одной из стен.

— А теперь посмотри на эту картину.

Я взяла тяжелый подсвечник и поднесла его к старинной доске, что висела в узком простенке между книжными шкафами. Рыцарь в доспехах с алмазным венцом в левой руке взирал на меня с полнейшим равнодушием. Я пожала плечами, потому что никакой связи с книгой не уловила.

— Вот здесь, на геральдическом щите, что нарисовано? — он отобрал у меня шандал и поднес свет к левому углу картины.

Я долго всматривалась в загадочные значки на треугольном щите, украшенном завитушками. В полутьме, без очков я чувствовала себя полуслепой курицей.

— Э-э-э… Вижу кружочек, палочку и волнистую линию. Что это?

— Это не «кружочек, палочка и волнистая линия», — передразнил он. — А яблоко, стрела и змея в трех геральдических полях. Понятно?

— Да… То есть нет.

Он вернулся к столу, поставил подсвечник и захлопнул фолиант. Поднялось облачко книжной пыли, щелкнули медные застежки.

— Оливия умерла от укуса змеи, — устало сказал он. — Сегодня в рыцарском зале ты выпустила арбалетную стрелу. Что следующее в логическом ряду?

— Яблоко? — ахнула я.

Да, какое странное совпадение. Змея присутствует в двух легендах их четырех: в той, которую я читала в детстве, и в той, которую рассказала Гунда. В истории Варкоча несчастная женщина умирает во время родов, а у папаши Бонифация она продолжает жить и растить сыновей. Гунда сказала, что существует только одна настоящая легенда, а остальные — выдумки досужих писак.

Правильная история говорит о трагической смерти законной жены короля Хендрика от укуса змеи и о прибытии в Грюнштайн похожей на нее девушки. Девушку привез из похода сам король, чтобы выдать за усопшую жену и поймать преступника в ловушку. Он подозревал мачеху и дядю. Так-так-так… Вслед за ней пробирается в замок жених, но погибает в коридорах замка. Его душа превращается Белого Всадника на белом коне.

Девушка оказалась хитрой особой. Она попыталась обольстить безутешного вдовца, затащив его в постель. Но тот отверг ее любовь. Обиженная девица подговорила шута убить короля с помощью отравленного яблока. Хендрик умирает. Через некоторое время у нее рождается наследник — сын короля. Любовница становится хозяйкой Грюнштайна. Она выходит замуж за шута. Мачеха заживо похоронена в монастыре, дядя убит выстрелом из арбалета. Ага…

Ага! У нас имеется смерть законной владелицы Грюнштайна от змеиного укуса. Змея на геральдическом щите — первый символ смерти. Призрак Оливии бродит по замку в поисках обручального кольца. Стрела — второй символ — попала в головной убор девушки на гобелене. Она символизирует дядю, который тоже убит в аллегорическом смысле. Жених в образе Белого Всадника прячется вместе с белой лошадью в темных коридорах Грюнштайна. Теперь должен появиться третий символ смерти — яблоко. Яблоко и король Хендрик. Яблоко должно аллегорически убить короля — владельца Грюнштайна.

— Яблоко должно убить короля! — сообщила я в прозрении. — Все ясно: бывший муж Оливии появляется в замке, и его убивает яблоко!

Я представила себе, как последнему представителю вырождающегося аристократического рода, томному меценату с моноклем в глазу, сваливается на голову здоровенное яблоко из папье-маше, и тот падает, как подкошенный. Бац! Пророчество сбылось! Как хорошо, что я так и не стану хозяйкой Грюнштайна, а то пришлось бы испытать все прелести напророченных ужасов.

Сыщик недобро усмехнулся и кивнул головой.

— Вот-вот. Яблоко. Оно у тебя в сумочке? — его голос источал ядовитый сарказм.

— М-м-м… Нет… в сумочке у меня кошелек, расческа, косметичка, паспорт, билет на самолет, т… — я чуть не произнесла роковое слово «Титул», но вовремя прикусила язык. — Никакого яблока нет. Была конфетка, но я ее уже съела. А почему у меня в сумочке должно быть яблоко? Ты смеешься надо мной, да?

Анри наклонился и легонько тряхнул меня за плечи. Я испугалась. У него было такое лицо, будто он готов был задушить меня. Кожа на скулах натянулась, губы плотно сжались и подрагивали, а на висках пульсировала жилка. И холодное бешенство в глазах. И говорил он, почти не разжимая губ, цедил хриплым шепотом:

— Ты хочешь сказать, что появилась здесь случайно?! Ты — хорошая актриса, я почти поверил тебе. Вот только я заметил, как ты удивилась, услышав имя Блума. Ты что, не знала, что он был любовников Оливии? Говори, ты знаешь Блума? Он твой сообщник? Ты спишь с ним? Ну!

Он тряс меня, как осинку, в глазах все плясало, и клацали зубы. Я мычала, отрицательно крутила головой и силилась вырваться из его цепких пальцев.

— Отпусти меня! — взмолилась я. — Я не сплю ни с каким Блумом! Да, я оказалась здесь случайно! Да если бы не эти несчастные пятьсот франков, я бы давно улетела домой!

— Ты лжешь! Ты любишь его?! Признавайся!.. Какие пятьсот франков? — он отпустил мои плечи и отшатнулся. — Тебе заплатили пятьсот франков? Ты — шлюха?!

Анри брезгливо отер ладони о комбинезон.

— Я — кто?! — у меня даже голос сел и в нем появились каркающие интонации, как у Гунды.

Слезы обиды и унижения навернулись на глаза, и я расплакалась, совсем позабыв, что дала слово больше не лить слез. Уткнулась лбом в скрещенные на столе руки и разрыдалась, как в детстве, со всхлипами и причитаниями:

— Господи, когда же будет рассвет? Как мне все надоело! Я не шлюха! Я хочу домой! Я устала от этих привидений и тайн! Мне осточертели легенды и замки! Я не хочу никаких денег, Багамских островов, пальм и мачо с гитарами. Да пропади они все пропадом — эти яблоки и змеи! Что ты пристал ко мне со своими глупостями? Ты же сыщик, вот и ищи их. А я не виновата… Господи, когда же наступит рассвет?

Я размазывала по щекам слезы, шмыгала носом и была готова отдать все на свете, лишь бы повернуть время вспять, очутиться в том дне, когда Магнус был еще жив, а желтый конверт из Швейцарии лежал на столе. Я бы вручила его своему начальнику и отказалась бы от щедрого подарка. Я бы хлопнула дверью, уволившись по собственному желанию, и не знала бы больше никаких забот.

— Ольга, прости меня, — мужская ладонь легла на сотрясаемое от спазматических рыданий плечо.

— Пристал тут ко мне… «сыщик» называется, не знаю я никакого Блума, и Оливию твою не знаю… алиби у меня… — бурчала я под нос.

— Прости, Ольга… Зря я так…

Мужская ладонь примиряющим жестом протягивала шейный платок. Я с удовольствием воспользовалась платком, высморкав нос. За последние сутки я пролила столько слез, сколько не приходилось плакать за всю жизнь. Ну что за несчастье такое?! А ведь я так радовалась, когда летела в Швейцарию, столько было надежд и ожиданий. Эх, горе горькое…

Его пальцы откинули прядь моих волос с лица, провели по влажной щеке с непонятной нежностью, и голос потеплел:

— Ты же видишь, какие тут дела творятся. Вокруг смерти Оливии столько непонятного. Зачем она сюда приехала? Почему нельзя было встретиться в городе? О чем хотела поговорить? Почему ее укусила змея? Медноголовки редко встречаются. И надо было очень постараться, чтобы укус пришелся в руку. Вот тут — между большим и указательным пальцами.

Он рассматривал мою ладонь с таким видом, будто мысли его были далеко-далеко. Сыщик тяжело вздохнул, и мне стало жаль его: интуиция подсказывала, что Оливию он знал при жизни и что расследует это дело в личных интересах. Может быть, он тайно любил эту молодую, красивую, богатую женщину?

— Оливия была изнеженной городской женщиной. Дальше парижских бутиков и казино она не выезжала. Чего ради ее понесло сюда? — он сжал мои пальцы и думал о чем-то невеселом.

«Э-э-э, нет, — подумалось мне. — Анри вовсе не любил ее тайно. Им движет другое чувство. Может быть, он знает ее бывшего мужа, может быть, они друзья? А что ж, почему бы и нет? Может быть, бывший муж Оливии когда-то спас ему жизнь? Или принял участие в его судьбе иными способом? Может быть, Анри — приличный человек и хочет помочь в расследовании, не доверяя выводам полиции?»

Я поняла его болезненное отношение к любовной связи Оливии и Блума. И я простила его вспыльчивость. И улыбнулась ему.

— Ты устала, Ольга, понимаю, — он все еще сжимал мои пальцы. — Пойдем, я отведу тебя в опочивальню. Поспи немного. А утром посажу тебя на поезд, и ты уедешь домой. И забудешь эту ночь, как кошмарный сон.

Да, сон бы мне не помешал. Если только удастся заснуть. Но вот что странно: сердце болезненно сжалось, осознав, что завтра я покину Грюнштайн, сяду на поезд и уеду. Самолет унесет меня в Россию, и я забуду эту ночь, как кошмарный сон… Мне не хотелось уезжать. Мне не хотелось возвращаться в тихую заводь прежней жизни. Мне было жаль расставаться с призраками… Как столетняя старуха, я поднялась и шаркающей походкой направилась к двери. Но Анри придержал меня.

— Так что там за история с пятидесятью франками?

Я устало вздохнула и проворчала:

— Мне вернули пятьсот франков, переплаченных за гостиницу. Номер, который я забронировала, был занят. Свободной оказалась только одна комната, маленькая, у аварийного выхода, — получилось очень даже правдоподобно, имена Варкоча и Блума не были произнесены, и я воспряла духом:

— Да. Вот такая история. У меня оказались лишние пятьсот франков, и я решила съездить в Грюнштайн. Знала бы — ни за что бы не поехала. Теперь — ни денег, ни сумочки, одни неприятности…

— Все равно бы приехала…

Он притянул меня к себе, так что я оказалась у него между колен, провел тыльной стороной ладони по щеке и вдруг впился в губы так, что перехватило дыхание.

Ах, я и не знала, что поцелуй бывает таким нежным и жестоким, жадным и ласковым. Я не знала, что от таких поцелуев голова идет кругом, сердце рвется из груди, колени подгибаются и сладкая истома накатывает кипящей волной. Все прежние поцелуи, пережитые в иной жизни, — влажные и безвкусные, настойчивые и бесцеремонные — ни в какое сравнение не могли идти с тем, что испытала я в библиотеке. Ах, я и не знала, что мужская рука на груди может быть чем-то еще, кроме клещей.

Его губы притронулись к выемке на шее, скользнули к мочке уха и опять приникли в моему рту. Ах, я таяла восковой свечой, я упивалась незнакомыми ощущениями, я жаждала еще и еще. Мои руки оказались на его шее, и я стряхнула старую кепку, которую он носил козырьком назад, и запустила пальцы в длинные завитки волос на затылке. И я погрузилась в пенящие воды сладкого желания.

Мне показалось, что резкий порыв ветра коснулся щеки и качнул тени. Я приоткрыла глаза, и будто сквозь туман проступило странное видение. Мне показалось, что часть стены рядом с мордой кабана опустилась вниз, и в черном проеме застыла белая фигурка, раскинув руки в стороны, подобно распятому Христу. Через миг стена вернулась на место, скрыв призрак. Пламя свечей дернулось, как от сквозняка, и два огонька из пяти погасли. От фитильков поднялись две тонкие струйки дыма.

— Что. Это. Было? — выдохнула я.

— А? — спросил Анри, отрываясь от моей шеи и вынимая руки из-под свитера.

— Что. Это. Было? — силилась я вздохнуть.

— Ольга, что с тобой?

— Там. Было. Оно.

Анри обернулся. Морда кабана пялилась на нас костяными пуговицами.

— Что случилось?

Я глотала ртом воздух и таращила глаза. В голове крутилась фраза: «Белая дама — за блуд наказание». Вот так нас и настигает возмездие. А ведь я готова была отдаться прямо на столе мужчине, с которым встретилась несколько часов назад! Боже мой, я уже расстегивала пуговицы его рубашки и с упоением ощущала его ладони в чашечках лифчика! Я уже намеревалась стянуть свитер через голову и подставить его губам набухшие соски! Ах, как мне хотелось отдаться ему на столе!.. Блуд, форменный блуд… Стыд-то какой! Вот и не верь после этого пророчествам «Умозрительных рассуждений»!

Анри отстранил меня, нехотя подошел к стене и провел ладонью по камням. Старая кладка выглядела монолитом, ни щелочки, ни стыка. Только в одном месте, чуть выше головы, было небольшое углубление, будто каменщик неплотно пригнал два камня.

— Ну, что ты увидела на этот раз? — он смотрел на меня с жалостью и недовольством, так смотрят на детей-врунишек, на двоечников-фантазеров.

Я взяла себя в руки, несколько раз глубоко вздохнула и постаралась произнести как можно более отчетливо:

— «Белая дева — за блуд наказание», — мои зубы непроизвольно щелкнули.

— Понимаю, — он мрачно усмехнулся. — Я тебе неприятен… Ладно, больше не буду, прости.

Я в растерянности похлопала ресницами: он не поверил пророчеству!

— Дева, белая, раскинув руки, вот так, — я показала, как она стояла. — Оливия после смерти. Обручальное кольцо. Надо ей вернуть.

— О, господи, Ольга, ты что, веришь в привидения?

— Э-э-э, — открыла я рот. — Теперь — да. Ты же сам нашел кляксу стеарина в коридоре. Ты же сам сказал, что оно живое… И здесь фигура в белом. Сквозняк… вон — две свечи погасли.

Анри хмыкнул и покачал головой. Впрочем, я уже и сама сомневалась в реальности видения. Без очков, в угаре швейцарской страсти, мне все могло привидеться.

— Ну разве можно быть такой доверчивой?! Весь пол в коридоре заляпан кляксами стеарина. Раз в месяц Гунда водит экскурсантов по замку. Для экзотики они пользуются свечами.

Вот так. Он меня разыграл. А я ему и поверила. Лицо горело от стыда. Пыльная морда кабана нагло скалила клыки и принюхивалась широким пятаком. Я провела пальцами по жесткой щетине, и одна костяная пуговица выпала из глазницы. Кабан окривел. Я наклонилась, чтобы поднять глаз, над головой что-то просвистело и с мягким чмоканьем вонзилось в кабанью щеку.

— Ложись! — гаркнул сыщик и навалился на меня сверху.

Глава 20

Год 2005, все еще ночь

— Ты что, с ума сошел?

Я приподняла голову и потрогала лоб. С правой стороны саднило, до зарождающейся шишки было больно дотронуться.

— Ш-ш-ш…

Анри все еще находился сверху, завитки его волос щекотали щеку. Однако похоти в нем не ощущалось, а скорее, настороженность охотника в засаде. Он чутко прислушивался. И я напрягла слух, но ничего, кроме потрескивания углей в камине, не услышала. В замке было тихо, как на кладбище. Сыщик, наконец, приподнялся и уселся на пол, выпустим меня из плена.

Анри прислонился спиной к стене и с силой потер лицо ладонями. А когда отнял их, мне показалось, что он постарел лет на десять. Глубокие тени залегли в глазницах, у переносицы и от крыльев носа.

С кряхтеньем я подтянула колени и последовала его примеру, уселась на пол и оперлась затылком на камни стены. Задрав голову, я посмотрела на морду кабана. Из его скулы торчала палочка с тремя короткими перышками. Такая же палочка испортила гобелен в рыцарском зале. Ну и как я теперь продам папаше Бонифацию испорченного кабана? Взяли, понимаете ли, моду из арбалета стрелять…

— Ой, — сказала я и прихлопнула рот ладонью.

От копчика к затылку поползли мурашки, а волосы, похоже, встали дыбом. Это что ж такое? Это кто ж тут стреляет из арбалета? Волна ужаса накрыла меня с головой. Сердце остановилось и ухнуло в пятки. Я догадалась: Белый Всадник на белом коне вышел на охоту.

Я представила, как по темным коридорам замка мчится кавалькада прозрачных охотников. Над головами всадников развиваются хвостатые вымпелы, копыта коней бесшумно высекают искры, а рядом летит свора таких же фантомных гончих. Загонщики неслышно трубят в рога, собаки вскидывают узкие морды, с их клыков капает слюна. Охотники натягивают тетиву арбалетов, вкладывают стрелы и прицеливаются. Сейчас они настигнут добычу: набитого опилками кабана… Ой, а если бы я не нагнулась, они бы настигли меня!

— Господи, когда же наступит рассвет?! — взмолилась я. — Анри, давай отсюда уйдем. Я больше не могу… Давай уйдем куда-нибудь…

— Я отведу тебя к Гунде, — он чуть повернул голову, и мне показалось, что у него глаза мертвеца — безжизненные и равнодушные. — Я отведу тебя к Гунде, и ты сможешь уехать на все четыре стороны. Но только скажи: зачем тебе это надо?

— Как зачем? Мне страшно…

— Чем он тебя напугал?

— Как чем? Смертью…

— Он пригрозил убить тебя, если ты не выполнишь задание?

— А? — я не могла взять в толк, чего он от меня добивался. — Ну да… Вот она — смерть… торчит из кабана. А если бы я не нагнулась?..

Меня передернуло. А он придвинулся, схватил за кисти рук и впился в лицо горящими адским огнем глазами.

— Ольга, обещаю, я не выдам тебя полиции, но только скажи мне правду: он шантажировал тебя? У тебя не было выхода?

— Куда?

— Что — куда?

— Куда не было выхода?

Я запуталась окончательно: при чем тут полиция и шантаж?

Он оторопело посмотрел на меня. Похоже, что и у сыщиков бывают трудности с мышлением. Несколько раз глубоко вздохнул и уже спокойным голосом сказал:

— Ольга, замок продан. Я не имею к нему никакого отношения. Скажи, чего он добивается? Зачем весь этот цирк с привидениями?.. Впрочем, вряд ли ты это знаешь… Он просто использует тебя…

Я задумалась, как бы ему так объяснить, что привидения — это временное явление. Надо просто дождаться рассвета. Белый Всадник на белом коне и другие призраки вышли на охоту. У них, наверное, начался охотничий сезон на кабанов. А мы с ним подвернулись под горячую руку. Надо просто дождаться рассвета. Все призраки с рассветом исчезнут.

— Понимаешь, Анри, Белый Всадник вышел на охоту…

— Так, понимаю, у него седые волосы.

— Ну да! — обрадовалась я. — Он возглавляет кавалькаду. По ночам они мчатся по темным коридорам замка. Над их головами развиваются хвостатые вымпелы…

Сыщик не дослушал меня. Он сжал голову ладонями и простонал:

— Прошу тебя, не смейся надо мной… Мне и так плохо…

Я замолчала. Сердце разрывалось от жалости. Я погладила его руку. Он сжал мои пальцы и приложил ладонью к щеке. От проступившей за ночь щетины стало щекотно.

— Ольга, ты хоть понимаешь, во что ты влипла? — он говорил едва слышно, мне приходилось напрягать слух, чтобы уловить слова. — Ольга, он же подставил тебя. Когда он меня убьет, здесь останется полно твоих отпечатков пальцев. Тебя посадят.

— Не бойся, он тебя не убьет.

Мне хотелось прижать его голову к груди и баюкать, как маленького ребенка. Нет, мне хотелось прижать его к груди и почувствовать его губы на сосках. Я покраснела от таких мыслей.

— Мне бы тоже хотелось так думать, — он усмехнулся. — Но скажи, Ольга, как ты с ним связываешься? Я не нашел в твоем лифчике микрофона. Где ты его прячешь?

— Микрофона? Какого микрофона?

Так он искал в лифчике микрофон? Он ласкал мою грудь, а сам прощупывал швы? Он целовал меня, чтобы отвлечь внимание? Он ТАК целовал меня, а сам думал о проводках и антенне? Он считал меня шлюхой с микрофоном?

Так меня еще никто не унижал… Даже Магнус, с его потными, торопливыми руками, с его спущенными подтяжками и громким сопением. Да, он торопился, да, он сопел, как слон, но он не искал в моем нижнем белье микрофонов! Он даже не отвечал на телефонные звонки, когда заваливал на диван. Он мычал от удовольствия и не слышал телефонных звонков. Он любил меня по-своему. И доказал свою любовь посмертным подарком.

Ах, Магнус, Магнус, что же ты наделал?! Это твоими благими намерениями я оказалась в аду, это твой подарок привел к столь унизительным последствиям. Это все из-за тебя! Так знай же: я отказываюсь от твоего подарка. Ты слышишь меня, Магнус?

Я решительно поднялась и отряхнула джинсы. Впрочем, этот жест имел чисто символическое значение. Я вскинула голову, гордо расправила плечи и направилась в Сент-Галлен. Нет, гораздо дальше: в Цюрих, в Женеву, в Москву. По шпалам. Без остановок. Через долины и горы, через города и мосты, без багажа и документов. Такой вот перекати-поле, бездомный, никому ненужный, одинокий пешеход. И только ветер шелестит вдогонку, травы набегают волнами, а луна серебрит дорожку. И я иду по серебряной тропинке все дальше и дальше. И подхожу к девяти ступеням. А те ступени ведут в небо. Стоит лишь оттолкнуться ногами, взмахнуть крыльями, и я полечу птицей туда, где звезды сплетаются в венок и плывут по бездонным водам, тихим и черным.

Из-под ноги выскользнул камушек и покатился вниз, увлекая за собой шорох и шуршание. Щекам было мокро и холодно. Я провела языком по губам и обнаружила соленую влагу. Ночной туман принес соль южных морей, или я опять плакала. Ночной туман принес слезы о теплых волнах океана, о ласковом солнце Багамских островов, не спетых песнях мачо и не пережитой последней любви. Я оплакивала свое одиночество. Мне было жаль призраков Грюнштайна, жаль себя и такого же одинокого сыщика.

