Николай Фокин

М Ы Р О Д И Л И СЬ И Ж И Л И Н А У Р А Л Е – Р Е К Е ...

Н.И. Ф О К И Н

М Ы Р О Д И Л И СЬ

И Ж И Л И

Н А У Р А Л Е – Р Е К Е ...

Очерки и воспоминания

УЛЬЯНОВСК

2016

2 стр

ISBN

2

О Т А В Т О Р А

Каждая семья, как известно, живет по - своему. Она сугубо индивидуальна.

В ней – свои радости и горести, успехи и неудачи.. Но она существует в

конкретных исторических, социальных и бытовых условиях, постоянно

поддерживает отношения с родственниками, друзьями и товарищами... Время, в

котором живет семья, постоянно оказывает свое воздействие (положительное?

отрицательное?) на взгляды, поведение и взаимоотношения всех ее членов,

нередко открывая новые, неизвестные стороны труда и быта «домашнего

коллектива».

История каждой семьи представляется мне своего рода загадкой, в которой

не всегда можно серьезно и полно разобраться, чтобы нарисовать объективную

картину ее внешне незаметной деятельности. Даже тогда, когда смотришь на

родную семью «изнутри», принимаешь участие в ее повседневных делах,

живешь общими заботами, многие детали (подробности) быта и труда не

замечаешь: они могут как-то незаметно быстро проходить мимо твоего

внимания...

Мой рассказ – не слишком смелая попытка восстановить в памяти и

передать в слове хотя бы часть происходившего на протяжении более полувека в

небольшом доме на одной из городских улиц. Как жила и трудилась бывшая

казачья семья в прошлом веке? Что заботило и тревожило ее представителей

различных поколений, .как старших, оказавшихся на трагическом переломе двух

эпох, так и молодых, воспитанных на известных идеях советского общества и

живой практике нового времени. Хочется понять жизнь и взгляды близких мне

людей (наверное, и свои собственные).. Особый интерес и любовь у меня всегда

вызывали родители. Их мысли и чувства отличалась от тех, которые «большая

жизнь» уже в раннем детстве «привила» молодому поколению. .Во взглядах

старших следует разобраться, чтобы понять и объяснить смысл их жизни.

Поскольку внутренний мир моих мамы и отца представляется мне неотделимым

от дум и забот миллионов их немолодых ровесников. Потери и приобретения,

горе и радость, победы и поражения, революционные потрясения и мировые

войны, социальные преобразования и идеологические конфликты – все это по-

своему отразилось в душах и судьбах как моих родителей, так и миллионов

моих старших современников.

Легких и беззаботных недель в жизни родителей было немного.

Значительно меньше, чем болезненно трудных и печально сложных.

Необходимо было постоянно заниматься конкретным делом.. Как правило,

тяжелым, трудным, но необходимым нашему дому. Эти простые слова «наш

дом» неотделимы от моего отца, вечного и беспокойного труженика.

Он всегда оставался оптимистом: воспринимал меняющийся, непонятный

ему мир порою болезненно-иронически, но значительно чаще – спокойно,

поскольку никогда не терял веры в светлое, счастливое, обеспеченное (да,

именно обеспеченное) материальное будущее. Родители всегда терпеливо

переносили тяжкие и горькие испытания, выпадавшие на их долю, сохранив

любовь к жизни и родной земле, верность традиционным духовным и

3

нравственным убеждениям, основанным на христианской вере в добро и

справедливость и на “природной” совести.

Отец никогда не надеялся на доброту и поддержку властей. Он

собственными руками создавал все необходимое: сознательно – для

благополучия семьи сейчас и счастья детей – в будущем, бессознательно – ради

государства (о котором говорил редко и сдержанно: хвалить не хотелось, ругать

– опасно).

Моральной опорой нашей семьи и деятельной хозяйкой в доме всегда была

мама, спокойная, трудолюбивая, любящая мужа, заботящаяся о дочери и всегда

поддерживавшая мальчишек – своих шумных и беспокойных «сорванцов»...

История нашей семьи на протяжении более полувека – обычная, как

история многих других трудовых семей.. Но все же следует сказать, что в ней

выразились некоторые характерные черты целой исторической эпохи, а

отдельные события семейной жизни можно понять лишь на фоне сложного и

трудного двадцатого века.

Жизнь членов нашей семьи может показаться слишком однообразной,

простой и скучной. Действительно, в ней не найдутся «романтизированные

герои». Но в нашем доме на протяжении полувека происходили не только

«рядовые» бытовые, но и драматические (и трагические) события, требовавшие

серьезных духовных усилий и стойкости и родителей, и детей.

Вновь и вновь невольно возникает знакомый (не только мне) вопрос: зачем

я стараюсь рассказать «сторонним свидетелям» о событиях, многие из которых

далеки от современной жизни, о частной жизни людей, живших в другом

историческом и социальном времени?

Может, лишь для того, чтобы помнились и никогда не забывались довольно

простые, часто декларируемые слова о человеческой памяти: «никто и ничто не

забывается» ... Но почему же многие так неохотно вспоминают свое прошлое?

И далекое, и близкое .Может, потому, что и через десятки лет оно кажется им не

таким прекрасным, каким хотелось бы его видеть?. Но прошлое, как известно,

нельзя изменить: оно навсегда остается (и останется) таким, каким возникло и

случилось... Как и те люди, которые жили и действовали в давно минувшем

времени...Может, следует повторить слова некогда знаменитого поэта:

Людей неинтересных в мире нет…

Их судьбы – как история планет.

У каждой все особое, свое.

И нет планет, похожих на нее...

Так ли на самом деле? Однозначно ответить на этот вопрос, наверное,

невозможно... Могу лишь сказать, что свои воспоминания я рассматриваю как

исполнение долга перед моими родителями, сестрой и братьями.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

4

Г О Р О Д М О И Х П Р Е Д К О В

Жизнь нашей семьи тесно связана с неповторимо своеобразным

городом. Он давно вошел в историю большой родной страны. Когда-то

обладал особой притягательной силой, которой невозможно было

противостоять. Вряд ли историк и лингвист, психолог и фольклорист

могли быстро и легко понять и объяснить самолюбивый характер и

духовную энергетику этого города. Ученым-путешественникам сначала

предлагалось полюбоваться стремительным и своевольным Уралом,

постоять на крутом Красном яру, побывать в загадочных Куренях, увидеть

переживший непростые времена Старый собор. Несколько позднее –

узнать трагическое и героическое прошлое бывшей столицы Уральского

(Яицкого) казачьего Войска, внимательно и спокойно оценить его

настоящее, с тревогой и надеждой подумать о будущем.

В Уральске история и современность всегда были неотделимы друг от

друга. Здесь они – дополняют друг друга... И, наверное, не столько в

значительных исторических событиях, сколько в характерах и памяти

людей – «природных» уральцев, которых теперь редко встретишь на

улицах современного областного. центра Республики Казахстан...

1

...Город легендарной и трагической судьбы расположен на границе

Европы и Азии, на правом берегу быстрого и капризного Урала (Яика

Горыныча) и его небольшого “спутника” (Чагана Иваныча), тихого,

приветливого в летние дни, но коварного и беспокойного во время

весеннего разлива.

Уральск (до 1775-го года – Яицкий городок) появился на карте

Российского государства в начале XVII века. В 2013-м году он отметил

свой очередной юбилей – четырехсотлетие со времени основания, но

слишком скромно для столь знаменательной даты. Совсем не так, как

торжественно и весело праздновалось его 375-летие...

Археологи и историки-краеведы, однако, полагают, что первые

поселения («казачий кош», «теплый стан» или «зимовье») появились на

месте будущего Яицкого городка намного раньше, – в XVI столетии. На

высоком, крутом берегу Яика, недалеко от места слияния двух рек,

находится старая часть бывшей казачьей столицы (т.н. Курени) с ее

5

религиозным и войсковым символом – белокаменным Михайло-

Архангельским (для казаков – Старый) собором.

В центре древнего поселения возвышалась небольшая крепость

(казаки называли ее «кремлем»), за каменными стенами которой местные

жители не раз укрывались от врагов. Недалеко от нее – Татарская слобода

со скромной деревянной мечетью.

Защищенный с трех сторон реками и озерами, Яицкий городок

опасался нападения врагов лишь с севера, где не было естественных

преград. Чтобы обезопасить свою столицу, казаки трижды возводили на ее

окраине высокие земляные валы.

Первый (от Урала до Чагана) вал, укрепленный фашинами, Войско

построило в середине XVIII века на Петропавловской (в советское время –

Пугачевская) площади. На нем казаки установили несколько пушек. Во

время известного мятежа они попали в руки Ем. Пугачева.

Первое земляное «строение» охраняло город более трех десятилетий.

Но со временем оно превратилось в преграду, осложнявшую его развитие.

Местные казаки неоднократно заявляли о своем нежелании «жить в

тесноте». На протяжении двух веков в войсковой столице обычно

строились небольшие деревянные избы и саманные лачужки, тесно

прижатые друг к другу. Улицы было настолько узкими, что «по некоторым

двум телегам разъехаться почти невозможно» (П. Рычков ), «...улицы

непорядочны и очень тесно построены» ( П. Паллас)

В 1784 г. уральцы отодвинули земляное укрепление на Крестовую

улицу ( в советское время – Коммунистическая), сделав вал выше и

прочнее, а ров – глубже, чем прежний. В середине прошлого века еще

можно было увидеть остатки этого защитного сооружения.

Третий (последний в истории города), самый большой вал казаки

возвели на Туркестанской площади (в советское время – им. Ленина) в

начале XIX века. Его военное значение оказалось условным... Изменилась

общая обстановка в крае.. Военная опасность, несколько веков угрожавшая

войсковой столице, исчезла.. И роль вала стала иной...На нем возвышались

две башни – т.н. «выезды»: большой (на центральной улице, на месте

будущих Красных ворот) и малый (недалеко от Сенной площади).

«негрозные, однако, скрепленные затворами и шлагбаумами <...>, не

столько для защиты города от неприятеля или вообще недобрых людей,

сколько для остановки и расспросов всех проезжающих».( Н. Савичев )

Среди известных путешественников и гостей, проезжавших через

последний городской вал, были А. Пушкин, В. Жуковский, Л. Толстой и

др.

2

6

Кто-то из казаков, знавших древние мифы, сравнивал свой родной

город с волшебной птицей Феникс, которая сжигала себя, чтобы

возродиться из пепла.

Так не раз происходило и с Уральском... Он неоднократно горел, и

каждый раз восстанавливался. Пожар обычно возникал в знойные летние

месяцы, когда бороться с огнем было трудно. Или – невозможно.. Да и кто

мог в это время противостоять разбушевавшейся огненной стихии? Казаки

несли службу в форпостах или трудились на реках и озерах, в степи и

лугах. В городе оставались лишь старики да женщины с детьми.

Первый, т. н. «шилихин» пожар возник летом 1751-го года... Его

«виновница», по мнению уральцев, – «злая - презлая колдунья» Шилиха...

Тогда сгорело свыше двух тысяч дворов, огонь уничтожил семь пушек,

сотни ружей, пик, луков и пр. Серьезно пострадал Михайло -

Архангельский собор: расплавилось несколько колоколов, погибли

старинные иконы, войсковые знамена и значки.

Лишь через 10–15 лет удалось полностью восстановить город. В

середине 1770-х следов пожара почти не осталось. П. Паллас, посетивший

Уральск в это время, их не увидел : «...число деревянных по старинному

российскому обыкновению построенных, однако, хороших домов

простирается до трех тысяч.. На главной улице стоит хорошая каменная

церковь и рынок, где продают всевозможные съестные припасы и

мелочные товары. Город весьма многолюден (до 15 тысяч душ)»

Трагические события, кажется, ничему не научили казаков. Они

ставили дома и службы на старых участках, уверенные в том, что новая

беда минует их. Да и власти не спешили проявлять заботу о безопасности

города. Построенные в 1804-м году четыре пожарные будки были

бессильны в борьбе с огненной стихией. Профессиональную

противопожарную службу Хозяйственное правление организовало в конце

1860-х, механическую водокачку установило лишь в 1900-м году. Но

«охранные мероприятия» местных властей не могли предупредить или

остановить пожары в городе.

Летом 1807 г. вспыхнул небывало сильный (уральцы назвали его

«первым большим») пожар, уничтоживший значительную часть Уральска

– тысячи деревянных строений, две каменные церкви, здание полиции («со

всеми письменными делами»), винный склад, провиантный армейский

магазин, погибло около десятка человек, не сумевших выбраться из

горевших зданий.

В июле 1821 г. стихия еще раз напомнила горожанам, что не следует

надеяться на традиционные «авось да небось»: случилось очередное

«огневое бедствие» («второй большой пожар»), продолжавшееся почти

три недели. Его виновными местные жители считали бродяг из числа

7

иногородних и солдат местного гарнизона, которые с казаками «были

недружны». На улицах нашли несколько десятков писем с угрозами сжечь

город. Полиция активно занималась поисками поджигателей, но виновных

не сумела найти. Н. Савичев иронически заметил по этому поводу: «Меры

к прекращению зла принимались деятельные и энергичные, но нельзя же -

усомниться в том, что тогдашняя полиция была проницательна и

догадлива».

Возникнув в Куренях, огненный вихрь стремительно двинулся по

Большой Михайловской улице (проспект им. Ленина – в советское время)

к городскому валу, уничтожая десятки новых городских кварталов. По

свидетельству местного писателя, огонь уничтожил две церкви

(Петропавловскую и Казанскую), больше ста каменных и тысячи

деревянных обывательских домов, мечеть, здания войскового училища и

уездного правления, винные подвалы (в них хранилось свыше пятнадцати

тысяч ведер спиртных напитков) и др. Уцелели лишь городские окраины -

восточная (Новоселки) и северная (Форштадт ). Специальная комиссия

оценила ущерб от пожара в 2 723 356 рублей.

Последняя «огненная беда» случилась весной 1879- го года. (апрель –

май): тогда сгорело более тысячи домов в разных районах города (от

Красного яра до Чагана, от Куреней до северо-восточной окраины и др.) и

около двухсот торговых лавок. Местные «Войсковые ведомости»,

думается, не преуменьшали масштабы катастрофы, когда сообщали:

«Уральск в настоящее время представляет печальную картину: почти

третья часть города уничтожена, и на громадном пространстве торчат

полуразрушенные каменные стены».

Материальные потери от пожара власти посчитали в сумму немногим

меньше двух миллионов рублей.

3

В начале XIX века (после пожара 1807 г.) оренбургский генерал-

губернатор князь Г. Волконский, недовольный действиями войскового

руководства, решительно потребовал восстанавливать Уральск по «новому

плану» с четко обозначенными кварталами и «определенной мерой

дворов». В городе побывала группа специалистов-топографов для

выполнения работ по «распланированию улиц». После знакомства с их

предложениями казаки поняли, что выполнение работ по «придуманной

бумаге» связано с поисками и освоением дополнительных территорий «под

заселение»( улицы должны быть шириной не менее 12 саженей, т. е. 25

метров), с уничтожением старого городского вала (на Крестовой улице) и

строительством нового на северной окраине города.

8

Старые казаки – Горынычи, – привыкшие жить «своим умом», не

спешили выполнять приказ губернатора. Но и «не помнить» его не

решались. Местные чиновники, опасаясь очередного пожара, стали

действовать более активно и продуманно, чем прежде, решая вопросы

градостроительства.

Приглашенный атаманом Д. Бородиным архитектор М. Дельмедино

построил в конце 1820-х г. г. первые кирпичные особняки ( в XVIII веке

кирпичными были лишь церкви и небольшие одноэтажные здания ):

«атаманский дворец» (в стиле итальянских палаццо), дома старшины Ф.

Мизинова и купца Щапова (в традициях архитектуры классицизма).

Примеру атамана поспешили последовать зажиточные городские

казаки, раньше не раз выражавшие недовольство своей жизнью в холодных

и темных саманных избах и в низких деревянных домах.

Приглашенные из Самары и Бузулука российские строители

возводили одно- и двухэтажные жилые здания, меньше всего заботясь об

их красоте и удобстве. Владельцы будущих «дворцов», ничего не

понимавшие в новом для них деле, доверяли вкусу и опыту приезжих

подрядчиков. Зажиточных уральцев заботила и волновала лишь стоимость

будущих «хором»: они старались экономить на материалах, на толщине и

крепости стен, на площади окон, дверей и пр. Новые дома не украсили и не

изменили общего невеселого вида города. Местные скептики увидели в

них «смесь татарского с нижегородским» (Н. Савичев).

Позднее, при атамане В. Покатилове (1830-е годы) строительные

работы были продолжены: в городе появились новые служебные здания:

войсковая библиотека, девичье училище, Благородное собрание и др.

Началось возведение собора Александра Невского и Хозяйственного

правления (последнее – в традициях русского классицизма, с колоннами и

балконом на втором этаже). Несколько позднее были построены ружейный

и пороховой склады, здания войскового архива, больницы, мужской

гимназии и пр. К середине века город казался несколько другим (но только

в центре), чем в первые десятилетия столетия.

Известный ученый-геодезист и археолог И. Бларамберг, побывавший

в Уральске в 1843 г., восторженно оценил его красоту: «главная

улица...застроена большими двухэтажными домами, обставленными со

вкусом и комфортом.»

В 1846 г. войсковая столица была официально причислена к разряду

«больших городов с предоставлением всех прав и преимуществ».

Новый статус Уральска положительным образом сказался на его

дальнейшем развитии. Построенные несколько лет спустя особняки и

новые культовые здания: Александро-Невский собор (строительство

закончено в 1850 г.), Никольская, Крестовоздвиженская, Казанская и др.

церкви – выражали стремление местных властей и желание зажиточных

9

членов общины освободить войсковую столицу от «станичного» облика.

Однако попытка превратить старый «вольный» казачий Уральск в средний

российский губернский город не удалась. Слишком многое в нем

напоминало о сложном и трагическом прошлом.

4

Лишь во второй половине XIX в. Уральск стал развиваться с учетом

строгих требований генерального плана. Войсковой архитектор В.

Кондрахин (1846–1868 г.г.) внимательно следил за строительными

работами, не позволяя казакам нарушать стандартные правила и

требования. Он всегда находил поддержку у атамана А. Столыпина (1857–

1862 г.г.), пытавшегося изменить бытовую, культурную и религиозную

жизнь казаков. В городе появились новые широкие улицы и четкие

квадраты жилых домов (кварталы), просторные площади и места массовых

гуляний ( Ханская и Переволочная рощи). Помолодели после реставрации

Старый собор и Петропавловская церковь. Рядом с ними поднялись

высокие колокольни.

Центром культурной жизни города в летние месяцы 1860-х (и

последующих) годов стал бульвар ( Столыпинский, в советское время –

Некрасовский), построенный на месте грязного, зловонного болота,

протянувшийся от Казанской церкви до Оренбургской ( в советское время

– Фурмановская) улицы. Ровные, чистые аллеи, ухоженные деревья и

кустарники привлекали внимание многочисленных горожан.. Украшением

бульвара стала каменная ротонда, в центре которой в 1865 г. на белом

мраморном пьедестале уральцы установили памятник (бюст) рано

скончавшемуся наследнику престола, великому князю, атаману казачьих

войск Николаю Александровичу (1843–1865). После Октябрьской

революции новая власть памятник уничтожила.

В 1872 г. архитектор И. Тец выстроил в конце бульвара здание

летнего клуба (для офицеров и чиновников), которое, по словам

«знатоков», походило на вокзал в Павловске под Петербургом.

В Уральске поднялись корпуса училища для благородных девиц,

духовного училища, музыкальной школы и книжного склада - магазина.

По предложению А. Столыпина, были построены здания для ряда

благотворительных заведений (богадельня, сиротский приют для

подкидышей, и др.). Активное участие в развитии города принимали «лица

иногороднего сословия», постоянно живущие в Уральске: в начале 1860-х

гг. они получили разрешение строить собственные дома на войсковой

территории. Со временем приезжие стали заниматься строительным делом

более активно, нежели «природные» казаки.

10

5

В середине 1870-х г.г. Н. Савичев справедливо заметил «на наших

глазах быстро распространяется Уральск, украшается красивыми домами и

домишками.»

Российские мастера в течение двух-трех десятилетий возвели ряд

кирпичных особняков ( А. Аничхин, Н. Коротин, бр. Овчинниковы и др.) и

несколько интересных, своеобразных по своей архитектуре зданий и

сооружений. В бывших складах, известных в городе как “караван - чай”

(рядом с Казанской площадью, где до1874 г. проводилась «наемка» казаков

) разместили войсковой арсенал. Недалеко от него появились

мануфактурные ряды. Позднее слева от площади строители возвели

странный, «удивительный» ( т. е. вызывающий постоянный интерес) дом-

дворец братьев Ванюшиных (нестандартные окна и балкон, крутая крыша

с резным гребнем и пр.) Несколько насмешливое отношение горожан к

особняку местных богачей не повлияло на его популярность:

«ванюшинский» дом стал одним из популярных культурных центров

Уральска. Здесь часто собирались и спорили местные интеллигенты,

обсуждая новости войсковой жизни, действия и решения Хозяйственного

правления, газетные статьи политического содержания и пр. Здесь же

иногда заседали члены Коммерческого клуба и многочисленных

добровольных обществ, а любители музыки устраивали концерты и вечера.

На противоположной стороне Казанской площади находился клуб

приказчиков, который казаки прозвали «галдежным», «каржинным»: его

посетители имели привычку шумно, скандально обсуждать свои торговые

и финансовые дела.

Тесно зажатый между двух капризных рек и беспокойных стариц,

город развивался в северном направлении. Там формировался и укреплялся

его деловой и торговый центр. Развитию города способствовало

уничтожение (конец 1880-х гг.) земляного вала на Туркестанской площади.

Летом 1891 г. уральцы широко и торжественно отметили 300- летие

служения Войска Престолу и Отечеству. Накануне юбилея казачья столица

приобрела «надлежащий вид»” : центральные улицы «приведены в

порядок», атаманский дом отремонтирован, площадь перед Старым

собором украшена флагами и гирляндами, здесь же была установлена

походная церковь, пожалованная царем, и т.д. На Туркестанской площади

воздвигли красочный памятник – Триумфальную арку ( т.н. “Царские”, или

«Красные ворота»).

В войсковых празднествах (29 июля – 1 августа) принял участие

наследник престола, будущий император Николай Второй. Город

приветствовал почетного гостя «салютационной пальбой» из шести пушек.

11

Атаман Н. Шипов устроил в честь цесаревича официальный прием, на

который были приглашены кавалеры военных орденов, депутаты

войскового съезда, заслуженные казаки и т. д.

Приезжая труппа артистов, в состав которой входил и молодой Ф,

Шаляпин, выступила перед «высокими слушателями» с большим

концертом. «Пели мы три часа и удостоились получить за это царский

подарок – по два целковых на брата» – не без иронии скажет позже певец.

От имени императора Войску были вручены новые знамена и

юбилейные ленты. В военном параде участвовали казаки «льготных

полков», вызванные в Уральск из станиц и хуторов.

С юбилейной датой связано и начало строительства храма Христа

Спасителя (архитектор В. Чагин) на Большой Садовой улице. В торжествах

31- го июля ( шествие «депутаций», демонстрация старинных войсковых

знамен и герба, пушечный салют, богослужение епископа Макария и пр.)

принял участие наследник: вместе с казаками он прошел пешком от

атаманского дома до будущего храма, вложил в его фундамент серебряную

доску с памятной надписью.

Построенный в традициях московского зодчества XV– XVI вв. храм

вызывал у уральцев (и не только у них) восхищение четкостью стен и

яркостью красок, легкостью куполов и красотой крестов, видных далеко за

пределами города, звонкими колоколами, торжественный голос которых

радовал горожан, и необычной системой отопления, коваными

металлическими деталями и изящными изразцами. И, конечно, высоким

фундаментом и небольшими башнями, на которых были установлены

пушки – трофеи военных походов и боевых сражений казаков.

6

Строительное «дело» в городе активно продолжалось до начала

Мировой войны.

Недалеко от Красных ворот И. Аничхин в 1893 г. возвел необычный (

для Уральска) особняк в духе мавританских дворцов (с башенками,

полукруглыми окнами, фигурными углами и пр.). Рядом – здание “русско-

киргизской школы ремесленных учеников». На месте сгоревшего

войскового театра построили Пушкинский народный дом с богатой

библиотекой и залом-читальней, где местные интеллигенты (врачи,

учителя и др.) иногда выступали с лекциями перед учениками народной

школы , находившейся в том же здании.

В начале нового века на Туркестанской площади поднялся роскошный

«дворец» торгово-промышленного коммерческого банка (архитектор А.

Бунькин). Его украшали фигуры казаков – воина и рыбака, главный вход

12

«охраняли” два мирных льва, выполненные в 1906 г. местным умельцем Н.

Калентьевым.

На Никольской( в советское время – Трудовая) улице с 1912 г.

возвышается холодновато-строгий корпус Государственного банка

(архитектор М. Клементьев). Недалеко от банка, рядом с большим «новым!

рынком («старый базар» на Казанской площади власти закрыли в конце

века) нельзя не заметить построенную в конце XIX века мечеть (@»

«Новобазарная»), основными посетителями которой стали зажиточные

татары-торговцы (М. Аранчеев, Х. Гадыльшин, С. Губайдуллин и др.). Две

небольшие мечети («Куренская» и «Красная») находились в старых

городских районах.

На восточной окраине города, за Базарной и Сенной площадями, на

крутом берегу Переволочной старицы, в 1900 г. Ф. Макаров поставил

паровую мельницу.

Вообще-то, к услугам местных хлеборобов – около десятка паровых

мельниц (владельцы – А. Валов, бр. Ванюшины, С. Монин, А. Овчинников,

А. Хохлов и др.), но только «макаровская» интересовала уральцев и

размерами своих корпусов, и незнакомыми (для большинства горожан)

станками и механизмами.

Недалеко от шумного «толчка» (вещевого рынка) располагались

армейские казармы, «солдатская» («батальонная», «гарнизонная»)

Казанская церковь и пороховые погреба, давно потерявшие свое

практическое

значение.

Здесь

некогда

содержались

«важные

государственные преступники» (петрашевцы А. Плещеев и А. Ханыков,

польские революционеры Б. Залесский и З. Сераковский и др. ). На

несколько дней (октябрь 1850 г.) останавливался Т. Шевченко по дороге в

Форт Александровск.

Рядом с рынком – гостиница и трактир Н. Коротина. Уральцы не

любили эти шумные заведения ( «базарный кабак», по их словам), отдавая

предпочтение Масляйкину трактиру (владелец – купец В. Маслио), более

спокойному и приветливому, расположенному недалеко от центра города

(на углу Самарской и Крестовой улиц).

И, конечно, постоянный интерес у горожан (и не только у них)

вызывал непривычно высокий (для Уральска), с большими окнами -

витринами дом купца А. Карева, построенный в начале XX века на углу

Мостовой (Кировской – в советское время) и Большой улиц. Народная

молва утверждала, что таким образом один из самолюбивых иногородних

дельцов открыто показывал не только свое богатство, но и превосходство

перед известными казаками-скотопромышленниками бр. Овчинниковыми,

чей небольшой двухэтажный особняк с открытой террасой и фигурными

воротами находился (находится и теперь) на противоположной стороне

центральной городской улицы.

13

Дом Карева – обычный, «стандартный» доходный дом... Его владелец

охотно сдавал комнаты и залы в аренду. На первом этаже разместились

известные среди горожан магазины... Рядовые уральцы редко посещали их

и еще реже что-либо покупали: цены в «каревских» магазинах «сильно

кусались.» На втором этаже здания заседали Офицерское собрание,

Коммерческий клуб, здесь собирались члены Войскового Собрания и

крупные чиновники, иногда устраивались банкеты и балы. На третьем –

можно было получить гостиничный номер.

Во второй половине XIX–начале XX веков. город «обогатился» рядом

административных ( главное – Областное правления и его отделы) и

учебных зданий (реальное училище, женская гимназии, учительская

семинария и др.), гостиничными корпусами («Казань», «Россия» и др.)и

несколькими особняками зажиточных казаков. В них были установлены

телефонные аппараты ( первые появились в городе в 1889 г.).

В 1902 г. возобновилось мощение Большой улицы, прерванное в 90-е

(бутовый камень использовали для укрепления фундамента Храма Христа

Спасителя). На некоторых улицах появились кирпичные тротуары. Пугая

людей и животных резкими звуками клаксона, по городу проносился

автомобиль присяжного поверенного Н. Логашкина... В 1907 г. началась

электрификация Уральска. Местная газета настойчиво убеждала горожан в

преимуществе нового средства освещения над традиционным : «во многих

магазинах и богатых домах с некоторых пор используется электричество;

оно дешевле, чем керосин».

По инициативе «Общества любителей леса» в городе на рубеже веков

создается несколько бульваров и скверов: Пушкинский, Коммерческий,

Приказческий,

Крестовоздвиженский

(«Ванюшинский»),

Железнодорожный («Кругленький») и др. В небольших палисадниках

перед домами весной расцветали сирень и акация.

Без преувеличения можно сказать, что Уральск в начале XX в. потерял

свой прежний, казачий облик. В значительной степени, процессу

преобразования города способствовала железная дорога, строительство

которой было закончено к середине 90-х гг.: укрепились торговые,

культурные, деловые связи города с центральной Россией.

Войсковая столица превращалась в рядовой административный (с

1868 г. – областной) центр с его известными приметами: типография и

телеграф, телефон и почта, вокзал и железная дорога, промышленные

предприятия и электростанция, газеты и библиотеки, театры и учебные

заведения, церкви и мечети, кумирня и синагога, частные (@@ «вольные»,

– как говорили казаки) аптеки и гостиницы, мелкие лавки и крупные

магазины, войсковая (на 100 кроватей) и земская (на 30 кроватей)

больницы, бактериологическая лаборатория и «лечебница для приходящих

14

больных с бесплатной выдачей лекарств», родильный приют, богадельня,

ночлежный дом (для бродяг) и пр.

7

Уральск менялся не только внешне...Постоянно росла численность его

населения...Формировалось новое социальное и национальное «лицо»

города.

В 1897 г. в войсковом центре проживали 36 466 человек, в 1904 г. – 39

918, в 1910 г. – 45 584. Накануне Мировой войны он насчитывал более 46

тысяч жителей (русские, украинцы, татары, казахи, евреи, немцы и др.).

Как отмечал Вл. Короленко, в начале века рядом с казачьим городом

возник “целый поселок, живущий своей особой жизнью, и главное – растут

интересы, которые когда-нибудь потребуют своего представительства».

В отличие от Илека, Лбищенска и Гурьева где казаки по-прежнему

составляли большинство населения, войсковой центр в предвоенные годы

превратился в обычный российский город. «Природные» уральцы

составляли в нем лишь 28 % его населения (13 321 человек). Однако

казачья верхушка, как и раньше, считала себя основным, законным его

хозяином. Органы местного самоуправления (дума, управа и пр.), несмотря

на неоднократные, настойчивые предложения местной либеральной

интеллигенции и членов «Общества уральских горожан» ( Н. Коротин, В.

Краузе, Ф. Макаров и др.), не были организованы: войсковые «вожди» не

желали уступать иногородним свою власть. Без согласия атамана и

поддержки Хозяйственного правления не принималось ни одного

серьезного решения. По мнению атамана С. Хабалова, правление является

«единственным учреждением, ведающим всеми делами города». Однако

настоящими хозяевами Уральска (с середины XIX в.) казаки уже не были.

Характер политической, экономической и культурной жизни в городе

негласно определяли члены «Торговой депутации», владельцы фабрик и

заводов и купцы из невойскового сословия: им принадлежала реальная

власть, они владели большинством промышленных предприятий и

торговых заведений (1300 из 1500) и активно участвовали в общественных

организациях войскового центра. Но совсем не ради любви к нему. Для

большинства деловых людей Уральск был лишь «удобным местом

добывания больших денег».

Богатые «природные» уральцы на предложения заняться «серьезным

делом», морщась, недовольно отвечали: «Фабрика?.. Магазин?...

Торговля?.. Нам не надо... Не казачье это дело». Казаки –

предприниматели занимались, в, основном, скотоводством и земледелием.

В городе работали десятки предприятий.. Крупными считались

паровая мельница Ф. Макарова, кирпичный завод М. Додонова, лакричный

15

И. Пфейля (единственный в России), пивной М. Гицерога, винный А.

Ванюшиной, механические мастерские Фенге и А. Винклера, керосиновый

и нефтяной склады бр. Нобелей и др.

Уральск на рубеже веков рассматривался деловыми людьми не только

как промышленный, но и как торговый центр большого края. В городе –

несколько рынков (базаров). Известными были старый («маленький») – на

Казанской площади и новый («большой») – на Туркестанской. Постоянно

проводились ярмарки («рыбные», «скотские», «конские»). Территории

рядом с Казенным садом, за Баскачкиной ростошью, в Подстепном, на

левом берегу Чагана (от Мостовой улицы до Ханской рощи) осенью

занимал оптовый «хлебный» базар.

Ярмарки привлекали внимание как местных, так и российских купцов

и предпринимателей: железная дорога укрепила связи Войска с торговыми

центрами России. Доходы от продажи рыбы, хлеба и пр. постоянно росли –

от 5–6 миллионов рублей (в конце XIX в.) до19–20 миллионов в год

(накануне войны).

В городе – множество мелких лавок «ларьков»). В любом квартале,

даже в самом отдаленном от центра, можно было увидеть небольшое

торговое заведение. Обычно – рядом с домом его хозяина. Основные

предметы торговли в такой лавке – необходимые в повседневной жизни :

продукты ( хлеб, мука, соль, рыба, сахар и пр.), дешевые одежда и обувь.

Покупатели – рядовые горожане, как правило, живущие в соседних домах.

Не богатые, но и не нищие. Люди «среднего достатка», постоянно

работавшие, как в городе, так и в поле, и в степи.

В центре города, на Большой улице, находились десятки крупных

магазинов, владельцев которых знали не только в Уральске, но и в

отдаленных станицах и поселках.

В «больших» (как говорили уральцы) магазинах зажиточные

покупатели всегда могли приобрести все необходимые товары (и не

только): муку разных сортов и помола – у А. Хохлачева и И. Аничхина,

оливково масло – у Кадимова, колбасы – у Бахметьева , бакалею – у С.

Носкова и Ф. Плужникова, посуду – у А. Симакова, швейные машинки

«Зингер» – у А. Шмидта, подарки– у И. Яковлева, ткани – у А. Калачева и

В. Павлова, Р. Клейна и А. Ефимова, галантерею – у Ф. Катышева и И.

Корнеева, ювелирные изделия – у Л. Шварца, книги и учебники, тетради и

бумагу – у А. Шапошникова.. «Склад земледельческих машин и орудий»

С. Петрова предлагал двигатели, плуги, сеялки, бороны и пр. Такой же

«Склад» братьев К. и А. Логашкиных торговал косилками, веялками,

сепараторами и др.

Среди уральских торговцев самым известным на рубеже веков был Р.

Функ. Память о нем сохранялась в городе долгие годы и после революции.

Местные старожилы часто вспоминали магазины этого купца. Наиболее

16

популярный (бакалейный) находился на углу Большой и Канцелярской (в

советское время – Пролетарская) улиц, в одноэтажном здании с большими

окнами и высокими ступенями перед входом...Рядом работала небольшая

пекарня, продукцию которой горожане высоко ценили: «здесь – всегда все

свежее и дешевое: «:за копейку или алтын можно было купить ароматный

хлеб, вкусные булочки (кокурки) и нежные пирожки». Большой магазин (

универмаг) этого купца располагался в доме Карева: в нем торговали

мебелью, посудой, самоварами, стиральными машинами (они только что

появились в Уральске) и т. д.

Вообще, местные магазины накануне Мировой войны нисколько не

уступали столичным. В них всегда можно было купить те же товары,

которыми торговали на московском Кузнецком мосту и на петербургском

Невском проспекте.

8

Т. н. «массовое сознание» временами рассматривало уральское

казачество как «загадочный вариант» русского «темного царства» с его

невежеством и дикостью.. Мол, на границе Европы и Азии царит

настоящее Средневековье. В действительности, картина духовной жизни,

как и отношение к реальному миру на Урале была иными: многие казаки

(особенно молодые) обладали серьезными знаниями в самых различных

областях, а старшие – большим жизненным и трудовым опытом..

В первые два века существования общины грамотными были лишь

«гулящие» дьячки и священники-расстриги. Церковные молитвы читали

«ученые» старцы и старицы.

Но мириться с таким положением ни рядовые казаки, ни их

руководители не хотели и не могли. В начале XIX в. уральцы обратились в

Петербург с просьбой организовать в их столице войсковое училище. В

1812 г. их желание было удовлетворено. Но в течение двадцати лет

училище существовало лишь в официальных отчетах: сначала – не

находились «добровольные» ученики, затем, во время первого «большого»

пожара, сгорело здание училища.

В начале 1830-х гг. атаман В. Покатилов объявил об открытии

«бесплатной школы чистописания», но большинство рядовых казаков

отнеслось равнодушно к предложению своего руководителя.. Грамотность

в Войске, как замечал И. Железнов, по-прежнему «ограничивалась одной

церковной печатью, часовниками да псалтырями».

Однако положение, хотя и медленно, все же начинало меняться.. В

1833 г. Хозяйственное правление восстановило войсковое училище. Оно

работало по программе уездного училища (закон Божий, грамматика,

арифметика, русская литература, отечественная история, география,

17

рисование). В первые годы училище «находилось в неблагоприятном

положении» (Н. Савичев): тесный и темный класс, малограмотные учителя,

примитивная методика, физические наказания. По словам историка А.

Рябинина, учеба «ограничивалось заучиванием уроков наизусть, не только

не развивавшим, но и убивавшим молодые способности и понятия». Но

именно училище сыграло бесспорно положительную роль в образовании и

воспитании молодого поколения 1830–1840-х гг. . Неслучайно один из

учеников тех лет (Н. Савичев ) позже не без чувства гордости заявлял:

«Пусть просвещение шло у нас черепашьим шагом, но все же шло вперед,

все же была польза от нашего училища.. Какая? – такая, что многие вышли

из него, отрешившись от некоторых предрассудков, и получили более

очищенный взгляд на вещи».

В 1836 г. , по предложению В. Покатилова, в Уральске был открыт

девичий пансион ( «для образования благородных девиц войскового

сословия»), но «педагогический эксперимент» оказался неудачным:

желающих учиться среди юных казачек было настолько мало (всего пять),

что через год пансион прекратил свою работу.

В середине XIX в. местные власти предприняли попытку создать

«строгую» систему школьного образования в Войске. Атаман А. Столыпин

в обращении к молодым уральцам заявил: «... главная и любимая моя есть

забота о вашем образовании, о нравственном воспитании» По его

предложению, программа войскового училища была дополнена

французским языком и лесоведением.

Приятель Л. Толстого сумел сделать многое. Действовал решительно,

иногда откровенно жестко, не обращая внимания на чувства и взгляды

казаков-старообрядцев, используя в «благих целях» силу и власть. Так,

кроме войсковых учебных заведений, он активно поддерживал школы

православных «мастеров» и «мастериц», действовавшие в станицах.

Десятки молодых казаков атаман отправил в Оренбургский кадетский

корпус, Московское коммерческое училище, Казанскую гимназию и др. В

Уральске открылись «девичье училище», одно - и двухгодичные школы. В

каждой обязательно создавалась библиотека ( А. Пушкин, Н. Гоголь, И.

Тургенев, М. Загоскин., Библия, Евангелие, Деяния святых Апостолов и др.

). В 1862 г. типография опубликовала небольшое учебное пособие

«Сборник для чтения в форпостных училищах», составленное из

произведений местных авторов ( Л. Алексеев, П. Бородин, И. Железнов, М.

Курилин, П. Назаров, А. Столыпин,М. Тушканова ).

Как отмечал известный писатель, у казаков появилось «много шансов

на успех в деле быстрого распространения грамотности».

Деятельность А. Столыпина в области образования поддержали члены

т. н. «молодой партии» ( М. Курилин, И. Акутин, П. Акутин и др.),

выступившие против «дикого раскола» в Войске. Они предложили властям

18

«увеличить ассигнование на учебные цели», «пригласить учителей-

профессионалов из России», привлечь к работе в школах грамотных

офицеров и пр.

После отъезда А. Столыпина (весной 1862 г.).положение с народным

образованием и просвещением заметно осложнилось: заметно усилилось

сопротивление старообрядцев, для которых современная светская школа –

серьезная опасность и «великий грех»: «...мы читаем по древлему

православию, по святому соловецкому».

Однако уже в начале 1870-х образовательная ситуация в Войске вновь

стала решительно меняться. В Уральске открылась мужская гимназия

(через два десятилетия она будет преобразована в реальное училище,

программа которой, видимо, в большей степени отвечала местным

требованиям). В 1877 г. приступила к работе женская гимназия. В конце 19

-го века., по инициативе известного ученого-уральца Н. Бородина, в

войсковом центре было организовано «Общество попечения о начальном

образовании», главная задача которого «способствовать развитию

школьного дела в крае.» Выступая на заседании Общества весной 1899 г.,

он заявил: «...интеллигенция должна возвратить народу долг, ... должна

как свое дело, так и свой досуг посвящать заботам о сером люде,

способствовать его просвещению во всех его проявлениях». Н. Бородин

хотел видеть в местных интеллигентах ( М. Жаворонков, А. Каратаев, Ф.

Неусыпов, Н. Огановский, Г. Фомин и др.) активных «работников на ниве

просвещения», а не «газетно-трибунныхкритиков и ораторов».

Накануне Мировой войны, кажется, осуществилось страстное желание

политика-просветителя : в городах и станицах действовали войсковые,

земские, министерские и частные школы, которые посещали тысячи детей,

желающих учиться. В Уральске работало около 50 учебных заведений

(более 4 тысяч учащихся). Реальное училище (6 классов + седьмой,

дополнительный), например, посещали около 500 ребят (не только

«войскового сословия», но и иногородние, не только русские, но и татары

и казахи). Более 40 учеников получали стипендии «частных

жертвователей» (среди них – император и наследник, генерал

Крыжановский, князь Голицын, казаки Бизянов, Любавин, Черняев и др.).

Министерство народного просвещения установило 12 особых стипендий

для детей-казахов. В одном из классов училища был организован

небольшой исторический музей, ставший прообразом будущего

краеведческого музея.

В женской гимназии обучалось около 500 учениц как казачьего

сословия, так и иногороднего и девочки-казашки. 35 ученицам вручались

войсковые стипендии, 2 -–земские.

Были открыты десятки новых школ. Среди них – женские

одноклассные ( для старообрядцев – отдельно), воскресные – для взрослых

19

( наиболее известная – в Пушкинском доме), русско-татарские – при

мечетях, мужская гимназия, женская прогимназия, четырехклассное

училище, сельскохозяйственная школа («образцовая ферма»), учительская

семинария, школа войсковых певчих и музыкантов, восстановлено

духовное училище и др.

Хозяйственное правление стало уделять постоянное внимание

подготовке необходимых Войску как военных ( в юнкерских училищах

Оренбурга, Ташкента, Киева, Варшавы и др.),так и гражданских

специалистов ( в университетах и институтах Москвы, Петербурга, Казани,

Саратова, Томска и др.)..Более 50 студентов обучались «на казенный счет»,

20 «недостаточных» (т. е. бедных) получали войсковые стипендии.

Статистика предвоенных лет свидетельствует, что 60 % казаков и 40

% казачек были грамотными... Думается, что количество грамотных

людей на территории Уральского Войска значительно возросло бы в

ближайшие годы, если бы не начавшаяся Мировая война, резко

изменившая социально - экономическую и культурно - просветительскую

ситуацию в крае..

9

Как говорилось выше, во второй половине XIX в. в жизни Уральска

происходили заметные перемены. Не только в социальной и

экономической, но и в культурной...

В войсковой столице работали многочисленные культурно -

просветительские общества. Первая библиотека была открыта в 1833-м

году при войсковом училище. Первая – не только в городе, но и во всем

Войске. Книг в ней было немного, но все же любой ученик мог

познакомиться с произведениями известных русских и зарубежных

писателей,

некоторыми

русскими

журналами

и

религиозными

сочинениями

Книжный

фонд

обогащался

медленно,

так

как

Хозяйственное правление «старалось не замечать» библиотеку, а

добровольные пожертвования поступали редко.

Да и любителей чтения в то время было немного: казаки не привыкли

(как они говорили) «тратить время на пустые забавы», к числу которых

относили и чтение. Думается, понятно, почему купец Окунев, открывший

в конце 1830-х годов книжный магазин в Уральске, быстро разорился и

отказался от своей «ученой торговой затеи»: покупателей оказалось

слишком мало. Лишь через 20 лет (в 1857 г.) в городе появится войсковой

книжный магазин-склад.

В конце 50-х атаман А. Столыпин решил превратить библиотеку

училища в «доступную всем офицерам, дабы дать таким образом,

особенно молодым людям, возможность к чтению, в коем многие из них,

20

по недостатку собственных средств, встречают крайнее затруднение и,

лишенные столь полезного занятия, принуждены бывают проводить

досуги от службы праздно».

Хозяйственное правление освободило библиотеку от арендной платы

за помещение, отопление и освещение и стало поддерживать ее

постоянным «денежным пособием» (правда, небольшим – всего 80 рублей

в год ). Читатели знакомились с книгами и журналами в небольшом зале.

Разрешалось брать книги домой, но с обязательной «денежной гарантией»:

4 рубля за год., 2,5 р. за полгода, 50 коп. за месяц ( в 1863 - м году

денежные поборы были отменены).

Первый

войсковой

библиотекарь

(выпускник

Московского

коммерческого училища) И. Бородин, не надеясь на постоянную

поддержку властей, вынужден был искать дополнительные средства,

необходимые для пополнения книжного фонда: проводил подписку,

организовывал концерты и спектакли «в пользу библиотеки», беседовал с

читателями и пр. Ему ( как и его преемникам) удалось значительно

увеличить книжный фонд: если в начале 60-х библиотека имела 1700

томов книг и экземпляров журналов, то в конце десятилетия – около 8

тысяч томов ( 3619 книг – на русском языке, 1981 – на иностранных, 2300

– журналы).

В 1869 г. библиотеку «перевели» в мужскую гимназию,

расположенную в центре города, на Большой улице. Но здесь

отсутствовали условия, необходимые для читателей и сотрудников. Через

два года, при активной поддержке атамана Н. Веревкина, библиотека

переехала в здание Войскового Собрания.. И тогда же она стала работать

как публичная, доступная всем любителям чтения. Были решены

финансовые вопросы (покупка книг, жалованье директора библиотеки и

его помощника, ремонт, отопление и пр.). «Неофициальный отдел»

местной газеты постоянно информировал любителей чтения о новых

поступлениях в библиотеку. Любопытно отметить, что среди книг,

полученных ею в мае 1872 г., газета назвала «Капитал» К. Маркса, только

что изданный в Петербурге.

Увеличилось количество посетителей библиотеки: уже в первые годы

ее работы – около 1500 человек. Читатели знакомились с современными

журналами и газетами ( «Вестник Европы», «Отечественные записки»,

«Русская старина», «Санкт - Петербургские ведомости» и др.).

Заметно изменилось отношение части зажиточных казаков, офицеров

и чиновников к библиотеке: они стали оказывать ей постоянную помощь.

Так, И. Хохлачев и С. Карпов пожертвовали по три тысячи рублей, И.

Акутин – 250, О. Шелудяков – 150 . М. Кондрахин передал библиотеке

более 1500 книг на иностранных языках, Н. Савичев - «Топографию

Оренбургскую» П. Рычкова (1762 г.), М. Курилин – комплект «Полярной

21

Звезды» А. Герцена, 20 гравюр, купленных в Европе, и картины местных

художников.

На протяжении четырех десятилетий (до начала Мировой войны)

библиотека регулярно пополнялась произведениями русских и зарубежных

писателей. Назову лишь авторов, книги которых библиотека получила в

октябре 1910 г. :А. Вербицкая и Н. Гарин, Вл. Короленко и А. Куприн, С.

Скиталец и Ф. Сологуб, Г. Ибсен и Р. Киплинг, О. Мирбо и Г. Уэллс. Какая

провинциальная библиотека могла похвастаться тремя десятками выпусков

популярного в России литературного сборника “Знание” ?

В первые годы работы библиотеки ее сотрудники стали готовить и в

1873 г. издали каталог своих книжно-журнальных богатств. Видимо, после

знакомства с ним подполковник Генерального штаба, уралец М. Хорошхин

обратился к атаману Г. Голицыну с предложением собрать в библиотеке

все книги и статьи, относящиеся к прошлому и настоящему Войска. Он

составил небольшой список (27 названий), в который вошли как научные

труды, так и художественные произведения (Д. Анучин, И. Железнов, А.

Левшин, В. Небольсин, П. Паллас, П. Рычков, А. Рябинин и др.). К

сожалению,

интересное

предложение

офицера-казака

не

было

осуществлено.

Весной 1894 г. в Уральске появилась соперница публичной

библиотеки – «народная читальня», в которой производилась «выдача книг

...бесплатно» (из объявления об открытии). В 1899 г. при Пушкинском

народном доме была создана такая же читальня, быстро ставшая

популярной среди демократической части горожан. В 1901 г. местная

интеллигенция организовала еще одну, т. н «товарищескую» библиотеку,

которая содержалась на взносы читателей.

В1906 г. казак-либерал П. Овчинников открыл книжный магазин,

быстро завоевавший известность среди демократической части любителей

чтения: здесь можно было приобрести не только «разрешенные», но и

“запрещенные” книги.

10

Уральск, как и многие российские города, имел ряд периодических

изданий. С 1867- го года выходили «Уральские войсковые ведомости».

Статьи и материалы публиковались в двух отделах газеты – официальном

(царские указы, приказы атамана, решения Хозяйственного правления и

пр. ) и неофициальном.

Последний особенно интересовал демократически настроенную

интеллигенцию и передовую часть офицерства. На его страницах в разное

время выступали М. Акутин, А. Гуляев, А. Еремин, И. Иванаев, В. Корин,

Ю. Костенко, М. Курилин, Н. Савичев, М. Хорошхин и др. В их статьях и

22

очерках обращалось постоянное внимание читателей и властей на самые

важные и сложные вопросы прошлого, настоящего и будущего Войска

(идеология, социальная жизнь, экономика и пр.).

После образования области (1868 г.) ее администрация стала издавать

«Уральские областные ведомости», но эта газета не пользовалась

вниманием местных читателей. Наверное, потому, что в ней печатались, в

основном, официальные материалы и редко ставились серьезные вопросы

современной жизни края.

Критически мыслящие читатели отдавали предпочтение частным

изданиям – «Уральскому листку» М. Жаворонковой, «Уральцу» К.

Ванюшина и Н. Логашкина, «Уральскому дневнику» Ф. Неусыпова. С их

страниц до читателей доносился голос либеральной (не только казачьей, но

и иногородней) интеллигенции ( Н. Бородин, А. Михеев, А. Пылаев, К.

Тухватуллин, И. Ульянов, А. Черторогов и др.). Во многих публикациях

ставились непростые вопросы жизни и взаимоотношений казаков и

иногородних.

Помимо русских, выпускались татарская (“Фикер”) и казахская

(“Казакстан”) газеты. Молодые, начинающие прозаики и поэты из числа

местных реалистов и столичных студентов печатали в местной типографии

альманах “Горыныч”.

11

В конце 1850-х г. г. на северной окраине города власти построили

деревянное здание театра.. Казаки-староверы относились к спектаклям,

разыгрываемым на его сцене, с резким осуждением, но образованная часть

горожан охотно посещала их. Постоянной труппы в театре долгое время не

было. В летний сезон на сцене иногда выступали приезжие актеры,

случайно занесенные попутным ветром в казачью столицу. В зимние

месяцы местные любители и энтузиасты сценического действа, не обращая

внимания на холод и мрак, царившие в здании, разыгрывали оригинальные

пьесы – комедии, водевили, фарсы и пр.

Так, в 1862 г. зрители с восторгом встретили веселую оперетту

«Кетти и Бетти» (музыку написали А. Даргомыжский и А. Столыпин). В

1867-м уральцы познакомились с пьесой А. Островского «Свадьба

Бальзаминова». В марте 1873 г. местная газета сообщала, что «театр наш

целую неделю был битком набит, представления давались на столичный

лад два раза в день». К этому времени в театре сформировалась

постоянная местная труппа ( В. Крыжин, А. Назарова, А. Околович, Ф.

Сладков, Е. Шелудякова и др.). Во время пожара 1879 г. здание театра

сгорело, и выступления местных актеров временно прекратились.. Новое

было построено лишь через несколько лет.

Накануне юбилейных торжеств 1891 г. в Уральске появился частный

театр: недалеко от городского центра Ф. Макаров построил здание

23

«своего» театра. Ф. Шаляпин иронически ( впрочем, не совсем

справедливо) описал его в воспоминаниях: «Посреди городской площади

стояло красное кирпичное здание – театр. В нем неуютно, отвратительно

пахло дохлыми крысами и стояла жара, как в бане. Мы сыграли в этом

склепе для усопших крыс один спектакль».

В конце XIX в. Ф. Макаров создал постоянную труппу .Репертуар

театра был, в основном, ориентирован на русскую и зарубежную классику.

Зрители (преимущественно врачи, учителя, чиновники и др.)

познакомились с произведениями известных писателей «Недоросль» Д.

Фонвизина, «Гроза» и «Бедность – не порок» А. Островского, «Плоды

просвещения» Л. Толстого, «Смерть Иоанна Грозного» А. Толстого,

«Разбойники» и «Коварство и любовь» Ф. Шиллера, «Романтики» Э.

Ростана ). Уральцы увидели на сцене и героев современной отечественной

драматургии («Вишневый сад» А. Чехова, «Гаудеамус» Л. Андреева,

«Волшебная сказка» и «Жулик» И. Потапенко, «Разгром» П. Гнедича ).

Событием в жизни театра и города стал спектакль по пьесе М. Горького

«На дне», показанный зрителям в октябре 1903 г. Он настолько взволновал

любителей сцены, что на премьеру смогли попасть не все желающие.

Образованная часть горожан охотно посещала не только

драматический театр, но и концерты, которые давали войсковой оркестр и

казачий хор. Еще в 30-е годы В. Покатилов пригласил находившегося

тогда в Оренбурге (в ссылке) известного композитора А. Алябьева для

организации в Уральске духового оркестра, но «музыкальная новинка»

тогда просуществовала в городе недолго.

В 1860 г. А. Столыпин создал новый войсковой оркестр, которым 14

лет руководил дирижер (капельмейстер) В. Бодэ, поклонник классической

музыки, (М. Глинка, Р. Крейцер, Д. Обер, И. Штраус и др.), вынужденный,

однако, исполнять преимущественно танцевальную музыку, военные

марши и торжественные гимны. Иногда звучали мелодии, написанные

самим дирижером. Летом оркестр выступал на Столыпинском бульваре и

Ханской роще, зимой – в театре и войсковом клубе.

Неожиданно в Уральске могли оказаться и «чужие» музыканты и

певцы. Так, летом 1868 г. перед местными меломанами выступала

неизвестная «интернациональная капелла русских певцов и певичек О. И.

Плехановой».

По словам Н. Савичева, «сценическое искусство и музыка приучили

уральскую публику к эстетическому удовольствию». Но все же следует

сказать, что число постоянных любителей театра и музыки в городе было

невелико.

Рядовым уральцам больше нравился цирк, ежегодно приезжавший в

город (цирк-варьете А. Сура, цирк А. Костанди и др.). В составе каждой

труппы нередко оказывались «известные иностранные» артисты.. Таковы

24

– музыкальный эксцентрик Травелли, эквилибристы Эмма и Вильямс,

велосипедист Эрдман, жонглер Вальдемар, «дама – феномен» Марина

Лурс, «первый факир мира» Нэн - Саиб, «знаменитый персидский борец»

Мурмут, комик С. Байдони и его дочь Клавдия и др. Летом 1911 г. в цирке

выступали знаменитые Фис - Дис (жена и муж), исполнявшие на

валдайских колокольчиках вальс-фокс (ставший тогда модным фокстрот),

на трубе – венгерские марши, на поленьях – «малороссийские попурри».

Лишь иногда в цирке звучали имена русских артистов: эквилибрист

Степанов, гимнаст Косарев, наездница Трофимова, клоун Коромыслов,

балалаечник Камышников и др.

Шумное оживление зрителей цирка всегда вызывали выступления

борцов, среди которых нередко оказывались «чемпионы» европейских

стран. Именно так были представлены уральцам Стингер (Австрия) и

Петров (Болгария), Белинг (Германия) и Андерсон (Дания), Хасан-Юсмен

(Турция) и Ватсон ( Англия). Конечно, никакого отношения к зарубежному

цирку «именитые» борцы, как и другие артисты, не имели. Их имена и

«высокие звания» – обычный рекламный прием, который должен был

привлечь внимание зрителей.

Иногда «артистами» становились местные силачи: они не хотели и не

могли спокойно смотреть на торжество приезжих «чемпионов». Уральцы

обычно успешно боролись с «иностранцами», доказывая свое физическое

превосходство и спортивное мастерство. Изредка (по настойчивым

просьбам земляков) на арене появлялся известный уральский богатырь,

владелец кирпичного завода М. Додонов, легко побеждавший

«европейцев» под восторженные крики зрителей (« весь цирк дрожал от

аплодисментов при появлении местного чемпиона», – сообщала местная

газета) . Так, весной 1911 г. он за 46 секунд положил на обе лопатки

итальянца Карадо-Карпини, затем за 1 минуту 40 секунд победил другую

знаменитость – Гоганца.

В предвоенные годы молодые горожане познакомились с новым

видом искусства – синематографом. «Природные» казаки отнеслись к

этому «зрелищу» резко отрицательно(порою откровенно враждебно). Они

не могли ( или не хотели) понять, откуда и каким образом на экране («на

белой тряпке») появляются двигающиеся люди и животные. Фанатично

настроенные «старцы» и «старицы» убеждали земляков в том, что без

вмешательства «дьявольской силы» такое невозможно. Но юные зрители

придерживались иного мнения: они охотно посещали кинотеатры

(«Иллюзион» и «Современный»), совершенно не обращая внимания на

ворчание дедов и проклятия бабок. Молодое поколение казаков

стремилось узнать и освоить новое в быстро меняющейся жизни. На экране

демонстрировались, в основном, российские фильмы, основанные на

фольклорных, исторических или литературных сюжетах: «Ванька-

25

ключник», «Стенька Разин и княжна»( другое название – «Понизовая

вольница»), «Оборона Севастополя», «Измаил», «Руслан и Людмила»,

«Песнь про купца Калашникова», «Ночь перед Рождеством», «Анна

Каренина».

Лишь иногда юные уральцы знакомились с зарубежными фильмами, –

такими, как «Дидона», «Камо грядеши», «Женщина в сорок лет»,

«Путешествие в Абруцци» и др.

12

Кто знает старые уральские улицы и площади? Каково

происхождение их названий?. Наверное, следует внимательно взглянуть на

карту города. Зачем?. Хотя бы для того, чтобы убедиться: улицы и

площади говорят о его прошлом, о жизни казаков значительно ярче и

убедительнее, чем воспоминания некоторых «живых свидетелей» и статьи

«правдивых» журналистов и ученых-историков.

Как известно, для ряда городов названия некоторых улиц и площадей

давно превратились в некие символы. Таковы, например, Невский

проспект для Петербурга, Красная площадь для Москвы, Крещатик для

Киева или Дерибасовская для Одессы.

Накануне Октября в Уральске насчитывалось свыше сотни улиц и

переулков, десяток площадей и один (Самаркандский) проспект. Названия

некоторых улиц и районов города ( Курени, Красный яр, Ямы, Форштадт)

воспринимались как некие условные, но вполне понятные знаки. Конечно,

эти места были не столь красочны, как столичные проспекты. Но в них

проявлялись некое удивительное своеобразие и особое, загадочное

очарование. Отдельными улицами когда-то гордились уральцы...Как

казаки, так и приезжие, и иногородние, ставшие постоянными жителями

города.

Известно, что новые улицы и переулки возникали в городе по мере его

развития. Их названия были кратки и точны и не требовали «мудрых

разгадок», поскольку опирались на трудовой и эмоциональный опыт, на

исторические и географические знания моих земляков.