Он остался сидеть под мордой кабана, когда я покинула его. С помощью шестого чувства, не иначе, я прошла по темным коридорам замка, не заблудившись и не встретив ни одного призрака. Ноги несли меня мимо колодца, по истертым камням двора, по едва угадываемой между обломками и травами тропинке, пока не оказалась я на девятой степени лестницы, которая вела в никуда.

А он остался сидеть на холодном полу библиотеки и дожидаться смерти. Как это, должно быть, страшно, сидеть и дожидаться? Смерти. Смерть принесет Белый Всадник на крупе белого коня. Ее костлявое лицо покажется из-за спины всадника и ухмыльнется со злорадным смешком. Она поднимет арбалет с натянутой тетивой и легонько поведет косточками указательного пальца, нажимая на спусковой крючок, и стрела вылетит с сухим щелчком…

Но зачем Смерти арбалет, если у нее есть коса? И потом, одна стрела уже была выпущена мной в рыцарском зале. Она попала в треугольный головной убор с вуалью, аллегорически убив изображенную женщину, то есть дядю. Змея, стрела и яблоко. Лимит змей и стрел исчерпан. Все. Теперь должно появиться яблоко. Почему же в кабана попала еще одна стрела, а не яблоко?

Сердце захлестнуло горячей волной страха: я догадалась! Вторая стрела была не из легенды. Вторая стрела была из жизни. Кто-то живой, из плоти и крови, охотился в замке. Он охотился за Анри. Сыщик что-то знал такое, за что его хотели убить. Он что-то знал о смерти Оливии. Он думал, что я связана с этой бандой, что у меня в белье спрятан микрофон, и я помогаю бандитам расправиться с ним. Он говорил о легенде и жизни, о любви и предательстве. Он думал, что я его предала!

Развалины замка громоздились за спиной. Девять ступеней обрывались провалом, на дне которого шумели воды горной реки. Огрызок луны плясал в волнах далеких гор. А на востоке, над крутым изгибом «девятого вала» показалась розовая ленточка рассвета.

— Рассвет… Рассвет!

Я повернулась и бросилась бежать. Я бежала по тропинке, перепрыгивая через обломки, спотыкаясь и падая. Я бежала, моля бога, чтобы с сыщиком ничего не случилось, чтобы он был жив и ждал меня. Но стоило мне забежать в черный коридор замка, как я ослепла и остановилась. Я не знала, куда идти. Шестое чувство исчезло.

Ведя ладонями по шершавым камням стен, я натыкалась то на одну дверь, то на другую. Они открывались с нежным скрипом, предлагая пыльные объятия. В гулких комнатах было темно и мертво. Я брела, словно в кошмарном сне, когда все время попадаешь в одно и то же место.

Вот и еще одна дверь поддалась под нажимом на изогнутую ручку, за ней простирался коридор, в конце которого маячил свет. Ну наконец-то! Вот и дорога к библиотеке, а там горят свечи в высоком шандале, там оранжевое пламя в камине, и белые искры взрываются маленькими фейерверками. Там сидит на полу все в той же позе Анри и ждет меня. Я шагну в комнату и улыбнусь ему. И я развею все его подозрения…

Я шагнула по коридору, дверь за спиной мягко щелкнула запором, и не было другого пути, как только идти вперед. Я двигалась на свет, а коридор то сужался, то расширялся. Я шла на свет, а свет постепенно отдалялся, то исчезая, то вновь появляясь, то подпрыгивая вверх, то опускаясь вниз, будто кто-то брел впереди, освещая дорогу свечой. Мне захотелось окликнуть его, но внезапный спазм сдавил горло так, что стало трудно дышать. Мне показалось, что впереди плывет маленькая скрюченная фигура, тощая и кривоногая, в шутовском колпаке, который отбрасывал на стены рогатую тень.

Свет мигнул, вспыхнул ярким лучом и исчез. Я осталась в кромешной тьме, среди холодных стен и низкого свода. Где-то далеко капала вода, отдаваясь в ушах погребальным колокольным звоном. А еще между ударами капель мне послышались шаги, будто кто-то нагонял меня сзади. Кто-то большой двигался уверенным шагом, легко ориентируясь в узком коридоре. Монстр надвигался с неотвратимостью локомотива, задевая плечами шершавые камни старинной кладки.

Я заметалась слепым кротом, шаря руками по стенам. Нащупала углубление, вжалась с нишу, затаила дыхание и зажмурилась. Чудовище пронеслось мимо, обдав струей воздуха, в которой смешались запахи бензина, табака и горькой полыни. Я услышала еще пару шагов, потом раздался звук удара. Монстр постоял пару секунд в раздумье, а затем с грохотом повалился. Мне показалось, что стены дрогнули и по коридору прокатилось эхо, отозвавшись в коленях вибрацией.

Эхо давно замерло в глотке замка, а я все еще тряслась мелкой дрожью и не решалась отлепиться от стены. Чудовище молчало и не двигалось. Оно умерло. Вода капала вдалеке похоронным набатом.

Первый шаг дался с большим трудом, второй — чуть легче, а на третьем я наткнулась на тушу монстра. Пальцы нащупали рифленую подошву ботинок, ногу, спину, плечо, длинные лохмы волос. Он лежал ничком, подвернув под себя руки, будто осел кулем, налетев на невидимую преграду. Пальцы нащупали высокий лоб, тонкую переносицу, скулу и подбородок упрямца, поросшие колючей щетиной. От его волос пахло бензином, табаком и дорогим одеколоном.

— Анри, — выдохнула я, борясь с болью в сердце.

Мне хотелось выть и рвать на себе одежду. Мне хотелось рыдать и заходиться в стенаниях. Но не было ни голоса, ни слез, ни сил. Мой сыщик умер, его убила стрела арбалета, выпущенная рукой злодея. Я опоздала…

Не помню, сколько я так сидела, раскачиваясь из стороны в сторону в ритме капающей воды и баюкая его голову на коленях. Не помню. Наверное, не меньше столетия или двух. По прошествии века капли иссякли, на Земле наступила засуха, а в подземелье разлилась тишина. И в этой тишине прозвучал стон.

Анри дернул плечом, двинул рукой и попытался сесть.

— Анри, — вздохнула я и разразилась слезами, уткнувшись носом в воротник его рубашки.

— Ольга, — сказал он. — Ты почему здесь?

— Не знаю, — честно ответила я, а мне и знать-то не хотелось. А только хотелось быть все время здесь, рядом.

— А где мы?

— Не знаю.

— О-о-о… — застонал он, нащупав мою руку и приложил ладонью к собственному лбу. Под ладонью набухала и пульсировала здоровенная шишка. — Ольга, кто меня так?

— Белый Всадник, — ответила я, подумала и добавила не столь уверенно:

— Или его конь…

Анри хмыкнул и затих. Я уткнулась носом в воротник его рубашки и замерла в тихой истоме. Не знаю, сколько мы так просидели, миг или два, но только он шевельнул плечом, заставив меня приподнять голову, и спросил:

— Ольга, зачем ты вернулась? — и голос у него был такой шершавый, неприязненный.

— Затем, что наступил рассвет. А еще за тем, что стрел было две: одна в гобелене, другая — в кабане. Вторая стрела — лишняя.

— Лишняя?

— Ну да! В легенде — только одна стрела, а в жизни — две. Вторая — лишняя, — упрямо повторила я. — Стрелял кто-то живой, из плоти и крови. Он хотел убить тебя, потому что ты знаешь что-то очень важное о смерти Оливии. Расскажи, как умерла Оливия?

— Я говорил уже: она умерла от укуса ядовитой змеи, медноголовки. Экспертиза подтвердила. Это был несчастный случай…

— Ты знал Оливию?

— Знал.

— Ты любил ее? — я с трудом выдавила из себя слова, они никак не хотели произноситься.

— Да… Когда-то я любил ее…

— Ты спал с ней?

— Да… Я спал с ней…

— Ты знал ее мужа?

— Да… — он ответил не сразу, наверное, прикидывал, стоило ли признаваться в грехе прелюбодеяния. Признался. Ну что ж, и на том — спасибо. За откровенность.

Мне расхотелось разгадывать тайну смерти Оливии. Мне стало скучно и холодно, спина и ноги затекли. Надо было выбираться из этого мрачного замка. На земле уже, должно быть, яркий солнечный день, там птички поют, ветерок играет, зеленая травка… А здесь — тьма и тишина, печаль и безвременье. Здесь стынут чувства и замерзает душа, здесь смерть и забвение.

— Ольга, как ты попала в потайной ход?

Я вздрогнула.

— Какой потайной ход?

— Вот в этот, где мы сейчас с тобой сидим.

— А выход из него есть?

— Есть.

Я немного успокоилась.

— Тогда пошли отсюда. У меня ноги замерзли.

Он сильно сжал кисть руки, не давая мне подняться.

— Ты не ответила, как попала сюда.

— Не знаю. В темноте ничего не было видно. Я нащупала дверцу с изогнутой ручкой. Она открылась. Я вошла в коридор. Вдалеке мерцал свет, и я пошла к нему. Думала, там библиотека. Но он потом пропал. Вот. Так и попала.

— Где был свет?

— Впереди. Он держал свечу и куда-то шел.

— Кто держал свечу?

— Шут.

Рука на моем запястье дернулась, будто сыщика пробрала дрожь. Анри долго молчал. А когда я шевельнулась, высвобождаясь, спросил:

— Ты видела его?

— Шута? Да. Такой маленький, кривоногий, в рогатом колпаке.

— Папаша Бонифаций? — тут же последовал другой вопрос.

— Что — папаша Бонифаций? Он же ночью ушел… — фраза вылетела воробьем и превратилась в увесистый булыжник. Я зажмурилась, и булыжник булькнул в черный омут неприязненной тишины.

— Когда он ушел? — пальцы сыщика сдавили руку стальными наручниками.

— Ночью он ушел, когда я заблудилась и ночевала в расселине на охапке прошлогодней соломы. Он шел мимо с фонариком. Я узнала его по голосу.

— С кем он говорил?

Анри спросил быстро, и я ответила также не задумываясь:

— С Блумом… Ой!

— Откуда ты знаешь Блума?

Тут уж я призвала на помощь все свою смекалку:

— Он был вместе с папашей Бонифацием. Мы познакомились у кассы в Сент-Галлене. Там все говорили на рето-романском, и я ничего…

— Знаю, знаю… — оборвал меня Анри, и я замолчала, воспряв духом: тайну знакомства с юридической конторой «Варкоч и сын» удалось сохранить. — О чем они говорили?

— О погоде. — Я дала себе слово не болтать лишнего.

— Что — о погоде?

— Ну, что пошел дождь, а идти еще далеко.

— Что еще?

— Все. Они прошли мимо.

— Почему ты не попросила их о помощи, если заблудилась?

— Мне показалось, что это сон… Они так быстро прошли мимо… — Мне и сейчас все путешествие в Швейцарию казалось кошмарным сном.

— Почему ты не сказала сразу, что знаешь Блума?

Я задумалась, но ничего дельного на ум не приходило. Пришлось многозначительно пожать плечами:

— Тебе не понять…

— Ну что, что в нем такого, что женщины виснут на нем?! — в его голосе звучала боль.

Анри, видимо, все еще не мог простить Оливии, что она предпочла ему Блума. Мне тоже было не понять, что такого в компаньоне Варкоча нашли сначала Оливия, а затем мадам Грюнштайн? А как быстро Блум забыл несчастную Оливию? Не прошло и трех месяцев со дня ее смерти, а он уже совокуплялся с Беллой на письменном столе! С женщиной, которая годилась ему в матери! Какой безнравственный молодой человек! Я разделяла негодование отвергнутого любовника. Отвергнутого любовника! Как же я сразу не догадалась, что это Анри убил Оливию. Из ревности.

Да, точно, так все и было: Оливия изменяла мужу направо и налево. Но тот относился к этому снисходительно (может быть, он был «голубым», этот последний представитель вырождающегося аристократического рода?). Сначала она спала с Анри, и тот любил ее беззаветно. Но Оливия не собиралась расставаться с богатым супругом. Ее устраивала игра чувствами, ей нравилось сидеть возле себя возлюбленного и преданного мужчину (тут я возненавидела Оливию всей душой). Анри же не желал продолжать двусмысленную связь и настаивал на разводе, ревновал и преследовал ее. Оливии это быстро наскучило, и она отвергла его любовь, предпочтя необременительные отношения с послушным и недалеким Блумом. А тут как раз «голубой» муж согласился на развод. И тогда Анри решил вернуть любовь. Он пригласил Оливию в Грюнштайн, в место уединенное и безлюдное. Она согласилась приехать, но для безопасности попросила бывшего мужа составить ей компанию. Муж задержался из-за проколотого колеса. В Грюнштайне встретились двое: Оливия и Анри. Он уговаривал ее вернуться, молил, настаивал, требовал. Она смеялась ему в лицо. Тогда Анри заметил среди обломков мирно спящую змею. Решение пришло молниеносно. Он схватил жестокую возлюбленную в охапку и поднес ее руку к змее. Оливия умерла почти мгновенно. Когда приехал ее бывший муж, тело уже закоченело.

Я отерла горячий пот, стекавший по виску, и проговорила:

— Анри, я не выдам тебя полиции, но только скажи правду: это ты убил Оливию?

— Я? Нет… я не убивал Оливию…

Я не видела его лицо во тьме, но голос звучал так устало-равнодушно, что было ясно: Анри не убивал Оливию.

Кап-кап, звенели капли водяными часами, отсчитывая минуты и века. Кап-кап, затекали они холодом в уши. Как невыносимо было сидеть и ждать смерти. Смерти от руки шута. Почему шута? Я подскочила как ужаленная и затрясла сыщика:

— Анри, скажи, Оливию убил шут? Маленький кривоногий человечек в костюме шута? Ты был здесь, когда он ее убивал? Ты видел его? Теперь он хочет убить и тебя? Ты знаешь, кто был в костюме шута?

Он отстранился и спросил:

— Ольга, ты слышала легенду Грюнштайна?

— Да, конечно! Гунда рассказала мне правильную легенду!

— В легенде есть действующее лицо — шут…

— Да, я помню, но это же легенда! В жизни не бывает шутов, ну, только в театре, или маскарад…

— Ольга, в «Умозрительных рассуждениях» есть пророчество, что утерянное сокровище будет найдено, когда владелец Грюнштайна падет от руки шута. Ольга, похоже, что здесь ищут какое-то сокровище.

Он не сказал, какое сокровище, но я догадалась и сама:

— Алмазную корону? Здесь ищут алмазную корону?!

— Корону? Почему корону? — мне показалось, что он пожал плечами. — Алмазный венец никуда и не терялся. Он уже с полвека лежит под стеклом в Музее истории Швейцарской Конфедерации. Это национальная реликвия…

Вот те раз! А что ж месье Варкоч уверял, что короны не существует в природе? Обманул? Какие странные швейцарские юристы: делают тайну из того, что всем известно!

Анри притянул меня ближе и зашептал в самое ухо:

— Ольга, скажи мне правду, ты работаешь с ним? Поверь мне, девочка: ему не нужны свидетели. Он же убьет и тебя…

Вот тут-то до меня и дошел весь ужас пророчества: утерянное сокровище будет найдено, когда владелец Грюнштайна падет от руки шута. Он сказал, владелец Грюнштайна? Падет от руки шута? Я паду от руки шута? Белая лавина ужаса обрушилась и придавила к камням.

— Ольга, уезжай… Я не хочу, чтобы тебя убили. Пойдем, я отведу тебя к Гунде.

Сыщик с трудом поднялся и потянул меня за руку. Ватные ноги не слушались, мне пришлось привалиться к нему. Зубы выбивали непрерывную дробь. Анри чиркнул спичкой, и в ярком свете заплясали мохнатые тени. Оранжевые лепесток осветил полукруглый свод, низко опускавшийся в одном месте. Сыщик потрогал лоб, на котором отчетливо выделялась хорошая шишка, и с досадой поморщился. Спичка погасла, тьма поглотила нас.

— Нам в ту сторону.

Он взял меня за руку и двинулся по тоннелю, осторожно ощупывая низкие своды. Анри зажигал спичку, вглядывался в черный зев коридора, и мы делали с десяток шагов в абсолютном космосе. На восьмой спичке нам повезло: Анри приметил прекрасно сохранившийся, почти неиспользованный антикварный факел. На пятой спичке он загорелся багровым коптящим пламенем. Идти стало веселей.

Мы шли и шли, а коридор все не кончался. На пути стали попадаться ответвления. Анри выбирал правый тоннель, с каждым разом тратя на раздумья все больше и больше времени. Стены все сужались и сужались, а свод нависал все ниже и ниже. Кое-где из стен торчали трубочки позеленевшей меди непонятного предназначения. В одной из ниш нас озадачил большой рычаг, торчавший из пола. Все попытки Анри сдвинуть его окончились неудачей. Старинный механизм был мертв. Несколько раз нам попадались полукруглые дверки, запертые на изъеденные ржавчиной засовы. Я чуть не скончалась от страха, разглядев за зарешеченным окошечком прикованный человеческий скелет.

Мы шли и шли, плутая в чреве старинного замка, и тени бежали впереди нас. Анри все больше и больше хмурился и с тревогой поглядывал на антикварный факел, который выбивался из последних сил, освещая заросшие девственной пылью камни. Мне показалось, что мы уже раза три, не меньше, обошли весь замок по кругу.

Глава 21

Год 1428, ночь

Коридор сузился, ответвления то и дело попадались на пути, но Шарльперо стремительно бежал вперед. Его рыжий хвост с белым кончиком победно колыхался, указывая направление. Где-то капала вода, то протекали стены или кровля старого замка. Но не было слышно дождя, поливавшего Грюнштайн из небесной лейки. В тишине потайных ходов я боялась даже подумать, что будет, когда догорит свеча.

— А-а-а!.. — зашлась в леденящем душу крике женщина.

Душа ухнула в пятки, я прижалась к стене, зажмурилась и приготовилась к самому худшему.

— Хорошо, ах, хорошо… — рассмеялась женщина довольным смехом. — Молодец, хороший мальчик. Ну и язык у тебя…

— Арабского скакуна хочу… — проговорил юношеский голос.

— Будет тебе скакун…

— И седло из алого бархата.

— Будет тебе из бархата…

— Ты все обещаешь и обещаешь, а я уже устал ждать…

— Замолчи!

Кто-то обиженно засопел, а я разглядела кружок тусклого света на стене. Через отверстие мало что было видно. Неясные тени скользили в полумраке комнаты. Я уже собралась идти дальше, но женский голос ворчливо сказал:

— Думаешь, я не устала ждать? Думаешь, мне не хочется сундуков из сокровищницы…

— Все равно у тебя ничего не получится, — поддразнил ее юноша. — Она же получит все…

— Она ничего не получит, ее похоронили… — женщина усмехнулась.

— А это ж кто тогда был?! Я же видел! — ахнул юноша.

— Дурачок, это была не она.

— Как не она?! А лицо, а фигура, а наряд?!

— Глупенький… Ты на наряд не смотри, ты женщине в душу загляни…

— Это другая? Похожая? А я думал и правда — маскарад с похоронами… Значит, она умерла? А зачем же он вместо нее привел другую?

— Чтобы не отдавать приданое. За ней, знаешь, сколько всего дали…

— А как ты догадалась?

— А я бы и сама так сделала…

— Какая ты умная…

— Ах, ты подлиза… Ну, иди сюда…

И женщина задышала часто-часто. Я покраснела и поспешила за Шарльперо, который ждал меня возле развилки. Коридор свернул за угол и немного расширился, но потолок навис совсем низко.

Голова шла кругом. Я не знала, что и подумать. Выходит, все уже догадались, что я не Агнес, но продолжали ломать комедию. Чего они ждут? Смерти Хендрика? Магнус обещал своей любовнице драгоценности с желтым камнем. Конечно же, он имел в виду корону с желтым алмазом из сокровищницы! Толстяк спит и видит себя маркграфом! Изабелла с юным пажом мечтает прибрать все богатства! Да у них тут целый заговор! И Марианна с ними заодно — мстит за отвергнутую любовь. Надо скорее Хендрика предупредить! Где-то же должен быть выход из потайного хода! Где-то же должны быть люди!

Я остановилась и оглянулась. Сзади было черным-черно. И впереди — не светлее. Хотя — нет! Чуть-чуть светлее. И я поспешила вперед, туда, куда вел меня Шарльперо.

Свет проникал через щель между плохо пригнанными досками. Тянуло кухонными запахами. Я так обрадовалась, что чуть не закричала от радости. Там, на кухне кто-то был, живые люди: один громко чавкал, другой гремел котлами. Я заглянула в щель и обомлела.

За длинным кухонным столом сидел Блум и жадно пожирал варево, зачерпывая его из миски. Тот самый Блум, который слыл самым утонченным кавалером, тот самый Блум, который щеголял своими манерами. А уж каков был его вид — и сказать страшно: лохматый, небритый, грязный. По его подбородку стекал жирный соус, но он этого не замечал.

К столу подошла толстая кухарка и навалила в его миску еще варева. Блум сытно рыгнул, отер пальцы о колено и полез кухарке под юбку. Тот самый Блум, который клялся мне в любви, уверял, что я самая необыкновенная и нежная девушка, что, кроме меня, для него никого не существует, что он будет мне верен по гроб жизни… Да, он говорил это!

— Блум, — простонала я. — Блум, что ты делаешь? Как ты можешь?

Не знаю, что на меня нашло, но только я дернула гнилую доску, щепки упали на заплеванный пол, и я шагнула в кухню.

— Ой, — сказала кухарка и завалилась под лавку.

Блум ничего не сказал, но у него был такой вид, будто он увидел привидение.

— Блум, — простонала я. — Блум, что ты делаешь? Как ты можешь? Ты же обещал мне верность по гроб жизни!

— Ик, — сказал Блум.

— И где же твоя верность?

— Ик.

— Блум, прекрати икать! Отвечай, где твоя верность?!

— Аньес, ик, — сказал он и бухнулся на колени. — Аньес, я сдержал свое слово: я был верен по гроб твоей жизни.

— А что же ты делал сейчас?

— Так ты же уже умерла! Ик-ик-ик. Я не могу быть верен тебе после твоей смерти!

— Что ты говоришь?! Я живая! Вот, дотронься! — и я шагнула к нему.

— А-а-а!!! — заорал он, отползая к печи. — Не подходи! Чур меня!

— Блум! — растерялась я. — Что ты говоришь?

— Прошу тебя, уходи! Не мучай меня!

— А где же твоя любовь? — спросила я и сделала еще один шаг.

— А-а-а!!! — завопил он, отскочил к очагу, схватил крышку от огромного котла и спрятался за ней, как за щитом. — Чур меня… — Его колени, видневшиеся из-под крышки, ходили ходуном.

Я постояла немного и вернулась в потайной ход. Уж лучше заблудиться и умереть в лабиринте Грюнштайна, чем видеть перед собой такого Блума.

— Мьяу, — сочувственно сказал Шарльперо и поманил хвостом а черную топь потайных ходов.

Да, поманил в топь…

Душа моя истекала горючими слезами, сердце рвалось на части от горя и обиды. Вот какие они — мужчины! Нельзя верить ни единому слову! Ах, как был прав шут: они все — победители, они все — жестокие солдаты. Их вздохи при луне и жаркий шепот — это обман, это ловушка для простодушных девушек. Стоит им только накинуть на голову невесты фату и навернуть кольцо на палец, как их клятвы и нежные поцелуи превращаются в осколки и черепки. Они шагают напролом, прямо в замызганных дорожной грязью сапогах по нежным лепесткам наших чувств… Ах, как был прав шут… Бедный Варкоч…

— Мьяу! — согласился Шарльперо и уселся посреди круглой площадки, к которой сходились несколько черных тоннелей.

— И куда дальше? — водила я свечой, с опаской заглядывая в воронки ходов.

— Мьяу! — торжествующе сказал кот и тронул лапой светлый шерстяной комок, который валялся как раз в центре площадки.

Я подошла ближе и с брезгливым отвращением поморщилась. На полу лежала крыса. Очень крупная, размером с Шарльперо, крыса-альбинос.

— Ну, что ж, молодец, спасибо тебе, хороший трофей, — уныло похвалила я его.

Кот заурчал, ткнулся лбом в колено и победно выгнул спину.

— Ну, пошли обратно, — позвала я его и первой нырнула в коридор, из которого, как мне показалось, мы только что вышли. Свеча догорала, фитиль еле теплился, успеть бы вернуться.

Да, свеча догорала…

— Где это мы? — спросила я Шарльперо, и меня окатило ледяной волной страха. Свеча освещала три ступени вниз. — Не было ступеней… Я же помню… Мы заблудились…

— Мьяу, — согласился кот.

Холод сырых камней пробирал до костей. Изо рта вырывались клубочки белого пара. Ах, лучше бы я умерла, ах, лучше бы меня убил неведомый убийца, и я бы не изведала страха замурованного заживо узника. Ах, лучше бы я разделила участь любимой жены Хендрика…

Но почему же Хендрик сказал, что у Агнес был писклявый голос? Писклявый голос — так не говорят о женщинах, которых любят… И почему он не знал, какого цвета у нее глаза? Разве можно не заметить, какого цвета глаза у любимой женщины? И вспомнился мне тот взгляд Гунды в зеркале, тот настороженный взгляд, каким люди проверяют, поверили ли в их ложь. Старуха солгала. Маркграф женился на Агнес из-за приданого, а сам продолжает любить Марианну! Как он любит ее? Как он целует ее? Неужели так же, как и меня в рыцарском зале?

И стало мне горько и обидно.

— Да, я виновна! — ворвался во тьму страстный женский голос, и я замерла. — Да, я виновна! Но вина моя только в одном: в том, что я так и не смогла вырвать тебя из сердца! Я люблю тебя! Ты слышишь, я люблю тебя! Вот, стою перед тобой на коленях, и ты можешь делать со мной, что тебе вздумается! Что же ты молчишь! Ну скажи хоть что-нибудь!

— Встань, Марианна, — сказал мужчина, и я узнала интонации маркграфа.

— Я знаю, и ты все еще любишь меня. Такое не забывается! Вспомни, как ты ласкал мое тело! Вспомни, как ты меня целовал! Вспомни, что ты мне говорил! Ну посмотри же на меня! Ну ты же помнишь мое тело! Разве у твоей жены такое тело?!

Раздался треск разрываемой ткани, и я представила себе тот огонек похоти, который разгорается в глазах Хендрика, как он притягивает Марианну и впивается в ее губы тем сладким, жгучим поцелуем…

Не было сил слышать их жаркие стоны, и я бросилась бежать туда, где смыкалась бездна черного лабиринта.

Да, смыкалась бездна…

Я споткнулась и упала, больно ударившись локтем о камни. Огарок свечи покатился по полу и погас. Ну, вот и все… Я закрыла глаза и попыталась умереть.

— Господи, спаси и помилуй! — простонал кто-то во тьме. Мольба, казалось, доносилась сверху. Господи, грешен я, грешен… Жалкий червь, раб своих страстей… Да, прелюбодействовал, да, совращал! Но ты, Господи, сам искушал меня, посылая для хора хорошеньких мальчиков с ангельскими голосами…

— Не сваливай вину на Господа! — донесся еще один голос, но был он тих и бесплотен, будто говорил дух.

— Ай! — вскрикнул отец Бонифаций. — Кто здесь?

— Это я.

— Ох, как ты меня напугал… Эти твои вечные шуточки…

— А что, совсем неплохо получилось, а? — смех прошуршал сухими листьями. Мне послышалось в нем эхо бездонных ущелий.

— Рано смеешься, он догадался, — ехидно заметил отец Бонифаций. — Он читал книгу… эту… как ее… «Умозрительные рассуждения…», тьфу, ересь какая.

— Эх, отче, до седых волос дожил, а не понял, что в книгах все — ложь.

— Какая же ложь? Он ногтем пометил: «Яблоко, змий и стрела»!

— Хм-м, да? Догадался, выходит… Он, конечно, умен. Но и я — не дурак! — голос лукаво хмыкнул.

— Что же теперь делать? Все пропало?

Дух тяжело вздохнул и уже жестким голосом приказал:

— Магнусу скажи, чтобы загонщики упустили оленя возле развалин мельницы… И помни, ты со мной не разговаривал… Я умер, я — дух…

— Ага, — послушно согласился отец Бонифаций. Он кряхтя, поднялся на ноги, и его башмаки торопливо застучали по каменным плитам. Потом нерешительно остановились. — А как же?..

— Ступай… — сердито проговорил дух. — Не утомляй меня… Мне надо подумать о Вечном… — и он опять рассмеялся зловещим смехом.

Меня же подбросило, будто пружиной катапульты: дух, он сказал — дух! Вот он — Бледный Всадник на бледном коне, который явился в часовню и разговаривал с отцом Бонифацием! Бежать! Бежать!

Я слепо шарила руками по монолитной каменной стене, не понимая, откуда она взялась, ведь был же коридор. Зубы стучали от страха. Мне казалось, что бледный конь бесшумно летит на спиной. И сейчас он настигнет меня. Бледный Всадник склонится в седле, подхватит за талию, усадит на холку коня и умчит в ад.

Бледный Всадник настиг меня через мгновение. Его железный палец зацепился за рукав исподней сорочки. Я дернула руку изо всех сил. Палец скользнул вниз, рукав разорвался. Каменная глыба повернулась, увлекая меня за собой.

— А-а-а!!! — заорала я, вваливаясь в преисподнюю.

Дно у преисподней оказалось не так уж и далеко, и было оно мягким. Я шлепнулась в пушистый мех, в целый ворох хорошо выделанного меха. Полежала немного, наслаждаясь покоем и запахом дорогих шкурок, и решила остаться здесь навсегда. Любая женщина согласилась бы остаться здесь навсегда. Потому что я очутилась в сокровищнице Грюнштайна.

Призрачный свет просачивался через разноцветные стеклышки витража с изображением Пресвятой Девы Марии. Желтые, красные и зеленые блики скользили по крышкам сундуков, плетеным корзинам, набитым золотой и серебряной посудой, доспехам и оружию, украшенным драгоценными камнями.

Я бродила от одного сундука к другому, от одной корзины в другой. Поднимала крышки, пересыпала из одной ладони в другую горсти монет, накручивала на руки золотые цепи, упивалась богатством. Пока не наткнулась на дверку. Дверка! В стене была дверка. Я бросилась молотить руками и ногами, но никто не откликнулся, никто не пришел на помощь, и не было пути из волшебной пещеры, набитой сокровищами. Привалившись спиной к дверке, я сползла на пол и приготовилась умереть.

Смерть медлила. Мне надоело дожидаться ее, сидя на холодных камнях. Я побродила еще немного среди сундуков с бесполезными желтыми кругляшками, безвкусными золотыми украшениями и пустой посудой. Видно, судьба мне: умереть от голода и жажды. Но как же умереть без покаяния? Я подошла к стене, на которой сиял витраж с изображением Пресвятой Девы Марии, опустилась на колени и сказала:

— О, Господи, Иисус Христос и Мать Его Пресвятая Дева Мария! Примите в свое лоно несчастную женщину… Примите трофей, позабытую невесту, не венчанную жену… Господи, прости меня, я росла послушной дочерью и добропорядочной девушкой, я готовилась выйти замуж и нарожать детей… Но Ты, Господи, послал мне испытание, испытание горем и утратой… И послал мне силы, чтобы выжить и отомстить… «Око за око, зуб за зуб», как сказано в Писании. Но, Господи, я всего лишь слабая женщина, и я не смогла выполнить Твою волю… Да и как бы я смогла «око за око», если у него такие глаза? И он так смотрит! Прямо в душу… Прости меня, Господи… Господи?

Я подползла ближе к стене и дотронулась до ниши. Под витражом имелось небольшое углубление, а в нем стоял ларец. Ларец из черепаховых пластин, весь резной, украшенный жемчугом. И я сразу поняла, что в нем.

— Господи, ты не станешь возражать, если я примерю ее перед смертью? — спросила я и, не дожидаясь разрешения, откинула крышку.

Венец сиял синими всполохами необычайно больших алмазов. Даже в матушкиной шкатулке не было драгоценностей с камнями такой величины. А уж как красив был желтый алмаз в центре короны!.. Я благоговейно надела его на голову и огляделась по сторонам в поисках зеркала. В одной из корзин лежало отполированное серебряное блюдо.

Я вертела блюдо и так, и эдак, приноравливаясь к зыбкому свету и пытаясь рассмотреть свое отражение в неверных отблесках витражного окна. И услышала шаги…

Да, я услышала шаги за дверкой! Ну, вот и спасение! Спасибо Тебе, Господи!

— Ну, что там? — спросил грубый голос за дверкой.

— Да вроде ищут кого-то… — ответил ему другой.

— Кого ищут-то?

— Да вроде бабу какую-то…

— Какую бабу?

— Да вроде жену маркграфа…

— Да она ж, говорят, померла…

— Так тело и упер кто-то из могилы… Ироды…

— Сами вы ироды, — вклинился третий голос. — Живую ищут, живую… Не померла она… Машкерад то был, забава придворная…

— Тьфу!

— Да не-е-ет! — возразил четвертый. — Ищут шута!

— А что с ним?

— Помер!

— А чего ж ищут?

— Так помер, а тело из часовни пропало! Оборотень…

— Разговорчики! — рыкнул еще один голос. — Солдаты… мать твою… А ну! Выполнять приказ! Осмотреть все помещения! Каждый закоулок! Ищите женщину с длинными косами! Кто найдет — тому награда, пять золотых!

И загремели засовы.

Я заметалась среди сундуков и корзин: что будет, если солдаты найдут меня в сокровищнице? Вон, и награду уже назначили за мою голову!

Я шарила ладонями по стене возле кучи меховых шкур, моля Господа, чтобы потайная дверка открылась, чтобы спасение продолжалось…

И Господь услышал меня: под пальцами сдвинулся каменный выступ, разверзлась земля, и я по наклонному желобу соскользнула вниз, шлепнулась на пол, больно стукнувшись коленками, вскочила и ринулась по коридору. Коридор тут же кончился, я налетела грудью на стену. Стена распахнулась, как дверцы шкафа, и я кубарем вывалилась на шкуру медведя. Нос у медведя был черный и немного потертый. Медведю срочно требовался новый нос.

Да, требовался нос…

— Аньес! — закричал Хендрик и подхватил меня на руки.

— Ведьма! — проворчала Гунда, удаляясь в соседнюю комнату и плотно прикрывая за собой дверь.

Никогда в жизни я не была так счастлива. И я понадеялась, что все невзгоды позади.

Глава 22

Год 2005, после рассвета

Несчастья только начинались. Мы шли и шли, а потайной ход все не кончался. В голове шевелились неприятные мысли, что на роду мне, видно, написано погибнуть в Грюнштайне, если не от руки шута, то заблудившись в подземелье замка.

— Еще далеко? Может быть, лучше вернуться? Почему мы так долго идем? Ты знаешь, куда мы идем?

— Никто толком не знает всех ходов. Замок все время достраивали и перестраивали. Но мы уже где-то у реки. Слышишь, шумит вода.

Где-то действительно шумела вода. Под ногами хлюпало, пахло сыростью и плесенью. Я шла и злилась. Мне надоело это дурацкое приключение в раннеготическом стиле. Мне надоел страх, мне надоели Оливии, змеи, стрелы, шуты и сыщики.

Мне осточертел этот молчаливый сыщик. Ну и пусть считает меня бандитским наймитом и пособником. Ну и пусть молчит. На все мои вопросы он только хмыкал или ворчал, что сам ничего не понимает. Что это за сыщик, который ничего не понимает и не может найти выход из потайного хода? Черт дернул меня приехать в Грюнштайн! Как мне все надоело! Как я устала…

Как я устала от непонятных тайн и хитрых юристов! Меня не отпускала мысль, что я участвую в каком-то странном лицедействе, как будто поступки мои — и не мои вовсе, будто кто-то невидимый дергает за веревочки, и я двигаюсь, исполняя роль дурочки. А вокруг декорации, шекспировские страсти кипят, гамлеты скорбят по усопшим офелиям, тени отравленных королей бродят по сцене, а я хлопаю глазами и мешаюсь у всех под ногами.

Я устала, мне хотелось погрузиться в горячую ванну, а потом забраться в чистую постель и долго спать. Мне хотелось спать, пить и есть. Мне зверски хотелось есть. Хоть что-нибудь, хоть сухарик, хоть глоточек горячего кофе. Кофе! Пахло крепким кофе. Запах был слабым, едва уловимым, но ошибки быть не могло: то был аромат кофе. А где кофе — там люди! Плевать, что они ищут сокровище. Я не буду им мешать. Пусть копают себе на здоровье. Я только выпью чашку кофе и уеду.

Я повела носом и уверенно двинулась вперед. Я шла по запаху, как гончая. Чем отчетливее становился запах, тем быстрее я шла. Анри еле поспевал за мной и сердито шипел, что идти надо тихо, еще не известно, кто ждет нас впереди.

— Ну и оставайся здесь. И не ходи за мной. И сиди тут на своих сокровищах, как скупой рыцарь, — бубнила я под нос и злилась.

Коридор распрямился, шум воды остался позади, а запах усилился. И я увидела свет. Он пробивался в щель неплотно пригнанных деревянных панелей.

— Стоп, — сказал сыщик, и я остановилась.

Он отстранил меня, подкрался к щели и приник к ней глазом. Потом радостно улыбнулся и рубанул локтем по доскам. Гнилое дерево разлетелось в щепы, аромат кофе хлынул в потайной ход, а в комнате послышался сдавленный крик.

— Гунда, не пугайся, это мы, — и он шагнул в пролом, а вслед за ним и я.

— Ах ты, противный мальчишка! — Гунда сидела за длинным кухонным столом, сердито поджав губы и приложив ладонь к черному платью на левой стороне груди. — Смотри, что ты наделал: из-за тебя я пролила кофе.

Действительно, возле белой керамической кружки с рекламным изображением Грюнштайна растекалась коричневая лужица. А рядом с лужицей возвышалась плетеная корзинка для пикников, полная яств. Мне пришлось сесть на лавку, чтобы не упасть от головокружения. Для начала я отломила здоровенный ломоть домашнего хлеба, затолкала его целиком в рот вместе с куском мягкого сыра и сделала большой глоток кофе. Прожевать удалось с трудом и не сразу. Я повторила эксперимент и почувствовала настоятельную потребность расстегнуть пуговицу на джинсах. Когда с хлебом и сыром было покончено, жизнь приобрела некоторую привлекательность.

Эта привлекательность выразилась в том, что от сытости меня повело в сон, а разные проблемы в виде утерянной сумочки, бродячих привидений, стреляющих арбалетов и шутов-убийц отошли на второй план. Анри пошарил рукой на дне плетеной корзинки и вынул бордовое яблоко, сочное и красивое, как на картинке. Он щедро протянул его мне. Я прислушалась к внутренним ощущениям и пришла к выводу, что яблоко уже не поместится, пришлось вернуть его в корзину.

Я привалилась головой к плечу Анри и прикрыла тяжелые веки. Свет керосиновой лампы расплылся солнечным озером, черное платье Гунды превратилось в перья, а длинный нос — в клюв вороны. Ее голос с каркающими интонациями доносился с другого берега озера.

— Что случилось? Почему у тебя шишка на лбу? Как вы очутились в коридорах?

Ей отвечали сыщики Эркюль и Пуаро (иногда Эркюль, иногда Пуаро), находившиеся где-то совсем рядом.

— Ничего не случилось, мы просто заблудились. Я ударился и выступ в своде потолка, вот и получилась шишка.

— Чего ради вас понесло в коридоры? Это же опасно…

— Это я так решил сократить путь к библиотеке.

— Ты что-нибудь выяснил?

— Прошлой ночью здесь был папаша Бонифаций и Блум.

— Откуда ты знаешь?

— Она видела их. Они прошли мимо пещеры возле развилки.

— Что она там делала?

— Ночевала.

— Ах, так это они унесли ковер?! Анри, скорее звони в полицию, замок ограбили!

— Гунда, замок продан. Это уже не наша с тобой забота.

— Если так рассуждать, то скоро здесь камня на камне не останется…

— Гунда, посмотри. Узнаешь?

Сыщик шевельнул рукой, порылся в кармане комбинезона и опять приложил мою голову к себе на плечо, обнял, прижал крепче. Довольная улыбка расползлась по лицу, и ресницы сомкнулись. Солнечное озеро пропало, остались голоса.

— Обручальное кольцо Оливии? Откуда оно у тебя? Ее же похоронили с кольцом на…

— Ольга нашла кольцо в том заброшенном ответвлении, в тупике.

— Что она там делала?

— Она там упала и разбила очки. Когда искала очки, нашла кольцо.

— Это она так говорит или ты сам видел?

— Гунда, я ей верю.

— Напрасно, я бы не стала. Она слишком хорошенькая, чтобы говорить правду. Вспомни Оливию…

— О боже… Не начинай все сначала.

— Ну хорошо… Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что это другое кольцо. Смотри, оправа рассчитана на камень квадратной формы, как будто делали впопыхах.

— Подделка?

— Нет, сапфир настоящий.

— Что это значит?

— Я бы сам хотел понять… Это еще не все: Ольга видела в замке шута.

— Как?! Где?!

— В коридоре между опочивальней и рыцарским залом. Говорит, он был маленький, кривоногий, в шутовском колпаке. Шел со свечой.

— Вот как? Маленький, кривоногий, в шутовском колпаке? А она видела его в очках или без?.. Ах, без… Помяни мое слово…

— Гунда, ты сейчас заберешь Ольгу и отправишь ее в Женеву. Поездом, попуткой, как хочешь, но чтобы отправила.

Гунда что-то проворчала. Анри вздохнул и высвободил плечо из-под моей головы.

— Ольга, просыпайся. Гунда отведет тебя к поезду.

Ах, как мне не хотелось выныривать из теплого облака и возвращаться в кошмар. Я с трудом разлепила глаза и зевнула.

— Сумочка, — сказала я. — Без сумочки никуда не поеду. Там паспорт, билет на самолет и запасные очки. Без очков никуда не поеду, — и уронила голову на скрещенные на столе руки.

— Гунда, кажется, в замке должна быть веревочная лестница. Не помнишь, где?

— В кладовке с рабочим инструментом. И фонарь там есть, возьми фонарь! Нет… ты не найдешь, я сама.

Они оставили меня одну. Я устроила щеку поудобнее в предвкушении еще хотя бы получаса сытого сна. Мне хотелось грезить о тишине и покое, о Багамских островах, ласковых закатах, соленом океане и гамаке. Ладно, пусть без мачо с гитарой, но чтоб гамак был — непременно. Мне хотелось забыть о сырых подвалах и прикованных скелетах, о шутах и сокровищах. Мне хотелось уехать домой и дожидаться на собственном диване, таком родном и удобном, плотного конверта от юридической фирмы «Варкоч и сын», а в том конверте будет лежать записка с номером анонимного счета. И уж тогда…

Я вмиг проснулась и вскинула голову в испуге: если сыщик достанет мою сумочку и откроет ее, он увидит «Титул» на Грюнштайн и решит, что главарь банды, которая ищет сокровища, — это я. И тут же выдаст меня полиции… А там начнут разбираться, кто такая Ольга Мещерская, да как она купила замок, да откуда у нее такая уйма денег… И не видать мне тогда гамака на фоне тропического заката!

Я выскочила во двор, будто за мной гнались черти. И вовремя: Анри и Гунда стояли возле колодца. Сыщик укрепил на камнях бортика металлические крючья и бросил веревочную лестницу в черное жерло. Он осторожно перебрался через край. Гунда вручила ему фонарь, и Анри исчез в пучине тьмы, словно водолаз. Мы с Гундой наблюдали за подергиванием веревки и движением желтого луча.

Луч опускался все ниже и ниже, превращаясь в тоненькую булавку. Наконец лестница дернулась в последний раз и натяжение ослабло. Мы с Гундой перегнулись через шершавые камни, до рези в глазах вглядываясь в густую тьму.