Коренные уральцы признавали «говорящие» улицы и переулки,

поскольку названия характеризовали их основные внешние приметы

(Кривая, Ломаная, Упорная), профессию жителей (Кожевенная, Соляная,

Торговая), место улицы в городе (Бульварная, Кладбищенская, Ямская)

или ее «служебное назначение» (Атаманская, Штабная, Канцелярская,

Вокзальная, Тюремная).

Центральная улица города – Большая Михайловская (или просто

Большая) протянулась через весь старый Уральск от Куреней до

Туркестанской площади.(ее продолжение – Большая Садовая). На южной

окраине Уральска несколько веков возвышается Михайло - Архангельский

26

собор – исторический и религиозный символ независимого Войска,

давший улице ее название.

Одна из местных легенд рассказывает, что решение о строительстве

собора казачий Круг принял 8 ноября 1600 г. , в день Архистратига

Михаила, – «вождя небесного воинства в борьбе с темными силами ада» и

Высшего покровителя Яицкого (Уральского) Войска. Некогда было

предсказано, что оно сохранит себя как вольную, независимую общину,

пока стоит Старый собор. Легенда, однако, не смогла предвидеть

будущего трагического разворота событий: собор сохранился, а Войско

жертвенно сгорело в огне гражданской войны.

Для казаков Войско было единой трудовой и военной общиной. На

протяжении трех веков уральцы жили коллективными заботами,

принимали активное участие в различных по масштабу и характеру

событиях (война и багренье, бунт и сенокос, войсковые и религиозные

праздники). Идея единства и братства воплотилась и в названии многих

улиц: в городе всегда можно было найти конкретные войсковые

ориентиры. Названия станиц в городской топонимике – яркое

свидетельство сплоченности и содружества всех казачьих территорий – от

Каспийского моря до Оренбургской губернии ( Гурьевская, Илекская,

Калмыковская, Кирсановская, Кулагинская, Рубежинская, Сламихинская,

Соболевская и др. улицы). Их можно рассматривать и в качестве пособия

по географии Войска. Взаимоотношения Войска и российского

государства не всегда складывались дружески. Интересы уральцев и

центральных властей порою не совпадали. И тогда казакам с оружием в

руках приходилось защищать свои права и волю. Однако уральцы,

гордившиеся свободой ( «Москва - нам не указ...»), рассматривали

войсковые земли как исконно русскую территорию. Постоянная связь с

Россией для казаков была естественной и необходимой... Себя они

рассматривали в качестве воинов – защитников родины – России.

Неслучайно названия многих уральских улиц воспринимались как

доказательство крепкой, органической близости-родства Войска и

российских

городов

(Астраханская,

Балаковская,

Бузулукская,

Воронежская, Красноярская, Оренбургская, Самарская, Саратовская,

Тамбовская и др.). И одновременно эти названия указывали места, где

приходилось служить или бывать казачьим сотням.

Довольно странным и необъяснимым кажется отсутствие в городе

таких улиц, как Московская и Петербургская... Войско имело постоянную

связь со столицами: там находились казачьи сотни, десятки молодых

земляков обучались в столичных университетах и институтах, Войско

ежегодно отправляли в Петербург «царские презенты» и т. д. Но, видимо, с

этими городами были связаны не самые лучшие воспоминания уральцев. И

они не хотели и не могли простить столицам бессмысленной жестокости и

27

явного беззакония во время расправ с местными бунтарями. Да и что

можно ждать от Москвы, которой вынуждены подчиняться казаки

(«Москва играет, а мы пляшем», «Москва слезам не верит»)? Или от

Петербурга, где постоянно царят мрак, холод и слякоть?

Названия отдельных уральских улиц могут показаться (приезжим

людям) странными, загадочно-непонятными и поэтому требуют

необходимого

объяснения,

расшифровки.

Такова,

например,

Баскачкинская (Баскачкин мост, Баскачкина ростошь) улица.

По мнению историков, севернее будущей войсковой столицы некогда

находилась одна из переправ, где путешественники и торговцы из Европы

и Азии преодолевали воды быстрого Яика. Здесь во времена Золотой

Орды располагался пост (своего рода таможня) баскака – «татарского

пристава для сбора податей и надзора за исполнением ханских повелений»

(Вл. Даль).

Местный краевед находит иное объяснение загадочному слову:

«баскачка» – это россошь, т. е. небольшая, разделенная весенним потоком

на части равнина среди невысоких холмов, через которую затруднена

переправа.

Думается, требует объяснения и название одного из старых

небольших переулков (Чечерный) в Куренях. Оно звучит довольно странно

и непонятно. Оказывается, чечерой (чичерой) в некоторых губерниях

(Тульская, Тамбовская, Рязанская и др.) называли «резкий, холодный

осенний ветер с дождем, иногда со снегом» ( Вл. Даль). И каким же

образом природное явление превратилось в название уральского переулка?

Может, на его территории в осенние и зимние месяцы свирепствовал

холодный ветер? А на соседних улицах было тихо и тепло?. Убедительного

ответа на вопрос, откуда и почему пришла в Уральск таинственная

«чечера» пока не найдено.

Еще одна загадка – улица Горная. Поистине странное название для

города, расположенного на плоской равнине. Или оно имело в виду

невысокие Меловые горы, расположенные в нескольких верстах от города

?. Особое место в городской топонимике принадлежало улицам и

площадям, в названии которых запечатлена историческое прошлое

Войска,. – участие казаков в военных кампаниях. Эти названия

напоминали им как о славных победах, так и о больших жертвах во время

войны против азиатских правителей - ханов и эмиров. Таковы, например,

Джизакская, Кокандская, Хивинская и Ура – Тюбинская улицы,

Самаркандский проспект, Туркестанская и Иканская площади.

«...Повелел нам Царь державный в поход идти на Хиву....», «...Хан

кокандский Барантай чрез пустыни Туркестана к нам Касыма шлет с

ордой», «...Как во городе, братцы, Джузаке утром рано, утром на заре, все

28

войска в строю...», «...В Туркестане мы засели, из-за стен его глядели – нет

ли где кого» , – вспоминается в казачьих песнях.

Уральцы выполнили «высокий» приказ, выдержали все испытания,

выпавшие на их долю во время длительного «путешествия» по

среднеазиатской пустыне весной 1873 г..: небывалую жару, безводье,

песчаные бури, кровавые бои с противником и пр. 29 мая они взяли

«заклятый город», - несмотря на противодействие генерала К. Кауфмана,

по каким-то причинам не спешившего к победе над местным правителем.

В память о героическом и трагическом событии одну из городских улиц

«прозвали» Хивинской.

В середине города – Туркестанская. площадь. Ее название напоминало

о кровавых боях летом 1864 г., когда казачьи сотни, понеся серьезные

потери, сумели захватить мощную крепость в Средней Азии.

Уральск XIX века отличался от многих провинциальных городов

своими широкими улицами. Одна из них, расположенная в «новом»

городе, получила несколько странное для города название –

Самаркандский проспект. Первая его часть легко «расшифровывается»:

казаки принимали активное участие во взятии одного из важных

политических, культурных и экономических центров Средней Азии весной

1868 г. Вторая же часть названия («проспект»), видимо, «говорила» о

службе в российской столице, богатой красивыми, широкими проспектами.

К числу популярных мест в городе относилась небольшая Иканская

площадь. Она пользовалась особым вниманием и любовью уральцев.

Недалеко от площади стояла Никольская («походная») церковь. До

середины 80-х гг. рядом с ней – широкое поле, на котором казаки обычно

прощались с родными и любимым Яиком, отправляясь в очередной поход

или на военную службу.

Иканская площадь – это благодарная память горожан о мужестве

земляков, проявленном 4–6 декабря 1864 г., когда одна сотня во главе с

есаулом В. Серовым успешно противостояла передовым отрядам 12-

тысячной армии кокандского хана Алимкула районе кишлака Икана ( в 20-

ти верстах от Туркестана). В жестокой схватке 54 казака погибли, 12 –

скончались от ран после боя, 38 – были ранены.

Двадцать лет спустя недалеко от места кровавого боя уральцы

установили небольшой мраморный памятник (обелиск). Его уничтожили

при Советской власти.

Подвигу земляков Н. Савичев посвятил одно из своих поэтических

произведений, ставшее популярной песней на казачьем Урале :

В степи широкой под Иканом

Нас окружил кокандец злой,

И трое суток с басурманом

29

У нас кипел кровавый бой..

Мы залегли, свистели пули,

И ядра рвали нас в куски...

Но мы и глазом не моргнули, -

Стояли насмерть казаки...

.

Недалеко от старого городского кладбища, спустя несколько

десятилетий после смерти писателя, появилась Железновская площадь.

Казаки таким образом увековечили имя своего земляка, впервые

рассказавшего российскому читателю правду о жизни и характере

«подлинных Горынычей». Названная именем местного писателя площадь –

своего рода исключение: из местных «правил» уральцы старались не

выделять кого-либо среди членов общины.

В начале XX в. на северо-западной окраине города появились «чужие»

(не казачьи) именные улицы и площади. В том самом районе, который

уральцы называли «посторонним», «не своим» и где старались бывать как

можно реже, лишь «по делу». Николаевская площадь, протянувшаяся с

востока на запад, от Баскачинской улицы к Чагану ( в районе Казенного

сада ), превратилась в границу не только для «природных» казаков, но и

для жителей «другого», «нового» Уральска, – границу, за которой

виднелся небольшой поселок с низкими, мрачными избушками: там жили

«пришлые люди»: рабочие промышленных предприятий, железной дороги

и пр.

Рядом с Николаевской площадью находилась Алексеевская улица. И

площадь, и улицу, наверное, назвали в честь последнего российского

императора и его сына, атамана всех казачьих Войск . Окраинные

территории вряд ли могли посвящаться Николаю-Чудотворцу,

«печальнику о людях», «ревнителю о вере», защитнику и покровителю

моряков, и Алексею – «святому пустыннику», «человеку божьему».

Впрочем, одна из ”далеких” улиц ( Георгиевская) носила имя

“великомученика” и “победоносца”, широко известного в России.

Более понятными и знаковыми для казаков (но далекими от

обитателей городских окраин ) можно считать названия некоторых улиц,

имевшие отношение к военной истории России, участниками которой

были и уральцы: Суворовская, Кутузовская и Скобелевская. Они не

требовали специального разъяснения, поскольку русские полководцы были

близки казакам. Так, под руководством А. Суворова полки Д. Бородина и

Д. Мизинова воевали против Наполеона в Италии и героически проявили

себя во время известного перехода через Альпы в 1799 г. С именем М.

Кутузова уральцев, как и казаков других Войск, связывало участие в

Отечественной войне 1812- го года. Генерал М. Скобелев был известен

30

Горынычам по походам и боям в Средней Азии (1875 г.), когда он

командовал казачьими сотнями, а также по «холодной», «снежной»

кампании против Турции, на Балканах в 1877 г. ( Плевна, Шипка) по

освобождению братьев-славян.

Трагические и героические эпизоды прошлого не забывались. Они

сохранялись не только в человеческой памяти, но и в названиях некоторых

городских улиц и переулков.

***

Исторический и современный Уральск заслуживает внимательного и

подробного изучения. О бывшей столице казачьего Войска писали

историки и краеведы, лингвисты и фольклористы, социологи и

экономисты, пораженные своеобразным укладом хозяйственной и бытовой

жизни казаков, их героической и трагической судьбой, в которой нелегко

разобраться. Представить широкую картину жизни моих земляков пока

еще никому не удавалось. Кажется, лишь одна из местных

исследовательниц в своей недавней книге более конкретно и подробно,

чем многие специалисты, представила картину сложной, яркой и

противоречивой жизни города. И все же следует сказать, что мой Уральск

по-прежнему хранит в своем прошлом многочисленные тайны. Он

неохотно расстается с ними. Как и каждая уральская семья – со своими

секретами...

31

ГЛАВА ВТОРАЯ

Т Р А Д И Ц И О Н Н А Я К А З А Ч Ь Я С Е М Ь Я

32

Мои предки (если верить семейному преданию) владели небольшим

хутором в районе Камыш-Самарских озер, куда они, уехали, покинув

родной город в конце XIX века, почти сразу после известных скандальных

и кровавых беспорядков в Войске: «Подальше от греха».

Казаки занимались традиционными промыслами – рыболовством и

скотоводством. Забавлялись «несерьезным делом» (ставили небольшие

сети) на озерах. Каждый год выезжали на багренье и плавни, иногда

решались выйти в море: хотелось знать, насколько там тяжело, страшно и

... прибыльно. Хуторяне (сначала отец, после его смерти – сыновья)

владели несколькими десятками лошадей и сотней – другой овец, с

которыми наемные пастухи постоянно передвигались по степным

просторам. Глава семьи специально воспитывал трех строевых коней:

будут нужны сыновьям, как только прозвучит приказ: «В полк». Двух

33

рабочих лошадей всегда держал рядом с собой: они были постоянно

необходимы семье. Как и коровы, за которыми ухаживала опытные,

знающие свое дело казáчки.

Больших доходов хозяйство не приносило (все же не Бородины и не

Овчинниковы), но хуторянин чувствовал себя, как и положено природному

уральцу, спокойно и уверенно. В засушливые годы удавалось сохранить

основную часть нажитого, хотя потери оказывались довольно серьезными

для привычной жизни и болезненными – для самолюбивой души. Но

казаки верили, что следующие годы обязательно будут прибыльными: «

Бог не без милости, казак не без счастья» Появилась надежда на быстрый

успех в делах и серьезный доход, но ожидание нужной казаку удачи

оказалось напрасным: богатство почему-то не спешило в скромный

хуторской дом.

В середине XIX века мой прапрадед покинул знакомые с детства

места и перебрался в войсковую столицу. Мой отец неохотно говорил о

далеком от него хуторском времени, которое знал плохо. Может, не

особенно доверял рассказам о жизни в степи и самостоятельном хозяйстве.

Себя же он считал настоящим городским казаком.

Наша фамилия (именно фамилия) была известна в Войске .Деду и

отцу не раз приходилось встречать однофамильцев. Может быть, дальних

родственников? Но о том мог знать и рассказать лишь прадед.

Один из представителей нашей фамилии служил денщиком у

известного казачьего писателя И. Железнова. Другой избирался атаманом

Каменской станицы. Мои родственники, наряду с другими уральцами,

принимали участие в военных походах и боевых сражениях, честно

выполняя свой традиционный казачий долг.

До начала 1880-х гг. наш небольшой родовой дом находился рядом с

Уралом. Его поставил недалеко от крутого Красного яра прапрадед сразу

после переезда в Уральск. .Хозяином дома после его смерти стал прадед

Иван.

В отдаленном районе города жили, в основном, казаки - рыбаки...Они

никогда не расставались со своим кормильцем – Яиком Горынычем . Но

беспокойная и ревнивая река была явно недовольна постоянным

соседством с людьми, не всегда ценившими и сберегавшими ее красоту и

богатство: каждую весну, во время бурного паводка, Урал «съедал» метры

высокого яра и приближался к казачьим избам и хозяйственным

постройкам.

Мутнехонек наш Яикушка,

34

Бежишь ты быстрехонько...

Возможное бедствие, однако, не тревожило жителей опасного района:

«Авось как-нибудь обойдется». Действительно, многим «обходилось». Но

водная угроза с каждым годом заметно возрастала. И казаку, жившему на

Красном яру, приходилось постоянно думать о своем будущем: рисковать

домом и хозяйством или искать «приличное» место в неуютном и грязном

Форштадте, где войсковое руководство разрешало ставить новые дома.

Прадед Иван был хорошим рыбаком. Открыл для себя (не без помощи

знающих рыбацкое дело стариков) многие секреты своевольной реки с ее

перекатами, култуками (заливами ) и ятовями ( ямами ) от учуга до

Лбищенска.

Урал наш быстротечен,

Он словно родной брат...

Он славой долговечен

И рыбкой был богат...

По каким-то особым, известным только ему приметам прадед мог

чувствовать и предсказывать большую или малую воду Яика-батюшки.

Несколько лет жил в ожидании небывало высокого подъема капризного

Горыныча, ругал соседей за их безалаберность и беспомощность во время

речного буйства и старался помочь несчастным не только умными

советами, но и конкретными делами.

Беда, однако, пришла с другой стороны и совсем иная: на Красном яру

весной 1879-го года неожиданно вспыхнул большой пожар... Он быстро

охватил весь город и уничтожил больше тысячи казачьих домов, сотни

купеческих лавок и хозяйственных построек.

Прадеду повезло: огонь не добрался до его дома. И беспокойный Урал

в ту весну пощадил потомственного казака: разрушив стремительными

водами часть высокого яра, он остановился в десятке метров от его

хозяйственного двора. Но знающий коварную, своевольную реку Иван

понимал, что она – рано или поздно – обязательно доберется до его

владений. И не следует ждать того страшного часа, когда случится полное

разорение всего нажитого семьей за многие годы. Надо уже сейчас думать

о спасении дома и семьи, об отъезде в другое место, подальше от Яика-

батюшки, хотя и больно было расставаться с любимой, единственной на

всем свете родной рекой.. Но оставаться здесь дальше никак

нельзя...Необходимо непременно переезжать. Но куда? Прадед надеялся

найти место для своего дома в центре города, недалеко от Большой улицы.

2

35

Когда «огневое бедствие» закончилось, казак отправился в

пострадавшие кварталы города. Решил посмотреть, как там живут его

земляки.. Ничего радостного, конечно, не нашел и не увидел. Лишь черные

печные трубы, обожженные развалины кирпичных домов, зола на месте

деревянных изб, смрад, копоть. Да проклятья и жалобы погорельцев,

рыдания жен и плач детей. Казаки вспоминали свою прежнюю жизнь «до

огня»: она казалась им спокойной и благополучной.

После «путешествий» по городу прадед возвращался домой уставшим

и невеселым. Поздним вечером выходил на давно знакомый высокий

берег Урала, спускался к воде по тропинке, вырубленной в яру, как будто

прощался с суровой и любимой рекой... Память и сердце подсказывали

слова старинной песни:

Яик ты наш, Яикушка, Яик сын Горынович!

Про тебя, про Яикушку идет слава добрая,

Про тебя, про Яикушку идет речь хорошая!

Золоченое у Яикушки его было донышко,

Серебряная у Яикушки его была покрышечка,

Жемчужные у Горыныча его круты бережки.

Круты бережки, низки долушки

У нашего преславутого Яикушки.

Костьми белыми казачьими усеяны,

Кровью алою молодецкою упитаны,

Горючими слезами матерей и жен поливаны...

Где кость лежит – там шихан стоит,

Где кровь лилась – там вязель сплелась,

Где слеза пала - там озерце стало...

Любовался зеленеющими лесами на бухарской стороне. Печально

думал о далеких Камыш-Самарских озерах, вспоминал степные котлубани

(«малое глубокое озерцо»” – Вл. Даль), на которых бывал летом и осенью.

В поездках прадеда нередко сопровождал его единственный сын Семен.

Будущий переселенец болезненно (сердцем!) принимал будущий

поворот в своей жизни. Сомневался... Опасался... Рассчитывал... И все же

решил: «не надо дразнить судьбу». Следует поклониться строгому

Яикушке, поблагодарить быстротечного Горыныча, пока он еще сохранил

доброе расположение и щедрую милость к казаку... Может, придется

отказаться от любимых рыбацких привычек? Ведь придется перебираться

в Форштадт и строить там новый дом. Не по душе задуманное, но что же

делать? Иного решения прадед не видел. Да его, наверное, и не было.

Летом казак поднял на берег свою остроносую будару. .Многие годы

плавал на ней далеко вниз по Уралу. Но год спустя, заново просмоленная,

лодка будет храниться во дворе, под навесом, в ожидании очередной

36

плавни. Прадед осмотрел и подержал в руках давно знакомые весла,

крепкие багры ,тонкие подбагренники и острые пешни, еще раз просушил

на солнце сижи и режаки (сети с ячейками разных размеров ), зачем-то

посчитал балберки (поплавки) и грузила на сетях.

Нетерпеливый казак (многие в нашем роду не любили и не привыкли

ждать) надеялся закончить беспокойное дело быстро и бесповоротно. Но в

тот страшный год многое из задуманного он не успел выполнить. Как

часто бывает, вдруг возникли новые обязательные, срочные дела,

заставившие прадеда отложить на неопределенное время исполнение

главного своего плана. Спустил к реке будару, вновь взялся за весла, сети

и багры.. Он не хотел пропускать (хотя и опоздал к открытию) сначала –

весенней плавни, затем – сенокоса. Позже подступила осенняя плавня, за

ней багренье (« одно коровоженье», как говорили уральцы). Каждая новая

встреча с рекой тревожила: простит ли Яик-батюшка казаку измену. Но все

же, кажется, больше думалось о будущем рыбацкой удаче, чем о скором

расставании с любимой рекой: «Подыму двух-трех серьезных рыб, отдам

заезжему барыге, потом перееду и начну строиться».

Впрочем ( если говорить откровенно), прадеда как настоящего казака

не столько заботила «прибыль дому», сколько радовало участие в

традиционных войсковых «действах», когда можно было спокойно,

обстоятельно поговорить со старыми приятелями-односумами о

нынешней беспокойной жизни и пожарных бедах, поделиться

хозяйственными заботами. И, конечно, посидеть в хорошей, веселой

компании со стаканом в руке.

Хорошо наши пумали...

Епифан сидит в кругу,

Одну лошадь пропивает

И другая начеку...

Кошма была – кошмы нет,

Улетела на тот свет.

Пропил пешню, пропил сак,

А домой вернусь и так...

Лишь после того, как привычные, общие дела были выполнены,

следовало приниматься за дом, о котором вся душа совсем изболелась. Но

прадед еще не знал, что до начала строительных работ необходимо

получить «разрешительную бумагу» в Хозяйственном правлении. Она

позволяла казаку стать хозяином земельного участка, на котором он затем

поставит свой дом. И с этой бумагой еще придется побывать в разных

конторах, кассах и мастерских Как артельный и служивый уралец, прадед

любил порядок и дисциплину, но в казенных учреждениях он столкнулся с

ненавистной «бестолковщиной» (по его выражению), в которой чувствовал

37

себя беспомощным и беззащитным. Казаку казалось, что чиновник,

сидевший в кресле за большим столом, смотрит на него совершенно

равнодушно, как будто ничего и никого не видит: « И зачем, мол, ты здесь

со своей бумагой? Не в свое время пришел. Нечем что ли тебе заняться?.

Видно,. казачья дурость и глупость привели сюда». В конторах не спешили

с ответом на прошение прадеда. Чужие дела чиновники выполняли

неторопливо, руководствуясь своими правилами и привычками. Ведь Урал

не беспокоил их своим буйным норовом и весенними разливами. Видимо,

поэтому бумаги будущего строителя медленно, как бы нехотя,

передвигались из одной конторы в другую.

Незаметно пролетел год. В пустых встречах и бестолковых разговорах

с чиновниками. За ними будущий строитель пока еще не видел самой

важной и нужной ему бумаги . И поэтому не спешил разбирать свой дом

на крутом берегу. Может, прадеду вообще не следовало связываться с

непривычным, совсем не казачьим делом ?

3

Когда-то границей Уральска считался оборонительный вал,

возведенный казаками на Крестовой улице для защиты от степных

кочевников. Но город уже давно не нуждался в нем. Опасные времена

ушли в прошлое. Войсковая столица шагнула за пределы вала. Появился

новый район в городе. Его назвали Форштадтом. Там небогатые казаки

ставили небольшие деревянные и саманные избы. Но скоро появились

небольшие кирпичные особняки и двухэтажные дома. Дворцов здесь не

было, хотя несколько особняков (Ласановы, Рязановы, Егоровы, Фокины –

дальние родственники прадеда и др.) выделялось своей основательностью,

высокими шатровыми («на четыре ската») железными крышами, светлыми

окнами и изящными, веселыми крылечками .

К уральцам присоединились десятки иногородних купцов, российских

мужиков и прочий пестрый люд (мелкие чиновники, торговцы,

ремесленники). С каждым годом их число увеличивалось. « Бойкий,

нахальный народ, – говорили местные жители, – но у них деньги, а нынче

это – сила». Казаки, вынужденные признавать и принимать чужих и

выслушивать их бесполезные речи, в душе презирали и не признавали

пришлых равными себе.

Прадед не хотел ставить дом рядом с «посторонними». Рассчитывал

жить среди настоящих, потомственных уральцев. Но выполнить свое

желание он не смог: власти не нашли в старом городе земли для него. Ее

давно заняли войсковые управления, областные конторы и зажиточные

казаки. И пришлось прадеду согласиться на участок в Форштадте. Не ехать

же к Чагану. Или на Ямы.

38

Новый городской район произвел на прадеда безрадостное

впечатление: низкое место, бывшее когда-то болотом, весной и осенью –

прямо перед будущим домом – разливалась большая лужа, летом

поднималась темная пыль, на улице стоял «тяжелый» воздух, ее проезжая

часть была разбита колесами телег и копытами лошадей. Позже прадеду

пришлось привезти не одну телегу хорошей, «чистой» (как он говорил)

земли, чтобы «поднять двор»: каждый год, в дождливую погоду, его

заливала грязная вода.

Решение строиться и жить в Форштадте прадед принимал

самостоятельно и отказываться от него не хотел. Он ведь не какой-то

пустозвон, у которого «слов - на три воза, а дельного – на рыбью ногу».

Он .никогда не был и не будет болтуном – краснобаем. Свой замысел,

каким бы трудным и сложным он ни был, прадед должен обязательно

выполнить. Самостоятельно, полагаясь лишь на свои силы и терпение да

помощь сына. Конечно, из него пока не ахти какой строитель, но все же

сможет что-то сделать, принести, убрать и пр. Да мало ли дела на

стройке!

4

Сызранская (в советское время – Плясунковская) улица, на которой

прадеду предстояло ставить новый дом, – вторая к востоку от центральной

– Большой. Квартал зажат между широкими улицами – Форштадтской (в

советское время – имени М. Маметовой) и Мостовой, идущими с востока

на запад.

Будущий строитель несколько раз внимательно осмотрел район, где

он будет жить, побывал на соседних стройках и подворьях. Увидел, что в

Форштадте трудно с водой. Казак привык приносить и привозить домой

свежую воду с Урала. На прежнем месте все было просто и легко:

спустишься с ведрами к реке и через несколько минут несешь воду домой.

Впрочем, сам прадед заботился о ней совсем иначе. Каждую неделю он

привозил небольшую кадку, наполненную свежей водой. Быструю

«доставку» двух-трех ведер «уральной» (так говорили казаки) воды иногда

выполняли хозяйка и сын.

В Форштадте вода требовала постоянных серьезных забот и денег.

Урал – далеко. Уважающий себя казак не станет пить воду, привезенную с

Чагана: «Не тот вкус, да и не совсем чистая... Стоячая... Летом цветет».

Значит, теперь за «хорошей» водой придется постоянно ездить целую

версту – на Урал. Или покупать у разъездного торговца, поскольку

«каждый день не навозишься! Других забот не хватает что ли ?»

Позднее отец и сын станут привозить уральную воду только для себя

(т. е. для семьи) обычно накануне праздников: « Но пить-то надо каждый

день.. Да и скот поить... Коровам и лошадям надо ох! как много

39

воды:...Значит, нужен свой колодец, но где взять деньги?» И все же

пришлось через пять лет нанимать самарских мастеров и устанавливать во

дворе колодец, но вода в нем оказалась непривычно жесткой: «не такая

сладкая и мокрая, как уральная.»

Но сначала надо было решить, когда следует переезжать, как

приступать к строительству, сколько придется потратить (прадед умел

считать деньги и не любил транжирить их). Соседи насмешливо смотрели

на то, как суетливо (по их мнению) ведет себя опытный, немолодой казак:

будто что-то взвешивал или примерял в уме, стал редко появляться в

компании отдыхающих земляков. Они были готовы помочь Ивану, так как

не в их привычках оставлять товарища без поддержки в радости и беде, в

работе и отдыхе. А ведь переезд на новое место хуже большого пожара.

Прадед берег каждое бревно и любой кирпич в старом доме, полагая,

что они пригодятся при строительстве нового: «Ничего нельзя

выбрасывать... Всему найдется свое место.»

Поздней весной 1881-го года, казак стал разбирать сначала сараи

(«базы»), затем дом.. .Его постоянным помощником стал сын – энергичный

юноша Семен.

Прадед, наверное, уже давно решил, что будет строить двухэтажный

дом. Такой, каких было немного в городе: низ (подклеть) – кирпичный,

верх – деревянный, крыша «коньком». Родным сказал: «Жить будем

наверху. Потом, когда сын женится, и низ под жилье займем. А пока

всякое барахло сложим».

Дом на Красном яру разобрали быстро («ломать – не строить»).

Работы на Сызранской начинались медленно: не сразу удалось купить

нужный кирпич, бревна и доски, привезти известь и глину, найти железо

(на крышу) и краску (для стен и пола). К тому же, как говорил прадед,

«любой товар стоит денег». А их требовалось как никогда много. Ведь

строительными делами в городе тогда занимался не только он. Многие

«пожарные страдальцы», получив ссуду в Хозяйственном правлении,

торопливо («надо успеть до осени») строили новые или восстанавливали

старые дома.

Прадед, хозяин самостоятельный и казак самолюбивый, не хотел

брать деньги в долг («берешь чужие, а отдаешь свои») и просить помощь у

местных властей. Посоветовался с односумами, побывал в некоторых

станицах, встретился со знакомыми лесниками («полещиками»), поговорил

со строителями, съездил несколько раз в Бузулук и Самару за товаром для

местных купцов.

Прабабка Пелагея (для родственников и знакомых – Поля)

поддерживала мужа, когда он говорил о будущей стройке, но, как

рассудительная хозяйка, советовала: «Не надорвись...Поговори еще раз с

40

мужиками, посчитай деньги и уж потом начнем строить. Может, все

спокойно обойдется... Бог не без милости».