— Ольгааа! — донеслось из преисподней, эхо переломило голос несколько раз. — Ольгааа, здееесь нет сумкиии…

— Что значит, нет?! — возмутилась я. — Ищи лучше!

— Какогооо цвееета сумкааа…

— Черная, на длинном ремне!

— Ольгааа, нееет никакооой сумкиии…

— Ты что, смеешься надо мной? — в растерянности я обернулась на Гунду.

Та стояла, скрестив руки на груди и поджав губы в ниточку. В ее прищуренных глазах ясно читались презрение и ненависть.

— Мерзавка, — выдавила она из себя. — Мерзавка, я так и знала, что ты все выдумала. Думаешь, я не понимаю, что тебе надо…

Да что же это такое?! Да что они все меня подозревают в преступных наклонностях, обмане и связях с убийцами?! Возмущению моему не было предела. Позабыв о страхе высоты, я перемахнула через бортик колодца и, перебирая руками и ногами, как заправский матрос, полезла вниз, в объятия черной неизвестности.

— Что значит, нет никакой сумки?! — бормотала я под нос. — Смотреть надо лучше… Взяли тут, понимаете ли, моду… Вот я сейчас сама ее найду…

Веревочная лестница натянулась, Анри держал ее и подсвечивал фонарем. Я глянула вниз и остановилась, вцепившись в веревку мертвой хваткой. Лучик света был так далеко, а вокруг так темно и гулко, что сердце мое болезненно сжалось от страха, будто спускаюсь я в могилу. Я запрокинула голову, но и небо казалось столь далеким, а голова Гунды у края колодца такой маленькой, что колени стали ватными. Я зажмурилась и пару раз глубоко вздохнула.

— Ольга, не бойся, уже осталось недалеко, — голос сыщика, который прозвучал неожиданно близко, придал мне немного смелости.

Я медленно тронулась в путь. Дышалось с трудом. Снизу поднимался застоявшийся воздух, холодный и влажный, пропитанный запахами обмелевшей реки. Каждая ступенька теперь давалась нелегко, ладони вспотели, колючая веревка больно царапалась. Лестница закончилась на высоте вытянутой руки Анри. До дна было далеко, как до луны. Я никак не могла заставить себя разжать пальцы и спрыгнуть.

— Ну, смелее, — подбодрил Анри. — Я держу тебя.

Затаив дыхание, я рухнула вниз. Сильные руки поймали меня, осторожно поставили на мягкое дно и не торопились выпускать из объятий. А мне и не хотелось выбираться из его объятий, так бы и стояла, так бы и слушала удары его сердца. И пусть бы он еще целовал меня. И я бы не возражала, чтобы он поискал микрофоны в нижнем белье… Я знаю, он все придумал о микрофонах, чтобы я обиделась и ушла.

И его губы коснулись брови, скользнули вниз к уголку рта, и я забыла, зачем оказалась здесь. Я прижалась к нему, всей душой желая слиться с его телом, стать частью его. И тьма отступила, радуга расцвела витражными всполохами. И от губ его, жарких и нежных, накатила на меня горячая волна и поглотила целиком. И не было срама желаннее, как отдаться ему здесь и сейчас.

— Ольга, я хочу тебя. Здесь и сейчас, — прошептал он, и на нас налетел смерч.

Порыв ветра обрушился сверху, и луна сверзлась с неба, с негромким чмоканьем вонзившись в сырую глину дна.

Анри вздрогнул и выпустил меня из объятий. У наших ног лежала веревочная лестница, словно вывернутая наизнанку шкура саблезубого медведя. Два металлических крюка поблескивали клыками.

— Гунда!!! — заметался между стенами колодца отчаянный крик Анри.

Ответом ему была тишина. И только тут до меня дошел весь ужас происшествия: лестница упала. Гунды не видно возле горловины колодца, мы одни в темной могиле, дороги обратно нет. Мы здесь застряли навсегда. И я тихонько завыла.

— Ольга, не бойся, — сказал сыщик. — Мы попробуем выйти через эту дверку.

Он осветил сену колодца. И правда, там, в глубокой нише, была маленькая полукруглая дверка, к ней вела лесенка из выступающих камней. Камни спирально поднимались вверх, опоясывая внутреннюю кладку. Первая ступенька торчала на уровне моей талии. Я с трудом протолкнула комок в горле, представив, как буду взбираться по камушкам, которые выглядели, как спичечные коробки.

— Ты — первая, — Анри сложил ладони лодочкой и подставил их импровизированной подножкой.

— А сумка? — спохватилась я и закружилась по дну колодца.

Луч фонарика выхватил из мрака всякую дрянь: вязкую грязь, палки, камни, банки из-под кока-колы, обрывки целлофановых пакетов, черепки, россыпи мелких монет — дань туристической традиции. Сумки не было. Не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего черную кожаную сумку на длинном ремне. Ну не могла же она провалиться в ил и исчезнуть с лица земли! Вон, гораздо более тяжелые предметы валялись на дне. Взять хотя бы этот человеческий череп. Череп?!

— Анри, — позвала я. — Анри! Здесь человеческий череп. И кости.

— Я видел, — ответил его голос над самым ухом.

Сыщик, оказывается, стоял рядом.

— Кто это?

— Утопленник.

— А когда он утонул?

— Не позже девятнадцатого века.

— Откуда ты знаешь?

— Колодец пересох после установки водопровода. Водоносные слои нарушили горе-строители…

— А кто это?

— А вот это мне не известно, хроники Грюнштайна о нем умалчивают…

— А моя сумка куда подевалась?

— Точно сказать не могу, но догадываюсь… — он вынул из моих рук фонарь и осветил желтым пятном полукруглую дверку, потом провел лучом вдоль лесенки. — На ступеньках грязь, еще влажная. Кто-то недавно спустился, нашел твою сумочку, а затем поднялся. Надеюсь, этот кто-то не запер дверь снаружи…

И мне хотелось надеяться.

— Вниз не смотри, каждую ступеньку проверяй на прочность, прежде чем встать на нее. Не торопись. Если кто-то по лестнице прошел, то и мы сможем. Давай, Ольга, вперед.

Уткнувшись носом в камни, закусив губу, цепляясь пальцами за выступы, как скалолаз, я двинулась вверх. Господи! Об этом ли я мечтала, складывая чемодан и заказывая билет в Швейцарию?! О таких ли приключениях грезила в самолете, в гостинице или в поезде?! Думала ли я когда-нибудь, что буду слизняком ползти по камням подземелья?! За что мне такие испытания, Господи?

Я насчитала сорок восемь ступенек, и каждая из них отзывалась в коленях болью и дрожью. Я не знаю, как мне удалось вскарабкаться, как хватило дыхания и каким чудом я ни разу не взглянула вниз. Из последних сил я подтянула свое непослушное тело на крошечную площадку в нише и в блаженстве закрыла глаза. Похороните меня здесь! Я больше не двинусь ни на миллиметр. И если вдруг окажется, что дверка заперта, то останется только один путь: вертикально вниз, к утопленнику. Похороните меня…

— Ольга, ты у меня герой, — Анри сжал мое плечо, и стало хорошо. Какие сорок восемь ступенек?! Это же ерунда, да хоть все сто: я и не на такое еще способна.

— Ну, Ольга, если умеешь молиться, молись… — Анри смотрел на дверку.

Она была из дубовых плашек, вся в заклепках, на ржавых петлях, с кольцом вместо ручки. Сыщик потянул кольцо, петли отчаянно скрипнули, и дверка открылась. Круг света растекся по низким сводам подземного хода и выщербленным ступеням, которые спирально закручивались вверх.

Ступени были такие узкие, что приходилось ступать боком. Крутые витки ракушки наматывались на ось одно за другим, пока не уткнулись в каменную плиту. Анри, как атлант, уперся в нее плечами, крякнул, приподнял и сдвинул в сторону. В затхлый тоннель хлынул поток свежего воздуха, наполненный тяжелым восковым привкусом. Мы оказались в часовне.

Изящные своды вознеслись высокой готикой, и распятый Христос с отбитыми ступнями воззрился на нас с печалью и всепрощающей мудростью. Я лежала на холодном полу и вдыхала аромат земной пыли. Восхождение из преисподней завершилось. Мы спасены! И все, и больше ни одной мысли о подземелье и черепах! Домой, к людям, в двадцать первый век, подальше от привидений и прочей чертовщины.

— Анри, отведи меня к станции, я хочу домой… Анри?

Я поняла, что его рядом нет. Вскочила и, как полоумная, выскочила из часовни. Сыщик стоял возле колодца, сгорбившись и понуро опустив голову. На обломке скамьи сидела черная ворона и чистила перья клювом. Светило ласковое солнышко, и теплый ветерок доносил с зеленых холмов запахи альпийских трав. Гунды нигде не было видно.

— Где Гунда?

Анри обернулся, и я поразилась тому выражению тоски, усталости и внутренней боли, что плескались в его запавших глазах. Мое сердце сжалось от нежности. Шаркая подошвами солдатских ботинок, он подошел ко мне и взял за руку. Я не узнала его голос, он был сиплым и чужим:

— Ольга. Помоги мне. Ты что-то знаешь. Скажи правду. Скажи: Гунда жива?

— Анри, Анри, что ты говоришь? Конечно, Гунда жива! Что с ней могло случиться? Она просто ушла… Постой, почему Гунда ушла? И зачем она сбросила лестницу?

Вот тут мне стало жарко, я мигом вспотела и затряслась от холода. Ворона каркнула, с шумом взмахнула крыльями и тяжело вознеслась на конек черепичной крыши.

— Ольга, тогда я расскажу, а ты поправь меня, если я ошибаюсь… Вчера утром… неужели это было только вчера? А как будто целая жизнь прошла… Вчера утром я нашел на пейджере сообщение: «Срочно приезжай в Грюнштайн». Кто еще мог позвать в Грюнштайн, кроме Гунды? Она человек сдержанный, и если сказала «срочно», то это означало, что что-то случилось. Но сообщение прислал кто-то другой, не Гунда. Я приехал… Вот здесь, на обломке каменной скамьи сидела красивая девушка и улыбалась мне совершенно пьяной мечтательной улыбкой.

Я покраснела, но поправлять сыщика не стала. Что ж тут скрывать: настойка от нервов действительно подействовала на мой утомленный организм как целый стакан водки.

— Мне пришлось взять ее на руки и отнести в опочивальню. И знаешь, что она мне сказала по дороге? Она обняла меня и сказала: «Здравствуй, король Хендрик».

— Э-э-э… — сказала я и задумалась.

Неужели я действительно так и сказала? Странно, почему я приняла его за короля Хендрика из легенды? Я задумалась, а потом покраснела: как я, оказывается, неприлично вела себя, в пьяном виде обнимала незнакомого мужчину. Вот когда узнаешь о себе горькую правду! Неудивительно, что Анри принял меня за шлюху… Срам, чистый срам!

— Гунда решила, что девушка без документов появилась здесь неспроста. К тому же девушка назвала имя папаши Бонифация. Этот пройдоха спит и видит, чтобы скупить по дешевке все вещи в Грюнштайне и объявить аукцион. Гунда сказала, что пропал ковер из библиотеки. Папаша Бонифаций — хитрый лис, он бы не пошел на прямое воровство. Он всегда действует под шумок. Гунда подумала, что здесь что-то затевается. Я не поверил ей и решил посмотреть сам. Гунда была права…

Он замолчал, видимо ожидая, что я его поправлю или буду возражать. Но что я могла возразить? Все так и было: я появилась здесь неспроста, мне до смерти хотелось хотя бы одним глазком посмотреть на замок из легенды. Документы потерялись по моей вине. Имя папаши Бонифация я назвала, правда, вылетело оно у меня случайно. А то, что папаша Бонифаций — хитрый лис, я тоже поняла, еще в поезде.

Да, они с Блумом утащили ковер из библиотеки, но как владелец Грюнштайна я, так и быть, не буду поднимать шум из-за старого потертого ковра. Пусть это будет плата за ту услугу, которую он оказал мне по доброте душевной возле железнодорожной кассы. Он же не знал тогда, что замок принадлежит мне… Или знал?.. Мне показалось, что Блум прятался за колонной на перроне женевского вокзала и говорил с кем-то по сотовому телефону, или это все же был он?.. Блум говорил с папашей Бонифацием? Старый лис Бонифаций предложил помощь не случайно? Он ждал меня у кассы в Сент-Галлене?

Анри перевел взгляд куда-то поверх моей головы, в синюю даль альпийских гор. Слова падали, словно камушки в глубокий омут:

— Гунда была права… Здесь стали происходить странные вещи: заряженный арбалет в рыцарском зале, кольцо на твоем пальце, как у мертвой Оливии, еще одна арбалетная стрела, вонзившаяся в чучело кабана, тень шута в потайном коридоре, белые всадники… И это после того, как Оливия умерла от укуса змеи… Слишком много совпадений с сюжетом легенды, чтобы считать все случайностью… Зачем, Ольга, зачем ты отправила меня в колодец? Ты знала, что там нет сумки? Зачем сама спустилась вниз? Кто сбросил лестницу? Кому я мешаю? Кто похитил Гунду? Ольга, скажи мне правду: что здесь происходит? Вы ищите какое-то сокровище? Ты работаешь на папашу Бонифация? Ты любовница Блума?

Он говорил тихим равнодушным голосом, а мне казалось, что стены замка сотрясаются от его крика. Я мотала головой, силилась крикнуть в ответ, что это все неправда, я — не любовница, я не работаю на папашу Бонифация… Папаша Бонифаций — слишком труслив, а Блум — слишком прост для хитрого похищения Гунды. Здесь нет никаких сокровищ. Здесь только мы и… непонятно что… Но губы тряслись, слезы застилали глаза, а в горле стоял ком и мешал дышать. Я мотала головой и силилась крикнуть.

— Ольга, ну что ты со мной делаешь, а?! — он прижал мою голову к плечу, а я уткнулась носом в рабочий комбинезон и зарыдала навзрыд. Господи, откуда во мне столько слез?

Глава 23

Год 2005, полдень

Он собирал губами слезы с моего лица, он целовал ресницы, а я была готова продать душу дьяволу, только бы так продолжалось вечно.

— Боже мой, я и не знал, что так бывает. Ольга, мне плевать, на кого ты работаешь и чья ты любовница. Я увезу тебя отсюда. Я увезу тебя на необитаемый остров. И ты будешь моей. Ольга, ну скажи, что ты…

— Да, да, да… — я подставляла его губам то один глаз, то другой, и таяла от счастья. — Увези меня отсюда. На остров, в океан, к закатам и пальмам. Я не хочу больше слышать об этом замке ни слова. Мы забудем о нем. Пусть ищут, что хотят. В конце концов, паспорт не нужен на острове. И очки не нужны… И Блум не мой любовник, он спит с Изабеллой. А она старше его лет на… — слова вылетели шальными воробьями.

— Что?! — Анри смотрел на меня широко открытыми глазами. — Как ты сказала?!

В нем не осталось ни грамма нежности. В нем закипала злость. Я видела, как потемнели его глаза, как натянулась кожа на скулах, как дернулся кадык. Я почувствовала, как жесткие пальцы стиснули мои запястья стальными наручниками.

— Ольга, ты знаешь Изабеллу?

— Я… Я видела ее один раз, — я лепетала слова оправдания и понимала, что он не верит мне. — Они с Блумом… прямо на столе… в кабинете… Я случайно… Я постучала… никто не ответил. Дверь была открыта, я вошла, а они там… Туфли на высоком каблуке… Я убежала, решила подождать… когда они… освободятся… А потом лифт… Варкоч сказал…

— Варкоч?! Ты сказала — Варкоч?!

Мне почудилось, что сыщик меня сейчас задушит, сбросит в колодец, разорвет на части. О Господи, ну что, что я такого сказала?

— Варкоч, ну, конечно, Варкоч! — мне показалось, что я нашла правильный ответ, и затараторила уже без остановки:

— Я работаю в консалтинговой компании по продаже недвижимости. Мы оформляли Грюнштайн. А у нас такое правило: чтобы не было претензий со стороны клиента, мы всегда своими глазами… полный отчет… Вот я и приехала. Служебная командировка. Встреча с юристом другой стороны… Варкоч был очень любезен, обещал содействие. А потом я приехала сюда, чтобы отчет… А тут такие дела…

Я смотрела на него самыми честными глазами и надеялась, что моя сумочка, а вместе с ней и «Титул» на Грюнштайн, пропали навсегда.

— Значит, Варкоч… — пробормотал Анри, отпустил мои запястья, развернулся и целеустремленно зашагал к приземистому кубу здания с решетками в щелевидных окнах.

Я семенила следом и сыпала вопросами:

— А в чем дело? Что с Варкочем? У него проблемы с законом? Он ненадежный юрист? Анри, ты что-то знаешь о нем? Ты работаешь в полиции?

Сыщик откинул обычную щеколду на двустворчатой двери, и мы очутились в музее старинного оружия. В обширном зале было тесно от частокола алебард и копий, укрепленных в специальных стойках. У одной стены стояла катапульта приличных размеров, возле другой были навалены чугунные стволы пушек и ядра. Под потолком висели гроздья шлемов, перчаток и нагрудников от рыцарских доспехов. В стеклянных витринах теснились пищали, дуэльные пистолеты, мечи с волнообразными клинками, стилеты, шпаги.

Анри деловито распахивал витрины, доставал оружие и примерял к руке. Свой выбор он остановил на небольшом кинжале в кожаных ножнах, шипастой дубинке и арбалете. Арбалетные стрелы различного калибра лежали в коробках из-под обуви в отдельном ящике. Он молчал, а я все теребила его:

— Что ты делаешь? Зачем тебе оружие? С кем ты будешь сражаться? Причем здесь Изабелла и Варкоч?

— Я не знал, что Варкоч занимается продажей недвижимости, — подумал он вслух, но на мои вопросы так и не ответил. — Я был уверен, что его фирма специализируется на разводах…

Разложив кинжал, дубинку и стрелы по многочисленным карманам комбинезона, Анри закинул за спину арбалет, и мы покинули музей. На небе не было ни облачка. Кузнечики оглушительно стрекотали. День обещал быть жарким.

— Ольга, — он подошел вплотную, провел тыльной стороной ладони по моей щеке, смотрел с грустью, будто прощался. — Ольга, как имя покупателя Грюнштайна?

— Мэ-э-э… — промямлила я и похлопала в растерянности ресницами, к такому вопросу я была не готова.

— Понимаю, конфиденциальная информация… Тогда я сам скажу: его фамилия Магнус.

У меня отпала нижняя челюсть. Как он угадал? Ну как?!

— Да, все правильно. Так и должно быть: Магнус. — Сыщик постоял немного, подставив лицо теплым лучам солнца, потом снял с руки часы и вручил мне. — Через час на станции остановится местный поезд. Иди по этой тропинке до ворот. У ворот начинается грунтовая дорога. Она ведет в долину к старой мельнице, а там уже станцию видно. Не заблудишься. Уезжай. Вот, на билет тебе хватит… Уезжай в Россию. Поменяй работу. Забудь Грюнштайн…

Он вложил мне в ладонь стопку купюр, повернулся и зашагал к замку. Я провожала взглядом его высокую фигуру, пока он не скрылся за углом часовни. Оглушительно стрекотали кузнечики. Бабочка-капустница обмахнула лицо прозрачным крылом. Легкий ветерок донес аромат альпийских трав. И не было дня ужаснее.

Моя душа истекала кровью. Ее исполосовал острый клинок обиды. Вот так: повернулся и ушел. Ушел и бросил. А где же все красивые слова, где жаркие клятвы: увезу тебя на остров, в океан? Где горячий шепот: будешь моей? Ничего не осталось, все утекло в песок: уезжай, забудь Грюнштайн! На билет тебе хватит…

Я свернула пополам растрепанную пачку евро и швейцарских франков и сунула деньги в задний карман джинсов.

Его часы были мне велики. Тяжелые, дорогие, «Картье», с двумя дополнительными циферблатами и календарем, на металлическом браслете. Секундная стрелка весело прыгала с одного деления на другое, с каждым движением приближая момент появления местного поезда. Я повернулась и побрела к станции.

Тропинка привела меня к могучим воротам, запертым на бревно засова. Калитка в одной из створок была распахнута настежь. А за ней начиналась грунтовая дорога. Всего один шаг, переступить порожек калитки и, не оглядываясь, вприпрыжку, вниз с горы, до старой мельницы, а там уже и дощатую будку видно.

Пыхтящий серым дымом паровоз выползет неторопливой гусеницей из туннеля, лязгнет, заскрипит тормозными колодками и приляжет отдохнуть возле дощатой будки. Я сяду в вагон, паровоз фыркнет паром, свистнет коротким гудком, и покатятся колеса по блестящим рельсам, по холмам и долинам, мимо игрушечных шале и сереньких коровок. Прощай, Грюнштайн! Я выброшу тебя из сердца, я забуду все.

Я перешагнула через порожек калитки и заметила возле дороги небольшой навес для застигнутых непогодой путников. А под тем навесом стоял мотоцикл, красный, красивый, весь в пыли. Я несколько раз обошла его кругом, потрогала руль и кожаное сиденье, оглянулась по сторонам, как воришка, и расстегнула замок на переметной сумке. Не знаю, что я в нем хотела найти. Мне просто надо было открыть сумку.

Там лежал набор гаечных ключей, моток веревки, пара старых перчаток, пропахших бензином, и походная аптечка. И больше ничего. Хотя — нет, под аптечкой валялся смятый клочок бумаги. Я расправила его и, приноровившись к солнечному свету, разглядела старый счет-фактуру на покупку двух брусов реликтовой красной сосны на лесопилке в Аппельхофе. Цена двух брусов выражалась в астрономических нулях. Но не стоимость деревянных изделий местной лесопилки заставила меня сесть прямо в дорожную пыль, а имя покупателя. Реликтовую сосну по цене золота купил в прошлом году герр Хендрик фон Грюнштайн.

Да, так и было написано по-немецки: Хендрик фон Грюнштайн.