Прабабка, как многие казáчки, была женщиной смелой, честолюбивой,

строгой, требовательной к сыну, сдержанной в разговорах с соседками и

подругами.. Признавала «старую», «правильную» веру, избегала встреч с

«никонианами», никогда не бывала в городских церквах. Заботливая,

опытная, хорошо знающая правила семейной жизни хозяйка, она

аккуратно вела свои несложные, но нужные дому дела, внимательно

следила за чистотой в комнатах, постоянно поддерживала строгий порядок

на кухне. Прабабка умела и любила работать, помогала мужу там, где

нужно было что-то выполнить аккуратно, но чаще поддерживала его не

столько конкретными делами, сколько разумными речами-советами, к

которым прадед внимательно прислушивался. Конечно, не всегда

исполнял, но обязательно делал определенные выводы для себя и семьи.

В небольшой молельной перед иконой Николы Заступника всегда

светилась лампада. Сюда каждый день приходила прабабка молиться и

просить счастья и спокойствия в доме и здоровья родным людям... Она

была уверена в том, что ее идущие от сердца слова окажут благотворное

воздействие на поведение и чувства обитателей дома.

5

Строительством дома прадед по-настоящему серьезно занялся в

середине лета, рассчитывая завершить его к холодам. Посоветовал сыну

поработать с плотниками и каменщиками: «Делом займешься да и

посмотришь, как и что. Может, потом сгодится».

Заканчивали работы поздней осенью. .Спешили. Прадед хотел

встретить Рождество в новом доме. Самарские мужики трудились от

восхода до заката солнца, решив побыстрее возвратиться домой, где их

ждали свои семьи и дела. Они закончили работу накануне Введенья (конец

ноября), когда уже выпал первый снег и ударили настоящие морозы (

неслучайно говорится: «Введенье. пришло, – зиму привело»). Прадед сразу

же расплатился со строителями, как договаривались: «Нельзя обижать

серьезных работников...» Поставил на стол несколько бутылок водки,

блюда с закусками и хлебом. Поблагодарил мастеров за честный труд

(ценил не только свою, но и чужую, хорошо выполненную работу).

Владелец нового дома знал, что впереди еще много дел: и в доме, и во

дворе. Видимо, «другим» летом придется заканчивать стройку: ставить

легкую летнюю кухню, новые базы, «добрую» конюшню, небольшую

крышу под рабочее имущество и пр. Но выполнить задуманное прадеду

удалось не сразу...

41

В семье вырастал единственный сын «Больше детей Бог не дал, –

говорила .прабабка, – но грех жаловаться». Она постоянно наблюдала за

Семеном. Познакомила его с главными молитвами, не позволила

подростку баловаться табаком и вином, слушать «неприличные» разговоры

знающих жизнь казаков.

Сын сначала учился у «мастера» (познакомился со «старинным

письмом» ), затем – в двухклассном училище, умел, но не любил ни

читать, ни писать. Он не раз повторял слова отца, говорившего об учебе:

«Пустая трата времени». С ранних лет не доверял казенным бумагам: «От

них один только вред и большая неприятность».

Прадед старался сделать из Семена настоящего работника – хозяина,

человека самостоятельного и сильного. Не раз отправлялся с ним, еще

неразумным мальчишкой, на берег Урала, учил плавать, говоря при этом

«Не надо бояться строгого Яика – батюшку. Он всегда поддержит тебя.

Будь крепким, не бойся никого и ничего». Летом вдвоем выезжали в луга,

где работали с утра до вечера: косили и сушили траву, складывали сено в

небольшие стожки. Отец делился с сыном опытом работы на сенокосе:

«Вдвоем вершить скирд не получится. Но все равно к другим присмотрись.

Потом, может, пригодится».

Сын вырастал серьезным, «ладным» казаком. Рано познакомился с

законами войсковой жизни и общинными правилами: не раз бывал рядом с

отцом на багренье и плавнях, в степных поселках и станицах. Характером

походил на мать: строгий и аккуратный в делах, серьезный и сдержанный в

словах при встрече и разговорах со сверстниками.

В «пожарный» год Семена записали в разряд «малолеток». Иван, как

все отцы, отправлял свой денежный сбор в т. н. «нетчиковый капитал».

«Конечно, деньги небольшие, но нынче каждый рубль дорогого стоит», –

не раз жаловался он. Прадед надеялся, что после окончания строительных

работ удастся немного передохнуть, освободиться от постоянных забот и

дел, но времени на отдых судьба ему не отпустила. Семена, уже

официально записанного в казаки, летом следующего года должны были

отправить на учебный сбор.

К этому традиционному для Войска событию молодой уралец должен

был иметь строевого коня, амуницию, обмундирование и пр. Лишних

денег в семье не было: все «съела» стройка. Прадед не был зажиточным

казаком, но и никогда не жаловался на бедность. И богатые Вязниковцевы,

Махорины, Кожевниковы и Овчинниковы были для него такими же

членами войсковой общины, как и он сам.

Пришлось снова «хитрить»: что-то продать, опять несколько раз

съездить в Самару и Бузулук за товарами для городских торговцев. Не

хотелось залезать в долги. Прадед сумел сделать, казалось бы,

42

невозможное. И его сын выглядел на смотру перед отъездом в лагерь так

же справно, как его будущие сослуживцы из зажиточных семей.

Два месяца Семен находился на сборах, в далекой степи, где-то в

районе Каленого, Сахарного или Антонова. Он еще плохо знал южную

часть войсковой земли. И поэтому не совсем точно представлял, где его

обучали армейскому, казачьему мастерству. Возвратился сын заметно

изменившимся: как будто повзрослел. Щеки несколько ввалились, плечи

заметно расширились, в руках прибавилась сила, на лице небольшие усы.

По тому, как неторопливо и бережно снимал с коня седло, осторожно

протирал пучком свежей травы холку, проверял копыта, – по всему по

этому можно было видеть, что вырастает добрый казак, будущий умный

работник и заботливый хозяин в доме. Во взгляде сына уже не виделось ни

наивной простоты, ни душевной открытости, которые еще сохранялись в

поведении и разговорах его товарищей-сверстников.

6

Строительные работы в доме и во дворе то прекращались, то вновь

начинались.. Так будет продолжаться несколько лет. Но все же когда-то

должны были закончиться.

Новый дом получился аккуратным.. На каждом этаже две комнаты,

чулан и сени. Верхний этаж – радостный, светлый, высокий. На нем –

закрытое, легкое, небольшое крыльцо. Нижний этаж оказался темным и

низким: будто врос в землю. Туда надо было осторожно спускаться по

ступенькам...Окна – чуть выше земли, и любой прохожий мог заглянуть в

дом, хозяева же видели лишь его ноги и обувь. В летние жаркие дни этот

этаж становился спасательным местом: в его прохладных комнатах

дышалось легко. Родителям нравилось отдыхать здесь в душный

солнечный полдень.. Зимою внизу складывали ненужные летние вещи,

одежду и обувь. Поставили небольшую печь, но топили ее редко: «Зачем

без толку дрова тратить? И так пока обойдется»” Прабабушка, не

любившая беспорядка в доме, иногда спускалась в нижний этаж, чтобы

все проверить и пройтись веником по полу.

Прадед как опытный хозяин всегда помнил, что дом и двор

расположены в центре города, и потому старался все обустроить прочно и

красиво. Поставил крепкие, высокие ворота, через которые свободно могла

проехать подвода с возом сена. Перебрал и заново укрепил доски уличного

забора. По всей «округе» двора поставил прочные плетни, отгородившие

хозяйство казака от соседей: «Незачем заглядывать в чужие дома».

Большой двор прадед разделил на две части. Через год на переднем

поставил летнюю саманную кухню под железной крышей, рядом – темный

(т. е. без окна) деревянный сарай. Летом и осенью в нем хранились овощи,

43

а зимой – мясо и рыба. Недалеко от сарая – глубокий погреб с кирпичным

сводом, его прикрыли – от жарких солнечных лучей и осенних дождей –

легким навесом. Недалеко стоял баз – склад топлива (кизяки и дрова) и

возвышалась небольшая «будка» – беседка. В ней теплыми вечерами

можно было неторопливо пить чай и разговаривать с родственниками и

приятелями. Когда-нибудь здесь будут играть внуки, – думал немолодой

казак.

Во втором (заднем) дворе прадед устроил коровник (в хозяйстве – две

коровы), конюшню (с тремя лошадьми: две – рабочие, одна – строевая),

небольшой загон для телят. Там же базы с запасом корма и сена (большая

часть его хранилась под открытом небом ) , две телеги : одна обычная,

«повседневная» рабочая повозка, другая – с «дробинами» (т. е. с

решетками, лесенками по бокам ) для перевозки сена.

В прохладном месте, на специальных козлах бережно хранилась

старая будара. Через несколько лет недалеко нее поставят плуг, косилку,

грабли и бороны.

По просьбе своей Пелагеюшки (так иногда называл жену), прадед

построил в тихом месте курятник и отвел для птичьих «прогулок» часть

заднего двора: «Без кур и петуха дому нельзя быть ,» – говорила прабабка.

Старый казак гордился тем, что все свое «богатство» создал своими

руками и нелегким трудом, что умеет постоянно работать ради

спокойствия семьи. И сына воспитывал в любви к делу и дому. Семен

оказался редким среди казаков мастером: стал строить красивые и прочные

будары. Рыбаки знали, что сын Ивана не подведет, хорошо и в

назначенный день выполнит заказ . Отец поддерживал юношу, видя, как

добросовестно тот относится к работе и заботливо – к дому. И

беспокоился: приближалось время, когда сын, казак «полевого разряда»,

должен отправиться в полк. Прадед надеялся, что атаман и правление

войдут в его положение: сын теперь становился единственным кормильцем

в семье, его родители уже не молоды...Но разве можно было предсказать,

как повернется дело со службой? Просить атамана о льготе для сына? «Не

казачье это дело...Записали в полк? Что ж, служи... А не бегай по

хуторам».

«Положение о воинской службе» (1874 г.) требовало «обязательной

службы для каждого казака». Так что летом 1884-го Семен вместе с

земляками отправился в полк. В далекий, неизвестный, но заранее

«нелюбезный» Ташкент.

Родители остались одни. Жаловаться на ставшую тяжелой жизнь. не

хотели. Прадеду порой казалось, что он еще не совсем старик. Сила в

руках есть. Да и прабабка чувствовала себя здоровой: она, как и раньше,

весь день что-то делала дома, во дворе: «Грех жаловаться на судьбу.

Нечего Бога гневить».

44

7

К новой жизни вдалеке от Урала и Красного яра прадед привыкал

трудно и медленно... Пока занимался строительством, о прошлом

вспоминал редко. Теперь же, когда серьезных дел, кажется, стало меньше,

постоянно, с болью в сердце, думал о любимой реке и старых приятелях -

рыбаках, с которыми не раз и горевал, и радовался. Часто поглядывал на

будару, проверял, иногда смолил, заливал водой, опасаясь, как бы не

«повело сухостью».

Уставший от воспоминаний, прадед иногда отправлялся на Урал,

чтобы еще раз полюбоваться любимой рекой-кормилицей, посмотреть на

зауральную даль, поговорить со старыми соседями о жизни и делах.

Душой старый казак по-прежнему оставался здесь, на Красном яру, рядом

с Яиком Горынычем.Не прикипел сердцем к новому месту в городе. Казак

не считал переезд в центр ошибкой: все было сделано правильно, ради

будущего семьи. Но многое в Форштадте оставалось ему чужим Рядом

жили, в основном, бойкие торговцы – лавочники и спокойные казаки –

бахчевники. Они не интересовали «истинного» уральца-рыбака. Жить и

работать уверенно, с любовью к делу , как раньше, не получалось.

Прадед внешне еще не казался стариком , но без поддержки сына в

любом деле ему уже было трудно: быстро уставал и тяжело дышал, даже

выполняя простую работу. На багренье поехал, но лишь для того, чтобы

посмотреть на веселых баграчеев, порадоваться их удаче и вспомнить свое

радостное прошлое. С весенней плавней пришлось расстаться: непривычно

одному, без помощника, управлять бударой и следить за сетями...Но летом

все же отправился в луга, на сенокос: « Надо обязательно запасти корм для

лошадей и коров». Изредка, ради денег, ездил за купеческими товарами в

Самару и Бузулук.

Новый дом и благополучное хозяйство уже не так радовали казака,

как раньше, в первые годы. «Наступив сапогом на любимую мозоль», как

он изъяснялся, на казачью душу и гордость, отправился к атаману

войскового отдела с просьбой: «Нам, родителям-старикам, плохо живется

без помощника – сына...Без Семена совсем пропадаем. Нельзя ли сделать

ему послабление, службу в полку немножко уменьшить?»

В ответ услышал обещание все узнать и через две-три недели

сообщить о решении наказного атамана Н. Шипова.

Просьбу казака-отца, как ни странно, удовлетворили: Семен,

прослуживший в полку около полутора лет, возвратился домой.

Похудевший, почерневший, он смотрел на людей внимательно,

насмешливо и даже неприветливо жестко, как будто догадываясь об их

тайных мыслях и желаниях.. О службе в чужом и далеком Ташкенте сын

45

рассказывал мало и неохотно: “Что говорить?. .Летом духота и жара, зимой

– непонятно что и как. Местных почти не видел. Ходить в город не хотел.

Жили в крепости».

....Через два-три месяца после возвращения Семена домой отец

заговорил о его женитьбе: « Ты отбыл в полку свое...Теперь пора семью

заводить, а нам на внуков посмотреть...Дому нужна молодая, здоровая

хозяйка. Мать уже не справляется с делами. Да и мне тяжело с извозом и

сенокосом. Даже забыл, когда по-настоящему ездил на багренье и плавни.

Так что бери дела в свои руки». Сын возразил: он же не может быть

хозяином, отец – не беспомощный старик. Но, наверное, еще до его

приезда родители решили, как будут дальше жить и какую работу

исполнять.

Семен не спешил жениться. Решил сначала более серьезно, чем

раньше, посмотреть на городскую жизнь, самостоятельно съездить в степь

и луга, побывать в российских городах: «.Нельзя смотреть на жизнь и

людей всегда прикрытыми глазами».

Через год встретил красивую, веселую, жизнерадостную, строгую

девушку-казачку Александру (Шуру, Шурочку). Она пришлась Семену по

душе и сердцу. И он, видимо, понравился уралке своим спокойным,

рассудительным и деловым характером. Да и лицом, и статью ангел-

хранитель казака не обидел.

Родители благословили молодых небольшой семейной иконой

старинного письма. В церковь не ходили. Известный в городе старец,

хорошо знающий законы и правила «истинной веры», выполнил все

нужное. На свадьбу Иван пригласил (как положено) родственников и

старых приятелей с Красного яра, молодожены – друзей и подруг. Свадьба

прошла, как положено: шумно, весело, с песнями и воспоминаниями.

Семейная жизнь сына начиналась, как у многих, привычно, с хорошо

известных дел и забот. Молодым отдали верхний этаж. Родители старались

не мешать им. Лишь иногда давали разумные (как они полагали) советы и

рассказывали о своих желаниях и планах, которые они не сумели

выполнить: «Младшим – урок.».”

Мечта родителей исполнилась: они держали в своих руках внука.

Внешне он походил на деда: темные глаза и волосы, строгий взгляд,

тонкие губы и ямочки на пухлых щеках. Старики не скрывали своей

радости: появился наследник, продолжатель фамилии. По их желанию,

внука назвали Поликарпом (Пиля – для родных и близких).

Глядя на младенца, лежащего в люльке, дед думал о будущем, когда

он вместе с внуком поплывет на бударе по Уралу, поедет в луга косить

траву и собирать ежевику и терн ( местное – «торн»), в степь – смотреть на

птиц и выливать сусликов. Он обязательно познакомит малыша с

казачьими песнями, военными правилами и законами местной жизни.

46

Но не дождался дед того счастливого времени, о котором мечтал:

через полгода после рождения внука он неожиданно скончался. Заснул

ночью и не проснулся. Он не знал, что родились внучка Елена (Еля) и

целый «отряд» внуков: Иван, Илларион (Ларя), Степан, Александр и

Василий.

В Уральске появилась еще одна большая казачья семья, живущая

настоящим., думающая и заботящаяся о будущем. Подрастали работники,

способные постоянно трудиться и спокойно жить, не испытывая душевных

тревог и не зная унизительной бедности.

8

После смерти отца Семен стал хозяином в доме. Мать как-то тихо,

незаметно отошла от семейных забот. Но ни одного серьезного решения

сын не принимал без ее одобрения и согласия: мать, по-прежнему, была

«главой домашнего совета», хорошо знающим сложные повороты жизни.

Голос невестки (снохи) в первые месяцы замужества звучал робко и

неуверенно, но через два-три года заметно изменился. Окреп. Свекровь,

женщина опытная, знающая секреты семейной жизни, уставшая от

бесконечных дел, видела, что невестке хочется быть настоящей, т. е.

единственной хозяйкой в доме, и спокойно уступила ей это главное место.

Бабушка вместе с внучкой и старшими внуками жила в нижнем этаже

дома. Она теперь редко выходила во двор: не хватало сил подниматься по

крутым ступеням да и говорить о «суетном» уже не хотелось: « Чем могу

помочь сыну? Только советом...А нужен ли он доброму казаку?.. Не

следует обижать Семушку».

Сын, с уважением и любовью относившийся к матери, не раз говорил

жене: «Спрашивай, что надо... Не забывай бельишко постирать да еду, чай

и воду приносить».

Старая женщина постоянно находилась в своем маленьком, замкнутом

мире: учила внуков уму-разуму, молитвам и «старинной» грамоте.

Рассказывала сказки и предания, иногда, по просьбе малышей («ввели во

грех»), вполголоса напевала знакомые с детства песни («Прослужил казак

три года», «Урал наш быстротечный...», «На краю Руси обширной» и др.):

она никогда не забывала, что ее ребятишки обязательно станут добрыми

казаками... Но, пожалуй, большее, постоянное внимание бабушка уделяла

внучке: «Вырастит хорошая помощница матери».

Старая уралка чувствовала, как убывают силы, как трудно дышать и

ходить. Она спокойно ждала тот день, когда встретит мужа, своего

единственного, вместе с которым – в любви и согласии – прожила многие

годы.

....Сын похоронил мать на новом кладбище рядом с отцом.

47

Став самостоятельным хозяином, мой будущий дед Семен быстро

понял, что жить «по – старинному» нельзя. В отличие от своего отца, он не

испытывал восторженной любви к Уралу и преданности традиционным

«речным ловам». Конечно, казак постоянно бывал на плавнях и багренье,

но редко возвращался домой с «большой» рыбой или с «хорошими»

деньгами. Обычно получалось, как в песне: «Багренье ты мое –

коровоженье одно». Во дворе, в укромном, закрытом от дождя и солнца

месте по-прежнему хранились старая будара и рыболовные снасти, в

сундуке – традиционные одежда и обувь. Но Семен видел, что старый

промысел на Урале становится бедным и «несерьезным», что его большая

семья не сможет прожить на прибыль от багренья и плавней.

Самолюбивый дед, характером похожий на своего отца, не мог

допустить, чтобы его дети жили бедно («хуже других»), а жена боялась

завтрашнего дня. Казак обязан был сделать так, чтобы все в доме

чувствовали себя уверенно и жили обеспеченно и спокойно. Нужно было

искать другое занятие, кроме сенокоса и рыболовства. Дед понимал, что

разводить скот в степи или заниматься торговлей в городе он не сможет:

чтобы начать что-то серьезное, надо иметь большие деньги, которых у него

никогда не было и не будет. Следовало искать другое, нужное семье

прибыльное дело.

9

Уральских казаков XIX века можно было разделить (условно) на

несколько основных трудовых групп: на рыбаков, скотоводов,

земледельцев и др.. Первые жили рядом с Уралом или морем, хорошо

знали соседние озера и реки. Рыболовство для них было главной и

любимой профессией. и единственным источником материального

благополучия. Вторые владели косяками лошадей, стадами рогатого скота

и овец. Нищие степняки-пастухи постоянно, днем и ночью, сопровождали

и охраняли их, получая за свою работу небольшие деньги и продукты.

Казаки Илецкого отдела успешно занимались сельским хозяйством,

выращивали зерновые (пшеница, рожь и др.). В отдельные годы они

получали такой богатый урожай, что зерном не только обеспечивали

население Уральской области, но и продавали его в Россию и Европу. В

сложном положении оказались городские казаки . Их нельзя было назвать

ни рыбаками, ни скотоводами, ни земледельцами. Лишь некоторые

занимались торговлей. Но «истинные» уральцы не любили это дело и

рассматривали его как низкое и «мужицкое».

Мой дед не сразу нашел для себя настоящее место в жизни. После

смерти родителей он занимался многим: был рыбаком (на Камыш-

Самарских озерах, Каспийском море и пр.); трудился в лугах и степи (в его

распоряжении – косилка и грабли); ездил в Самару и Бузулук за товарами

48

для местных купцов. Работая постоянно, без роздыха, дед, однако, не мог

сказать, что у него появились «серьезные» деньги, необходимые семье и

хозяйству.

Жизнь заставила казака изменить давним семейным правилам: внук и

сын рыбака превратился в бахчевника. Конечно, не сразу: пройдет лет

пять-шесть, прежде чем дед разгадает секреты своего нового «хитрого

занятия»: поиски, оценка и разбивка земельного участка, время посева,

отбор семян, сортов арбузов и дынь, уход за растениями (прополка, полив)

и пр. Познакомился дед с плугом и бороной, когда-то купленными его

отцом после успешной весенней плавни...Зачем? – не мог объяснить даже

себе. Но его сыну они пригодились для работы.

Как любой казак, дед имел право весной распахать своим плугом 20

десятин земли. Он познакомился с разными районами войсковой

территории, научился находить удобные, богатые черноземом небольшие

участки – рядом с речкой или озером. И обязательно не слишком далеко от

города: придется часто ездить домой.

Привычная, спокойная жизнь семьи стремительно менялась. С

весенней плавней пришлось расстаться.Стояли прохладные дни, но дед

вместе со старшими сыновьями уже выезжал из города, оставляя дома

жену с младшими (теплым летом в поле будет жить вся семья). На краю

выбранного участка поставил небольшой домик («лачужку») из плетней,

построил загоны для коровы и птицы (приведет и привезет позднее) и

небольшую «конюшню» для лошадей. Закончив «неглавные» работы,

молодой бахчевник приступил к основному делу – к работе на земле.

Неделю казак трудился, не жалея ни себя, ни старших сынов: сначала

пахали, затем боронили только что “поднятый” участок . Несколько дней

терпеливо ждали, когда свежая пашня прогреется: известно, что

брошенные в холод семена не взойдут. Дальше – тяжелая, однообразная

работа. Каждый день с утра до вечера. Так жили все лето. Бабушка жалела

старших своих детей (она приезжала с младшими, когда уже стояла теплая

погода), но дед объяснял им: «Легко ничего не дается. Хочешь есть калачи,

– не лежи на печи».

Иногда он уезжал на один-два дня в город: «Кое-что надо посмотреть

и проверить.. Не побывали ли в доме лихие ребятишки». Во время

сенокоса оставлял семью и бахчу (для казаков – «бахчи», но никак не

«бахча») и на полторы-две недели отправлялся в луга: «Надо заранее

припасти сено для скота на зиму». Когда старшие сыновья подросли, дед

стал брать их с собой как помощников. Для них там всегда находилась

работа. В первые годы легкая: наловить рыбы в соседнем озере, принести

воды, приготовить обед, набрать ежевики и терна. Дед рассматривал такие

дела как детские забавы. Нужная дому работа была совсем

другой:собирать граблями скошенную траву в валки, подвозить волокушей

49

сено к «большому месту», присматриваться к работе старших, когда они

вершат круглые стога и длинные скирды, водить лошадей на водопой и

пр. Дед, по существу, давал своим детям, – как бы сказали теперь – «уроки

практической педагогики», объяснял: «...почем казачье лихо». Закончив

работу в лугах, юные работники возвращался на бахчу. И вновь

бесконечное, неинтересное дело. Несколько легче и веселее было в

воскресенье и праздничные дни, когда дед разрешал старшим сыновьям

заниматься своими делами. Они уходили подальше от бахчи. Искали

птичьи гнезда, ловили рыбу на озере, «выливали» сусликов из нор и пр. Но

привычные, знакомые забавы и игры уже не приносили ребятам настоящей

радости.

За младшими братьями присматривала их сестра Еля. Мальчишки

постоянно старались убежать в поле, что-то там находили, тащили в рот и

старались проглотить. Бабушка каждый день занималась прополкой

участка, ухаживала за коровами и курами. В первый год «бахчевной»

жизни она не знала, как в поле можно хранить молоко. Отдавала соседке:

та скупала у многих хозяек и пропускала его через сепаратор (на

следующее лето дед купил жене такой же аппарат).

В постоянных трудах и нелегких заботах как-то незаметно быстро

проходило лето. Домой возвращались, когда наступали первые легкие

морозы или уже летали «белые мухи»...

10

Характер деда – не мягкий. Порою жесткий, требовательный к детям.

Постоянно занятый работой, казак (как и его покойный отец) не знал, что

такое отдых. Часто повторял в присутствии мальчишек: « Хозяйство вести

– не подолом трясти» и «Нигде легкого нет – чай пьешь, и то сопреваешь».

Честолюбивый,

как

большинство

уральцев,

вспыльчивый

и

прямолинейный в спорах с земляками, холодный в общении

иногородними, – таким он запомнился своим сыновьям.

Дед (как его отец в свое время) всегда настаивал на том, чтобы дети

вовремя выполняли все его требования: «Слово старшего в сердце храни»

Мальчишки подрастали, и более серьезными становились «приказы».

Обязательные не только для старших, но и для младших детей. Дочь

интересовала отца меньше: ею занималась мать .

На плечах подростков – забота о домашней живности, особенно о

лошадях. Ребята быстро научились управлять рабочими, которых быстро и

умело запрягали в подводу, и строевым «конем под седлом»: своевременно

кормили и поили, летом обязательно купали на Чагане, поддерживали

чистоту и порядок в конюшне и базах.

50

Как уже говорилось, в «системе воспитания» детей, сложившейся в

семье, главное место занимала повседневная работа и обязательное

выполнение обещанного: «...если сказал – да, значит, должен сделать...» и

«станешь лениться, – будешь с сумой волочиться..».

Основы

казачьей

«мудрости»

познавались

и

усваивались

мальчишками в различных делах («в будущем пригодится») как в

хозяйстве, так и – позже – в полку. Дед часто напоминал им, что казаки

народ «самостоятельный», особенный. Учеба детей его не волновала, и ей

почти не уделялось внимания.

Но все же мальчишки три месяца ходили в «школу» известного в

городе старца Феодосия, две зимы бегали в войсковое училище. На этом их

школьные дела закончились: «Казаку грамота, конечно, не помеха, но и не

поддержка». Настоящая жизнь, – по мнению деда, – не чтение книг, а

нужное дому и семье конкретное дело. С его словами ребята охотно

соглашались. Лишь третий брат Илларион (Ларя) с радостью ходил в

училище: он мечтал «сидеть в конторе» и заниматься «чистым делом».

Старший сын Поликарп (Пиля) увлеченно и добросовестно ухаживал

за лошадьми – дома, на войсковом ипподроме, в конюшнях местных

богачей. Казаки охотно знакомили его с секретами лихой джигитовки. В

1905-м году Пиля попал на летние сборы в районе Камыш-Самарских озер.

Там юноша сблизился с казахами-пастухами, сторожившими конские

косяки известных богачей Овчинниковых, познакомился с жизнью и

обычаями степняков, стал понимать их язык. Домой возвратился

влюбленным в военную службу, с желанием обязательно побывать в

настоящем казачьем полку – в России.

Пиле, кажется, становилось скучно и неуютно не только в

родительском доме, но и в городе. Молодой казак мечтал о военной

карьере. Свое желание позже он выполнил, но не совсем так, как хотелось:

побывал в разных краях большой империи, но высоких чинов не заслужил.

По мнению его сослуживцев-офицеров из дворян, Поликарпу «не хватало

воспитания, грамотности и знаний».

У второго старшего сына – характер моего деда: Иван –

добросовестный, умелый работник. Он охотно выполнял все нужное дому

и хозяйству: ставил новые плетни на заднем дворе, ухаживал за скотом,

косил траву в лугах и степи, проверял багры, пешни и одежду накануне

багренья, заботился о дровах и кизяках и пр. Дед заметил в своем сыне и

такое, что нельзя было сразу оценить и рассмотреть : Иван «чувствовал»

землю, любил работать на ней и в будущем обещал стать добросовестным

и рассудительным хозяином как в бахчевых, так и в домашних, семейных

делах.

На Ивана внешне походил Степан. Но только внешне. Моложе на три

года, он тянулся за ним. Тихий, простоватый, робкий (как казалось),

51

добросовестно выполнявший порученное ему дело, Степан не любил

шумных мальчишеских игр. И было понятно, почему организатором

уличных ребячьих забав часто оказывался активный Иван, а не его

смирный брат. Товарищи ценили старшего за его твердый характер,

смелость и решительность в спорах и драках с «ямскими» и «чаганскими»,

приходившими в чужой район «без приглашения», и с иногородними,

которых не хотели видеть среди «своих». Невысокий, коренастый,

широкоплечий подросток с сильными руками, привыкшими к работе, мой

будущий отец, кажется, ничем не выделялся среди товарищей, но во время

драки (обычно «до первой крови») он становился настоящим бойцом:

подвижным, находчивым, неуступчивым и злым. Иногда, во время

дружеских споров, приветливый Иван мог неожиданно измениться, стать

«другим» – беспричинно вспыльчивым, грубым и упрямым. В такие

минуты ребята старались не разговаривать с ним. Но знали, что их

приятель скоро обязательно утихомирится.

В моем будущем отце рано проявились способности умного, с

хитринкой руководителя небольшого коллектива. Позже, в советское

время он будет создавать временные (только на лето) бригады и артели.

Для всех, кто работал с ним, Иван был деловым и компанейским

человеком, умевшим спорить и договариваться даже с незнакомыми

людьми, когда речь шла о серьезных и нужных делах.. Он прекрасно знал,

сколько стоит та или иная работа, в какое время следует вести переговоры

с хозяином, чтобы они были успешными. Иван был деловым,

рассудительным человеком, старающимся не поддаваться влиянию

«нежных» чувств во время переговоров о сроках выполнения и цене

будущего дела, поскольку отвечал не только за себя, но и за своих

товарищей, и ему были совсем не безразличн их мнение сейчас и

совместная работа в будущем.... Но это умение создавать артель и бригаду

придет к отцу не сразу.