Это что же такое получается?! Это ж получается, что Анри — не Анри, а Хендрик. И не сыщик он, а законный владелец Грюнштайна. И Оливия была его женой, а я его пытала, спал ли он с ней… и старым ловеласом назвала…

Я залилась краской стыда, вспоминая все глупости, что успела наговорить.

Это что же получается?! Оливия развелась с Анри, получила Грюнштайн, продала поместье и тут же умерла от укуса змеи. Магнус не успел сделать мне щедрый подарок, как сам скончался от апоплексии. Я, как последняя дура, примчалась в Швейцарию, ожидая, что все будут рады помочь расторгнуть сделку. А здесь сидят акулы капитализма и не хотят признаваться, что не могут связаться с клиентом, который умер. Ах, извините, он уехал на Тибет, поближе к богам, вернется не раньше, чем через полгода… Ха! Ха! Ха! И еще раз — ха!

Ах, не хотите ли посмотреть на Грюнштайн? Ранняя готика, в прекрасном состоянии, никаких привидений… А сами, прокравшись потихоньку, пугают Белым Всадником на белом коне, стреляют из арбалета, разыгрывают клоунаду с кольцом. Вот я сейчас как испугаюсь, как уеду, как отдам замок первому встречному даром…

Вот только Анри сюда никак не вписывается… Зачем его вызвали срочным сообщением на пейджер? Какую ему роль отвел хитроумный Варкоч? Как Анри узнал фамилию покупателя? Что такого многозначительного таится в имени Магнуса? Причем здесь поиски сокровищ, если все уже перекопано, и алмазный венец никуда не пропадал? Откуда взялся шут, который должен убить владельца Грюнштайна? Зачем эти странные намеки на старинную легенду: змея, арбалетная стрела и яблоко? Змея и арбалетная стрела — два символа смерти. Они уже сделали свое дело, теперь должно появиться яблоко. Яблоко, которое должно убить короля Хендрика. Где-то мелькнуло недавно яблоко… Сочное, бордовое… в корзинке Гунды…

Я вскочила и опрометью бросилась обратно в замок. Я бежала по тропинке, спотыкаясь и оскальзываясь, перепрыгивая через обломки камней и распугивая кузнечиков. Я боялась опоздать.

Все так же сияло солнышко, нагретые камни пахли ветром, колодец возвышался в центре площади, а на покосившейся горгуле водостока сидела черная ворона и с любопытством косила на меня глаз. Было тихо, кажется, даже кузнечики утомились петь песни. И в этой тишине я услышала голос. Он позвал меня:

— Ольга, иди сюда, — мужской голос доносился из той дверки, что вела со двора прямо в кухню.

Кто еще, кроме Анри, мог позвать меня? И я радостно нырнула из ослепительного дня в сизый полумрак кухни. Мне понадобилось некоторое время, чтобы обрести зрение и разглядеть в сумерках закопченных стен силуэт мужчины, который сидел в торце длинного стола. Желтое озеро света от керосиновой лампы лежало на столешнице, в нем плавала плетеная корзина для пикников. Бордовое яблоко лоснилось матовым боком на дне корзины. А за столом сидел Блум и радостно улыбался во все щеки.

— Привет, — сказал он, пошарил рукой в корзине и выудил яблоко. — Как дела? Понравилось в Грюнштайне?

— Блум, — прохрипела я, с ужасом наблюдая, как он подносит бордовый бок ко рту. — Не ешь яблоко.

— Вы, русские, такие жадные, — сообщил Блум и в досаде положил яблоко на стол. Я перевела дух. — Все — себе, все — себе. За посредничество — жалкие проценты. И — молчок, мол, ничего не знаю, ничего не ведаю… Дурочкой прикидываешься… Уже второй день тут торчу. Грязь, скукотища, из жратвы — одни бутерброды с кока-колой. От них в брюхе бурчит. И что? Одни поцелуи и никакого секса! Думаешь, легко за вами таскаться в белом балахоне по этим затхлым коридорам? Только пристроюсь, только штаны расстегну, как у вас с ним — бац — какая-нибудь ерунда. Ты — в одну сторону, он — в другую. Так и хожу неудовлетворенный…

— Блум, что ты несешь? — я подошла ближе, прицеливаясь, чтобы схватить яблоко и избавиться от него, от греха подальше: хоть в колодец его выбросить, что ли.

— А то и несу, что мне надоело здесь торчать. Слушай, давай по-хорошему: я тебе — сумку, ты мне — сокровище. И разбежимся в разные стороны, я тебя не видел, ты — меня.

— Давай, — легко согласилась я, накрыла яблоко ладонью и потянула его к себе.

— А вот яблоко положи на место. Мое яблоко, — его рука легла сверху.

— Не ешь яблоко, — я дернула фрукт к себе.

— Мое, — он выхватил яблоко, а меня отпихнул.

— Не ешь! — закричала я, наблюдая, как он широко раскрыл рот и приготовился вонзить зубы в отвратительную мякоть. Я бросилась к нему и попыталась выхватить злосчастное яблоко.

Мы боролись с ним, как два голодных зверя. Блум был сильнее, он сгреб меня в охапку, скрутил руки за спину и прижал лицом к столешнице. Яркий свет лампы бил прямо в глаза.

— Блум, отпусти ее сейчас же, — раздался голос Анри.

Блум замер. Медвежья хватка ослабла, и я соскользнула на пол. Анри стоял у подножья лестницы, которая вела в трапезную. Заряженный арбалет смотрел Блуму в переносицу.

— Да не трогал я ее, — Блум отступил за стол и приложил ко рту кисть руки. — Сама набросилась, сумасшедшая, вон, укусила меня…

— Блум, о каком сокровище ты говорил? — наконечник арбалетной стрелы последовал за ним.

— А это ты у нее спроси… Кстати, разрешите представить: историческая встреча двух владельцев Грюнштайна. Один бывший, другой — настоящий!

Блум выставил на стол мою сумку, запустил в нее руку и, как фокусник, вытащил конверт с иностранными марками и обратным адресом: «Швейцария, юридическая контора «Варкоч и сын»». Арбалет опустился, Анри перевел удивленный взгляд на меня. Я тяжело вздохнула, развела руками и ковырнула пол мыском кроссовки. А что еще я могла сказать в свое оправдание?

— Ольга, ты — хозяйка Грюнштайна?! — он отступил назад, резкие тени упали на его лицо, превратив в маску. В мертвую маску. — Ольга, твоя фамилия Магнус?

— Нет, ты ошибаешься… — я шагнула к нему, а он отшатнулся еще на шаг.

— Ольга, я верил тебе. Я думал, ты здесь случайно оказалась, а ты… Как ты могла?..

— Анри, ты ошибаешься. Я сейчас тебе все… — я не договорила. В той стороне, где стоял Блум раздался грохот, словно упало что-то тяжелое и большое.

Блум лежал под столом и хрипел. Смотреть на него было страшно: лицо побагровело, как от удушья, глаза вылезли из орбит. Он широко раскрывал рот, но лишь всхлипывал и хрипел. По его телу прошла судорога, он несколько раз дернулся и затих. Зрачки закатились под верхние веки, на посиневших губах выступила розовая слюна. Блум умер. Из его ладони выкатилось надкушенное яблоко. А из шеи, над ключицей, торчала короткая палочка с оперением арбалетной стрелы. Было тихо. Было так тихо, что ломило барабанные перепонки.

— Он умер? — мне не верилось.

Анри не ответил. Мы сидели на полу, рядом с Блумом. Рядом с телом Блума. Анри все еще сжимал арбалет, и стрела лежала в пазу. Блума убил другая стрела, выпущенная из другого арбалета.

— Кто стрелял? — я с опаской оглянулась.

Кухня выглядела на редкость мирно: горела лампа, а озере желтого света плавала корзинка для пикников, мягкие тени жались к углам, две лестницы вели из полуподвального помещения — одна в трапезную, другая на дворик, к колодцу. И никого, кроме нас, не было в помещении. Меня пробрала суеверная дрожь. Белый Всадник, его гадкие шуточки…

— Белый Всадник, — сказала я. — Его гадкие шуточки…

Анри коротко взглянул на меня, покачал головой и горько усмехнулся:

— Нет, этот номер у тебя больше не пройдет. Стреляли наверняка из той дыры в стене, через которую мы с тобой выбрались из потайных коридоров. Меткий выстрел. А главное, все улики — против меня.

— Но это же не ты стрелял! — я ничего не понимала. — Анри, давай уедем отсюда, здесь опасно, кто-то бродит по замку и хочет убить нас.

— Нет, — он опять покачал головой. — Если бы нас хотели убить, то давно убили бы.

— Тогда что же здесь происходит?

— Тебе лучше знать…

— О чем ты? — Я попыталась заглянуть ему в глаза, но он отвернулся.

— Ольга, я даю тебе три часа. Ты сейчас уедешь из Грюнштайна, найдешь попутную машину и уедешь. Через три часа я вызову полицию. Запомни, ты ничего не видела и ничего не знаешь. Все. Уходи, — и звучал его голос глухо и неприязненно.

И не было сил шевельнуться, сказать хоть слово в свое оправдание.

— Ольга, ты слышишь меня?

— Анри, поверь, я… — слова падали камушками в черный омут отчуждения.

— Нет, я не верю тебе. Уходи, — он чуть шевельнул губами, но мне показалось, что я оглохла от его крика.

Я поднялась и отряхнула джинсы. Это был чисто символический жест. Джинсы после стольких приключений оставалось только выбросить на помойку. Достав из сумки запасные очки, я с облегчением водрузила их на нос, отгородившись от всего мира стеклянным забралом. Последний раз взглянула на плотный лист бумаги с красивыми вензелями по краю и выдавленной печатью, перечитала содержание «Титула» и без малейшего колебания разорвала его на четыре части. Белые прямоугольнички полетели на пол. Я закинула сумку на плечо и, не оглядываясь, направилась к выходу. Нет, я все же оглянулась. Я достала из заднего кармана джинсов стопку растрепанных купюр и небрежно рассыпала их на столешнице, рядом положила часы от Картье. А потом повернулась и направилась к выходу.

На Земле все еще был солнечный день. Мне же казалось, что должна была наступить ночь. Ветреная, безлунная ночь для одиноких душ и истерзанных сердец. В такую ночь хорошо выть вместе с ветром, хорошо плакать вместе с дождем. Я шла по тропинке в солнечных пятнах и радовалась, что слезы все кончились. Их больше не было, иссякли, как водоносные почвы колодца.

Все проходит, пройдет и этот день. Время поглотит воспоминания, темный силуэт Грюнштайна скроет туман, король Хендрик превратится в легенду.

Кто такой король Хендрик? Ах, это такой литературный герой, которого собирался убить шут. Вот такой маленький, кривоногий шут, который только что промелькнул возле провала в стене…

Я остановилась и потрясла головой. Мне показалось или на самом деле возле провала в крепостной стене только что мелькнула тень смешного человечка в шутовском рогатом колпаке?

Сердце мое сжалось от страха: что же я наделала? Я разорвала «Титул», я отказалась от замка, и теперь единственным владельцем Грюнштайна вновь стал Анри! Шут убьет его, и сокровище будет найдено! В каждой легенде есть рациональное зерно. Его надо только суметь найти…

Я развернулась и помчалась, что было духу, обратно в замок. Только бы успеть, только бы с ним ничего не случилось.

С ним ничего не случилось, он бежал мне навстречу, размахивая зажатыми в кулак обрывками «Титула». Мы встретились возле приземистого куба музея старинного оружия. Я припала к его груди, а он обнял меня, сорвал очки, нашел мои губы, и все поплыло в горячем мареве.

Я не помню, как мы очутились в опочивальне, куда подевалась наши одежда, и почему розовое покрывало расползлось на ленточки и превратилось в лохмотья. В высоком мутном зеркале мелькали кадры из эротического фильма. Я замечала в нем то разметавшиеся волосы женщины, то клубок обнаженных тел, сотрясаемый агонией, то в сладострастном исступлении запрокинутое лицо мужчины, то переплетенные и стиснутые в судороге наслаждения пальцы рук.

Я помню обрывки бессвязного разговора:

— Ты обняла меня и сказала: «Здравствуй, король Хендрик»…

— Я хочу всегда поливать водой тебе на руки…

— И я чуть не сошел с ума, когда подумал, что ты заблудилась в коридорах…

— Там, во тьме потайного коридора, я боялась, что ты умер…

— Твои губы, я, кажется, уже умер…

— Здравствуй, король Хендрик…

— Я люблю тебя…

— Я люблю…

Водопад горной реки низвергнулся с потолка, и я пришла в себя, с изумлением обнаружив, что мы с Анри совершенно голые стоим в кадушке, и он поливает нас сверху из ведра.

— Что ты делаешь?! — закричала я, вмиг покрывшись гусиной кожей.

— Смываю пот грехопадения, — радостно сообщил он и растер меня своей рубашкой.

За окном угасал день, в опочивальне было сумрачно, отблески тлеющих углей в камине освещали растерзанную кровать. Я с удивлением смотрела на розовые лохмотья, в которые превратилось покрывало, на мотки конского волоса и соломы, выпиравшие из расползшегося во многих местах тюфяка.

— Хм-м… — озадаченно почесал в затылке Анри. — И как это так получилось?.. Гунда, кажется, особенно дорожила этим старым покрывалом.

Я вспомнила Гунду и мертвого Блума и застеснялась своей наготы.

Глава 24

Год 1428, утро

Я потянулась, ничуть не стесняясь своей наготы. Этой ночью все самые сладкие, нежные и страстные поцелуи достались мне. И много еще неземного блаженства, от воспоминаний о котором я начинала дышать часто-часто. Хендрик зашнуровывал лосины.

— Не скучай. — Он присел на розовое покрывало и поцеловал мою ладонь. — Я только убью этого оленя и сейчас же вернусь.

— А ты не можешь оставить этого оленя в покое? — промурлыкала я.

— Нельзя лишать подданных хлеба и зрелищ, — сказал он после некоторой внутренней борьбы, — а то они начинают скучать и подумывать о заговорах.

— Заговорах! — Я подскочила на подушках. — Хендрик, не уезжай! Ты же ничего не знаешь! Изабелла, Магнус и отец Бонифаций…

— Ах, да, — он подпоясался широким ремнем с серебряной бляхой. — Я же тебе еще не успел сказать: Изабелла, как и обещала, отправилась в монастырь бернардинок, отец Бонифаций вслед за ней изъявил горячее желание стать отшельником, а Магнус так напился, что стал буянить, и солдатам пришлось запереть его в башне.

— А почему же ты меня не берешь на охоту? — я капризно прикусила губу и отвернулась. — Там будет Марианна?

Хендрик расплылся в довольной ухмылке, застегивая пуговицы на охотничьей куртке.

— Мне нравится, когда ты меня ревнуешь… Не волнуйся. Муж Марианны получил важное поручение: заключить соглашение о торговых пошлинах с соседним кантоном. Думаю, они уже подъезжают к перевалу… Поправь мне, пожалуйста, платок.

Мне пришлось заняться шейным платком. Синий шелковый платок охватывал его шею. Ах, как приятно было обнять эту сильную шею с загаром простолюдина и провести пальчиком по подбородку упрямца, и поцеловать в уголок рта, и провести кончиком языка по его губам, и прикусить легонько верхнюю. И приникнуть обнаженным телом к лосинам, и почувствовать его плоть.

Я преуспела с шейным платком.

— Черт с ним, с оленем, — прорычал Хендрик и стал расстегивать куртку.

Но протрубил охотничий рог.

Да, рог протрубил…

— Гунда, в замке есть хранилище книг и манускриптов? — спросила я, не открывая глаз.

Ресницы было лень приподнять, все тело мое было ленивым и утомленным. Теплая вода доходила до самой шеи. И несли меня пенные воды по реке блаженства под белые облака и голубое небо. Ласковый ветер гладил тихие травы, и летела по вересковым пустошам кавалькада всадников, и развивались над их головами хвостатые вымпелы. И сияла радуга, и пели менестрели баллады о прекрасных дамах и храбрых рыцарях.

— Есть, — ответила старуха. Она бережно расчесывала мои волосы. — Зачем тебе книги?

— Читать, — улыбнулась я.

— Читать, — проворчала она. — Зачем читать книжки? Что в них может быть хорошего? Одни выдумки да соблазны… Никакой от них пользы. Вон, говорят, жил лет триста назад рыцарь Грюнштайн, это который построил замок. Так он еще и книжку написал. И, говорят, кто эту книжку прочтет, тот познает Вечность. И что толку? Все владельцы Грюнштайна читают эту книжку, читают… И хоть бы один познал Вечность! Вранье…

— А зачем познавать Вечность? — зевнула я.

— Ну как же? Вечность — это самое главное. Все пройдет на земле, а Вечность останется. Люди смертны, один Всемогущий Бог — нет. Кто овладеет Вечностью, тот познает суть божеской власти. Безграничная власть — вот корень Вечности.

— Гунда, расскажи о рыцаре Грюнштайне, — попросила я, удобнее пристраивая голову на краю кадушки.

— Жил-был муж рыцарской целомудрости по имени Грюнштайн. И была у него жена, и звали ее Беатрисс. А еще была у него наложница… м-м-м… не помню, как ее звали. И было у рыцаря Грюнштайна от жены да от наложницы по сыну. Один был красавец с несносным норовом, второй — одноглазое чудовище с душой ангельской. И любил сэр Грюнштайн обоих сыновей одинаково. И не знал, кому из них оставить в наследство замок да корону с алмазами. Думал-думал и реши устроить честный поединок. Кто из сыновей победит, тому и достанется геральдический щит с яблоком, змием и стрелой.

— Ах, как красиво: яблоко, змий и стрела… — вздохнула я. — Что это значит?

— Это три символа. Яблоко — это значит награда, змий — хитрость, стрела — смерть, наказание. Три символа власти: кнут, пряник и коварство…

Мне хотелось ее поправить, что яблоко — это не награда, а символ искушения, но было лень разомкнуть губы.

— Ну вот… И решил сэр Грюнштайн устроить честный бой на поляне возле мельницы.

— Яблоко, змий и стрела!!! — закричала я, вскакивая из воды и пены.

И поняла я, о какой Вечности говорил призрак отцу Бонифацию. И поняла я, зачем он приказал загонщикам упустить оленя возле старой мельницы. И поняла я, кто скрывается под маской Бледного Всадника.

Да, скрывается кто…

— Скорее, скорее! — торопила я Гунду, которая помогала, а вернее — мешала, натянуть на мокрое тело старое платье. — Ну же, торопись! — кричала я ей, бегом спускаясь по лестницам замка. — Где конюшни? — выла я, озираясь на безлюдной крепостной площади.

— Женщина, ты в своем уме?! — воззрился на меня заспанный конюх. — Какого тебе самого резвого скакуна?! Всех разобрали! На охоту все уехали… Куда ты торопишься, женщина?! Почему — дело жизни и смерти?! Не надо торопиться к смерти, она сама тебя найдет… Послушай старого конюха, женщина! С твоим мужем ничего не случится: слава Богу, охотники стреляют по оленям, а не наоборот… Вот настырная женщина! Сама выбирай: одна полудохлая кобыла и один вьючный осел, клянусь мамой, больше ничего нет! Вах!

— Куда ехать?! — стонала я, карабкаясь на понурую лошадь. — В какой стороне старая мельница?

— Да что ж это делается?! — ворчала Гунда, примериваясь к широкой спине осла и стараясь при этом не выронить копье, которое я одолжила у конюха. — Куда ты мчишься? Где ловушка? Какой Бледный Всадник? Почему он должен убить маркграфа? Ничего не понимаю!

— Скорее, скорее! — тщетно вонзала я пятки в костлявые бока старой клячи. Лошадь еле передвигала ногами. Ее ребра ходили ходуном, а с губ срывалась пена.

Я оглянулась. Гунда, мой верный оруженосец, верхом на вьючном осле едва виднелась на горизонте в клубах пыли.

— Ну, лошадка, ну, миленькая, ну, еще немножко! — взмолилась я. — Уж совсем скоро, вон и мельницу видно…

Кляча из последних сил натянула поводья и, екая селезенкой, потрусила к старой мельнице. Покосившаяся башня стояла в окружении ветвистых ветел. В одной стене зияла дыра, но лопасти винта все еще были целы. Они покручивались на ветру, поскрипывая рассохшимся механизмом.

Белые облака бежали резвыми овечками по бездонному небу. Их мягкие тени быстро скользили по зеленому полю. Порывистый ветер прогибал высокие травы, и они шелестели, словно мятая бумага манускриптов. А больше не было никаких звуков. Возле старой мельницы стояла тишина. И не было слышно ни призывов охотничьего рога, ни топота копыт веселой кавалькады охотников, ни радостного лая своры собак, почуявших оленя.

Кобыла остановилась. Ее передние ноги подогнулись, она ткнулась мордой в траву и завалилась на бок. Я еле успела соскочить.

— Лошадка, миленькая, ну, вставай же! — я тянула уздечку, но напрасны были мои усилия. Печальные глаза лошади подернулись мутной влагой.

И услышала я топот, и увидела я, как выскочил на поляну матерый олень. Он летел, не касаясь травы копытами, вытянув морду и прижав необычайно ветвистые рога к спине. А вслед за ним мчался на могучем скакуне с коротким хвостом Хендрик. И увидела я, как выхватил он из-за спины лук, наложил стрелу и прицелился в оленя.

И увидела я, как из провала в башне мельницы показался всадник в белой одежде на коне белой масти и вскинул тот всадник арбалет, и прицелился в охотника.

— Не-е-ет!!! — заорала я и бросилась бежать наперерез могучему коню с коротким хвостом.

— Аньес! — выкрикнул Хендрик, его стрела пролетела мимо оленя, и тот скрылся из виду.

Хендрик пришпорил коня и помчался мне навстречу. И я услышала сзади приближающийся топот, и поравнялся со мной белый конь, и склонился Бледный Всадник в седле, подхватил меня за талию и усадил на холку.

— А я уж боялся, что ты не придешь, — довольно усмехнулся Варкоч. — Молодец, девочка, не подвела меня.