Сыновья незаметно выросли.... Время «баловства» (как будто оно

когда-то было ?) закончилось. По мнению их отца, каждый обязан

заниматься таким делом, которое позволило бы ему спокойно жить и

содержать будущую семью.

С Поликарпом было понятно: он – «отрезанный ломоть», его

«понесло по свету», и вряд ли он скоро остановится и вернется домой. Да и

если появится, то неизвестно когда и зачем.Увидят ли родители своего

беспокойного сына, неизвестно.

Иван побывал на учебных сборах, «отбыл» положенный срок во

внутренних войсках и возвратился домой. К радости родителей, он первый

среди братьев стал постоянно работать в войсковой мастерской, где быстро

освоил нужную казакам профессию шорника. Без его «продукта» (узда,

подпруга, шлея и пр.) ни одна сотня не выступала в поход: уральцы хотели

52

иметь надежное и красивое снаряжение: «Ведь на плохую сбрую – и

плохой выезд».

Незаметно подходило время, когда нужно было готовить к службе

Иллариона со Степаном. Единственная дочь выросла без отцовских забот и

ласки. Она – уже не молоденькая девочка. Давно надо было приготовить

приданое для будущей невесты. Да все недосуг. «Так еще и останется дочь

в девках», – иногда беспокойно думал отец.

Временами жилось нелегко. Особенно тяжело – в засуху, за несколько

лет до большой войны: сначала – невыносимая жара, сухие ветры,

бескормица, смерть лошади, неурожай; потом – неожиданная, страшная

болезнь (холера) во всем Войске. На улицах города – толпы голодных,

больных. Каждое утро санитары увозили десятки трупов в морг.

Нашей семье повезло: все остались живы.. Хозяйка дома, надеясь на

милость Божию, молилась о спасении детей и мужа от голодной смерти и

неизвестной болезни («заразы»). Дед, как многие уральцы, больше верил в

себя, в свои рабочие руки и умение договариваться с разными людьми.

Несколько раз ездил в илецкие станицы и хутора. Хитростью (или

просьбами?) «нашел» и привез домой два мешка муки и зерна. Правда,

пришлось отдать и продать кое-что из хозяйства. Но не жалел: в семье

никто не болел холерой и не умер от голода.

Через два-три года страшные времена забылись. И дела в доме,

кажется, вновь наладились. Зимой дед с сыновьями побывал на багренье,

весной отправились на плавню. Довольные, радостные, возвратились

домой с хорошей «прибылью».

Но жизнь, как известно, – не только веселый казачий праздник на

Урале. В ней постоянно происходит что-то новое, порою непонятное и

печальное. Незаметно в большой семье создалось странное положение:

двухэтажный дом, раньше казавшийся просторным, вдруг превратился в

тесный для взрослых и детей. Каждому хотелось иметь свой отдельный

уголок – комнату и заниматься не только общими, семейными, но и

своими, личными делами. Сыновья порою выражали недовольство

сложной жизнью и заговорили о свободе. Но дед не спешил отпускать «на

волю» ни дочь, ни сыновей. Он давно привык к тому, что дети всегда

рядом с ним и готовы выполнять все его просьбы-приказы. Возможно, в

нем говорило ревнивое чувство главы традиционной казачьей семьи? Или

дед опасался, что сыновья не справятся с жизненными трудностями? Или

испытывал чувство страха при мысли о приближающейся старости и

горьком одиночестве?

12

Большая война отодвинула в сторону возникшие семейные

«недоразумения» и осложнила исполнение многих хозяйственных дел.

53

Теперь нужно было думать и заботиться не только о них, но и о многом

другом, жить и работать иначе, чем в мирные годы.

Церковь провела большие службы и торжественные шествия, власти –

военные парады на центральной улице. Газеты быстро опубликовали

патриотические статьи, обещавшие скорую победу над «вероломной»

Германией. Атаман С. Хабалов объявил мобилизацию казаков. Недавно

вернувшийся домой Поликарп оказался в полку, который после

формирования отправили в сторону Москвы. Казаков, наверное, ждал

фронт.

Иван, занятый в войсковой мастерской, т.е. как человек, работающий

на войну, был освобожден от службы в армии. В 1915–16 - м он несколько

раз выезжал на фронт, в Казань и Киев: отвозил в уральские полки готовую

продукцию. Иногда встречался со знакомыми земляками и тогда привозил

на родину письма и приветы казаков родным.

Степан и Илларион вместе с несколькими сотнями казаков попали в

запасной полк, расположенный в городе. «Видимо, для порядка. Война...

Мало ли что может случиться и здесь,» – говорил дед.

Он, кажется, знал все, что должен знать родитель о своих детях.

Внимательно наблюдал за старшими: его давно беспокоила их холостяцкая

жизнь, надеялся, что кто-то заговорит о женитьбе. Понимал, что военное

время – не самое удачное для такого «дела», но все же кто-то женится и

выходит замуж и сейчас. Возмущался: «Ну, ладно Поликарп. Он еще не

перебесился. А другие чего тянут? Пора. свою семью заводить...». Имелся

в виду, прежде всего, второй старший сын.

Дед, конечно, не умел колдовать и предсказывать, но получилось как

раз так, как он говорил. Иван неожиданно увлекся небольшой кареглазой,

краснощекой девушкой, спокойной и трудолюбивой кружевницей –

золотошвейкой. Все случилось (для него) совсем непонятно и странно –

еще до войны. Молодой казак зашел к своему товарищу по мастерской

Григорию Русакову, жившему недалеко от Красного яра. В отличие от

своего деда, внук не любил этот «дикий» район. Однажды ему, подростку,

случайно попавшему на Чекменную улицу, пришлось отбиваться от

местных: тем не понравился «форштадтский чужак». Но старый конфликт

уже давно забылся. Теперь прежние забияки – серьезные люди. И им уже

не до уличных скандалов и драк.

В доме приятеля Иван познакомился с его сестрой, тихой, скромной

Катей. И теперь его постоянно тянуло на дальнюю улицу, в тот дом, где

жила девушка. Приятелю свой приход молодой казак объяснял просто:

«Надо поговорить о работе».

Но мастерская и работа его совсем не интересовали...Иван хотел

видеть Катю. Смотреть, как она неторопливо расшивает золотой

канителью (нитью) дорогую ткань. Разговаривать с девушкой было трудно:

54

«Разве что скажешь о душевном?». Обычно говорил совсем ненужное –

про мастерскую, дом и братьев. Видел, что Катя встречала приятеля брата

всегда приветливо, с радостной улыбкой.

Весной 1915-го года Иван сказал родителям, что он познакомился с

молодой казачкой, иногда встречается с ней. Девушка понравилась ему, и

он, кажется, пришелся ей по сердцу.. Сын признался, что хочет жениться

на Кате. Родители выслушали его, не скрывая тревоги и радости. Кажется,

что-то беспокоило их, особенно главу дома.. Он как будто забыл ранее

сказанное и теперь говорил по - другому: «Все как-то не вовремя... Война

идет, а тут женитьба. Скоро на бахчи ехать. Работы много». И стал

неторопливо, подробно расспрашивать сына о семье и родителях, о

хозяйстве и доме девушки:.» Говоришь, казачка? Не приезжая?». Рассказ

Ивана успокоил отца. Согласие своих родителей будущий жених получил.

Впереди – сватовство.

В дом вблизи Красного яра отправились опытные, знающие правила

«тонкого дела» сваты.. Они принесли неутешительный ответ: отец Кати

Калистрат решил не отдавать дочь нашему «доброму молодцу». Причина

житейски простая: «Большая семья. Одни мужики. Дел будет невпроворот.

Все лето жить и работать в степи, бахчи полоть и караулить. Лучше в этот

дом не ходить.»

Охотник и рыбак, отец девушки несколько насмешливо смотрел на

местных бахчевников: «Какие это казаки?.. Один срам... Да они леща от

судака не различают... Щуку и сома с удовольствием едят... И грибами

заедают».

Иван оказался настойчивым женихом. По его просьбе, родители

трижды посылали сватов. И добился все-таки согласия будущего тестя. Да

и Кате нравился жених: спокойный (еще не знала, каким взрывным он

бывает), приветливый, деловой, заботливый.

Летом 1915-го сыграли свадьбу. Время, действительно, не самое

подходящее для семейного торжества. Поэтому начало семейной жизни

25-летнего сына родители отметили скромно, без особого шума. Но все же,

как положено, гости кричали традиционное «Горько ! Горько !, кто-то

попытался запеть «На краю Руси обширной...», но его никто не поддержал.

Стыдно было весело петь и откровенно радоваться, когда рядом уже

слышались причитания и вопли жен, потерявших на войне своих мужей, и

громкий плач детей, не понимавших, почему рыдают их мамы.

На сохранившемся старом фотоснимке (сделанном в местной студии

А. Сиво), запечатлена молодая, счастливая пара в праздничных нарядах:

мой будущий отец – в строгом черном костюме, мама – в традиционном

казачьем сарафане, украшенном золотым шитьем и поясом с пышной

бахромой, на ее плечах – роскошный цветной платок. Красивые,

счастливые молодые супруги, спокойно смотрящие в объектив

55

фотоаппарата, уверенные в своем светлом будущем. Еще не знающие,

каким беспокойным оно окажется.

В доме на Сызранской появилась первая сноха (невестка). Свекровь и

свекор встретили ее тепло. Молодым отвели светлую комнату на верхнем

этаже Младших братьев отправили вниз. Они обиделись на нежелательный

переезд, пытались «бунтовать», но Иван быстро их успокоил.

13

1915-й год был одним из последних (если не самым последним)

относительно спокойных (больше внешне спокойных) для семьи моего

деда. Нельзя, конечно, так говорить, когда старший сын на войне, а два

других – в запасном полку и каждый день готовились к отправке на фронт.

И все же тот год в родительском доме считался и «добрым», и сытым.

Ведь позже жизнь «закрутилась совсем иначе». Точнее – «покатилась под

откос». С каждым месяцем она становилась все более трудной и

непонятной, даже каким будет завтрашний день нельзя было предугадать.

Местная газета постоянно печатала списки погибших на фронте

казаков. Их количество постоянно увеличивалось. На улицах города

появились женщины в черном. В хуторах и станицах остались лишь

юноши, не достигшие служебного возраста, да отставные старики.

Молодых казаков сразу. же после призыва отправляли в полки.

1916-й заставил вспомнить голодные годы. В Уральске заговорили о

мучном кризисе. Его искусственно создали зажиточные илецкие казаки и

городские торговцы, хранившие в своих амбарах тысячи пудов зерна, но не

спешившие продавать его по старой цене.

Хозяйственное правление вынуждено было принять специальное

решение, ограничивавшее «таксы на предметы продовольствия», и ввело

карточки (талоны) на продажу хлеба. Но действия войскового руководства

не улучшили положение рядовых казаков и городских рабочих, ставших

первыми (и основными) жертвами наступившего кризиса. Улицы города

вновь, как накануне войны, заполнили толпы нищих и больных. Не только

«чужих» (беженцев из западных губерний), но и своих – жителей южных

хуторов и станиц. Некогда сытая и спокойная жизнь в Войске быстро

менялась. И не в лучшую сторону.

Возникли трудности и в нашем доме. Но дед надеялся на помощь

младших детей. Решил «серьезно приучить» их к нелегкой, «бахчевой»

работе и «новой» жизни. Привыкший постоянно трудиться, он не видел

ничего страшного в том, что 14-летний Александр станет заниматься

нужным и полезным делом. Да и Василию «хватит баклуши бить, ...уже не

маленький». Но десятилетний сын думал иначе: он хотел учиться и просил

родителей отдать его в войсковое училище. Отец не понимал его желания:

56

«Зачем тебе еще учиться?. Ведь умеешь читать-писать...Что еще надо?

Работать следует».

Помощь младших детей была явно недостаточной, чтобы удержать

прежнюю, обеспеченную жизнь: мальчишки могли выполнять (обычно

дома) лишь мелкие поручения родителей. Какая польза от неопытных, не

знающих ни одного серьезного дела детей в лугах или в степи? Конечно,

никакой. Они часто лишь «портили нужное», и тогда отцу приходилось все

исправлять.

Моя бабушка вместе с дочерью и снохой с ранней весны до поздней

осени, как и раньше, жили и работали на бахче. Лишь иногда к ним

приезжал Иван: строгий начальник мастерской подъесаул Павел Корин

неохотно отпускал «на волю» своих мобилизованных работников.

Дед все лето занимался извозом и редко бывал в лугах (на сенокосе) и

на бахче: Обычно он привозил женщинам хлеб, проверял участок и сразу

возвращался в город. Старался избавить семью от повседневных забот и

тревог. Не раз ездил в северные станицы и хутора «ради нужного

занятия». В прошлом году опытный уралец еще мог договориться со

старыми приятелями и привезти домой овес и пшеницу, муку и мясо. Но

жизнь с каждым месяцем становилась все труднее, и теперь илецкие казаки

отказывались продавать продукты, хотя дед предлагал им хорошие

«живые» деньги. Приходилось ездить за Урал и там вести долгие

разговоры с аксакалами, чтобы получить (купить или обменять)

необходимые семье продукты.

И в собственном доме жизнь незаметно становилась непривычной.

Для будущего деда – малопонятной. Иван в свободное от службы в

мастерской время по-прежнему аккуратно выполнял хозяйственные дела и

просьбы отца, но было заметно, что его больше заботит не столько родной

дом, сколько будущее своей семьи и собственная судьба. Сын надеялся

через год-два стать самостоятельным хозяином: «Не мальчик, чтоб

выслушивать советы да бегать на посылках. Пора заняться собственным

делом». Новые мысли и желания тревожили казака и невольно отдаляли

его от отца. Но открыто заявить о них и нарушить традиции старой

«истинной веры» и привычные семейные правила Иван еще не решался.

Степан и Илларион, служившие в запасном полку, лишь иногда

забегали в дом. Помочь отцу они не могли. И получилось так, что он один,

без поддержки детей тащил воз повседневных дел и семейных забот. Так

понимался и исполнялся долг главы дома. Но иначе не могло быть,

особенно в наступившее трудное, невеселое время.

14

57

Жизнь уже по-настоящему серьезно пугала. С каждым месяцем

становилась «совсем запутанной» (как говорил отец). Уральцы беспокойно

вслушивались в новости, доносившиеся из Петрограда и с фронтов. Все

устали от войны, от постоянной тревоги за родных и близких, от растущей

неурядицы в Войске. Раненым землякам, приезжавшим домой на одну-две

недели, даже Горынычи задавали одни и те же вопросы, на которые никто

не знал ответов: «Скоро ли кончится война? О чем думают наверху?

Неужто сначала всех перебьют, а лишь потом наступит замирение?».

Рядовые казаки плохо разбирались в политике, газетных статьях и

партийных

обещаниях.

Жили,

руководствуясь

традиционными

войсковыми правилами и российскими законами. Честно служили Царю и

Отечеству. И поэтому не сразу поверили в отречение Николая Второго,

хотя местные «Ведомости» 5-го марта опубликовали царский манифест, в

котором говорилось: «… признали Мы за благо отречься от Престола

Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть».

Местная интеллигенция шумно и восторженно приветствовала

Февральскую революцию. Весной и летом в центре города прошли десятки

демонстраций и митингов. Мальчишки, особенно часто Василий, убегали

на Большую улицу и с любопытством разглядывали кричащие толпы

незнакомых людей.. Над ними реяли веселые красные флаги и большие

полотнища (их называли «плакаты») с красиво написанными непонятными

словами. Казаков среди демонстрантов ребята видели редко: «...Это все,

наверное, чужие. Они приехали к нам из России, чтобы дома не работать...,

– объяснял младший Саше. – Давай и мы пойдем с ними и станем

кричать.». Но более опытный и спокойный брат не поддержал его:

«Попробуй... Покричи. Достанется сразу. Не обрадуешься.».

Газеты писали о «торжестве свободы и демократии», о «новой»

России и ее «светлом будущем». Но рабочие не поняли и не приняли идею

обещанного «царства любви и справедливости» и объявили забастовку.

Рядовые казаки (и мой дед ) в эти шумное, “безалаберное” время жили

своими заботами и делами. «Передовым деятелям» они казались

политически вредными, ничтожными и эгоистичными людьми. Но мелочи

быта и повседневная работа порою требовали не менее сложных решений

и быстрых усилий, от которых могла зависеть жизнь в каждом доме. Ведь

и в «эпоху революционной бури» кто-о должен пахать и сеять, выращивать

хлеб и косить траву, кормить скот и ловить рыбу, воспитывать детей и

заботиться о стариках. И постоянно думать о том, как прожить в эти

непонятные дни и месяцы.

Поздней осенью 1917-го года с фронта стали возвращаться казаки.

Уставшие от войны, озлобленные, не верящие ни одному слову

митинговых ораторов, они надеялись на мир и согласие в Войске, мечтали

о встрече с любимыми и счастье в родных семьях. Обиженные холодной

58

встречей Горынычей («вы – не казаки, вы – предатели...») и равнодушием

местных властей фронтовики повели себя вызывающе скандально (драки,

стрельба, мародерство, погромы и пр.). Хозяйственное правление,

потерявшее авторитет среди казаков, с большим трудом смогло успокоить

недовольных земляков и восстановить порядок в городе.

Менялась жизнь и в нашем доме. Из запасного полка возвратились

Илларион и Степан. Поликарп где-то задержался и объявился в семье лишь

перед Рождеством 18-го года. Братья отвыкли друг от друга и от дома: они

стали полностью самостоятельными во взглядах на жизнь и в делах. Война

не лучшим образом повлияла на них. Особенно на старшего. Для отца

Поликарп, как и раньше, «давно отрезанный ломоть», не помощник: он и

сейчас как будто не жил дома: каждый день ходил на скандальные

собрания фронтовиков, возвращался мрачным, молчаливым, ничего не

рассказывал, думал о чем-то своем. Неожиданно для братьев стал

интересоваться политикой, даже иногда старался объяснять им

«нынешнюю непростую жизнь», но они слушали слова старшего

равнодушно: Ивана и Степана заботило совсем другое – свое личное,

домашнее.

Поликарп, в отличие от них, болезненно воспринимал рассказы о

скандальных событиях в городе и голоде в южных станицах. Иногда

вспоминал увиденное в далекой, холодной и неприветливой России.

Кажется, теперь он стал понимать причины яростного недовольства старой

жизнью, охватившего души солдат, рабочих и мужиков. Но, понимая,

оставался безразличным к их «злым» чувствам: российский мир оставался

для него не только чужим, но и враждебным.

Через два -три месяца пребывания в родном городе Поликарп сделал

свой окончательный выбор. Он, как большинство уральцев, не принял

Октябрьскую революцию: «... она не нужна Войску...» Казак не мог

спокойно смотреть на то, как иногородние захватывали власть в станицах,

ругали его земляков, требовали «какого -то равенства», делили общинную

землю. Решил (как тысячи уральцев), что следует с оружием в руках

защищать свою семью и землю, войсковые законы и традиции. Все другие

вопросы и их решения надо отложить на мирное будущее, когда родное

Войско вновь «подымется».

Думающий, казалось бы, только о «серьезном» и «политическом»,

старший сын. неожиданно для родителей заявил, что «надумал жениться».

Отец попытался удержать его от торопливого, легкомысленного шага: «Не

надо спешить. За тобой кто гонится?. Время нынче беспокойное, страшное.

Может, подождать?» Но разве может понять и принять разумный совет

нетерпеливый жених ? Итак, в родительском доме появилась вторая сноха

– тихая, задумчивая Елизавета (Лиза, Лизынька). Ивана (моего будущего

отца) в эти трудные для жизни месяцы беспокоили не революция с ее

59

шумными митингами и грозными речами незнакомых людей, не споры

среди фронтовиков и рабочих: он заботился о своей Катюше, жил в

ожидании своего первенца. Весной 1918-го года в доме раздался детский

крик: на свет появилась девочка, которую назвали Александрой (Шурой,

Шурочкой ) – в честь бабушки. Как оказалось, единственная в семье Ивана

девочка.

15

Судьба семьи моего деда , как многих других уральцев, оказалась

связанной с трагическими событиями в родном краю – гражданской

войной, разгромом Войска, победой революционного пролетариата,

массовым голодом и пр.

На широкой Туркестанской площади целый год митинговали рабочие

и солдаты местного гарнизона, выступавшие после переворота в

Петрограде с новыми, революционными требованиями и декларациями:

«Да здравствует Советская власть! Долой Хозяйственное правление! Земля

– крестьянам». В Уральске царила загадочная политическая «круговерть»:

постоянно проходили шумные заседания, совещания, собрания,

конференции и съезды различных партий. Ораторы (большевики и

меньшевики, эсеры и кадеты, анархисты и автономисты) в залах и на

улицах кричали о «свободном духе» и «новой» России, о «народных

интересах» и «социальной справедливости». Но ни один из них не мог

просто и доходчиво ответить людям на самые простые вопросы: почему в

богатом крае растут цены на продукты, особенно на муку и хлеб, кому в

казачьей столице нужны «чужие» люди, когда восстановится нормальная,

спокойная жизнь.

В марте в городе произошел революционный переворот и была

провозглашена Советская власть. Но она оказалась беспомощной, казакам

не понятной и не способной навести порядок в крае . Довольно скоро

власть изменилась, и общая обстановка, по мнению жителей Уральска,

наконец-то успокоилась. Созданное по решению съезда выборных

Войсковое правительство во главе с бывшим агрономом, илецким казаком

Гурьяном Фомичевым взяло власть в свои руки. Оно решило «не пускать»

Советы на общинную территорию и жестоко расправилось с местными

«врагами казачества» (среди которых оказалось и «природные» уральцы).

К лету (когда завершилась посевная) правительство сформировало

казачью армию. Ее общие цели нашли выражение в кратком призыве: «За

Веру, Родину, Яик и Свободу!». Уставшие от войны фронтовики

отказывались добровольно записываться в формируемые сотни, но под

давлением стариков-Горынычей вынуждены были выполнять решения

съезда выборных и подчиняться требованиям властей. Старшие братья (за

60

исключением Ивана, по-прежнему работавшего в мастерской) вновь взяли

в руки винтовки и пики и сели на коней.

Казачья армия под руководством полковника М. Мартынова в первые

месяцы войны успешно противостояла красным полкам Саратова и

Оренбурга и полностью освободила войсковые земли от Советов. Но

осенью ситуация во многих полках резко изменилась: сотни уральцев

покинули военные части и возвратились домой: «Надо дело исполнять,

убирать хлеб, готовиться к зиме».

Среди дезертиров оказались и мои будущие дядья. Родители радостно

встретили их. Сыновья через неделю съездили на бахчу и сразу же поняли,

что отец уже не может, как раньше, справляться с работой на земле.

Впрочем, он и сам понимал, что ему одному теперь тяжело «гнуть спину»,

но «без бахчей нам не прожить».

Позже Степан увидел, что отец накосил и скопнил слишком мало

сена. Трудно будет прокормить скот в зимние месяцы. Дети не считали

своего отца глубоким стариком. Но все же заметили, что силы у него

уходят, плохо видит (через несколько лет ослепнет), не понимает

окружающей жизни, нуждается в постоянной помощи. Правда, отец еще

пытался поддерживать порядок в хозяйстве, но работал уже не так быстро

и умело, как раньше.

Родители хотели сохранить привычную жизнь, когда каждый член

семьи хорошо знает свои обязанности и добросовестно, честно выполняет

их. Но давние семейные правила нередко нарушались, а просьбы-

требования отца забывались. Было заметно, что традиционная казачья

семья распадалась под влиянием новой, меняющейся жизни. Старшие

братья, вслед за Иваном, теперь тоже думали о своей будущей судьбе.

Родной дом стал казаться им тесным, неустроенным и неудобным для

личной («отдельной», как говорили казаки) жизни. Особенно

беспокойному, нетерпеливому Поликарпу.

Пробыв около месяца дома, рядом с Лизой, он решил возвратиться в

полк. За годы службы казак настолько привык к кочевой жизни и

постоянной опасности, что с трудом выдерживал спокойную тишину и

семейное благополучие в родном доме. Ни родители, ни жена не сумели

удержать Пилю рядом с собой. Он отправился на юг, к атаману В.

Толстову и пропал на долгие, беспокойные месяцы своей «неприкаянной»

жизни, как говорил его отец.

16

В то «сумасшедшее» время обстановка в городе и крае почти каждую

неделю (если не каждый день) менялась. В начале 1919 г. Войсковое

правительство, потерявшее реальную власть в общине и авторитет среди

61

рядовых казаков, вынуждено было покинуть Уральск. Советская власть

возвратилась вместе с войсками. Слухи об их невиданной жестокости

еще до появления в городе посеяли панику среди местных жителей, и

многие из них (не только известные Горынычи, но и зажиточные

иногородние) поспешно бежали из войсковой столицы вместе с

отступавшими казачьими сотнями.

Торопливо покинули Уральск два брата (вместе с конями и оружием),

хотя им ничто не угрожало: ведь Степан и Илларион уже давно не

служили в полку. Но страх перед большевиками оказался настолько

сильным, что иного “средства спасения” они не видели и не находили, а

«береженого и Бог бережет».

Единственным защитником и хранителем дома оставался Иван,

человек мирной, рабочей профессии, который вряд ли мог привлечь

внимание новых властей и их защитников. Надеяться на отца было

бесполезно: теряющий зрение, заметно ослабевший, не разбирающийся в

происходящем, он не мог защитить семью, как и младшие братья.

Накануне вынужденного своего ухода из города братья решили

припрятать часть семейного «богатства». Сложили шубы, праздничные

костюмы, сарафаны, сапоги, посуду и несколько колец в большой сундук,

окованный «золотым» железом, и поставили его в большую навозную кучу

на заднем дворе.

Это странное, на первый взгляд, решение спасло дом и хозяйство от

полного разграбления.

Казачьи войска, руководимые атаманом В. Толстовым, в мае взяли

город в кольцо и несколько раз предпринимали попытку освободить его от

«чужой» власти. Но преодолеть оборону защитников «красного» Уральска

не удалось. Казаки отступили на юг.

В июле в город вошли части Чапаева. Их появление было встречено

местными старожилами с чувством тщательно скрываемых страха и

ненависти. Казаки не ждали справедливости и добра от борцов за новую

власть. Красные чувствовали себя хозяевами в покоренном Уральске,

бесстрашными победителями – завоевателями враждебного города. Но, на

самом деле, они были временщиками, которым безразлично будущее

«вражеского»

населенного

пункта,

жестокими

карателями,

организовавшими настоящую охоту на казаков (было арестовано свыше

600 человек, среди них – более 20 офицеров) и расстрелы пленных (даже

добровольно перешедших на сторону красных). В руки комиссаров попала

большая добыча (около 800 тысяч пудов зерна и 50 тысяч пудов мяса).

Неожиданное богатство через несколько недель было отправлено в

Москву и Петроград.

Чапаевцы побывали в каждом приличном доме, провели там обыски и

аресты, нередко, «случайно» уносили как военные трофеи хозяйские вещи

62

и продукты. Пришли «освободители» и в наш дом, где их встретили

пожилой отец, женщины и дети-подростки (Иван спрятался).

«Победители» искали ценное, но у нас ничего не нашли. Недовольные,

обиженные пустой тратой своего времени, они прихватили с собой

несколько кур и увели рабочую лошадь.

Грабежи и насилие, беспорядочная стрельба и незаконные аресты

местных жителей стали основной приметой советского Уральска в первые

недели после его «освобождения». Город, по мнению очевидца,

превратился в настоящий военный лагерь, которым управляли «вольные

крестьянские полки», жгуче ненавидевшие казаков. В митинговых

выступлениях «неистовых ревнителей новой власти» слово «казак»

понималось прямолинейно просто: «перед тобой классовый враг, которого

надо обязательно уничтожить».

Свидетель событий в «освобожденном» Уральске, Дм. Фурманов

вспоминал: «...кругом пальба неумолчная, ненужная, разгульная, чуть-чуть

притихающая к ночи, одни “прочищают дуло”, другие “стреляют дичь”, у

третьих “сорвался случайно”».

Новые городские власти предъявили уральцам ряд жестких

требований. Главные – местные жители должны забыть слово «казак»,

отказаться от традиционной формы и сдать оружие (сабли, пики, винтовки,

пистолеты и пр.). Активные «строители справедливой жизни» уничтожили

учуг на Урале; закрыли церкви и соборы; частные магазины и городские

рынки, провели ряд «акций по экспроприации» скота и имущества;

выселили бывших эксплуататоров из особняков, отдав их рабочим,

активно поддерживающим новую власть. Несколько позднее в городе

появятся яркие приметы новой жизни: Советская (Большая Михайловская),

Коммунистическая (Крестовая), Комиссарская (Атаманская) улицы,

Красноармейская ( Туркестанская ) и Пугачевская ( Петропавловская)

площади. Процесс переименования улиц и переулков с годами превратится

в серьезную историко-идеологическую игру. В Уральске зазвучат новые

названия старых улиц: Дмитриевская (Хвалынская), Неусыповская

(Царицынская), Пролетарская (Канцелярская), Сакмарская (Чапаевская),

Суровская (Уфимская), Плясунковская ( Сызранская), Линдовская

(Штабная) и др.

Семья деда более года жила в состоянии постоянной тревоги. Никто

не знал, где находятся сыновья, когда они возвратятся (и возвратятся ли? )

домой. Лишь поздней весной 1920 г., когда воды рек и озер успокоились,

когда просохли степные лощины и яркое солнце засияло в чистом небе,

Степан и Илларион вернулись. Обходя посты красных, они незаметно

переправились на случайно найденной лодке через Чаган и ночью

оказались в городе, в районе Казенного сада.