— Не смей, Варкоч! — закричал маркграф. — Я отдам тебе Грюнштайн и так!

— Нашел дурака! — обернулся призрак шута. — Если я отпущу женщину, то проиграю. А так я — победитель!

— Варкоч, — прогремел голос Хендрика. — Варкоч, какой же ты победитель, если прячешься за спину женщины?!

И я заметила, как выехали на поляну запыхавшиеся загонщики, а за ними показались разгоряченные погоней охотники. И выбежал, игриво подбрасывая зад, вьючный осел, а на нем бултыхалась взбешенная Гунда. И остановились всадники с изумленными лицами, и затихли собаки, и лишь свистел ветер, нагоняя бурю.

Пальцы Варкоча разжались на моей талии, и я скатилась в траву. Белый конь развернулся и поскакал навстречу охотнику. И сошлись в поединке два наследника храброго рыцаря Грюнштайна: один красавец, другой — чудовище.

Пала я на колени и закрыла лицо ладонями в ужасе, и лишь доносились до моего слуха звон добротной стали, да шумели ветвями ветлы под натиском разыгравшейся стихии. И я молилась.

И нашла черная туча, и ударил гром, и раздался предсмертный хрип, и прозвучал победный клич.

— Ну вот и все, — устало сказала Гунда, поднимая меня с травы. — Иди, обними своего победителя.

Дождь обрушился холодным потоком, распугав придворных дам и кавалеров. Они поспешили спрятаться под кронами деревьев. Хендрик стоял один посреди поля, устало опершись о рукоятку меча. И я подбежала к нему и обняла, и прижалась к его сильной руке. И он смотрел на меня, и в глазах его была нежность.

Да, была нежность…

И это конец легенды.

Хендрик умер той же ночью от легкой раны на плече. Клинок Варкоча оказался отравленным.

В замке — все по-прежнему. На место отца Бонифация взяли нового священника. Изабелла, по слухам, нашла упокоение в вере. Магнус женился на Катарине. Она располнела и целыми днями пилит мужа. Блума разыскали на кухне и отправили домой с двойным запасом провианта. Шарльперо время от времени появляется из житниц, притаскивая очередную крысу-альбиноса.

Гунда принесла сплетню из соседнего кантона, будто Марианна намного раньше подобающего после свадьбы срока родила младенца с ангельским лицом. И теперь мне выпал жребий произвести на свет чудовище. Я чувствую, как оно бьется под моим сердцем.

Алмазный венец пропал, как в воду канул. Нам с Гундой не удалось открыть тайну потайного хода, через который я попала в шкаф. Гунда говорит, что здесь не обошлось без Бледного Всадника.

Чтобы никто из правителей соседних кантонов не догадался о том, что счастье и военная удача уже отвернулись от Грюнштайна, пленный умелец по драгоценным камням сделал точно такой же венец. Вот только желтого алмаза подобной величины нет во всем мире, и он вставил чуть поменьше, голубоватый. Никто не узнает тайны поддельной короны: умельца умертвили, тело спрятали в колодец.

И я гоню от себя мысли, целыми днями сижу у окна и смотрю на зеленые волны гор. И жду, когда родится чудовище.

И это конец.

Глава 25

Год 2005, сумерки

— Так, начнем все с самого начала.

Анри достал последнюю сигарету, смял пустую пачку и бросил ее в огонь. Прикурив от уголька, зажатого в каминных щипцах, он растянулся на медвежьей шкуре и пристроил голову на моих коленях. В камине пылали дрова, шипели и плевались искрами. Я прикрыла ресницы в блаженной полудреме. Его голос едва доносился из океана грез.

— Так, что мы имеем? Магнус скоропостижно скончался от инфаркта. По почте прибыл конверт с «Титулом», оформленным на твое имя. Ты решила, что это подарок от… жениха. Новый начальник уволил тебя, ты осталась без работы и средств к существованию. Взяла у подруги в долг, села на самолет и прилетела в Женеву, чтобы расторгнуть сделку и получить деньги, которые твой… жених вложил в недвижимость. Здесь ты нашла юридическую фирму «Варкоч и сын», адрес которой был на конверте. Варкоч пообещал расторгнуть сделку, но попросил полгода, чтобы связаться с бывшим владельцем… Так?

— Так, — лениво кивнула я.

Анри пересказал суть моего повествования, опустив некоторые сентиментальные подробности. Надо признаться, я немного изменила характер наших с Магнусом взаимоотношений и сделала его холостым преуспевающим бизнесменом, за которого решилась наконец выйти замуж, уступая его настойчивым просьбам. Кто осудит меня за небольшое отступление от истины?!

— На каких условиях Варкоч согласился расторгнуть сделку?

— Э-э-э… — Я вынырнула из ласкового тумана. — На тех же. Ну, за тот же процент, что и оформление покупки, за вычетом всех пени и налога на прирост капитала.

— Так, хорошо… У Варкоча в офисе ты видела женщину, которую Блум назвал «мадам Грюнштайн». Они… хм… состояли в любовной связи.

— Кем она тебе приходится? — промурлыкала я.

— Вдовой моего отца… — Он поморщился, как от зубной боли, и я решила больше не называть ее имени. — Блум присутствовал при вашем с Варкочем разговоре, он разлил кофе, когда ты сказала, что Магнус умер…

— А как ты догадался, что имя покупателя Магнус? — Я с трудом припомнила, как он выглядел.

— Видишь ли, легендарный король Хендрик — реальная историческая личность. Он жил в начале пятнадцатого столетия. По материнской линии у него имелся дядя — Магнус. В хрониках Грюнштайна упоминается Магнус, который был заточен в темницу и подвергся жестокой пытке пилой за попытку организации заговора против Хендрика.

— Пятьсот лет назад! Как давно это было… Не понимаю…

— Отпрыски того Магнуса на протяжении нескольких столетий затевали тяжбы, пытаясь отсудить замок… И мне почему-то подумалось…

Анри в задумчивости смотрел на огонь, и мне казалось, что он погрузился в легенду, что мыслями он там, в загадочном пятнадцатом столетии, где коварные дяди замышляют заговоры, где сверкает сталь кинжалов, льется кровь и кипят нешуточные страсти.

— А прекрасная Аньес — тоже историческая личность? — ах, как мне хотелось услышать, что красивая любовь Хендрика и дочери колдуна — это не выдумки.

— Должен тебя разочаровать: жену Хендрика звали не Аньес, а Агнес. Удивительно, но в старинных метриках указаны две даты ее смерти: одна на следующий день после свадьбы, а вторая — через год. Первая дата, конечно, неправильная. Она бы не успела родить наследника.

— А Хендрик? Когда умер Хендрик? Его убил жених Агнес?

— Он погиб на охоте, через три месяца после свадьбы. О женихах Агнес в хрониках не упоминается.

— А кто убил шута и откуда взялась белая лошадь?

Анри хмыкнул и поворошил угли. Тени заметались по опочивальне, всплескивая руками и нанося на наши лица черные мазки.

— О шутах и белых лошадях тоже никаких известий не сохранилось.

Меня снедало любопытство:

— А как Магнусы оказались в России?

— Считалось, что обедневший род Магнусов пресекся с гибелью последнего отпрыска во время отступления войск Наполеона, — нехотя проговорил Анри. — Вашего полководца Суворова до сих пор вспоминают жители перевала Сент-Готар… Должно быть, тот все же не погиб, а оказался в России, в лагере победителя. И передал своим потомкам в наследство злую мечту: овладеть Грюнштайном всеми правдами и неправдами.

— Как странно… А по легенде, дядя был убит арбалетной стрелой… Знаешь, Магнус словно предчувствовал, что жить ему осталось недолго… Он хотел составить завещание…

— Завещание? Он хотел составить завещание?!

— Ну, да. В последний день он спросил, есть ли у меня завещание и люблю ли я бриллианты.

— И что же ты ответила ему? — мне показалось, что рассеянность в его словах была напускной.

— Какая женщина не любит бриллианты?!

— Понятно… А завещание? У тебя оно есть? — Анри приподнялся и заглянул в глаза.

— Я собираюсь жить долго и счастливо. Зачем мне завещание?

Анри долго молчал, что-то обдумывая, а мне так хорошо было просто сидеть и смотреть на него.

— Так, пойдем дальше… — он опять опустил голову на мои колени. — Варкоч вернул пятьсот франков — излишнюю сумму, набежавшую при пересчете страхового взноса. У тебя оказались свободные деньги, ты отправилась в Грюнштайн. Блум следил за тобой. Удостоверился, что ты уехала, и на машине приехал в Цюрих, опередив тебя. Блум звонил из Женевы папаше Бонифацию, предупредил, что едет… До Сент-Галена вы с Блумом добрались на одном поезде, но в разных вагонах. Возле кассы тебя уже ждал папаша Бонифаций. Антиквар посоветовал заночевать у Гунды, сам вышел в Гейзе. На той же станции сошел и Блум. Вместе они добрались до Грюнштайна, забрали ковер и ушли по тропинке, чтобы их никто не видел…

— А откуда они знают друг друга?

— Блум родом из Гейза. Здесь все друг друга знают…

— А куда Блум и папаша Бонифаций унесли ковер?

— Да, куда они унесли ковер?.. Ты сказала, что Блум не знал, куда идти, спрашивал у папаши Бонифация, далеко ли… Они шли к машине, которую где-то возле дороги оставил старикан… Тогда получается, что он заранее оставил машину в укромном месте и приехал в Сент-Галлен попуткой для встречи с тобой. Он направил тебя переночевать к Гунде, с тем, чтобы в замке ты появилась только на следующий день, а сам вышел в Гейзе вместе с Блумом. Они пришли в замок, Блум помог донести тяжелый ковер до машины… Дурацкий ковер! Зачем он им сдался? Он не лезет ни в какую версию!

— Там, на тропинке, папаша Бонифаций сказал, что клиента нельзя заставлять ждать, а то он уплывет…

— А-а-а… Тогда понятно… Папаша Бонифаций за хорошие деньги и мать родную готов продать… Дальше… Блум дотащил ковер до машины, старикан уехал, а Блум вернулся в замок… Ты говоришь, что Блум и Варкоч задумали весь этот маскарад, чтобы напугать тебя. Насмотревшись на Белого Всадника, ты согласилась бы продать замок первому встречному за полцены и не требовала бы связаться с бывшим владельцем… Логично, логично… Варкоч берет с тебя проценты за юридические услуги, а так же греет руки на разнице в стоимости поместья… М-да… сумма набегает немаленькая… Но стоило ли ради этого затевать дурно пахнущую авантюру? Репутация фирмы все-таки… А если бы ты не испугалась? И подала на них жалобу? Или, скажем, наоборот: у тебя оказалось бы слабое сердце, смерть от испуга… И зачем в таком случае вызвали меня? Одинокую женщину сломать легче…

Я представила, каково было бы находиться в замке в одиночестве и содрогнулась.

— Ладно, пока оставим это в стороне… Другой вопрос: как Магнус и Варкоч нашли друг друга? Ольга, когда ваша фирма приступила к оформлению сделки?

— Я проработала у Магнуса всего полгода, — пожала я плечами. — Такие дела быстро не делаются… Варкоч говорил о законе Фюгнера… Что, такой закон есть на самом деле?

— Да, есть.

— Среди сотрудников фирмы ходили слухи, что Магнус набрал кредитов под уставной капитал… Неслыханное дело! Он так хотел получить Грюнштайн… Но почему Оливия продала замок? У нее были проблемы с деньгами?

Я приложила немало сил, чтобы произнести имя Оливии равнодушным тоном. Мне не хотелось признаваться даже себе, что ревную его к умершей бывшей жене.

Анри долго молчал, и я уже пожалела, что спросила про Оливию. Но он потер подбородок и проговорил:

— У нее всегда были проблемы с деньгами… Развод тянулся три года… Варкоч представлял ее сторону… Он блестящий юрист, но иногда мне хотелось удушить его. Их требования были совершенно чудовищными… И когда она внезапно согласилась на Грюнштайн, я, не задумываясь, подписал документ… Я не думал, что она тут же продаст его. Узнал об этом из газет. Три строки в разделе биржевых новостей…

Он тяжело вздохнул, и я догадалась, что ему довелось испытать, когда он узнал маленькую биржевую новость.

— В тот день она оставила сообщение у меня на автоответчике: предложила встретиться в Грюнштайне, чтобы обсудить один пункт бракоразводного договора… У нее был такой… такой… невинный голос… Не знаю, что бы произошло, если бы я приехал вовремя. В тот день меня два раза оштрафовали за превышение скорости…

Я разделяла его чувства, мне тоже захотелось удушить Оливию. Ну, если не Оливию, то хотя бы ее призрак.

— Она лежала возле колодца, будто прилегла, разморившись на весеннем солнышке. Было тепло, как в мае, деревья еще не распустились, но желтые цветы мать-и-мачехи заливали все вокруг солнечным светом. Она лежала — вся в золотом мареве. Распущенные волосы скрывали лицо… Я окликнул ее, потом подошел ближе и дотронулся до плеча… Ольга, она умерла от страха. Черты застыли в маске такого непередаваемого ужаса, что я сам испугался… Там было так тихо… так тихо… Я бросился бежать… Добежал до станции, совсем позабыв о мотоцикле. Долго сидел возле развалин старой мельницы… Мне показалось, что это все дурной сон. Я вернулся… Я невыносимо долго шел по грунтовой дороге… Она так и лежала возле колодца, обратив широко раскрытые глаза в небо… В Грюнштайне не работает сотовая связь, глушь, горы. Не помню, как я добрел до шале Гунды… Приехала полиция, все огородили желтыми лентами, что-то спрашивали, сняли отпечатки пальцев, вежливо попросили никуда не уезжать… Меня вызвали в морг. Она лежала на блестящем столе под белой простыней. Ее тело… От лобка до горла тянулся отвратительный шов, будто неумелый портной сшил ее через край суровой ниткой. Лицо уже оплыло, выражение ужаса сошло, глаза были закрыты…

Он замолчал, а я почувствовала, как по щеке катится слеза. Кого мне было больше жаль: Оливию, такую молодую, красивую и мертвую, или Анри — живого, но застывшего внутри? Не знаю…

— Следователь сказал, что яд медноголовки вызывает остановку сердца от паралича. Иногда лицевые мышцы сокращаются и появляется выражение ужаса. Она умерла быстро, почти не мучилась… Ее похоронили в семейном склепе на кладбище под Парижем. Обручальное кольцо осталось на пальце. Уж начался процесс разложения, рука отекла, оно не снималось. Я был против, мне не хотелось больше терзать ее тело… Гример поработал над лицом. Она лежала в гробу такая красивая и умиротворенная… в белом подвенечном платье… Я уехал… На верфи под Кале стоит моя яхта. Почти готовая. Я хотел уйти куда-нибудь… хоть в Бермудский треугольник, хоть к черту на рога… Два дня назад купил бутылку шампанского, чтобы разбить ее о борт при спуске. Пока расплачивался в магазине, на пейджере появилось сообщение: «Немедленно приезжай в Грюнштайн». Я все бросил и приехал…

Огонь пожирал в камине поленья. Они с шумом распадались на черные угли, объятые шелковыми языками, взрывались искрами и шипели, по-драконьи изрыгая клубочки белого пара.

— Ольга, меня не оставляет ощущение, что с ее смертью что-то не так.

— Что же там может быть не так? В полиции дело закрыли?

— Да, классический несчастный случай. Приносили соболезнования… Дело в другом… По неписанной традиции, Грюнштайн можно продать только в случае кончины владельца, если не осталось наследников. Оливия продала его и тут же умерла… И ее голос на автоответчике, как будто она не подозревала о заметке в газете… Она же знала, что я всегда возражал против продажи замка… Почему она позвала меня в Грюнштайн? Какой пункт бракоразводного договора хотела обсудить? Там все предельно ясно. Почему не поручила этот вопрос Варкочу? Я потом спрашивал его, о каком пункте шла речь. Он сделал удивленные глаза. А от тебя я узнал, что сделка оформлялась через его фирму… Паяц!

Я видела, как заходили желваки на его скулах. Да, если бы Анри застал Оливию живой, то разговор получился бы не из легких. И еще не известно, чем все закончилось бы. Анри мчался в Грюнштайн, желая бывшей жене смерти. Смерть опередила его. Мне было понятно его чувство вины.

— Ольга, меня не оставляет ощущение, что в смерти Оливии замешан Варкоч. Я почти уверен, что это убийство, замаскированное под несчастный случай.

— Нет, не может быть! Зачем Варкочу убивать ее? Такая замечательная клиентка. Нет… не думаю. Я бы, скорее, заподозрила Блума. Ты же сам сказал: он был ее любовником. Блум узнал, что Оливия пригласила тебя на встречу в Грюнштайн. Подумал, что она решила вернуться к тебе, ну, и… Он следил за ней, приехал следом в Грюнштайн. Здесь они поссорились. Он ее толкнул, она упала и нечаянно задела рукой только что проснувшуюся змею… Умерла почти мгновенно. Блум испугался и сбежал. А что? Очень даже правдоподобно…

— К сожалению, такая версия не подтвердилась, — Анри нащупал мою руку и поцеловал в ладонь. — Блум в это время летел на самолете в Милан по делам фирмы.

— А вдова твоего отца? Может быть, она приревновала Блума к Оливии, ну, и… Она наняла сыщика, то следил за ними. Блум сказал, что едет в Милан, но мадам Грюнштайн заподозрила вранье, подслушав, как он обсуждал с Оливией подробности продажи замка. Сыщик сообщил вдове, что Оливия села в машину и отправилась в Грюнштайн. Ревнивая мадам решила, что парочка, скорее всего, собирается провести романтический пикник в родовом гнезде. Она примчалась сюда. Нашла здесь только одну Оливию, они повздорили. Оливия оступилась и упала, нечаянно задев только что проснувшуюся змею. Умерла почти мгновенно. Мадам Грюнштайн испугалась и уехала.

Анри грустно улыбнулся и покачал головой жестом отрицания:

— Полиция проверяла. Мадам Грюнштайн в тот день лежала на операционном столе, ей делали новое лицо.

Я удрученно уставилась на огонь.

— А у Варкоча есть алиби?

— Да. Он заседал в суде. Но он мог кого-нибудь нанять…

Конец фразы прозвучал неуверенно. В самом деле: как найти в Швейцарии — в этой самой законопослушной стране мира, где пешеходы дисциплинированно ожидают зеленого сигнала светофора при полном отсутствии машин на дороге, — как найти человека, который смог бы совершить виртуозное убийство? Да и каким образом можно заставить женщину прикоснуться к змее?

— Этого не может быть! — горячо возразила я. — Как можно заставить изнеженную городскую женщину прикоснуться к змее?

— Да, я знаю… Этого не может быть…

Он тяжело вздохнул. Мне так хотелось помочь ему избавиться от груза вины.

— Может быть, Гунда… Оливия приехала в Грюнштайн. Они здесь случайно встретились. Оливия нечаянно проговорилась, что продала замок. Гунда возмутилась и высказала все, что думает о ней. Они поругались, Оливия в запальчивости топнула ногой, оступилась…

— Нет, это невозможно. Гунда очень сдержанная женщина.

— Но она же сбросила веревочную лестницу! Она чуть не выцарапала мне глаза, когда ты не нашел в колодце сумку! Анри, Гунда — одинокая женщина, она любит тебя до безумия… Она безумна… И если она узнала, что Оливия продала Грюнштайн!..

— Вздор! Гунда — само здравомыслие. Она не сбрасывала лестницы, это сделал Блум. Гунда где-то в подвалах. И мы найдем ее!

— Думаешь, она жива?

Он не ответил. По углубившейся морщинке на переносице я поняла, что надежда слаба. Гунда — сильная женщина. Она бы закричала, стала бы отбиваться. Она не далась бы Блуму в руки без борьбы. Мы бы услышали ее крик. Возле колодца остались бы следы… Мы ничего не слышали, следов не было.

Анри приподнялся, поворошил кочергой пригоревшие поленья. Огонь жадно набросился на сухие дрова, взвившись до каминной полки. Я подтянула колени к подбородку, уткнулась носом. Мне не давал покоя главный вопрос:

— Кто же убил Блума? — и сама перебила себя, догадавшись:

— Папаша Бонифаций! Его рук дело! И Оливию он убил. Оливия приехала, а здесь папаша Бонифаций тащит какую-то ценность. Она возмутилась, пригрозила полицией, он бросился бежать, она за ним, споткнулась, упала… А прошлой ночью они с Блумом утащили из замка ковер и по дороге поссорились. Папаша Бонифаций выследил Блума в потайных коридорах и хладнокровно пристрелил его.

Анри устало потер лоб, пожав плечами. Папаша Бонифаций, балагур и затейник, хитрый лис и торговец подержанными вещами никак не хотел в моем воображении хладнокровно убивать Блума. Он представлялся с саквояжем в руках, но никак не с заряженным арбалетом. Антиквар без зазрения совести мог обмануть покупателя, подсунуть подделку, облапошить со сдачей, но чтобы убить метким выстрелом в шею?..

— Оливия умерла в субботу, — проговорил Анри. — По субботам на площади Каруж идет торговля «блошиного рынка». Папаша Бонифаций был там со своим товаром. Его видели не меньше сотни человек. Да и Блума… метким выстрелом в шею? Нет, не думаю…

Я не стала настаивать. Папаша Бонифаций не тянул на хладнокровного убийцу. Да и за что ему убивать Блума? Этого деревенского увальня в цивильном костюме, культуриста с неловкими для секретаря пальцами, но при этом неутомимого любовника двух аристократок? Чем он мешал папаше Бонифацию? Что они могли не поделить?

— Ольга, какие сокровища Блум хотел обменять на твою сумку? Ольга, почему Блум был уверен, что ты знаешь о сокровищах? Подумай хорошенько, может быть твой… жених говорил что-нибудь вскользь.

Я честно задумалась. Тот весенний день всплыл в памяти во всех подробностях. В тот день по счастливому стечению транспортных обстоятельств я прибыла на работу вовремя. Выпила первую чашку чая, разобрала входящую и исходящую документацию, полистала свежий журнал «Гео», зацепилась новыми колготками за ножку стола и обрела спущенную петлю. Потом притащился Вовка и стал делать вид, что проверяет настройку на компьютере, а сам косил глаз в вырез кофточки и заговаривал зубы.