63

После нескольких дней отдыха Илларион рассказал, что свое

«путешествие на юг» братья закончили в далеком, забытом людьми хуторе

Беленьком, в сотне (может, больше?) верст от Уральска. Беспомощные,

обмороженные, голодные, они случайно попали в теплую избу, где почти

сразу свалились в сильном жару: «Простыли, все время кашляли, хрипели,

голова болела... И какой-то тяжелой стала». Владелец хутора Касьян

побоялся оставлять в своем доме больных беглецов («вдруг красные

придут»), но через неделю, когда казаки пришли в себя («оклемались»),

согласился с их просьбой о помощи: братья «подарили» ему лошадь. Через

несколько месяцев пришлось отдать и вторую. Болели долго, почти

полгода. Решили не идти на юг, а возвращаться домой, но боялись

встретить в степи красных.. Ради куска хлеба и блюда “хлебова” работали

на хозяина хутора. Рубили, пилили, косили, строили, т. е. занимались

привычным для них делом до начала следующей весны.

Дед был явно недоволен «самовольством» сынов («вам бы только

разбазаривать дом»), хотя понимал, что другого выхода у них не могло

быть: «Да, испортился казак.. Испоганился...Раньше как? За друзей своих,

земляков то есть, все отдавал. А теперь? Не хочет просто помочь. О своей

шкуре и выгоде только и думает».

Служба братьев в казачьей армии и их бегство на юг остались

неизвестны новым властям, и поэтому они не преследовали своих бывших

«врагов» . Сами же уральцы предпочитали молчать, когда речь заходила о

гражданской войне. Они старались забыть то страшное время. Да и зачем

вспоминать безрадостное прошлое? Кто из детей и внуков мог бы понять

трагизм давней жизни с ее тяжелыми для души вопросами?

17

После «освобождения» Уральска некогда хорошо налаженное

хозяйство деда оказалось полностью разрушенным. Во дворе остался

пяток-другой кур и корова (но и ее скоро «уведут»). Лошадей не было, а

без них ничего серьезного и нужного не сделаешь.

Выходить и выезжать из города после его «освобождения» власти не

разрешали. Как и ходить по улицам в ночное время: везде дежурили

патрули, они требовали «предъявить документ» (но его имели лишь

некоторые жители). В домах по-прежнему проводились обыски, отдельных

горожан арестовывали. Жизнь стала окончательно запутанной,

непредсказуемой и – голодной.

В местной газете по-прежнему, как в дни обороны города печатались

грозные приказы ревкома. Новая власть не доверяла казакам. Даже тем, кто

добровольно сдался в плен и заявил о признании Советской власти на

войсковой земле. Им не разрешили возвращаться домой. Ревком отправлял

64

«добровольцев» в лагерь, находившийся в центре города. Большую группу

пленных казаков без следствия и суда, по «общему списку» расстреляли на

крутом берегу Урала, в Ханской роще, выполняя требование одной из

секретных директив ЦК партии (от 25 января 1919 г., за подписью Я.

Свердлова): «... произвести беспощадный массовый террор ко всем

казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе

с Советской властью.»

«Защитники революционных завоеваний» своей жестокостью

стремились посеять страх среди уральцев, но добились противоположного:

ненависть к «комиссарам в кожаных куртках» усилилась, и казаки,

кажется, окончательно потеряли веру в «добрые» и «справедливые»

обещания новой власти.

Семья деда, как и многие другие, лишилась всех источников

благополучной, обеспеченной жизни: красные защитники Уральска отняли

у горожан якобы ненужные им скот и птицу, продукты и корма. В доме

царила растерянность, рожденная чувством бессилия перед неизвестным

будущим. Каждый новый день начинался с поисков ответов на одни и те

же вопросы: от « Что в городе ? Все ли живы ?» до «Что будем есть ?

Можно ли выйти на улицу, чтоб поискать хлеба или рыбы ? Но где теперь

их найдешь?». Выручали смекалка и хитрость деда и поддержка

родственников и приятелей, которые сумели кое-что припрятать в своих

тайных погребах и дальних базах.

Непонятная обстановка в городе тяжело влияла на настроение и

поведение возвратившихся сынов. Каждый пытался найти, но не находил

свое дело.. Общая, серьезная работа, которая раньше объединяла всех в

дружную семью, не находилась. У старших братьев крепло желание

отделиться. Теснота, ставшая невыносимой после женитьбы Ивана и

Поликарпа, раздражала младших и невольно рождала тяжелые,

бессмысленные споры и ссоры между всеми. Никто не знал, что можно

ждать через день-два. Неопределенное будущее рождало чувство

беспокойства и страха в душах обитателей дома на Сызранской улице.

Кажется, только мои будущие родители вели себя спокойнее, чем другие

члены семьи: они жили заботами о своей маленькой дочке, думали о

прибавлении в их семье и не обращали внимания на шумные разговоры,

споры в доме.

...В начале 1921г. неожиданно объявился Поликарп. Его, тяжело

раненого, больного, вместе с группой пленных казаков, красный конвой

доставил с юга области в Уральск. Родственники узнали о Пиле случайно.

Старый знакомый Петр Астраханкин сказал деду, что его старший сын уже

давно днюет и ночует в лагере на Большой. Оказывается, смелый

«искатель приключений» вместе со своей сотней отступал к морю.

Видимо, решил бежать в чужие края вместе с атаманом. Уральцев

65

преследовали и красные, и степняки. Родная земля от Лбищенска до форта

Александровска превратилась в одно большое кладбище: тысячи казаков

погибли от пуль и снарядов, скончались от тифа и холеры, от голода и

морозов. Поликарпу повезло: сначала был легко ранен, затем заболел, но

смерть прошла стороной. Беспомощный, еще не до конца оправившийся

после холеры, он попал в плен. В городском лагере чекисты усиленно

допрашивали казака несколько недель. Но никаких «тайных сведений»

Поликарп не мог сообщить. Его решили отпустить: пленник вновь тяжело

заболел и будущих «строгих» (можно сказать: жестоких ) допросов не

выдержал бы. Впрочем, «лишний» труп чекистов совершенно не

беспокоил и не интересовал.

Слабый, больной старший сын прожил в родном доме около двух

месяцев. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым и спокойным

лишь тогда, когда разговаривал с женой и смотрел на маленькую Катеньку,

родившуюся в его отсутствие. Родители и братья старались не беспокоить

Пилю ненужными разговорами-расспросами о пережитом на юге.

Его смерть стала первой тяжелой семейной потерей.. И мрачным

сигналом-предупреждением будущих испытаний и потрясений.

18

Беспокойство и страхи гражданской войны долгое время не оставляли

казачьи семьи. Жизнь в Уральске по-прежнему оставалась тревожной,

неустроенной. После трагических испытаний город заметно изменился. Не

в лучшую сторону: в его центре – свежие пустыри, груды разбитых

кирпичей и ржавого металла, разрушенные и пустые дома (местные

«капиталисты» бежали за границу или в большие российские города),

безлюдные улицы, заросшие грязной травой и покрытые серой пылью -

таким стал мой родной город. Никто не гнал коров в табун за Чаган (их

осталось мало в хозяйствах), мост через реку красные разрушили во время

войны, опасаясь наступления казаков.

Ночью на темных улицах по-прежнему гремели выстрелы и

слышались крики испуганных прохожих. Убийства и грабежи стали

постоянными спутниками местной жизни.. Власти пытались, но не могли

навести серьезный порядок в городе.

Спокойно и уверенно чувствовали себя лишь главные строители

нового общества

С вокзала в город и обратно медленно двигались тяжелые подводы с

грузом,

торопливо

пробегали

конные

пролетки

с

местными

руководителями. Горожан пугали грохочущие грузовые автомашины,

совсем недавно появившиеся на улицах города. За железными

чудовищами тянулись клубы дыма и столбы пыли. «Хозяевами» Уральска

66

были Исполком Горсовета и ревком. В них заседали комиссары из двух

столиц: они, кажется, больше занимались игрой в большую политику и

разбором принципиальных споров между Москвой и Оренбургом, чем

решением вопросов, имеющих практическое значение для жителей города

и края. Советская власть, кажется, надолго пришла в Уральск и станицы.

Но многие казаки по-прежнему не принимали ее, непонятную, чужую,

враждебную их вековым традициям, нравственным и религиозным

взглядам, но изменить что-либо в наступившей жизни, протестовать

против новых порядков не решались.

Весной двадцать второго года власти разрешили казакам брать землю

под бахчи и огороды, ездить в луга и степь, косить траву и заготавливать

корм для лошадей и коров, которые должны скоро вновь появиться в

городе.

И в нашем доме тоже происходили различные события: редко –

успешные и радостные, гораздо чаще – неудачные и горестные.

Илларион нашел «чистую» работу в небольшой конторе. Именно о

такой он мечтал с ранних лет. Видимо, войсковое училище сделало его

хорошим специалистом, способным заниматься бумажными и денежными

делами (бухгалтер, счетовод). Через пять-семь лет сын потомственного

казака превратится в опытного, знающего тонкости сложного дела

профессионала, к услугам которого станут обращаться руководители

многих городских учреждений.

Не спрашивая согласия родителей, Илларион неожиданно женился на

Евгении (Ене) Логиновой, казачке из богатой в прошлом семьи, владевшей

хутором в одной из южных станиц и большим домом в городе, на

Оренбургской улице. Новая невестка оказалась женщиной требовательной,

жесткой, самолюбивой. Муж не спорил женой, но спокойно подчинялся ее

советам-приказам. Через год у молодых супругов родился сын, названный

Павлом.

Почти одновременно с Илларионом женился и Степан. Тихий,

молчаливый, он не обращал внимания на городских девушек. Да и они,

кажется, не замечали его...И вдруг – женитьба и свадьба. Оказывается, во

время одной из поездок на юг мой будущий дядя остановился в

небольшом поселке, где случайно разговорился с белокурой девушкой:

нужно был узнать, где находится нужный ему дом. Позже ему не раз

приходилось бывать в этом, уже знакомом месте. Охотно встречался с

приветливой Александрой (Шурой) Крынкиной, которая, как оказалось,

понравилась ему. Через два месяца Степан признался девушке в своем

чувстве и сказал, что обязательно пришлет в ее дом сватов. Родители не

возражали против женитьбы сына, но сказали, что со свадьбой «нынче

надо по тише и попроще». Отправили в дальний поселок лишь одного

свата – старшего сына. Иван, как положено, от имени жениха сказал

67

нужные слова и выполнил все необходимое.... Согласие родителей

невесты после короткого разговора с ними было получено.

Итак, в небольшом доме на Сызранской появилась четвертая сноха,

тихая, спокойная, молчаливая, работящая Шурочка. И, как большинство

казачек, болезненно самолюбивая: она также старалась занять свое особое

место в семье. Позже выяснилось, что новая невестка – «церковная». В

нашем староверческом доме не привыкли к общению с чужими по вере

людьми. Однако пришедшие времена диктовали и новые взгляды и

поступки.

19

Семьи моих прадеда и деда родственники и приятели всегда

рассматривали как трудолюбивые, спокойные и благополучные. Они,

действительно, были такими несколько десятилетий. Но с начала 20-х

годов жизнь в нашем доме стала как-то незаметно меняться. Наверное, все

происходившее под высокой двухскатной крышей можно было понять и

объяснить: ведь теперь здесь жили немолодые родители, три семьи,

взрослая дочь, два неженатых сына, сноха – вдова с девочкой. Более 15

человек. И каждого волновали и заботили не только общие, семейные, но и

свои, особые, близкие сердцу дела.

Невестки не ссорились между собой, но каждая постоянно думала

только о личном. Мечтала о собственном доме, скрывая свое желание от

родственников. Большие и трудные хозяйственные работы порою

воспринимались как лишние и ненужные и поэтому выполнялись

неохотно.

Мужчин заботило другое, более серьезное, жизненно важное. В

губернии поселился общий страх перед разгневанной стихией и

безрадостной жизнью. На бывшие войсковые земли в 1921-м году

обрушилась страшная засуха, какую здесь не видели последние десять лет.

Повторилась страшная беда, которую помнили лишь старики. Небольшие

степные речки и озера высохли. Травы, ранней весной пошедшие в рост,

погибли. В степи пропали звери и птицы. Многие хозяйства потеряли скот.

Засуха уничтожила посевы зерновых. По большому, когда-то богатому

краю прокатился страшный неурожай. Голод охватил станицы и хутора.

Вслед за ним вспыхнула эпидемия холеры, оспы и тифа.

В Уральске вновь появились сотни нищих и бродяг – беженцев с

Поволжья. К ним присоединились свои, местные из южных районов.

Больницы были переполнены, но медицинская помощь, как правило, не

облегчала страдания людей. Врачи не могли ни накормить голодных, ни

вылечить больных: у них не было ни продуктов, ни лекарств.

Многочисленные комиссии и комитеты спасения старались изменить

ситуацию в губернии (так, известная АРА доставила в область 450 вагонов

68

с продовольствием, открыла более 650 столовых для детей и больных), но

положение по-прежнему оставалось трагически тяжелым и... голодным.

Наша семья в то страшное время страдала так же, как и все уральцы.

Но, в отличие от многих земляков, братья не теряли надежды на спасение

себя и своих родных.

Ради спокойствия и сохранения семей они были готовы выполнять

любую работу. Так, мой будущий отец, буквально заставляя себя,

некоторое время (около полугода) служил в милиции ради хлебного пайка,

хотя и признавался, что такая работа ему «совсем не по нутру: не привык

людей держать взаперти». Мама отнесла свои золотые сережки и

серебряный браслет в магазин Торгсина, чтобы получить талоны на

продукты. Старшим братьям помогало хорошее знание многочисленных

стариц и озер, ериков и запруд за Уралом, где можно было вытащить

сетями хотя бы немного рыбы. Иногда они уходили далеко в степь в

надежде найти и поймать там какую-нибудь живность.

От горя и бед, однако, никому не удалось скрыться. Раньше других

пострадала семья старшего брата, т. е. моих родителей. Трагические

события – одно за другим – потрясли души мамы и отца.. Скончались

только что родившиеся Петя и Павлик и прожившие немногим более года

Горынька (Егор) и Лина (Полина). Младенцы заболели дифтеритом

(«глотошной», как говорили уральцы). Врачи, не смогли помочь им. Не

нашли необходимых лекарств.. Да и что можно было сделать в разоренном

городе, привыкшем рассматривать страдания и болезни последних лет как

некую норму жизни?

Мама (и тогда, и позже) не могла простить себе, что не обратилась за

помощью к известному в Уральске доктору Тимофееву или к опытной,

знающей болезни и лекарства старухе-целительнице Василисе: «Может,

они спасли бы детей.? За какие-такие грехи Господь наказал и их, и нас ?»

Родители теперь испытали чувство радости лишь тогда, когда держали в

руках здоровую дочь и слабого, болезненного сына Григория (Гриню),

родившегося накануне трагических событий.

Жизнь в родительском доме становилась более сложной и трудной,

чем прежде. Временами невыносимо тяжелой, и тогда мама пыталась

завести разговор о своем доме, но отец не поддержал ее: «Не торопись... На

что будем покупать или строить? Пока рано».

Неожиданно из дома ушла вторая старшая сноха Лиза. Тихая,

незаметная в семье, она всегда аккуратно выполняла просьбы-приказы

свекрови. Но находила радость и утешение только в заботах о своей

маленькой дочке. Лиза всегда чувствовала себя неуютно в доме: он не стал

для нее родным и близким. Горечь-печаль одиночества стала особенно

невыносимой после смерти мужа. Родственники, занятые своими делами,

не понимали и не поддерживали ее. Лишь старшая невестка относилась к

69

вдове с сердечной теплотой и вниманием, успокаивала и старалась отвлечь

ее от горестных мыслей. Но этого было явно недостаточно, чтобы Лиза

чувствовала себя своей в шумной, многолюдной семье. Вместе с дочерью

она возвратилась к родителям. Через несколько лет бывшая невестка вновь

вышла замуж, но не за казака, а за незнакомого приезжего комиссара,

изменила фамилию – и свою, и дочери. Родственники не простили ей

семейного и фамильного предательства. Лиза стала для них окончательно

чужой. Только моя мама на протяжении многих лет по-прежнему

приветливо встречала бывшую невестку и спокойно разговаривала с ней.

Вслед за вдовой дом покинула и единственная сестра братьев Елена

(Еля): к ней посватался приятель Ивана – трудолюбивый, тихий, внешне

незаметный вдовец Андрей. О нем можно было сказать: «домашний» казак

Такой же молчаливый, какой была моя единственная родная тетя. Время ее

девичьей молодости прошло в постоянной, изнурительной работе дома и

на бахче под строгим контролем матери. С нескрываемой тревогой Еля

думала о своем будущем. Каким оно может быть, если она уже давно не

молодая? Недавно исполнилось тридцать лет. В родном доме, среди

семейных братьев сестра не находила для себя места.

Будущего мужа Еля знала давно, относилась к нему с душевным

интересом. И все же не без внутреннего сомнения думала: «правильно ли

делаю, соглашаясь?». Поговорила со старшим братом и приняла

предложение немолодого казака. Время больших, шумных свадеб прошло.

Теперь «природные» уральцы старались не привлекать внимание

посторонних

людей.

Исполнили

лишь

некоторые

требования

староверческого обряда. Пригласили знающего старинные обычаи старца,

и все было исполнено так, как того требовали старые правила.

Родители успокоились: теперь и дочь пристроена, за ее будущее

можно не тревожиться. Новая семья поселилась на восточной окраине

города, в небольшом домике, смотревшем двумя окнами с крутого яра на

быстрый, беспокойный Урал...

20

Братья с детских лет привыкли к тому, что родителям всегда

принадлежало главное, решающее слово, когда речь заходила о важных,

серьезных делах.

Отец (мой дед) знал, чем должен заниматься каждый сын, и

внимательно следил за тем, как выполнялись его требования и советы.

Мама (моя бабушка) заботилась о чистоте и порядке в комнатах. Всегда

сама варила, жарила, пекла... Невесткам кухню (т. е. приготовление пищи)

не доверяла. Им поручалась лишь мелкая работа в доме и дворе. Для

казачки-хозяйки невестки были лишь простыми помощницами, не

имевшими самостоятельного голоса и любимого занятия.

70

Однако старые обычаи домашней казачьей жизни незаметно

менялись. Но моя бабушка не хотела видеть перемен в большой семье. Да

и дед не замечал того нового, что появилось в настроении и поведении

взрослых детей. Сыновья же хотели жить и работать так, как они хотели,

могли и умели. А не только по советам и указаниям не знающего сложной

и трудной современной жизни отца.

После голода именно сыновья восстанавливали семью. Иван весной

24-го. привел во двор корову. «Где взял или купил? На какие деньги?» –

вопросы отца остались без ответа: сын хмуро промолчал. Женщины

вздохнули с явным облегчением. «Теперь не пропадем, дети будут с

молоком,» – говорила старшая сноха. Через две недели во дворе появилась

лошадь: Степан, кажется, «нашел» ее недалеко от города.

Когда земля прогрелась под ярким весенним солнцем, братья

распахали небольшой участок недалеко от Деркула. Все лето и осень жили

за городом и работали, не жалея себя. Иван поставил на краю бахчи

небольшой «чигирь» (механизм для подъема воды) и постоянно ухаживал

за растениями. Отец остался дома , но жить спокойно не мог: постоянно

советовал молодым бахчевникам, как надо правильно работать на земле,

ругал Иллариона, который не хотел трудиться вместе с братьями, следил за

младшими, продолжавшими «балберничать» (т. е. бездельничать) и пр.

На две недели Иван и Степан уехали в луга: надо было накосить сена

для скота.

Основным работником на бахче назначили Александра, объяснив

ему, что и как нужно делать (младшие уважали и побаивались старшего

брата и не хотели спорить и ссориться с ним).

Можно сказать, что нашей семье в тот год повезло: урожай оказался

богатым. Часть его братья продали и на вырученные деньги купили вторую

лошадь, чтобы обоим временно («пока не образуется жизнь») заняться

извозом. Самостоятельные решения и действия сынов вызвали

недовольство родителей: «Потратили деньги, не спрашивая меня. Разве так

дети делают ?» Они по-прежнему считали себя единственными хозяевами

в доме.

21

Тяжелые времена сказались на здоровье родителей. После голода они

стали постоянно болеть. Серьезные общие дела их теперь не волновали,

как раньше. Лишь иногда, по давней привычке, глава дома покрикивал на

сынов, хотя, думается, понимал, что руководить семейной жизнью и

работой детей так уверенно, как прежде, он уже не может: ослабел, ослеп и

нуждался в поводыре, когда выходил из дома. Старшие сыновья иногда

сопровождали отца во время прогулок, но, постоянно занятые работой,

71

часто забывали о своих новых обязанностях. Иван , чтобы успокоить себя

и обезопасить отца во время его «путешествий» по двору, протянул

металлический провод от двери дома до веранды и туалета. Теперь

«родной слепец» мог чувствовать себя в нужный момент самостоятельным.

Родители жили в «низах» и редко покидала свое жилье. Мать

постоянно молилась, перебирая в руках четки. О чем просила

Всевышнего?.. В каких грехах каялась? – о том никому не говорила. Но

жаловалась на боль в голове и «расстройство души». Просила невесток

принести ей что - нибудь поесть и навести чистоту в комнате.

Жизнь в доме становилась (или уже стала?) иной, не похожей на

привычную, прежнюю. Старшие братья вынужденно познакомились с

новыми рабочими профессиями. Они твердо поняли, что не следует думать

о прежних «рыбных ловах» на Урале (их уничтожила власть), а надо

искать и находить «нынешние» дела. Какие? – ответ на этот вопрос

старшие братья пока не нашли.

Легко и спокойно чувствовали себя лишь младшие. На них, не давил

тяжкий груз казачьих традиций и сложных семейных забот. Оба держались

в молодежной кампании свободно и независимо... Как и их товарищи,

мечтали строить свое счастливое будущее, опираясь на собственные

знания и желания, характер и силу.

Александр часто бывал в мастерской при городском Совете, где

познакомился с водителями машин, внимательно наблюдал за тем, как

шоферы готовятся к поездкам... В сыне «природного» казака пробудилось

и окрепло желание сесть за руль и прокатиться на грузовике: « Настоящая

польза людям только от такой машины, а не от легковушки».

Младший брат с явным опозданием (ему «стукнуло» 18 лет), но все же

осуществил свое желание, о котором некогда говорил отцу. Василий

теперь учился: ходил на т. н. «молодежные» курсы, совсем не похожие на

войсковое училище. Познакомился не только с арифметикой, грамматикой,

но и с географией, историей и пр. Ребята и девушки, с которыми

встречался молодой уралец, отличались от старых уличных знакомых:

уверенные в себе, веселые, они как будто жили и работали в другом мире,

иначе смотрели на окружающий мир, нисколько не сомневались в

справедливости революции, уничтожившей казачье Войско. Молодые

люди больше говорили не о трудном и сложном настоящем, а о радостном

и солнечном будущем. Их разговоры о «тяжелом положении

пролетариата» Европы и Америки, о мировой революции и «единстве и

дружбе людей труда», о каких-то неизвестных «ячейках» на заводах и

фабриках, по мнению Василия, не имели никакого отношения к тому

Уральску, который он видел каждый день.. Правда, многое в разговорах

своих новых товарищей юноша не понимал., но испытывал желание все

узнать и во всем разобраться.

72

На курсах он познакомился с Зоей, дочерью известного в прошлом

местного адвоката Долматова. Темноглазая красавица признавалась одной

из самых активных в городской молодежной организации. Девушка и

юноша, наверное, нашли что - то общее в своих взглядах. Стали часто

встречаться. И не только после учебных занятий. Вечером иногда заходили

в читальный зал посмотреть свежие газеты или в клуб послушать доклад о

том, как «живет рабочая молодежь в капиталистических странах».

Василию, однако, больше нравились не лекции и газеты, а спокойные

прогулки по улицам города, когда с девушкой можно было вести простые

разговоры.

22

Тяжелые времена к середине десятилетия, кажется, заканчивались. В

родном городе, как и во всей стране что-то серьезно менялось в лучшую

сторону, по мнению многих. Василий предсказывал братьям будущую

счастливую жизнь и успешные дела (результат бесед с Зоей). Вспоминал

недавно умершего Ленина, имя которого часто повторяли ораторы на

митингах и собраниях. Но старших братьев политика не интересовала. У

них были свои, нужные дому и семьям дела. Ранней весной Иван и Степан

вновь уехали из дома. Недалеко от Новенького, в Широкой лощине они

распахали большой участок: «...пусть каждый займет и обработает свою

долю».

Рядом находилось небольшое озеро, где мой будущий отец иногда

ставил сети и ловил «мелочь» ( плотва, окунь, язь и пр.) для кошки или

небольшой ухи.

Вслед за ним на бахчу отправилась мама с детьми: она не хотела

оставаться в тесном доме. Жизнь в поле была привычно тяжелой: с утра до

вечера все заняты делом. Работа находилась для каждого... Даже для

малолетней дочери. Она стала нянькой при болезненном брате: забавляла,

успокаивала, переодевала, кормила укладывала спать и пр. Отец, однако,

решил, что у девочки остается «лишнее» время, и ее нужно обязательно

занять «настоящим делом»: он привез из города небольшую мотыгу,

сделанную специально для Шуры. Теперь дочь копалась на своем участке

рядом с семейной «лачужкой». Так начиналась трудовая жизнь моей

сестры, – жизнь, о которой позже она вспоминала со слезами на глазах , с

чувством горечи и обиды в душе.

Мама не могла заниматься делом в полную силу. Хотя прошло около

двух лет после смерти младенцев-двойняшек, она еще не пришла в себя:

постоянно вспоминала их выразительные темные глаза и нежные щеки,

мягкие пальчики и пухлые ножки. И продолжала задавать себе

мучительные вопросы, на которые, как и раньше, не находила ответов.

73

Но все же на бахче мама чувствовала себя значительно лучше и легче,

чем дома. Ее радовало, что три-четыре месяца она будет находиться рядом

с мужем и детьми. Пожалуй, именно здесь, в поле, мама видела в себе

самостоятельную и настоящую хозяйку. Дома она уставала от постоянного

многолюдья и душной тесноты, когда нельзя ни поговорить с мужем и

детьми, ни отдохнуть в своей комнате. Да и можно ли было назвать

комнатой тот угол, в котором ютились и взрослые, и дети?.. На бахче

всегда царили спокойствие и свобода, дела исполнялись неторопливо,

каждая вещь на своем месте, никто ее не тронет. В жаркий полдень можно

полежать в холодке. И работа совсем не в тягость, когда над душой никто

не стоит. «В охотку» иногда занималась прополкой арбузов и дынь,

постоянно – сбором вороняжки (черный паслен), ухаживала за коровой и

теленком, забавляла маленького сына и пр.

Отец, привыкший постоянно «исполнять дело», просыпался рано, еще

до восхода солнца и сразу же приступал к привычной для него работе на

земле. Как некогда дед, на две-три недели он уезжал в луга и в степь:

нужно было накосить сена для скота, договориться с полещиком о дровах,

набрать терна (его замачивали в больших бутылях или сушили на крыше

база ) и ежевики (для варенья); иногда привозил грибы, но родственники и

знакомые никогда не решались пробовать их, так как не умели отличать

ядовитые от съедобных. Следует сказать, что многие уральцы не

признавали грибы как продукт, относились с нескрываемым отвращением

к «этой мужицкой еде» и с удивлением смотрели на тех, кому нравились

грибные блюда. Помнится, на чердаке нашего дома два десятилетия

хранилась связка сушеных грибов, но даже в трудные и голодные годы

Отечественной войны никто в нашей семье не выразил желания

попробовать их....Плохо? Хорошо? Не могу ничего сказать – ни в

осуждение, ни в оправдание вкусов людей.

Иногда на бахчу приходили (или приезжали на попутной подводе)

младшие братья. Их всегда сопровождал радостный шум, они

рассказывали смешные и грустные истории из городской жизни, новости о

машинах (неожиданная любовь Саши) и неизвестных молодежных

«ячейках» (знакомых Василию). Домашняя жизнь и бахчевые заботы

младших братьев не интересовали. Но они с удовольствием уничтожали

сладкие астраханские арбузы и душистые бухарские дыни. Иван видел, что

у молодежи идет своя, особая, непонятная ему жизнь Слушая их «сказки»,

он откровенно выражал свое недовольство: «Лентяи... Бездельники…

Дармоеды... Как вы собираетесь жить? Кто вас станет кормить и обувать-

одевать?» Но моя мама, в отличие от отца, слушала юношей с приветливой

улыбкой на лице. И после их ухода обычно укоризненно говорила мужу:

«Ну, зачем ты их ругаешь? Они еще совсем молодые, хотя и считают себя

большими. Пусть живут, как хотят. Успеют еще наработаться».

74

Однажды, во время очередного «визита», Саша рассказал старшей

невестке историю, похожую на ту, которая случилась со Степаном:

однажды он случайно попал в Новенький, там познакомился с девушкой,

стал разговаривать с ней (вообще-то, он был молчаливым, но тогда,

видимо, случилось что-то особенное). Моя мама не любила расспрашивать

родственников об их «переживаниях», но на этот раз она изменила своей

привычке и постаралась узнать все, что было известно деверю о девушке:

ведь его рассказ не был случайным. И решила встретиться с незнакомкой

из поселка: «Ты часто встречаешься с ней? Хорошо знаешь? Приведи

сюда. Недалеко ведь. Поговорим спокойно».

Таня Логашкина, крупная, высокая, громкоголосая, уверенная в себе,

произвела странное, трудно объяснимое впечатление на старшую невестку.

Может быть, потому, что сама она, была тихой, спокойной, никогда не

повышала голос, не любила шумных женских разговоров? Но сердцем

поняла, что нужно обязательно сказать добрые слова о девушке и

произнесла их, обрадовав Сашу. «Хорошая. Работящая. Доброй хозяйкой

будет.Ты ей, вижу, нравишься. Но думай и решай сам. Ведь тебе жить с

ней ли, с другой ли».

.Возвращение в город поздней осенью не радовало маму. Дома ее

ждало давно знакомое, что хотелось забыть.. Устала от многого: «Не

маленькая девочка. Пора бы иначе жить. Своей семьей». Но другой жизни

пока не было, и в ближайшем будущем как будто не предвиделось.

Оставалось лишь терпеливо ждать следующего лета с душевным отдыхом

и постоянной, привычной работой на бахче.

23

Как не раз бывало в нашем доме, многое (если не все? ) в «общей»

жизни быстро и решительно изменилось.