В тот день господин Магнус появился в офисе раньше обычного, где-то в районе второй утренней чашки чая, вспугнул Вовку, хмуро потребовал кофе и уединился в кабинете. Я вкатила сервировочный столик с чашкой, кофейником, сахарницей и вазочкой диетического печенья — все, как обычно. Босс сидел за столом, левой ладонью массировал затылок, а правой держал сотовый телефон и гипнотизировал его взглядом.

— Ольга, ты любишь бриллианты? — внезапно спросило начальство, и я уронила ложечку.

— Да, конечно, — заверила я его. — Кто же их не любит, вон, реклама Де Бирса…

— Ольга, у тебя есть завещание? — перебил он меня, не дослушав сюжет рекламы о быстротечность жизни и бриллиантах, которые вечны.

— Нет, конечно… — от изумления я сыпанула в кофейник тройную, нет, четверную порцию кофе. Магнус ничего не сказал, он потыкал коротким пальцем в кнопки телефона. Вот и все. В тот роковой день мы с ним больше не обменялись ни единым словом.

Никаких намеков, никаких упоминаний вскользь. Да и о каких сокровищах может идти речь в рабочее время, в перерывах между составлением списка канцелярских товаров для бесперебойного функционирования консалтинговой компании и беготней на проходную за заказным конвертом?! Это не лезет ни в какие ворота. Это несерьезно. Это смешно.

— Нет, о сокровищах ни единого слова…

В удручении я понурилась и погладила облезлую шкуру медведя. Под вытертой шерстью проглядывали пролысины, морда напоминала расплющенную картонную маску, от ушей остались огрызки, и нос был сморщенный, потертый. Медведю срочно требовался новый кожаный нос…

Какие в Грюнштайне могут быть сокровища, если в девятнадцатом веке все перекопали во время прокладки водопровода, а алмазная корона никуда пропадала?!

— А корона Грюнштайнов… Она такая же, как на картине? — я сгорала от любопытства.

— Да, — улыбнулся Анри. — Почти такая же. Хочешь примерить?

— Примерить? — ахнула я. — Ты же говорил, что венец в музее, под стеклом!

— Настоящий — в музее, а здесь хранится копия. Для туристов.

Он поднялся и снял с каминной полки небольшой ящичек. Когда-то ларец украшали черепаховые пластины, несколько осколков все еще держались на деревянной крышке.

— Когда-то давным-давно, была такая традиция: маркграф возлагал алмазный венец на голову молодой маркграфине. После брачной ночи… Чтобы уже женой была. Мне бы хотелось продолжить эту традицию…

А уж как мне хотелось продолжить старинную традицию, тут и говорить нечего! Мне не терпелось откинуть крышку, я предвкушала прикосновение к национальной гордости Швейцарии. Пусть не настоящей, а символической, но как много она для меня значила: Анри сказал, что венец предназначался молодой маркгафине после брачной ночи, чтобы уже женой была. И если он сказал «женой»…

Я в нетерпении откинула крышку. Стразы на металлических зубцах полыхнули радужными искрами. Так вот она какая — корона Грюнштайнов, вся в переливах золотого, фиолетового, синего и алого, вся в огне и отблесках, а в навершии — круглый камень, величиной с голубиное яйцо. С него исходило сияние, сродни небесному, которое бывает в северных краях.

Мое сердце трепетало в сладком восторге. В благоговении я прикоснулась к венцу… и захлебнулась застрявшим в горле криком. Внутри обода короны, на вытертом бархате лежала, свернувшись спиралью, змея.

Ларец выпал из рук, упал на облысевшую медвежью шкуру и распался на части. Змея шлепнулась рядом, кольца тугого тела развернулись, превратившись в витой шелковый шнур с золотистой кисточкой на конце.

Тело сотрясал крупный озноб. Меня колотило, как припадочную. Я вжалась в Анри, обхватив его мертвой хваткой, и никак не могла унять икоту.

— Ш-ш-ш… — его губы легонько касались уха. — Все. Все прошло. Не бойся. Это всего лишь шелковый шнур. В старые времена такой шнур привешивался после свадьбы на древко с вымпелом маркграфини, а шкатулку с короной убирали в сокровищницу. Я не думал, что ты так испугаешься. Да, очень похоже на змею. Особенно в полумраке… Ольга, я, кажется, знаю, как умерла Оливия… Знаешь… Я должен сказать тебе правду… это я перенес тело Оливии к колодцу. Я нашел ее здесь, в опочивальне. Она лежала на полу, а на шелковом покрывале стоял ларец с откинутой крышкой. На белой руке темнели две засохшие капельки крови. Я испугался, что в ее смерти заподозрят меня… Это я перенес ее тело к колодцу, а ларец поставил на место.

Глава 26

Год 2005, ранний вечер

От ледяной воды ломило зубы. Я отхлебывала альпийскую воду из коллекционного кубка маленькими глоточками, держала ее во рту, согревая и прислушиваясь к ощущениям: внутренняя дрожь затихала, съеживалась, распадалась на мелкую рябь. Шелковый шнур и обломки шкатулки сиротливо лежали на каминной полке. Анри пытался вручную вернуть короне первоначальный вид: два зубца погнулись при падении на пол. Стразы вспыхивали в его ладонях витражными стеклышками, разноцветные зайчики прыгали по стенам опочивальни.

— Ну вот. Почти как новая, — он протянул венец, но я отрицательно покачала головой.

Мне не хотелось надевать ее. Очарование легенды прошло, его стер ужас. До сих пор, стоило вспомнить матовые отблески на тугих кольцах спирали, по спине пробегал озноб.

Бедная Оливия, она умерла от страха. Вот так же она впервые приехала в Грюнштайн, оставила машину у ворот, по тропинке прошла мимо разрушенных стен, заглянула в безмолвные часовни, машинально перекрестившись и преклонив колени у распятия Христа с отбитыми ступнями, с облегчением покинула мрачные своды, пропитанные ароматы поминальных свечей, и завернула за угол. А там ее ожидала сказка в раннеготическом стиле: серые камни колодца, стрельчатые окна замка, оплывшие горгули на водостоках, гулкие коридоры, фамильные портреты, запах натертого воском старого дерева и призраки ушедших столетий.

Вот так же бродила Оливия по залам, и ее легкие шаги будили эхо. Тени водили хороводы, зазывая ее в чертоги, распахивая двери комнат и заманивая в опочивальню. Там, в опочивальне, ее взору представилась чудовищных размеров кровать под розовым балдахином, подстать ей резной шкаф и мутное зеркало в рост. Оливия не смогла сдержать порыва, распахнула дверцы и на короткое время вернулась в детство с костюмированными праздниками, мечтами и восторгами.

Устав от нарядов прежних хозяек Грюнштайна, она присела на краешек кровати. Ее внимание привлек старинный ящичек на каминной полке. Ящичек, в котором хранилась копия той знаменитой короны. Оливия сняла шкатулку с полки и поставила ее на шелковое покрывало. Она нетерпеливо откинула крышку, стразы заиграли почти настоящими бриллиантовыми всполохами. Оливия схватила венец, и в этот момент почувствовала легкий двойной укол между большим и указательным пальцами правой руки. Ее крик пронзил тишину замка стальной иглой. Змея, как шелковый шнур, выскользнула из ларца и исчезла. Оливия умерла почти мгновенно. Но на лице ее застыла маска непередаваемого ужаса.

— Да, ты, скорее всего, прав… — я почти воочию увидела, как умерла Оливия. — Но как змея могла забраться в шкатулку? Кто положил ее туда?

— Тот же человек, который убил Блума.

— Кто это? Ты знаешь? Скажи скорее!

Но Анри умолк. Он смотрел на огонь, покусывая нижнюю губу.

— Ольга, ты действительно хочешь услышать его имя? — Анри не повернул головы, но мне почудилось, что его лицо окаменело.

Мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Почему он опять говорит таким голосом, как будто его придавил надгробный камень, как будто он уже одной ногой в могиле, как будто он прощается со мной?

— Да… Конечно… хочу… — но мне уже не хотелось слышать это имя, кем бы ни был загадочный убийца.

— Ну, что ж, каждого ждет своя битва у мельницы… — пробормотал Анри, а я не поняла, о какой мельнице он говорил, хотела переспросить, но он нащупал мои пальцы, сжал их и быстро заговорил:

— Ольга, вспомни, первая стрела вылетела из арбалета при льежских доспехах. Ты случайно нажала на спусковой крючок. Стрела вонзилась в гобелен, который висел на стене галереи. Галерея вела к тупику, где ты встретила переодетого в привидение Блума. Арбалет был нацелен на человека, который пройдет по галерее. Дальше… Вторая стрела попала в голову кабана, я стоял рядом… И наконец, третья стрела, которая убила Блума… Когда я появился в кухне, вы с Блумом отчаянно боролись из-за яблока. Я окликнул его, он отпустил тебя и подошел к столу. Мы все втроем стояли в удобной позиции. Убийца неторопливо прицелился и выстрелил. Ольга, он выстрелил, после того как я обратился к Блуму по имени. Убийца не знал, кто из нас Блум. Он собирался убить того, кто пройдет по галерее. Потом он пытался убить меня, думая, что я — Блум. Свою ошибку убийца исправил в кухне. Ольга, кто из тех, кто связан с Грюнштайном, не знал Блума в лицо?

— Кто? — повторила я, теряясь в догадках.

— Магнус.

— Кто?! — ахнула я.

— Ольга, ты уверена, что рассказала мне правду? — он наконец обернулся и с тоской взглянул на меня. — Твой… жених, он действительно скончался? Скажи мне правду, какой бы горькой она ни была… Ольга, я все возьму на себя… Я сделаю так, чтобы твое имя не упоминалось. Но я должен знать… что ты… То, что было между нами вот здесь… это… Что это было? Просто хороший секс… или?

— Нет! Нет! Нет!.. — я в отчаянии мотала головой и чувствовала, что Анри не слышит меня:

— Он умер, я была на похоронах, девять дней отмечали в ресторане, и сорок дней прошло… Как же он может быть живым? Нет! Анри, что ты говоришь? Он умер! И Оливию он никак не мог убить: Магнус весной был в Москве. Он никуда не уезжал!

— Магнус никуда не уезжал… — как эхо повторил Анри.

Он долго сидел в неподвижности, прикрыв глаза. И лицо у него было такое уставшее, такое изможденное.

— Да… Что ж… — Анри шевельнулся. — Значит, я был прав тогда… Варкоч, он хотел убить двух зайцев одним выстрелом… Что ж… Очень умная комбинация: Магнус, Варкоч и Блум провернули эту сделку, оформив покупку на подставное лицо. Теперь, чтобы сокровище нашлось, хозяйка Грюнштайна должна умереть от руки шута. В качестве шута выбрали меня. Варкоч дает объявление в газете и организовывает встречу бывших супругов в Грюнштайне. У всех участников заговора — стопроцентное алиби: Варкоч в суде, Блум — на пути в Милан, Магнус — в Москве. А змея… Змея уже ждет Оливию в шкатулке. Какая женщина устроит перед желанием примерить венец? Оливия умирает. И тут появляюсь я… Вот только я опоздал. У меня тоже алиби… Я перенес ее тело к колодцу, поставил ларец на место, убийство превратилось в несчастный случай. Я спутал им все карты… Варкоч на похоронах Оливии посоветовал уехать куда-нибудь, в Индию, на Тибет…

Анри помолчал немного, ероша волосы и хмурясь.

— Я так и собирался сделать… В Грюнштайне в это время готовился акт второй: поиски сокровища. Однако Магнус, который знал, где они спрятаны, внезапно умер. Ты приехала и сообщила об этом. Варкоч в панике. Он думал, что ты убила Магнуса и хочешь все получить сама. Он послал Блума следить за тобой. Как только ты достала бы сокровище, тебя ждала бы смерть, а твое еще теплое тело должен был опять найти я. Две мертвых женщины в одном и том же месте, тела которых находит один и тот же мужчина… Маньяк-убийца… Кто ж усомнится? Меня вызвали сообщением на пейджер. Я, как дурак, примчался, думая, что с Гундой что-то случилось, а здесь… колдунья, от которой я теряю остатки разума и таскаюсь по пятам, мешая достать сокровище. Проходит день, а от Блума никаких вестей. Варкоч спохватывается, что за его спиной мы можем договориться. Он приезжает сюда сам. И видит, как мы с тобой… в библиотеке… на столе… Варкоч думает, что сокровища уплывают у него из-под носа и пытается убить меня… Я прогнал тебя, а ты вернулась… Я почти выследил его в потайных ходах, но потерял… — Анри тяжело вздохнул и потер шишку на лбу. — Потом Варкоч услышал, как Блум предлагает тебе обменять сумку на сокровище, и на это раз рука его не дрогнула… Ольга, я мешаю тебе достать сокровище? Мне лучше уйти? Ольга, ну, скажи, что это неправда! Почему ты молчишь?

— Анри, что ты говоришь?! — я не знала, как убедить его. Все слова казались мне жалкими и ничтожными. Я не находила слов. — Какой же это хороший секс? Да это же какое-то умопомешательство! Боже мой, ну неужели ты сам не видишь?! Там, возле колодца ты шел, а мне казалось, что это король Хендрик из легенды! И в библиотеке… на столе… Но я не дочь колдуна! Я ничего не знаю о сокровище!

Он сидел, обхватив голову руками.

— Анри… Ты зря подозреваешь Варкоча: блестящие адвокаты не бывают убийцами. — Я притронулась к его плечу, обняла, прижала голову к груди. Мне так хотелось облегчить его боль. — Анри, давай позвоним в полицию. Они найдут убийцу. Блум там лежит мертвый. Мне страшно.

Он высвободился из моих рук и отрицательно покачал головой:

— В полиции опять отмахнутся от легенды. Они не поверят. И никого не найдут, у всех алиби. А на арбалете мои отпечатки пальцев… Все улики против меня. Я должен сам… Сам! Ольга, почему ты защищаешь Варкоча? Ты спишь с ним?! Как же я сразу не догадался! С этим шутом, паяцем?! Ольга, я врал, мне не все равно, чья ты любовница, я убью его! Варкоч, ты слышишь меня?! Я убью тебя!!!

Он вскочил на ноги и проорал последнюю фразу, обратив перекошенное лицо к потолочным балкам. Он был ужасен: кулаки сжаты, волосы всклочены, щека подергивается от напряжения. Я не могла оторвать глаз от его профиля, он был прекрасен.

Замок ответил тишиной.

— Не надо никого убивать, — я прижалась к его спине, обняла. Он обмяк, лишь судорожно вздыхал, будто выбился из сил после быстрого бега. — Я не сплю с Варкочем. Но ты, наверное, прав: кто-то думает, что я знаю, где лежит сокровище… Я, кажется, догадываюсь, кто это.

— Кто?

— Мадам Грюнштайн. Знаешь, тогда, в офисе «Варкоч и сын», они с Блумом… разговаривали. Их разговор, он показался мне непереводимой игрой юридических терминов. А теперь я поняла, о чем они говорили… Блум сказал: «Мы отослали «Титул» полтора месяца назад. Теперь ждем ответа. Варкоч пока спокоен». Она ответила: «Вот это-то мне и не нравится. Я чувствую, что он за нашими спинами ведет собственную игру». Блум возразил: «Нет, вряд ли. Он ничего не сможет сделать один. Как он будет копать?» Она воскликнула: «Копать! Ужас какой! Ну почему все так сложно?! А нельзя ли обойтись без него?» Понимаешь? Они решили действовать сами, без Варкоча. А тут, как назло, появилась я, сообщила, что Магнус умер. Потом мы ужинали с Варкочем в кафе на берегу Женевского озера, вдвоем, без Блума. Я подписала бумаги на расторжение сделки, а на следующий день отправилась в Грюнштайн. Они испугались, что Варкоч договорился о чем-то со мной, и никак не могли понять, зачем он вызвал тебя сюда. Они все не доверяют друг другу. Блум следил за нами, а мадам Грюнштайн следила за ним. И когда Блум без ее ведома предложил обменять сумку на сокровище, она его убила!

— Нет, ты ошибаешься, — он грустно улыбнулся. — Это не ее рук дело. Белла способна подсыпать ближнему яду, способна столкнуть в пропасть, но чтобы прицелиться и выстрелить… Нет. Арбалет — мужское оружие…

Впрочем, я и сама уже поняла, что Анри был прав: на высоких каблуках невозможно прицелиться. Рафинированная мадам Грюнштайн с подтянутым лицом и длиннющим маникюром не в состоянии натянуть тетиву.

— Ольга, о каком сокровище может идти речь? Подумай, что это может быть? Где нужно копать?

Я всплеснула руками: если бы я только знала, о чем идет речь! Мне стало тоскливо и холодно, как будто Белый Всадник на белом коне промчался мимо, оскалившись безносым ликом. Как много смертей вокруг ненайденного сокровища: Оливия, Магнус, Блум. Те двое уже преданы земле, а бедный Блум лежит на каменном полу, и некому оплакивать его.

— Давай хотя бы прикроем Блума, — я обхватила себя за плечи и зябко поежилась. — В шкафу я видела широкий шарф.

Дверцы тихо скрипнули, распахнувшись воротами. На плечиках поникла ветхая роскошь нарядов, пригодная разве что для музея восковых фигур.

— Где-то здесь, я помню, висела кисейная вуаль с платьем из вишневого атласа… — Я перебирала бархат и парчу, путалась в широких рюшах и рукавах, все глубже зарываясь в нафталиновые запахи. — Господи, что за чудовищный гардероб! И как в нем находили нужный наряд?

— Между прочим, этот шкаф — весьма остроумное произведение мебельного искусства средневековья. — Анри держал подсвечник. — Такой гардероб специально делали для молодоженов. Видишь, здесь перегородка, которая делит его на две половинки: правая предназначалась для мужской одежды, а левая — для женской. Перегородка подвижная, она смещается вправо, уменьшая мужскую половину по мере прибавления женских нарядов. Вот так, смотри. — Он перевесил несколько платьев и легко сдвинул перегородку.

— Ух ты! — удивилась я предусмотрительности средневековых мастеров и, наконец-то, заметила кончик светлой ткани с бахромой, затерявшейся в душном плену.

Я нырнула в ворох платьев, опершись коленом на дно шкафа. Одна из дощечек хрупнула и провалилась. В колено впилась щепка.

— Ай! — вскрикнула я, машинально ухватившись за складки шершавой парчи и повиснув на пышной юбке.

Видимо, под действием моего веса палка, на котором висели плечики с нарядами, надломилась, и платья одно за другим повалились вниз, прикрыв мягким сугробом.

— Ольга, ты жива? — донеслось издалека.

— Жива, жива, — проворчала я в ответ, выпрастывая голову из старинных тряпок.

Анри выгреб платья из шкафа, они распластались на полу диковинными клумбами.

— Ш-ш-ш! — он распрямился и приложил палец к губам.

Я замерла, напрягая слух. Где-то в глубине замка раздался стон и металлический скрежет, будто застывшие доспехи в рыцарском зале разогнули сведенные ржавчиной суставы.

— Я сейчас вернусь, — Анри сунул мне в руки подсвечник, а сам, пригнувшись и по-кошачьи мягко ступая, выскользнул из опочивальни.

Светлый шарф повис на кудрявой головке резного херувима, украшавшего заднюю стенку гардеробного чудовища.

— Ага! — обрадовалась я и потянула за край.

Херувим взмахнул деревянным крылышком и крутанулся вокруг своей оси. Шкаф охнул, и задняя стенка отъехала в сторону, открыв черный провал. Я испугалась, что сломала замечательный шкаф для молодоженов. Но то был вход в лабиринт Грюнштайна. Из зева потайного коридора тянуло легким ветерком, он заставлял пламя свечи припадать на бок.

Глава 27

Год 2005, на закате

Черный зев манил обещанием сокровищ, но страх заблудиться в переходах заставлял держаться подальше от шкафа. Я вслушивалась в зыбкую тишину и ждала возвращения Анри. Фитиль потрескивал и коптил, свеча оплывала, минуты тянулись одна за другой, а он все не возвращался. За окном золотился закат, подкрашивая перья облаков в розовый и брусничный цвет. Волны гор чуть пенились туманом.

Где же Анри? Почему его все еще нет? Время идет, Блум лежит на полу в кухне. По замку бродит убийца, а он отказывается вызывать полицию. Преступник уже десять раз успел стереть свои отпечатки пальцев и выбрать следующую жертву. Кто будет следующим трупом?

Беспокойство зашевелилось в душе колючим ежом. Чтобы отвлечься, я стала перебирать в памяти все те события, что случились за последнее время. И страшная истина открылась мне.

У Варкоча, Блума, мадам Грюнштайн, папаши Бонифация, Гунды и Анри — алиби на день смерти Оливии. Никто из них не мог быть убийцей Блума. Но есть, есть один человек, о котором Анри молчит, у которого наверняка нет алиби и который в состоянии справиться с мужским оружием — арбалетом. Я догадалась, кто этот человек: «сын»! Ну конечно, это «сын» из юридической фирмы «Варкоч и сын». Если есть «Варкоч», то должен быть и «сын»! Вот, к примеру, название консалтинговой компании «Магнус и Ко»: был Магнус, были и «Ко» — все те, кто выполнял работу под руководством директора. Но кто же скрывается под коротким словом «сын»?

Я напрягла серые клеточки по методу Эркюля Пуаро и восстановила картину преступления, причиной которой стали события пятисотлетней давности.

Все началось с Магнуса. С того дядюшки Магнуса, который организовал заговор против короля Хендрика, и даже овладел Грюнштайном на короткое время, пока законный владелец был занят военным походом. Дядюшке не удалось удержать власть в Грюнштайне, его схватили при попытке к бегству. Магнуса заточили в темницу и подвергли жестокой пытке пилой, он молчал и не признался, куда спрятал сокровища Грюнштайна, но перед смертью успел шепнуть жене несколько слов.