Неожиданно скончались родители. Все знали об их давних болезнях,

но как-то привыкли, что и слепому, ослабевшему отцу, и удивительно

спокойной, но по-прежнему требовательной матери нужно постоянно

помогать, выполнять их желания-просьбы. Но никто из детей не мог даже

предположить, что родители так внезапно скончаются. Но смерть

случилась. Летом 25-го. умер мой дед. Бабушка после его смерти

незаметно быстро ослабела, стала беспомощной: лишь молилась перед

старой семейной иконой, пыталась, но уже не могла поддерживать порядок

в своей небольшой комнате, «на воздух», во двор не выходила, так как

подниматься по крутым ступенькам небольшой лестницы ей было

непривычно трудно. «Ноги совсем не держат», – говорила она. Через два

месяца после смерти деда бабушка отошла в другой мир, тихо, как будто

спокойно заснула.

75

Хоронили родителей по «старинному обычаю», без священников, с

приглашенными старцем и старицей. Обе могилы – на краю нового

кладбища, за городом, недалеко от могилы Поликарпа. Сыновья и невестки

устроили, как положено, поминки, отметили девять и сорок дней,

пожелали своим покойным родителям Царствия Небесного.

В следующем году они в последний раз все вместе (без младшего

брата) в печальный день поминовения (на «красную горку») пришли к

знакомым могилам.

Старый, давно сложившийся домашний и хозяйственный порядок в

семье стал разрушаться спустя несколько месяцев после смерти родителей.

Каким бы слабым ни был отец в последние годы жизни, но именно он

своим большим жизненным опытом и авторитетом еще сохранял

традиционные «правила поведения» в доме и работе. Взрослые сыновья

сдерживали свой норов под присмотром родителей, внимательно

выслушивали советы и старались быстро и аккуратно выполнять просьбы-

требования отца. Снохи, руководимые опытной, жесткой в своих советах

свекровью, никогда не спорили с ней (но ссорились между собой),

занимались нужными хозяйству делами: доили корову, стирали белье,

мыли и чистили в комнатах, иногда им дозволялось выполнять черную

работу на кухне. Хозяйка дома, конечно, видела, что каждая сноха больше

заботится о «своем», нежели об «общем». Но свекрови все же удавалось

поддерживать мир и согласие в семье, без заметных шумных скандалов и

серьезных обид.

Когда родители скончались, прежние правила жизни и работы в доме

стали быстро, хотя внешне как будто незаметно, исчезать. Или становиться

другими... Какими? На этот вопрос вряд ли кто мог точно ответить.

Первыми разрушителями семейных традиций оказались младшие

члены семьи. Татьяна, появившаяся в доме незадолго до кончины отца,

сохранила привычку самостоятельной «хуторянки»: с первых дней

замужества она решила выполнять только «свои» дела. Грубоватая («такие

все в Новеньком»), бесхитростно откровенная, физически сильная,

трудолюбивая, она могла резко заявить о своем несогласии с желаниями и

требованиями старших. «Мягкий на душу» ее молодой муж не решался

противоречить жене и охотно соглашался с ней.

Серьезно изменился самый младший – Василий. Еще при родителях

вокруг него возникали трудно объяснимые, «странные недоразумения».

Степан с чувством обиды говорил отцу, что он весь год работает, а

младший брат всегда прохлаждается: сначала бегал в школу, теперь – на

неизвестные курсы, в молодежный клуб, на шумные собрания. Но

родители многое прощали своему младшенькому Они, кажется, не

замечали, что Василий быстро отдаляется от семьи и общих хозяйственных

дел: подружился с чужими ребятами, заговорил о политике, приносил

76

домой газеты и вслух читал «пустые» и «бесполезные» статьи. Свой

интерес к ним он объяснял тем, что хочет познакомить всех родных с

важными событиями местной и «большой» жизни. Но они были давно

известны бирже (здесь – «сборное место извозчиков»), находившейся на

бывшей Туркестанской площади: старшие братья отправлялись туда

каждым осенним и зимним утром в поисках работы. Они не поддерживали

и не понимали газетных и книжных забот Василия, как и его желания

учиться на каких-то курсах. Ивану казались странными, чудными и его

встречи с образованной девушкой. На вопросы: «Зачем тебе она? Ведь

чужая, не наша .Что потом ?. Будешь и дальше встречаться, чтоб

разговаривать ?. Или, может, женишься на ней? И куда ты ее приведешь?»

– .Вася никогда не отвечал.

В отличие от своих старших братьев, он поверил (может, под

влиянием Зои?) в правду новой власти, принял ее требования и обещания

как справедливые и правильные и не знал тех сомнений и страхов, с

какими жили и Иван, и Степан. Он оправдывал большевиков, Чапаева и

чекистов, когда ему говорили о судьбе Войска и Поликарпа: «Сами

виноваты. Не надо было воевать против революции».

Не сказав ни слова братьям, Василий (после смерти отца) вступил в

комсомол. Осенью сообщил родственникам, что скоро уедет вместе с Зоей

в Ленинград: «будем там поступать в институт» Старшие не стали

возражать: «.Не маленький... Пускай делает, как хочет».

Приятелей и знакомых в городе на Неве у молодых уральцев не было.

Надеяться на чью-либо помощь им не приходилось. Но неизвестность не

пугала будущих студентов: в кармане – путевки, которые откроют дорогу в

новый, справедливый и честный, по их мнению, мир...Они верили в свое

счастье и удачу.

С родным городом и братьями Василий распрощался навсегда. Лишь

изредка присылал небольшие письма Ивану, к которому всегда относился с

уважением.

***

Смерть родителей и отъезд Василия ускорили гибель большой

казачьей семьи. Братья перестали понимать друг друга, особенно, когда

пытались говорить о серьезных и важных для всего дома общих делах.

Невестки стали спорить между собой (почти каждый день):они не могли

решить «по справедливости», кто будет поддерживать порядок и чистоту в

доме и во дворе. Было видно, что четырем семьям жить в небольшом доме

становится намного труднее и беспокойнее, чем прежде. А что будет через

пару лет, когда подрастут дети?

77

Однажды, после общего обеда, выпив две –три стопки водки, братья

решили: «Пусть каждый делает так, как хочет. Пора начинать настоящую

семейную жизнь и строить собственный дом. Да и с отцовым наследством

надо что-то решать. Никого не следует обижать». Родственники

договорились не торопиться с окончательным «приговором» по этому

трудному и невеселому для всех вопросу. Пусть сначала закончатся все

летние и осенние работы, вот тогда можно будет «аккуратно» рассуждать и

говорить о том, что должен получить каждый из нажитого родителями

добра.

Илларион не стал ждать своей доли: через месяц после решения

братьев он уехал из родного дома, забрав свои мелкие домашние вещи.

Некоторые знакомые Ивана говорили, что на службе ему, якобы,

«разрешили занять» каменный дом на углу Комиссарской и Самарской

улиц. Другие были уверены в том, что Еня во время войны припрятала

семейные золотые вещи и теперь, продав их, на вырученные деньги купила

дом. Когда то он принадлежал нашему дальнему родственнику или

однофамильцу (никто точно не знал), служившему денщиком при

известном казачьем писателе И. Железнове.

Дом на Сызранской печально смотрел своими небольшими окнами на

улицу, где все громче заявляла о себе загадочная, непонятная и незнакомая

моим будущим родителям новая жизнь.

.

78

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Ч Т О Ж, Б У Д Е М Ж И Т Ь П О - Н О ВО М У ?!»

79

Итак, единые на протяжении почти полувека казачьи хозяйство и

семья после смерти родителей стали стремительно разрушаться. Каждый

из братьев теперь думал о своей самостоятельной жизни, когда надежда –

лишь на собственные силы, знания и опыт, на капризную удачу и

трудолюбие жен. Серьезно работать мои родственники, бесспорно, умели,

особенно когда дело касалось благополучия родного дома. А вот с удачей

дело обстояло намного сложнее. Она, кажется, отвернулась от них.

Особенно трудно приходилось моему отцу: он не мог разобраться в «этом

чертовом запутанном» мире, так как многие годы знал и любил другую

жизнь, от которой невозможно было отказаться. Радостные, счастливые

дни прошлого не забывались. Но родное слово «казак» слышалось теперь

редко. Чужие люди превратили его в бранное: «Казаком был твой дед, отец

– сын казачий, а ты – хрен собачий». На улицах города старики-Горынычи

не решались появляться в царской форме, с традиционной фуражкой на

голове. На улицах не звучали песни, прославлявшие мужество уральцев и

их участие в сражениях и походах. Советская власть настойчиво и жестко

требовала забыть славную, героическую («позорную», по ее мнению)

историю Войска.

На собраниях и митингах («сборищах», – как говорили уральцы )

восторженно и обещающе гремело под грохот барабанов и рев медных

труб: «Мы наш, мы новый мир построим... Кто был ничем, – тот станет

всем». Какой-такой «свой» и «новый мир»? Как «стать всем»? – мой отец и

его братья не знали. На бывшем проспекте часто раздавались радостные

крики. Там молодые энтузиасты, «комсомолисты» с рабочих окраин

80

приветствовали партийных руководителей города и губернии (округа? или

области?.).

1

Впрочем, шумные сборища на городских улицах и площадях отца

почти не интересовали. Его беспокоили свои хозяйственные дела, к

исполнению которых он привык относиться добросовестно.

В середине 20-х годов местная газета часто публиковала списки

злостных неплательщиков налогов. Среди многочисленных фамилий отец

находил своих знакомых (Бокаушин, Ларшин, Суетин, Шапошников и др.).

Вспоминая недавнее прошлое, он старался не шутить с властью, вовремя

относил в контору деньги. Неохотно, заставляя себя, но все же платил

аккуратно налоги, поскольку спокойствие и благополучие семьи отец не

хотел подвергать ни малейшему риску.

…Поздней осенью состоялся серьезный разговор братьев о

наследстве. Впрочем, о каком-таком богатстве, оставшемся после смерти

родителей, можно было говорить? Его никогда не было. Братьям досталось

обычное для казаков среднего достатка наследие: дом, двор с постройками

да несколько машин(плуг, косилка, грабли и др.).

Отец решил отделиться, поэтому не стал требовать своей доли

наличными: знал, что лишних денег у Степана и Александра, остающихся

в доме, никогда не было. И вряд ли появятся в ближайшее время. Но долго

ждать решение братьев отец не мог: мама, уставшая от шума и беспорядка

в общем доме, более настойчиво, чем прежде, уговаривала отца поскорее

начинать свою жизнь.: ведь они ожидали появление нового младенца и

жить с тремя детьми в родительском доме было бы невозможно. Мама

всегда приветливо и спокойно относилась к каждому деверю, не ссорилась

с невестками. Однако желание иметь отдельный дом было так сильно, что

она решила не отступать от своего Семеныча и требовать быстрого

выполнения главной своей просьбы. Вообще-то, она редко что-либо

просила (особенно для себя), но здесь проявила редкую настойчивость. Да

и отец тоже думал о своем отдельном доме и собственном хозяйстве. «Уже

не молодой, чтобы все время колготиться в общей избе»,– говорил он.

На заседании «домашнего совета» отец предложил план получения

своей доли: он решил взять часть двора вместе с базами и баней. Рабочий

инвентарь должен остаться общим. И каждый может пользоваться им

когда захочет. Братья согласились со словами старшего: «Иначе, когда все

без денег, как делиться?».

Илларион принял это решение спокойно, даже равнодушно, так как

уже не чувствовал внутренней связи с родным домом и хозяйством:

«чистый конторщик», он не хотел копаться в земле и ему не нужны были

плуг и пр. Младшего (Александра) больше, чем дом и хозяйство,

81

волновали жена и машины, и он не задумывался над тем, что предложил

Иван, и на каком этаже будет жить: «Со временем все наладится... как-

нибудь». Не забыли братья свою единственную сестру: собрали и передали

Еле деньги: «Небольшие, но других пока нет». Но не вспомнили Лизу:

«Отрезанный ломоть» Решили отправлять Василию каждый месяц «общие,

семейные рубли». Поручили заниматься этим несложным делом младшему

брату.

Кажется, ни один из братьев не считал себя обиженным и не высказал

своего недовольства. Лишь Степан болезненно ревниво отнесся к просьбе

Ивана: он не хотел отдавать ему ту часть двора, где стояли два база и баня,

держали скот, хранили сено и дрова: «Мало ли для чего еще может

пригодиться двор». Но возражать старшему брату не стал, так как знал,

что Илларион и Александр не поддержит его.

Итак, семейно-хозяйственные вопросы были решены спокойно, без

криков и взаимных обвинений. В отношениях между братьями

сохранились старые, невидимые скрепы, проявлявшиеся теперь несколько

иначе и внешне не столь прочно, чем прежде. Не любившие открыто

выражать свои чувства, новые хозяева всегда откликались делом на

просьбу каждого из них поддержать его в трудную минуту. Однако, как

самолюбивые люди, братья редко обращались за помощью, стараясь свои

трудности преодолевать самостоятельно.

Старая, традиционная казачья семья с ее многолюдьем и

патриархальными правилами” исчезла. Общинный дух, некогда царивший

в семье, пропадал под внешне незаметным воздействием новой жизни.И

никому из братьев не удалось спрятаться от того неизвестного, что

врывалось в их семьи, заставляя всех более внимательно вглядываться в

окружающий мир и как-то иначе, чем прежде, думать и действовать.

2

Почти на полгода затянулось оформление документов семейного

соглашения: лишь весной следующего года служащие Горкомхоза,

проверив подписи братьев, измерили площадь двора, определили

квадратные метры наследников, потребовали уплатить налоги и оформить

копии документов в нотариальной конторе. Отец, как и его братья,

убедился в том, что любое бумажное дело – скандальное , неприятное и

долгое. Будущего домовладельца оно серьезно раздражало, поскольку

отвлекало от других, более важных забот.

Летом и осенью 1926 -го года отец, как обычно, трудился на бахче,

косил траву в лугах, развозил грузы по Зауралью, побывал в Самаре и

Бузулуке. И сумел заработать деньги, нужные для покупки дома.

82

Мама с детьми все лето жила в небольшой полутемной времянке. С

утра до вечера работала на земле. Маме было трудно весь день находиться

на солнце. Но особенно тяжело приходилось восьмилетней дочери: она

поддерживала порядок в небольших грядках, следила за коровой,

ухаживала за курами и заботилась о брате. Было как никогда трудно.

Иногда девочка вскрикивала от неожиданной боли: при рождении было

повреждено левое плечо. Следовало сразу обратиться к врачу или бабке -

повитухе, но молодые (тогда молодые!) родители не увидели ничего

странного и болезненного в поведении малышки. И лишь через год, когда

обнаружилось «неправильное срастание костей» (так сказали в больнице),

оказалось, что плечо нельзя ни поправить, ни вылечить. «Само пройдет», –

успокаивал маму отец, вообще недоверчиво относившийся к болезням и

врачам. Он воспринимал жалобы дочери на боль как обычное детское

притворство, как обман «лентяйки», не желающей выполнять необходимое

дело. Так думал отец не только в те далекие годы, но и значительно позже.

1-Е КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Детские и юношеские годы отца прошли в «старое» время, в рядовой

казачьей семье, где господствовали патриархальные нравы и

староверческие заповеди. Мнение старшего (отца или деда) всегда

признавалось не только как основное, но и как единственно справедливое

(хотя не всегда было таковым).. Его советы и требования следовало

обязательно точно и своевременно выполнять. В противном случае –

следовало наказание: ребенка могли поставить в угол перед иконой, слегка

ударить по затылку и даже наказать ремнем: «Чтобы помнил, когда

садился на скамейку». Авторитет старших (отца, деда) влиял на поведение

юношей и девушек, на их отношение к людям, к работе и т. д.

В казачьем доме обычно царила атмосфера дела и порядка: каждый

член семьи знал свои права и обязанности. На труде всех, больших и

малых, создавалось и держалось материальное благополучие рядовой

семьи.

Дух патриархального порядка отцу удалось частично сохранить и

перенести в свой дом. Он настойчиво старался руководить детьми, не

обращая внимания на то, что время разительно изменилось.

3

Осенью, закончив основные работы на бахче и в лугах, отец

внимательно проверил десяток полуразрушенных домов в городе, но не

нашел ничего подходящего. Быстро понял, что купить здесь дом трудно:

ведь раньше он принадлежал местному (иногда знакомому) жителю,

вынужденному покинуть родные места или погибшему в тяжелые годы.

83

«Неудобно» – повторял отец, понимая под этим словом внутреннюю,

душевную честность. Может, в нем говорило чувство стыда перед

бывшими хозяевами домов? Или цены показались слишком высокими?

«Больно дорого...Таких денег у нас нет». Поиски жилья в Уральске

пришлось прекратить.

Отец отправился в нелегкое путешествие по знакомым степным

местам. Побывал в бывших казачьих станицах и хуторах – Новеньком,

Круглоозерном, Ливкине, Переметном и др. Земли казачьего Войска после

войны и голода поразили отца своим глухим безлюдьем и диким

беспорядком. Не верилось, что здесь совсем недавно жили и работали,

радовались и печалились люди: многие поселки и хутора, особенно «на

низу», были полностью разорены или сожжены, сохранившиеся дома

стояли с разбитыми окнами и сломанными дверями. Местные власти не

могли решить, как следует распорядиться доставшимся им «презентом»:

ломать («на дрова»), продавать, восстанавливать или ждать прежних

хозяев. Но бывшие владельцы поселковых «особняков», кажется, не

спешили возвращаться в родные места.

После продолжительных поисков отец нашел хороший (крепкий)

деревянный дом в старом поселке Щаповском (народное название –

Щапов), в 25–30 километрах к югу от города. До революции он

признавался крупным населенным пунктом (около 350 дворов, 1800

жителей, из которых лишь 90 – «лица невойскового сословия»). Во время

гражданской войны Щапов оказался в зоне активных боевых действий и

пострадал, как никакой другой казачий поселок. В страшные голодные

годы большая часть жителей погибла или покинула свои хозяйства в

поисках хлебных мест. От прежнего зажиточного, благополучного и

спокойного Щапова ничего, кроме названия, не осталось.

В доме, выбранном отцом, – три светлые комнаты, кухня, сени и

крыльцо. Четыре окна будут смотреть на улицу, три – во двор. Будущий

покупатель дотошно несколько раз осмотрел здание, простучал стены,

проверил пол и потолок, встретился с председателем местного Совета,

договорился о цене (за традиционным застольем) и начал «собирать» (как

он говорил) «разные бумаги».

Но при следующей встрече, вопреки обещанию председателя,

выяснилось, что местный Совет отказался продавать дом за ранее

назначенную цену и назвал другую, более высокую. Но таких денег у отца

не было. И пришлось ему искать и покупать другой дом, – подешевле и

поменьше.

Новое жилье было рассчитано на небольшую семью (а наша скоро

должна была состоять из пяти человек): две небольшие комнаты (горница

и спальня), кухня, в центре которой – русская печь с лежанкой, и т. н.

84

«подсобные» помещения – темные сени и чулан, где можно было хранить

продукты и ненужные вещи. Но жить там нельзя.

Отец надеялся, что со временем удастся серьезно перестроить и

расширить дом.. Однако в сумятице повседневных дел и забот мысли о

«большом здании» забылись. Впрочем, к чему лукавить?! Наша семья и

тогда, и позже жила трудно, без излишеств, постоянно ограничивая себя во

многом. Так, одежду старших братьев (с заплатками на коленях и локтях)

всегда донашивали младшие, на обеденном столе никогда не было

деликатесов и разносолов, кроме капусты и помидоров, тыквы, арбузов и

дынь. Но голода мы никогда, даже в самые тяжелые годы, не испытывали.

1927-й год для нашей семьи оказался и трудным, и радостным. Летом

родился второй сын, которого назвали Владимиром. Мама, жившая с

весны на бахче, опасалась за здоровье будущего младенца и поэтому

возвратилась в город: «Поближе к врачам». Девятилетняя Шура до

наступления холодов осталась одна: жила в небольшой старой темной

лачуге, с утра до вечера работала. Было не только трудно, но и страшно.

Ночью девочка пугалась каждого шороха. Но что делать? Надо было и

жить, и работать на бахче до поздней осени.

Отец в тот год «крутился, как заведенный», в своих бесконечных,

срочных делах. Разобрал с помощью поселковых ребят купленный дом.

Договорился с братьями о помощи при перевозке стен, стропил, окон,

дверей и пр. Накосил и заготовил сена для скота. Привез из-за Урала

бревна. Нашел (кажется, дешево) кирпичи, цемент, гвозди, паклю и пр.

Собрал урожай бахчевых и продал «лишнее»: теперь появились деньги,

позволяющие нанять строителей.

Хотелось поставить дом быстро. Но возникло придуманное

Горкомхозом препятствие: кому-то из его служащих не по душе пришлось

старое хуторское жилище (столетней давности), и строительство дома

было «категорически» запрещено. Новое разрешение удалось выбить после

мучительного хождения по «конторскому кругу», трудных объяснений и

унизительных просьб.

Строительство (оно было разрешено властями лишь в начале сентября

1927-го года) оказалось делом более дорогим и хлопотным, чем думалось

раньше. Отец, конечно, надеялся на помощь братьев. Но Илларион

отказался помогать и заниматься непривычным делом, сославшись на свою

занятость на службе. Степан и Александр приходили, когда нужно было

поднять или перенести что-то тяжелое и большое. Работали неохотно, всем

своим поведением как бы говоря, что у них имеются и свои собственные

заботы, которые также требуют и сил, и времени.

Чтобы поставить дом до наступления холодов, отец договорился с

бригадой самарских умельцев, по-прежнему приходящих в Уральск на

заработки. Они сложили кирпичный фундамент, собрали стены,

85

проконопатили их паклей, настелили пол, протянули матицу, укрепили

потолок, поставили двери и рамы со стеклами. Дом венчала шатровая

крыша из оцинкованного железа. Отец, не желая «тратить деньги

попусту», ошибся при покупке: «белого металла» оказалось мало , и один

из скатов пришлось делать из «черного».

Сразу же после окончания строительства отец расплатился с

энергичными и умелыми строителями. Поблагодарил самарцев за

хорошую и скорую работу.

И как некогда дед, организовал прощальный обед: пригласил

мастеров к столу, поставил две бутылки водки, мама сытно накормила

рабочих людей. Мои родители и строители разошлись, довольные тем, что

важное дело удалось быстро и успешно выполнить.

Через несколько дней отец сказал маме: чтобы расплатиться с

мужиками, он взял деньги в долг у своих старых приятелей. На несколько

дней. Просить у братьев не стал.. Объяснил просто: «Неудобно. Ведь ни у

кого нет лишних». Хорошо знающий жизнь и людей казак полагал, что

взаймы брать деньги у близких и родственников не следует: могут

испортиться теплые, добрые отношения.

Отец возвратил долг как обещал (дорожил своим именем и образом

крепкого хозяина). Но пришлось продать лошадь и свинью. Во дворе

остались куры с петухом и корова. Молоко мама станет продавать: деньги

всегда нужны.

Строительные работы продолжались несколько лет. Братья и старые

приятели помогли отцу поставить большие, высокие «распашные» (с

двумя полотнами) ворота, рядом – крыльцо с красивой, легкой калиткой.

Пришлось заняться ремонтом сараев (базов), в одном из которых

находилась (сейчас!) корова и предполагалось держать лошадь (в

будущем!), во втором – хранить сено и дрова. По просьбе мамы, отец

построил во дворе небольшой курятник и легкую летнюю кухню. Позже

огородил двор плетнями. Узкий открытый проход соединял наш участок с

родительским: так проще встречаться с братьями и легче сохранять

внутреннюю близость.

4

Больше, чем на год, отцу пришлось изменить своей «основной

профессии» извозчика, бахчевника и косаря. Близкие знали, что отец – не

рыбак, а бахчевник. Он хорошо знал бывшие войсковые земли, разбирался

в почвах, легко определял сроки работ на бахче и в лугах. Конечно, как

«природный» уралец, он не мог равнодушно относиться к традиционным

речным промыслам. Дед, кроме плуга, косилки и грабель, оставил

сыновьям большую будару, специальную одежду и разнообразное

86

снаряжение, необходимое в дни «рыбацких” праздников» – багренья и

плавни. После революции братья не использовали их в деле, но бережно

хранили во дворе и в сундуке: «Может, когда-нибудь вернутся прежние

порядки на Урале ?».

Местные власти в начале 20-х организовали несколько рыболовецких

артелей. Советы, конечно, не решались восстановить старые местные ловы,

но и не могли отказаться от такого серьезного источника доходов, каким

на Урале всегда являлось рыболовство.

В артели приглашались, как опытные «профессионалы», знающие

местные реки и озера казаки. Но они неохотно («только по нужде»)

соглашались работать вместе с мужиками, которых в старое время не

допускали к «войсковой воде». Опытные «баграчеи» и «аханщики»

говорили: «Ничего не знают. А еще собираются рыбу ловить». Работа

новых артельщиков, по их мнению, – глупая забава или злая насмешка над

настоящим, серьезным делом, так как «ловцы» постоянно нарушали

давние, широко известные правила «честного промысла».

Оставшись без лошади, отец решил заняться работой, близкой ему по

духу Но сначала подготовил к своему отъезду семью: проверил запасы в

погребе, купил необходимые продукты. Теперь был спокоен, так как знал,

что домашние без него месяц и более не станут голодать. Позже он будет

заезжать домой на несколько дней, чтобы найти и купить для семьи все

необходимое.

Уралец вступил в артель «Заря». Работа в ней не была для отца

неизвестным занятием. Он, .хорошо знал «нужные», «удобные» места на

главной реке: мрачные омуты, где «зимовали» осетры и белуги,

стремительные, светлые перекаты, перед которыми весной стояли вобла и

чехонь, тихие, задумчивые заводи, где водилась не любимая им «черная»

рыба – щуки и сомы.

В молодые годы отец ездил не только на Урал, но и на озера,

расположенные недалеко ( в 10–15 верстах) от города. Бывал не раз и на

Камыш-Самарских, но знал их плохо. Честно признавался, что степные

озера и речки за Уралом для него «как чужие». Но вместе с артелью отцу

пришлось работать и там. Трудился он добросовестно (иначе не умел),

быстро заслужил уважение своих товарищей – и как рыбак, и как человек,

умеющий разговаривать с местными жителями.(не только с русскими, но и

с казахами).

Работу в артели отец не считал тяжелой. Он не жаловался на

трудности новой, «бродячей» жизни.. И все же пребывание в рыбачьем

коллективе, рядом с незнакомыми людьми стало для него нелегким

моральным испытанием и причиной внутренней тревоги. Может быть,

источник беспокойства отца находился не столько в работе и артельщиках,

сколько в горьком выводе: он вынужден заниматься делом, которое знал

87

неплохо, но к которому никогда «не лежала душа». Но другой работы,

которая была бы для него интересной, пока не видел и не находил: «Какое

дело без лошади? .И где ее взять?».

ВТОРОЕ КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Чем мог заниматься и занимался отец ? Ответить на этот вопрос и

легко, и трудно. Он был «классным» шорником. Иногда, вспоминая свою

молодость и желая украсить лошадь, занимался ремонтом ее упряжи.

Жизнь научила отца многому: он мог восстановить телегу (подводу),

подготовить к работе косилку, определить крепость и остроту плуга и

бороны, вылечить лошадь, добыть в трудное время - продукты для семьи и

корм для скота. Вообще, он мог выполнять любую работу, если знал, что

она нужна семье. По своему характеру отец – постоянный труженик. Не

любил скандальных и ленивых.. Он был человек «компанейский», но

только для родственников и старых приятелей. В работе – строгий, иногда

откровенно жесткий и вспыльчивый. Людей ценил по их отношению к

делу. Перед началом сенокоса осторожно, не торопясь, создавал

небольшую «свою артель». В ней обычно трудились его старые знакомые

и приятели: казаки, татары, украинцы. Они любили работать с отцом, хотя

некоторые жаловались на его ненужную, избыточную требовательность и

не всегда понятную резкость слов. Как «руководитель трудового

коллектива», он не признавал ссылок на болезни и усталость: « Не

мужское это занятие – болеть или жаловаться». Был предан своему делу и

внимательно наблюдал за тем, чтобы его товарищи аккуратно и

своевременно исполняли все необходимое. Отца раздражали кривые

прокосы, резкий скрип несмазанных колес грабель или косилки. Сердясь и

обижаясь, говорил о «не подогнанных» хомутах и седелках, брошенных у

озера мокрых сетях и пр.

В своей небольшом коллективе отец был одновременно

организатором и «главным специалистом», наставником и сторожем. Спал

мало. Товарищи удивлялись: рано утром, еще до восхода солнца, Семеныч

поднимался с постели (кошма на сене или земле), торопливо умывался

(обязательно!), проверял сети, находил и приводил на стан лошадей (когда

не было своих, договаривался с местной властью о казенных), отпущенных

вечером «на волю», собирал терн и ежевику (« к чаю») и т. д.

Члены артели ценили отца как честного и справедливого человека,

думающего об общих интересах (он вел переговоры с властями), знатока

родных степей и лугов. Признавали его жизненный опыт и рабочее

мастерство. Отец единственный в артели умел вершить круглые стога и

длинные скирды, причем так умело, что ни одна капля дождя не проникала

88

внутрь, и сено сохранялось до весны таким же душистым и чистым,

какими оно было во время косьбы.

В зимние месяцы тридцатых годов отец вместе со Степаном привозил

домой сено, оставленное летом в лугах. Ранним утром он выезжал со двора

(мама всегда закрывала за ним ворота), возвращался поздним вечером,

уставший, с лицом, потемневшим от мороза, с сосульками в темных бороде

и усах, и радостно просветленный. Он был рад в очередной раз побывать в

родных местах. Войдя на кухню и перекрестившись перед семейной

иконой, отец сбрасывал с себя полушубок и доставал из дорожного

мешочка небольшую булочку – «кокурку» ( мама положила «на дорогу») и

отдавал ее младшему сыну со словами: «Лиса просила угостить тебя.

Обязательно попробуй». Малыш интересовался: «Откуда она знает меня?

Ответ был простым –Ну, она всех и про все знает.

... Неужели все это было когда-то?

.