Был еще один человек, который незаметной тенью бродил по замку, все видел, все слышал, но которого никто не воспринимал всерьез — шут. Он знал о существовании клада, да только никак не мог добраться до него.

Шли годы и столетия. Род Магнусов обеднел, но потомки дядюшки не теряли надежду отыскать сокровища. И вот настал 1812 год, отпрыск Магнуса вступил в армию Наполеона. Вместе с бравыми французскими солдатами он прошел Европу и пол-России, убивая, насилуя и грабя. Дошел до Москвы. Совет в Филях решил сдать столицу неприятелю. Наполеону достался пустой город и сомнительная победа. Трофеи оказались не столь богаты, как думали завоеватели. Звезда императора закатилась, военная удача отвернулась. Потом ударили русские морозы и партизаны. Французы, привыкшие к мягкому климату, бросились домой.

А Магнус остался: он все правильно рассчитал. Тех, кто отступает, ждет пуля в спину, а тех, кто кинулся в ноги и повинился, ждет прощение.

Магнус нашел место гувернера. Его дети и внуки обрусели, укоренились, и уж никто из них не вспоминал о своем швейцарском происхождении. Не вспоминал, но помнил, что там, в Альпийских горах, стоит замок, окруженный зубчатой стеной, замок, где спрятаны несметные сокровища.

И вот, по прошествии двух веков, вдруг блеснул лучик надежды. Пристально следивший за рынком недвижимости в странах Западной Европы, Магнус — владелец консалтинговой компании — обнаружил, что в кантоне Аппензель закон Фюгнера не действует. Осторожно наведя справки, он выяснил, что владельцы Грюнштайна вот уже который год находятся в состоянии безнадежного развода. Бракоразводный процесс ведет фирма «Варкоч и сын». Обе стороны увязли в финансовых претензиях.

И тогда у Магнуса родился план, как стать владельцем Грюнштайна, достать сокровище и с лихвой окупить все затраты. Магнус предложил юридической компании «Варкоч и сын» солидное вознаграждение за оформление сделки купли-продажи Грюнштайна.

Магнус не знал, что вторым партнером юридической фирмы был потомок того самого шута. Этот потомок всегда подозревал, что слухи о сокровищах — не пустой звук. В каждой легенде есть рациональное зерно, надо только уметь найти его.

И тогда он придумал план, как обвести Магнуса вокруг пальца, получить сокровище и остаться в стороне. Для осуществления задуманного ему пришлось договориться с главным партнером фирмы, Варкочем, пообещав половину стоимости клада.

Бракоразводный процесс внезапно завершился. Глупая Оливия легко уступила на уговоры юристов и согласилась взять в качестве отступного Грюнштайн. Анри, устав от выматывающих сцен в суде, с радостью отдал развалины родового гнезда, которые, кроме убытков, ничего не приносили. Сделка была совершена, деньги переведены через десяток расчетных счетов несуществующих офшорных компаний.

В утренней газете появилось сообщение в три строки. Анри услышал голос Оливии на автоответчике и помчался в Грюнштайн, горя желанием свернуть шею бывшей жене.

«Шут» подготовил их встречу заранее: змея уже лежала в ларце с короной. А ларец стоял на видном месте, снабженный табличкой: «Алмазный венец Грюнштайнов (копия). Руками не трогать».

Оливию не надо было заставлять дотронуться до змеи. Достаточно было поведать легенду об алмазной короне в черепаховом ларце и о предании, которое обещало магическую власть, в том числе и над сердцами мужчин, тому, кто его хотя бы один раз наденет. Оливия откинула крышку, ее ослепили всполохи на стразах, она дотронулась до короны, не заметив змеи. Оливия умерла почти сразу.

Анри на встречу с Оливией опоздал. Он увидел знакомую машину около ворот, в ярости пробежал по замку и наткнулся на Оливию. Она лежала возле камина, будто прилегла отдохнуть. Он окликнул ее, дотронулся до плеча. Тело уже остыло. На ее лице застыла гримаса ужаса. Анри заметил следы змеиного укуса на белой руке.

Многие знали о натянутых отношениях бывших супругов, многие знали о темпераменте Анри, ни для кого не было бы сюрпризом, если бы их ссора завершилась смертью Оливии. Странна смерть при странных обстоятельствах. Он понял, что заподозрят в первую очередь его.

Анри перенес тело Оливии к колодцу и лишь после этого вызвал полицию. «Шут» все просчитал. Прямых указаний на причастность Анри к смерти бывшей жены никаких, но подозрения… подозрения… И если в Грюнштайне произойдет другой несчастный случай, уже с Магнусом, тело которого так же найдет Анри, то подозрения перерастут в уверенность. А если еще подбросить немного улик, то тогда…

В Россию полетел конверт с «Титулом». Юридическая фирма «Варкоч и сын» с нетерпением ждала Магнуса. В Грюнштайне все было готово для его встречи. Им помогал Блум. Алчный и недалекий, он легко согласился участвовать в спектакле с фамильным привидением, но имел неосторожность похвастаться мадам Грюнштайн о предстоящих событиях. Она потерла ладони и решила, что также имеет право на долю. «Шуту» ничего не оставалось, как пообещать ей часть сокровищ.

Суету вокруг Грюнштайна заметил папаша Бонифаций, который отирался поблизости, чуть заслышав о продаже замка. «Шуту» пришлось, скрепя сердце, посулить процент от прибыли и ему.

Прошло полтора месяца, а от Магнуса не было никаких сообщений. Все волновались.

Неприятно было думать, что, спрашивая в тот роковой день о завещании, Магнус планировал получить Грюнштайн после моей безвременной кончины, и даже прикидывал способы ее осуществления. В тот день он ждал звонка из Швейцарии и конверт с «Титулом», нервничал, телефоны подозрительно молчали, будто на рынке недвижимости произошел обвал, а тут Катерина, семейный скандал, и я со своим чересчур крепким кофе… Конверт с «Титулом» попал ко мне, и тут началось действие второе, сценарием не предусмотренное.

В конторе «Варкоч и сын» появилась особа, которая предъявила права на Грюнштайн и заявила, что Магнус скончался. У Блума дрогнула рука, кофе разлился. Варкоч остался хладнокровен. Вдвоем с партнером они просчитали варианты и пришли к выводу, что Магнус оказался хитрее, чем предполагали. «Шут» заподозрил, что тот побоялся приехать сам и послал вместо себя любовницу. Однако осторожно наведенные справки подтвердили, что фирма сменила директора. Тут было от чего забеспокоиться!

Ужин при свечах в кафе на берегу Женевского озера оставил у партнеров тягостное впечатление. Желание русской женщины расторгнуть сделку поставило их в тупик, а согласие без раздумий на все условия оплаты посреднических услуг — усилило подозрения.

Юристы терялись в догадках: либо смерть Магнуса была случайностью и в Швейцарию приехала ничего не подозревающая курица, либо Магнус проболтался любовнице, она его убила и приехала за сокровищами, прикидываясь провинциальной дурочкой.

Небольшая хитрость со срочным конвертом, доставленным прямо в номер гостиницы, обошлась фирме в 524 швейцарских франка 15 сантимов и еще сотню — для портье, но немного успокоила юристов. Женщина остановилась в гостинице под своим именем, в самой дешевой комнате. Следовательно, она не слишком умна, скупа, в существовании сокровищ не уверена, но кое-что знает, так как на следующее утро помчалась в Грюнштайн. Блум следил за женщиной. Следил неумело и чуть не прозевал, на какой поезд она села. Главным партнерам он признался, что дамочка подозрительная, все время оборачивалась, чудом его не засекла.

Варкоч и «шут» опять заволновались. К слежке был подключен папаша Бонифаций. Он ждал на вокзале прибытия поезда из Цюриха.

В Сент-Галлене антиквар встретился с Блумом, тот показал ему женщину, которую следовало проводить к Гунде. Но старикан решил, что туристка никуда не денется, а вот без ковра ему не обойтись.

Папаша Бонифаций вышел на станции Гейз вместе с Блумом, короткой дорогой они пробрались в замок и вынесли ковер. Антиквар уехал с ковром к клиенту, а Блум вернулся в замок и приготовился к роли небольшого привидения — милого и симпатичного, который обитает в потайных ходах Грюнштайна и не мешает в поисках сокровищ.

Первоначальный план претерпел лишь небольшие изменения: как только сокровища будут найдены, женщина умрет, все улики будут указывать на бывшего владельца Грюнштайна. Анри был срочно вызван сообщением на пейджер.

Но тут случилось непредвиденное: я заблудилась и провела ночь в расселине. Контрольный звонок «шута» в шале Гунды поверг его в тихую панику: русская женщина пропала. Папаша Бонифаций клялся и божился, что только слепой может заблудиться в Грюнштайне.

«Шут» заподозрил, что Варкоч, Блум, мадам Грюнштайн и папаша Бонифаций ведут за его спиной собственную игру. Чувствуя, что теряет контроль над ситуацией, «шут» сам отправился в Грюнштайн.

А я в это время вела себя как глупая курица: хлопала крыльями, кудахтала, с открытым ртом глазела на раннюю готику, вместо того, чтобы целеустремленно искать сокровища.

Гунда, озадаченная странным звонком, отправилась в Грюнштайн и нашла меня в кухне. Она догадалась, что затевается какая-то гадость, и постаралась выпроводить меня.

Но тут появился Анри. Гунда рассказала ему о своих подозрениях. Анри понял, что кто-то задумал новое убийство с тем, чтобы подставить его, и решил нарушить планы убийцы.

Как нарушить планы убийцы? Ответ прост: не спускать глаз с его жертвы. А как привязать к себе предназначенную в жертву женщину? Очень просто: влюбить ее в себя. Анри преуспел в комедии обольщения. Как последняя дура, я таскалась за ним по пятам и млела. За нами следил Блум, а за Блумом следил «шут».

Не знаю, что заставило Анри изменить свой первоначальный план и попытаться спасти жизнь женщины, обреченной на смерть. Все его попытки выпроводить меня из Грюнштайна не дали результатов, как привязанная, я возвращалась обратно. Напрасно, надо было уехать. Тогда Блум остался бы жив. Зря он предложил обменять сумку на сокровища. Предложил — и немедленно умер.

Анри понял, что развязка близка. Он решил, что я все же знаю, где спрятаны сокровища, только опасаюсь достать их, пока он рядом. Анри сделал вид, что ушел. В шкафу открылся потайной ход. Все ждут, что сейчас я достану клад. «Шут» приближается ко мне, а Анри следит за ним. Следующим трупом буду я. Арбалет уже заряжен, смерть крадется по коридорам замка кошачьей походкой… Или лошадиной походкой…

Мне послышалось легкое цоканье: цок-цок, цок-цок. Так позвякивают подковы лошади. Белой лошади, на спине которой восседает Белый Всадник…

Я заметалась по опочивальне, не зная, куда спрятаться. Под кроватью слишком тесно, не пролезть. За гобеленом — сразу заметят. В камине все еще тлеют угли. Мой взгляд уперся в чрево шкафа. Выход есть!

Схватив сумку и подсвечник, я метнулась в шкаф. На пороге черной дыры застыла в нерешительности. Цок-цок-цок. Белая лошадь подкралась совсем близко, она была уже в соседней комнате. Я затаила дыхание и нырнула, как в омут, в черный зев потайного хода. Стоило только перешагнуть порог, как камень под кроссовкой притопился, замок выдохнул и захлопнул пасть, проглотив меня. Впрочем, я была только рада. Мне хотелось забиться в щель, в самый дальний уголок, в самое сердце Грюнштайна, спрятаться, исчезнуть, превратиться в невидимку.

Я ринулась по коридору в спасительную глубь, но не успела сделать и пары шагов, как задела ногой металлический предмет. Он покатился по каменным плитам, грохоча консервной банкой.

Вжавшись в камни, я с ужасом ждала, что «шут» на белом коне обнаружит тайник. Но было тихо. Присев на корточки, я поднесла свечу к предательской железке.

«Консервная банка» оказалась еще одной копией алмазного венца. Пыльная, вся в лохмотьях паутины, корона лежала на боку, поблескивая самоварным золотом и аляповатыми стекляшками. Я подняла ее, удивляясь, какими судьбами занесло в потайной ход столь странный предмет. Корона была тяжелой, грубоватой. Стразы слишком больших размеров делали ее крикливой и вульгарной. Мне пришло в голову, что такая корона могла быть аксессуаром маскарадного наряда какой-нибудь придворной дамы.

Где-то рядом каркнула ворона. Я вздрогнула, порывисто вскочила и задела плечом выступающий из стены железный крюк. Пол под ногами разверзся, и я рухнула вниз. Неодолимая сила протащила меня по наклонному желобу, обдала горстью соломы и заполошными птичьими криками и выбросила из каменного мешка в заросли лопухов.

Я полежала немного, рассматривая густую синеву неба. Там золотились фиолетовые облака, подсвеченные последними отблесками заходящего солнца. Сдув со лба сухие травинки и перышки, я поднялась из колючих лопухов, и с облегчением осознала, что каким-то чудом оказалась снаружи замка. Стена круглой сторожевой башни нависала с одной стороны, зато с другой — простирались бесконечные волны поросших лесом Альпийских гор. Над головой хлопнула створка окна, заставив сердце вновь сжаться от страха. Потянуло табачным дымом, и я застыла в изумлении, услышав голос Анри:

— Это все твоя идея! Ты зашел слишком далеко! Я с самого начала был против!

— Вот как? — вкрадчиво спросил Варкоч. — Да, с самого начала ты был против — не спорю, но после того, как дочитал все пункты бракоразводного договора до конца, ты уже не был столь категоричен. Согласись, это был самый легкий путь решения всех финансовых проблем… Не верю, чтобы ты не понял, зачем ей понадобился Грюнштайн! Не мог же ты всерьез полагать, что ей были интересны эти развалины как легенда… Молчишь? Ну-ну…

— Ну, хорошо, Грюнштайн продан… Зачем ты убил ее? Я догадался, как ты это сделал.

— Зачем? Видишь ли, иногда проще убить женщину, чем объяснить ей, что от нее требуется… Шучу, конечно… — Варкоч оборвал смешок и спросил:

— Если догадался, то почему не сообщил об этом полиции? Впрочем, я и не сомневался… Ты очень помог мне, когда перенес ее тело к колодцу… Хм-м… Убийство получилось идеальным, ты не находишь? — Он засмеялся тихим довольным смехом.

— Что с Гундой? Она тоже… мертва?

— О нет! Гунда жива и здорова. Немного переживает, что ты оказался предателем и, не моргнув глазом, согласился на продажу Грюнштайна, но жива и здорова… Не надо на меня так смотреть, я сказал ей чистую правду!

— А Блум? Почему ты убил Блума?

— Честно? Ну, так и быть, скажу… Я промахнулся. Целился в Ольгу…

— Что-о?!

Послышалась возня. Варкоч прохрипел:

— Отпусти меня! Ты — глупец! Она — не та, за кого себя выдает! Она убила Магнуса! В России возбуждено дело о финансовых махинациях, ее разыскивают!

Вот тут мне стало так нехорошо, так муторно, что я привалилась к шершавым камням в полном бессилии.

— Я не верю тебе!

— Напрасно. Могу предъявить официальный запрос… Но я еще не решил, что написать в ответ. Надеюсь, ты понимаешь, что для всех было бы проще, если бы она исчезла.

— Ты — чудовище…

Они молчали, а я боролась с инквизиторскими щипцами, которые стискивали легкие и не давали дышать.

— Мальчик мой, вижу, ты в смятении… Да, ситуация не простая… Но думаю, что я в состоянии помочь тебе. У меня есть план.

— Какой план?

— Видишь ли, я — юрист… Не перебивай меня!.. Да, так вот, Швейцария всегда славилась своими законами. Чтобы выдать человека, подозреваемого в преступлении, другой стране необходимо предъявить неопровержимые доказательства его вины. И тут уже дело швейцарских юристов решить, являются ли с точки зрения международного права эти доказательства столь уж неопровержимыми… Короче, пользуясь своими связями, я затяну это дело настолько, что у нее будет достаточно времени, чтобы изменить внешность, обзавестись новым именем, исчезнуть в неизвестном направлении… Кажется, у тебя в Кале стоит почти готовая яхта?..

— Что ты за это хочешь?

— Ага, это уже деловой разговор… Я хочу, чтобы ты письменно отрекся от титула маркграфа.

— Зачем это тебе? Что ты будешь с ним делать? Титул же передается по крови.

— Ну, допустим, это такой мой маленький каприз… Если я не могу быть королем в своем королевстве, то пусть такого титула не будет вообще.

— О чем ты говоришь?

— Видишь ли, Ольга подписала контракт на расторжение сделки, препятствия для осуществления которой не может являться смерть обеих сторон. Оливия мертва, Ольга — обретет другое имя и, аллегорически выражаясь, также исчезнет с лица земли. В этом случае Грюнштайн переходит под опекунство фирмы «Варкоч и сын» до объявления наследников. То есть навсегда! А ты спрашивал, зачем я убил Оливию…

— Чудовище!

— Ты это уже говорил.

— Зачем тебе Грюнштайн? Зачем развалины?

— Боюсь, ты не поймешь, мой мальчик… Но если в двух словах: в каждой легенде есть рациональное зерно, надо только найти его… К тому же в замке еще не везде проложен водопровод. А вдруг сокровище все же существует? М-да… Ну так как?

— А если я откажусь?

— Ну что ж, дело твое. Но учти, в этом случае кому-то из вас придется взять на себя убийство Блума. В замке имеются два арбалета с набором прекрасных отпечатков пальцев: один — с твоими, другой, тот, который при льежских доспехах, — ее. И я догадываюсь, кто… Да-да, знаю, я — чудовище!

— Мне надо подумать.

— Для раздумий у тебя ровно одна минута. Я, кажется, слышу цокот каблуков мадам Грюнштайн. Ей будет интересно узнать, что убийца Блума…

Отлепившись от стены, как пьяная, шатаясь из сторону в сторону, я побрела в сторону покосившегося креста на черепичной кровле часовни. Что-то мешалось в руке. Я с удивлением обнаружила, что все еще сжимаю пыльную поддельную корону.

Вот и все, что осталось у меня от Грюнштайна: пыль и обман.

Я нахлобучила венец на голову, как шапку-ушанку, перекинула через плечо сумочку и направилась в ближайший полицейский участок — в Цюрих, в Женеву или Москву — сдаваться властям. Какая разница, кого я убила — Магнуса, Оливию или Блума. Жизнь все равно уже кончена. Я догадалась, что Анри никогда не расстанется с титулом маркграфа — это единственное, что у него осталось от Грюнштайна. Минуты ему вполне хватит, чтобы принять правильное решение.

Калитка в воротах была услужливо распахнута. За ней начиналась грунтовая дорога.

— Ольга! Ольга! — он догнал меня, схватил за руку и потащил к мотоциклу. — Скорее, скорее, надо успеть.

— Спасибо, мне теперь спешить не стоит, — пробурчала я, упираясь и отнимая руку. — В тюрьму нет смысла торопиться.

— Какая тюрьма?! В Кале к утру будем!

Но я уперлась, как осел, и только мотала головой. Символический венец упал и закатился в придорожную траву, сверкнув стразами.

— Постой, что это? — Анри поднял корону и уставился на нее во все глаза. — Откуда это у тебя? — Он почему-то говорил шепотом.

— Там, в шкафу, — пожала я плечами и повернулась, чтобы уйти.

— Ольга, ты знаешь, что это?

Я тяжело вздохнула и сделала тот первый шаг, с которого начинается дорога в тысячу миль.

— Ольга, я больше не ношу титул маркграфа, но должен тебе сказать, что с возвращением настоящего алмазного венца счастье и военная удача вернулись к Грюнштайнам.

— Как ты сказал? — я обернулась.

Анри протягивал мне корону и улыбался.

— Э-э-э… — сказала я. — А твоя яхта в состоянии доплыть до Багамских островов?

Он кивнул, а у меня мелькнула мысль, что Варкоч блефовал: не было официального запроса из России, его просто не могло быть. В тот роковой день, когда по счастливому стечению транспортных обстоятельств я появилась на работе вовремя, то первым делом уничтожила всю переписку с юридической конторой «Варкоч и сын», которую переводила в французского языка на русский и обратно по распоряжению Магнуса: компьютер завис, а Вовка довершил разгром.

Магнус мертв, следы кредитов оборвались на счетах ликвидированных офшорных компаний и тайне вкладов швейцарских банков. Ни в одном документе, кроме «Титула», мое имя не упоминалось. А раз так, то одна из сторон по расторжению сделки жива, у нее непременно будут наследники, и мы еще посмотрим, кому достанется Грюнштайн.

Я чуть наклонила голову и позволила Анри увенчать себя алмазным венцом.

Январь, 2006 г.

КОНЕЦ

Content

Антонова Саша
ОСОБЕННОСТИ БРАЧНОЙ НОЧИ,
или Миллион в швейцарском банке

Глава 1 Год 2005, после полудня

Глава 2 Год 2005, после полудня

Глава 3 Год 1428, после полуночи

Глава 4 Год 2005, утро

Глава 5 Год 2005, день

Глава 6 Год 1428, вечер

Глава 7 Год 2005, вечер

Глава 8 Год 1428, вечер

Глава 9 Год 2005, перед рассветом

Глава 10 Год 2005, перед закатом

Глава 11 Год 1428, позднее утро

Глава 12 Год 2005, утро

Глава 13 Год 1428, ранний вечер

Глава 14 Год 2005, сумерки

Глава 15 Год 1428, вечер

Глава 16 Год 2005, ранний вечер

Глава 17 Год 2005, сумрак

Глава 18 Год 1428, ночь

Глава 19 Год 2005, глубокая ночь

Глава 20 Год 2005, все еще ночь

Глава 21 Год 1428, ночь

Глава 22 Год 2005, после рассвета

Глава 23 Год 2005, полдень

Глава 24 Год 1428, утро

Глава 25 Год 2005, сумерки

Глава 26 Год 2005, ранний вечер

Глава 27 Год 2005, на закате