5

Свою работу в рыболовецкой артели отец не любил вспоминать и

рассказывал о ней неохотно. Он, вообще, о конкретных событиях в своей

жизни старался не говорить. Наверное, хорошо усвоил: «Меньше знаешь (и

говоришь), – крепче спишь». Но однажды признался, что ловить рыбу на

Урале артельщикам запретили. И его хорошее знание славного Яика

Горыныча им не пригодилось. Рыбаки были вынуждены трудиться на

небольших реках и озерах.

За долгие месяцы скитаний по просторам степного края с новыми

товарищами у отца не раз случались большие и малые неприятности:

зимой (на Челкаре) льдину, на которой работали рыбаки, унесло ветром

далеко от берега, и им пришлось решать, как спастись и не потерять

«орудие своего производства»; весной рыболовы нередко проваливались в

холодные омуты; осенью сети цеплялись за упавшие на дно озер и рек

деревья и коряги, и тогда молодые артельщики становились водолазами –

ныряльщиками.

Жители поселков, расположенных рядом с водой, обычно

неприветливо встречали городских рыбаков: «Не наши. Чужие. Бесстыжие

жулики. Берут то, что не они сберегли.» Артельщики не только

выслушивали брань и угрозы, но и становились участниками скандальных

споров и серьезных ссор, едва не превращавшихся в драки. Отец не

принимал участия в шумных сходках. Ему отводилась роль «миротворца»,

«делового посредника» и «активного защитника общей справедливости».

Стараясь быть убедительным, он говорил: «Мы разве берем у вас что-

нибудь? Ведь вы сами тоже ловите рыбу. Слава Богу, пока ее всем хватает.

Мы такие же рыбаки, как и ваши. И какой спрос с нас? Почему шумите ?».

89

Позже, вспоминая время «хождений» по родному краю, отец

признавался, что именно тогда он по-настоящему познакомился со

многими реками (Барбастау, Солянка, Узени) и озерами (Черхал, Сакрыл,

Балыкты и др.). Впервые как рыбак побывал на Индере, большом соленом

озере на зауральной стороне. Оно запомнилось отцу не только богатой

добычей, но и причудливыми берегами с острыми вершинами, среди

которых выделялась Красная Гора (Кызыл-Тау), извилистыми долинами,

загадочными «дырами» (провалами) в почве. И, конечно, лечебными

источниками. С ними отцу пришлось ближе и серьезнее познакомиться

через два года, когда, заболев рожистым воспалением кожи, он вынужден

был отправиться на Индер не ради ловли рыбы, а с совсем иной целью.

Тогда он побывал на самом крупном источнике Аще-Булаке.

Работа в рыболовецкой артели помогла отцу лучше узнать и людей,

живущих в небольших поселках и аулах. Он стал легче и свободнее, чем

раньше, понимать казахский язык, что значительно облегчило ему общение

с жителями разных районов степного края... В 30-е годы, отправляясь в

грузом на Бухарскую сторону, отец чувствовал себя полностью

подготовленным к тем трудностям, которые могли встретить его в дороге.

Рыбацкая «эпопея», длившаяся около года, позволила отцу поправить

свое хозяйство. Но он знал, что в одиночку не сможет навести настоящий

порядок в доме и обеспечить семье спокойную жизнь. Ему был нужен ( как

он не раз говорил) работающий помощник.

ТРЕТЬЕ КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Шура – старший ребенок в нашей семье...Родилась она весной 18-го

года, когда на казачьем Урале разгоралась гражданская война...

Единственная дочь у моих родителей. Ее судьба сложилась совсем иначе,

чем у братьев. Трудно, печально. Вопреки ее желаниям...

С ранних лет, и дома, и на бахче, Шура опекала братьев: беспокоилась

об их спокойствии, одевала, кормила, развлекала, участвовала в их играх.

И всегда работала, особенно напряженно в летние месяцы, когда вместе с

мамой уезжала из города , чтобы ухаживать за картошкой, арбузами,

дынями и пр. Рабочий день у сестры, как и у мамы, начинался почти сразу

после восхода солнца и прекращался лишь тогда, когда «дневное светило»

приближалось к закату – с короткими перерывами на отдых («в тенечке») и

обед. Бахчевное дело обладало одной тяжелой особенностью: оно никогда

не заканчивалось. От жары болела голова, от яркого солнца слезились

глаза, болела спина, так как приходилось постоянно нагибаться над

спутанными плетьми растений, собирать вороняжку, таскать большое

ведро с водой, кормить и поить корову.. Иногда – искать ее. Буренка могла

уйти далеко от бахчи и Шуре надо было пройти по бездорожью не один

90

километр, чтобы отыскать нашу Буренку. Сестра часто чувствовала острую

боль в левом плече, – особенно острую, когда она поднимала или

переносила что-то тяжелое.

Когда мама уезжала в город (обычно на неделю в месяц), дочь

становилась единственной работницей, полностью отвечающей за

спокойствие и порядок в хозяйстве. Она никогда не отказывалась от дела,

которое ей поручали родители. Но Шура, как любая девочка, хотела

встречаться, разговаривать и играть с подругами. И обязательно ходить в

школу. В осенние-зимние дни она с нескрываемой завистью смотрела на

двоюродную сестру Аню, которая торопилась в класс. Но желания моей

сестры не сбылись. Отец думал совсем иначе, чем дочь. Как некогда наш

дед, он полагал, что школа с ее постоянными уроками девочке не нужна,

что ей достаточно умения читать и писать (тетя Еля получила такое

«образование»), что без помощи дочери родители не смогут справиться с

хозяйственными делами. Отец часто говорил, что не следует попусту

тратить время на уроки и чтение, когда в доме много работы: «Надо всегда

заниматься нужным. Нечего лентяя праздновать. Еще успеешь отдохнуть».

Как ни горько, но следует признать, что отец лишил свою

единственную дочь не только возможности учиться в школе, но и

нормального, радостного детства. Мама старалась доказать отцу, что Шура

должна учиться, но отец как будто не слышал ее слов, и положение

девочки-подростка не менялось: ранней весной она уезжала на бахчу - и

возвращалась домой поздней осенью. Лишь зимой сестре удавалось иногда

бывать в школе, но разве можно назвать ее редкое появление в школе

настоящей учебой?

Шура была старше своих одноклассниц, когда с большим трудом

закончила начальную школу. Да и закончила ли? Просто учительница

пожалела тихую, скромную, работящую девочку.

Позже, будучи взрослой, Шура не раз с душевным надрывом в голосе

и со слезами на глазах, не скрывая чувства обиды, вспоминала, как хотела

учиться в школе, а отец отправлял ее на бахчу или на базар, где она,

подросток, торговала арбузами и дынями. Моя сестра, наверное, могла бы

произнести горькую фразу: «У меня в детстве не было детства, а была

только одна работа». К сожалению, в этих словах выражена горькая

правда ее многих (и не только ранних) лет.

6

Положение нашей семьи в начале 1930-х оставалась таким же

трудным, сложным, каким оно была и в предыдущие годы. Городские

огородники и бахчевники, как и владельцы скота, попали под

91

дополнительный налоговый пресс. Чиновники из финансовой конторы

более жестко и внимательно, чем прежде, следили за ними и всегда знали,

кто и что производит, обрабатывает и продает. Власти старались отправить

городских казаков-бахчевников в совхозы и колхозы типа пригородного

«Коминтерна» как бы по их доброй воле. Но «коллективное хозяйство»

отца не интересовало. Покинув рыболовецкую артель и возвратившись в

Уральск, он купил на заработанные деньги лошадь (для детей – Сивый) и

теперь, как прежде, каждое утро отправлялся на биржу.

На бывшей Туркестанской площади в ожидании клиентов,

выстраивались десятки подвод и дрожек. Найти работу не всегда

удавалось. И, простояв весь день на бирже, сердитый отец нередко

возвращался домой без единого рубля в кармане.

Наша семья (в ней уже четверо детей: в 1930-м году на свет появился

я) не считалась бедной. Родители никогда (в присутствии детей) не

говорили о денежных трудностях, но знали, что они могут всегда

возникнуть. И все же отец не допускал мысли о том, что е г о семья может

быть «хуже других». Он заранее искал и находил выход (порою сложный,

жесткий ) из возникающей нелегкой ситуации.

Так, не слушая возражений мамы, не обращая внимания на просьбы и

слезы дочери, он настоял на своем неожиданном предложении. Впрочем,

его слова все следовало пониматься не просто как предложение или совет,

но как твердое, единственно верное и нужное семье решение. С ним были

обязаны соглашаться и мама, и Шура. Прежде всего дочь, так как план

отца имел прямое отношение к ней. Жесткие слова отца определили

будущее сестры - вопреки ее желанию и мечте: «Тебе надо работать. По-

настоящему работать. На одном, постоянном, серьезном месте. Чтоб не

бегать туда-сюда».

Выбор работы и профессии у малограмотной девушки был

небольшим. Она могла трудиться после окончания курсов медсестрой в

местной больнице. Но Шура не хотела находиться в мире человеческих

страданий и смертей: она видела их в раннем детстве, в голодные годы и

запомнила на всю жизнь. Сестра могла быть продавщицей в соседнем

магазине, но торговля, которую она хорошо знала («базарный опыт»),

всегда вызывала в ней недоверие и тревогу: «Обязательно обманут, когда

будешь считать деньги». Пришлось Шуре идти на валяльную фабрику с

традиционным для того времени названием «Красный Октябрь».

До революции в городе работала небольшая пимокатная фабрика

купцов Шубняковых. Дешевые черно-серые валенки – «пимы» (не очень

хорошего качества) постоянно покупали рядовые жители города и области:

каждый уралец зимой обязательно надевал их во время сильных морозов,

отправляясь в луга за сеном или на Урал (на багренье). Накануне больших

зимних праздников многие казаки покупали у мастеров-кустарей красивые

92

фетровые «чесанки», – своего рода свидетельство материального

благополучия семьи.

В годы бурных трагических событий фабрика прекратила работу. Ее.

хозяева, опасаясь преследования новых властей, бежали из города. Рабочие

разошлись по домам. Часть оборудования разграбили «заботливые»

уральцы. Оставшиеся в цехах станки и механизмы нуждались в серьезном

ремонте. Здание на углу Коммунистической и Дмитриевской (бывших

Крестовой и Хвалынской) улиц в голодные годы превратилось в

прибежище бродяг и нищих, пьяниц и бандитов. Оно пугало прохожих

разбитыми окнами и мрачной пустотой, экзотическими запахами и

громкими ночными криками.

Фабрика находилась в центре города, и это обстоятельство, наверное,

спасло ее корпуса от полного разрушения. В середине 20-х годов власти

попытались наладить на ней ручное производство валенок, но из этой

хорошей затеи ничего дельного не получилось: в течение года новые

катальщики изготовили лишь несколько сотен пар зимней обуви.

Фабрику восстановили в годы первой пятилетки: приехавшие

специалисты проверили цеха и станки и определили их рабочий

потенциал. Недавно назначенные руководители привезли из Москвы новые

станки и приборы, восстановили котельный цех и паровую мастерскую.

«Красный Октябрь» готов был начать новую трудовую жизнь.

Но старые, опытные мастера не рвались возвращаться в цеха. многие

работали как свободные кустари-пимокаты. И их чесанки по-прежнему

привлекали внимание горожан. Массовое производство дешевых валенок-

пимов старых специалистов не интересовало.

Дирекция фабрики вынуждена была организовать курсы подготовки

молодых рабочих и объявить набор учеников. Среди них оказалась и моя

16 -летняя сестра. Работа на фабрике означала, что с мечтой об учебе и

школе ей придется окончательно распроститься.

Двухэтажное здание фабрики находилось недалеко от нашего дома,

что, бесспорно, имело серьезное значение для Шуры: ведь она будет

работать в разные смены, бегать по улице не только днем, но и ночью, что

небезопасно ( в городе случались грабежи и убийства).

Сестра отправилась на «Красный Октябрь», как уже говорилось,

вопреки своему желанию. Но именно фабрика с ее шумным коллективом

стала для Шуры выходом из замкнутого домашнего мира, из однообразия

бахчевых дел, от которых сестра устала душой и которые уже ненавидела.

Может, поэтому она и согласилась пойти на фабрику, совсем не думая о

том, какой тяжелой может оказаться ее новая работа ?

Женщины (в катальном цеху работали одни женщины) встретили

молодую работницу приветливо. Они радовались, видя рядом с собой

красивую черноглазую девушку. И одновременно удивлялись, не понимая,

93

почему она оказалась здесь: «Неужели другого места в городе не нашла?».

Но Шура не хотела объяснять, как и почему она попала в цех. Общение с

опытными мастерами и работа в на фабрике стали для сестры и

своеобразной проверкой ее физических и моральных сил.. Впервые попав в

катальный цех, она невольно растерялась: постоянный грохот механизмов,

влажный воздух, неприятный запах грязной шерсти – все это было тяжело

для нее, привыкшей к чистому воздуху, яркому солнцу и спокойной работе

на земле. Здесь, в цеху, многое было иначе. Тяжелее и сложнее, чем на

бахче.. Весь рабочий день надо было стоять у станка, следить за его

работой и вовремя выполнять определенные производственные операции.

Но возвращаться на бахчу не хотелось: устала от одиночества и

постоянного копания в грядках. В цеху всегда рядом работали люди, с

ними можно поговорить о работе, услышать совет, как лучше следить за

станком, пожаловаться на духоту или поделиться свежими городскими

новостями и пр.

7

Хитрости своей профессии Шура разгадывала медленно. Сначала

казалось, что катать валенки – занятие, требующее лишь несколько

простых движений и умения аккуратно разбирать шерсть (видела у

пимокатов). Но уже через три-четыре дня выяснилось, что стоять у станка

не только тяжело, но и сложно и непривычно: оказывается, необходимо

пройти учебные курсы под контролем бригадира и лишь через десять-

пятнадцать дней (может, и через месяц) можно приступать к

самостоятельной работе с заготовками .

В катальном цеху выполнялась лишь первая производственная

операция. Нужно было аккуратно разложить шерсть ( по качеству, цвету и

пр.), затем с помощью специальных лекал и колодок сложить и закрепить

в жесткой холстине будущий, непривычно большой валенок, далее

несколько раз прокатать его в станке и отправить в соседний цех. В

первые недели самостоятельной работы «продукцию» Шуры неоднократно

возвращали обратно: в ней находили производственный брак. И бригадир

советовала молодой работнице: «Работать надо внимательней. Не

торопись, как другие. Когда по-настоящему научишься, вот тогда и будешь

спешить.».

Цех находился в низком, полуподвальном помещении... Днем в нем

царил влажный полумрак, ранним вечером включалось электрическое

освещение. Женщины закрывали лица масками, но такая защита не спасала

их от удушья и кашля. Работа в цеху требовала крепкого здоровья и

крепких рук. Многие болели, но продолжали работать. Аллергия,

туберкулез, бронхит – постоянные спутники катальщиц. Шура старалась

не жаловаться на цеховые трудности, но больная левая рука напоминала о

94

себе, когда приходилось поднимать тяжелую сырую заготовку валенка.

Сестре приходилось терпеть боль: ведь она теперь не маленькая,

беспомощная девочка, а настоящая работница.

Через два месяца самостоятельной работы Шура впервые выполнила

норму. Позднее она стала постоянно перевыполнять ее и оказалась в числе

ударниц.

Изготовленные на фабрике катанки сестре не нравились: были

жесткими и некрасивыми. Она никогда не надевала их. Отец, как и раньше,

заказывал знакомому пимокату белые легкие чесанки для мамы и дочери.

На вещевом базаре покупал черные валенки (для себя и ребят): придирчиво

рассматривал подошвы, проверял их крепость, своими мозолистыми

руками старался размять голенища.

Шура неторопливо знакомилась с фабрикой. Побывала в

сортировочном и моечном цехах, внимательно рассмотрела незнакомые

машины. Верхний, светлый этаж здания оценила как «скучный»: там

сидели одни начальники – директор фабрики, секретарь партийной

организации, председатель профкома. Они не интересовали сестру. Как и

веселый комсомол, в ряды которого она так и не вступила. Наверное,

потому, что отец по-прежнему неодобрительно, а порою и резко

отрицательно говорил о современной шумной, «безалаберной» (по его

мнению) молодежи. Для него комсомольцы и пионеры – «болтуны» и

«бездельники», не умеющие и не желающие серьезно исполнять нужные

дела. Мужчин – рабочих на фабрике – мало (начальники – не мужчины).

Шура видела их редко. Лишь иногда из низкого дальнего здания котельной

выбегали грязные, с сажей на лице и руках кочегары, чтобы подышать

свежим воздухом. В катальный цех заходили лишь «чистые» рабочие –

ремонтники и электрик: они проверяли станки и электропроводку.

Женщины встречали мужчин весело – насмешливо: пришедшие на

некоторое время отвлекали катальщиц от шумной однообразной работы.

На пять - десять минут в цеху наступала радующая всех тишина:

проводилась проверка станков и приборов.

8

Все случилось, как всегда, неожиданно. Шура познакомилась и

подружилась с молодой, как она, работницей, Полиной (Полей), дочерью

известного в городе бондаря Шишонкова. Его небольшая мастерская на

бывшей Мостовой (недалеко от Чагана) улице всегда привлекала

мальчишек: летом они толпой стояли около открытой двери и

внимательно наблюдали за тем , как немолодой мастер работает

деревянным молотком (киянкой): он делал не только бочки и ушаты, но и

санные полозья, конские дуги, «клещи» для хомутов и пр. Даже в годы

95

«решительного наступления» власти на частное предпринимательство

ремесленник сумел сохранить свою мастерскую, превратив ее в отдел (цех

) городской ремонтной артели.

Район, где жил и работал бондарь, пользовался шумной известностью

в городе. «Чаганские» ребята, веселые скандалисты, азартные любители

уличных игр и активные участники массовых драк, старались доказать

свою особенность и независимость от ребят других городских районов

(«мы - сами по себе»).

В том районе находилась единоверческая Никольская церковь

(разрушена в середине 30-х годов) и жили потомственные старообрядцы –

«церковники», люди самостоятельные, всегда недовольные властью – и

старой, и новой.

Видимо, свободная атмосфера района повлияла на характер новой

подруги Шуры, девушки энергичной, веселой, острой на язык,

отвергающей старые, известные домашние правила, не слишком

трудолюбивой, любительницы откровенных женских разговоров (сплетен

?), кинофильмов в кинотеатре «Кзыл-Тан» и танцев в доме Карева.

Судьба непонятно зачем свела мою спокойную сестру с шумной

землячкой. Девушки даже внешне отличались друг от друга: одна –

темноволосая и черноглазая шатенка, другая – белокурая блондинка, со

светло-голубыми глазами. Может, они дополняли друг друга: шумная,

легкомысленная Полина и серьезная, застенчивая Шура? Сестра своим

характером тогда походила на нашу добрую, приветливую маму. Но через

два-три года работы на фабрике в ней проснется честолюбивое фамильное

начало. Думается, что встреча и дружба с «дочерью городской окраины»

помогли проявлению и укреплению в ней особого, «семейного» характера.

Полина подошла к Шуре в первые же дни ее работы: «Ну, и как тебе

здесь?. .Не страшно? Не бойся. Скоро привыкнешь». Действительно, через

несколько пятидневок ( месяц тогда состоял не из традиционных недель, а

из советских пятидневок, затем – шестидневок) сестра, действительно,

стала привыкать к цеху и познакомилась с работницами.

Шуру удивляла та свобода и легкость, с какой ее подруга

разговаривала с незнакомыми людьми... Потомственная уралка, в отличие

от Полины, не привыкла делиться с чужими откровенным, душевным и

сердечным. И дома такие разговоры велись крайне редко. С кем можно

было говорить? С братьями? Что они знают и понимают?. И чем могут

помочь? Мама в нынешней жизни .плохо разбиралась. У отца все слишком

просто: «Нечего тратить время на пустые разговоры. Делом надо

заниматься».

В цеху было совсем по-другому.. Здесь следовало отвечать, когда к

тебе обращались с любым вопросом, участвовать в разговорах-спорах о

дружбе и любви, встречах и расставаниях. Но не только сердечные дела

96

интересовали и волновали работниц. Одна из них посоветовала Шуре:

«Учиться тебе надо, девушка. Ты еще молодая, тебе следует думать о

своем будущем. Сколько классов кончила?. Четыре?. Мало. Хотя бы

шесть-семь. Поступай в школу. Учись. Иначе трудно будет. Всю жизнь

простоишь у станка».

Шура и сама понимала, что надо учиться. Но когда и как? Весь день в

цеху работаешь, вечером помогаешь маме. Своими мыслями-сомнениями

сестра поделилась с Полиной. Та сразу же нашла решение: «И что думать?

Поступай в вечернюю школу. Она недалеко от твоего дома. Ходить ночью

не страшно. Скажи родителям». Но Шура не сразу решилась на такой

разговор: «Ты что? Разве отец разрешит мне учиться? Он постоянно

твердит, что дома дел уйма и маме одной трудно справляться с ними. Ведь

у нас не только лошадь, но и корова, свинья, куры. За ними надо

ухаживать.» Подруга не согласилась: «Ну и что?. У всех хозяйство. Пусть

им занимаются братья. Старший почти взрослый. Он накормит и напоит

вашу скотину. Ты о себе хоть раз подумай».

Дочери было трудно начинать откровенный разговор с отцом: она

привыкла делать так, как он предлагал-требовал. Она знала, что отец не

согласится с ее просьбой. Родитель, конечно, видел, что жизнь меняется,

понимал, что надо как-то иначе заботиться о детях и отказаться от

некоторых прежних требований и запретов: «Что ж... Сыновья пусть

учатся, а дочери зачем?».

Беседа (нелегкая для Шуры) все же состоялась: «Папа, на фабрике мне

советуют поступить в школу». Последовал удивленный возглас отца: В

какую-такую еще школу? Разве ты плохо работаешь?». Дочь постаралась

объяснить: «Нет... Никто не жалуется, все считают меня хорошей

катальщицей, но говорят, что надо обязательно учиться. После школы могу

стать бригадиром Ведь неграмотную не сделают начальником, даже

маленьким. Мне тяжело всю смену стоять у станка, плечо и рука начинают

болеть. Да и сама я хочу учиться. Не буду же я всю жизнь перебирать

шерсть и складывать заготовки. Ты же разрешаешь и Грине, и Володе, а

мне почему-то нет».

Шура не выдержала и расплакалась. Она видела, что отец не понимает

ее желания и не слышит сказанных ею слов. Отец же нашел в просьбе

дочери вредную, никчемную попытку изменить традиционную семейную

жизнь, которую он старался сохранить в нашем доме. В разговор

вмешалась мама. Она редко возражала отцу, но на этот раз сразу же

поддержала дочь: «Хочет учиться, – пусть учится. Греха в этом никакого

нет».

И отец вынужден был согласиться с мамой.. Может, понял, что

единственная дочь обделена его теплотой и вниманием, что постоянная

работа (фабрика – дом!) сделала жизнь Шуры тяжелой и неинтересной ?

97

Важный для сестры вопрос был благополучно разрешен. Но, мечтая об

учебе и вечерней школе, Шура еще не знала, как трудно одновременно

работать и учиться. Да и в цеху оказалось не все так просто и легко, как

она предполагала.

Семейные катальщицы открыто выражали свое недовольство: ведь им

теперь приходилось чаще, чем прежде, работать в ночную смену (заменять

ученицу). Учеба в пятом классе давалась тяжело. Многое, когда-то хорошо

знакомое в начальной школе, забылось, пришлось восстанавливать в

памяти, чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно на уроках. Новые

дисциплины Шура не всегда понимала. Учебники не успевала читать.

Моя сестра впервые открывала для себя некоторые новые стороны

современной жизни. У нее появились непонятные, «странные» (по мнению

отца) желания. Одноклассницы часто рассказывали о танцах и концертах в

доме Карева, женской парикмахерской на Советской улице, новых

фильмах и книгах. Среди учениц оказались несколько комсомолок. Они с

явным удивлением в голосе говорили Шуре: «Ведь ты хорошая работница,

тебе уже столько лет, а ты до сих пор не вступила в комсомол». Наверное,

они полагали, что все девушки обязательно должны быть членами

молодежного Союза? И что могла ответить им сестра? Признаться, что

отец запрещает? Порою Шура думала, что она случайно попала в другой

мир, совершенно не похожий на давно знакомый, домашний. Сложный, не

совсем понятный и пока чужой. С горьким чувством в душе сестра думала

о том, что свое время она упустила такую возможность, что с учебой

опоздала на пять-шесть лет.

Рядом с сестрой в школе оказалась энергичная Полина: она тоже

решила учиться. Но интересовалась не столько уроками, сколько

развлечениями и встречами с ребятами, модной прической и новым

платьем. Вместе с подругой Шура стала пропускать занятия: они гуляли по

Советской улице, иногда заглядывали в дом Карева (в танцевальный зал)

или отправлялись в кинотеатр на последний сеанс. После такого веселого

вечера (точнее: ночи) сестра возвращалась домой заметно возбужденной,

непривычно радостной. Родители обычно не расспрашивали дочь, почему

она пришла поздно, так как знали, что ответ будет коротким: «Задержали в

школе. Учитель проводил дополнительный урок». Ни отец, ни мама не

допускали и мысли, что Шура может обманывать их: ведь дети

воспитывались в «строгих правилах правды». Но дочери, уставшей от

тяжелой работы в цеху и однообразной домашней жизни, так хотелось

хотя бы немного развлечься.

Перед занятиями к нам иногда заходила Полина. И тогда сразу же

строгая атмосфера, привычная для нашего дома, менялась: радостно звенел

голос девушки городской окраины: она рассказывала смешные истории,

исполняла модные песни, показывала новые танцы. К «школьницам»

98

иногда присоединялась молодая тетя (лишь на год-два старше своей

племянницы): она неторопливо и подробно передавала слухи, сообщала о

событиях, произошедших в городе. Отец с явным осуждением смотрел на

молодежь: многое в поведении и разговорах девушек ему совсем не

нравилось. И он с большим трудом сдерживал себя.

С учебой у сестры получилось не совсем так, как ей хотелось. Шура

успешно закончила пятый класс. Но учиться в шестом не смогла. Видимо,

поняла, что не выдержит внутреннего напряжения и жесткого ритма жизни

«дом – фабрика – школа». К сожалению, наша сестра действительно

опоздала с учебой. Не по своей вине. Признавать виновным в

происшедшем с Шурой отца? Вряд ли справедливо. Мои родители, как и

многие представители старшего поколения казаков, сформировавшегося в

прежние времена, оказались на трагическом переломе исторического и

социального времени и серьезно разобраться в его духе и требованиях не

смогли. Они явно не успевали за требованиями новой эпохи, и она

оставалась для них – в целом – непонятной загадкой, как и ее многие

странные по их представлению законы и правила – в отдельности.

9

В середине 30-х у Шуры появился тщательно скрываемый от

родителей (больше от отца, чем от мамы) дополнительный повод

задерживаться на фабрике: она познакомилась с парнем, а познакомилась и

влюбилась в него. Приветливого электрика Ивана (для знакомых – просто

Ваня) знали все работницы фабрики. Найти его в мастерской было

невозможно. Он переходил из одного цеха в другой, наблюдая за работой

станков и приборов. Катальщицы постоянно обращались к нему с

просьбами проверить капризные катки, наладить освещение в цеху и пр.

Немногословный и спокойный электрик внимательно выслушивал

работниц и сразу же осматривал станок: «Сейчас исправлю, а ты пока

посиди, отдохни. Ведь устала, наверное.» Он осматривал шумные машины,

исправлял выключатели, ставил новые лампочки, проверял провода и пр.

Ваня был известен на фабрике не только как хороший специалист, но

и как веселый музыкант: он выступал в праздничных концертах, исполняя

на гитаре и балалайке современные песенные мелодии и танцевальные

ритмы. Парень любил музыку, однако жизнь сложилась так, что ему

пришлось рано работать, а не учиться.

До революции (говорили старожилы) отец будущего электрика

Степан владел небольшой лавкой около Пушкинского сквера. Торговал

всем, в чем нуждались рядовые уральцы – от хлеба и сахара до дешевых

тканей и ниток в шпульках. Рядом с хозяином-«эксплуататором» многие

годы работал пожилой продавец Василий (он же грузчик) из приезжих

99

мужиков. Торговля приносила купцу небольшой доход, но все же

позволяла ему чувствовать себя уверенно и не бояться завтрашнего дня.

Все изменилось во время во время обороны Уральска. Тогда местный

Совет реквизировал товары как в крупных магазинах, так и в небольших

лавках. Торговый «бизнес» Степана рухнул. Восстановить его ( в начале

20-х годов) он не сумел. Бывший купец поступил на службу – лишь для

того, чтобы считаться трудящимся и получать небольшую, но постоянную

зарплату. Работа стала для него тяжелым моральным испытанием: в своем

учреждении Степан попал в зависимость от одного из своих прежних

покупателей, – не самого честного и благодарного. Немолодой служащий

не выдержал беспокойной обстановки и нервного напряжения, тяжело

заболел и в середине 20-х годов скончался. Через год умерла его супруга .

В скромной квартире двухэтажного дома (до революции принадлежал

купцу, но в 1919-м году в особняке поселились две семьи рабочих)

остались дети-сироты.

Главой новой семьи стала старшая сестра Клеопатра (Кленя). Вместе с

ней в квартире жили братья Иван и Петр, а также сестра Вера. Энергичная,

трудолюбивая Клеопатра не жалела себя, спасая детей от голодной смерти

и детского дома. Она выполняла любую работу в бывшей войсковой

больнице, трудилась уборщицей в кооперативном магазине - и

одновременно (по вечерам) посещала занятия в медицинской школе. Через

два года учебы Клеопатра фельдшер – акушерка. Каких усилий и нервов

потребовали от нее работа и учеба? Какой ценой ей удалось защитить и

сохранить семью? На такие вопросы сестра Ивана не отвечала: она не

любила, когда ее хвалили или жалели. Главным для нее всегда оставался

нужный результат. Клеопатра нашла свое место в жизни и помогла

младшим устоять, «не свернуть с правильной дороги». Она воспитала в

братьях и сестре желание работать и помогла формированию их

энергичных, твердых характеров, столь необходимых как в нынешнее

непростое время, так и в будущем, которое не обещало быть легким.

Иван, как и многие его товарищи, учился лишь в начальной школе. Но

сохранил постоянный интерес к книге. Свободные время он старался

использовать в целях самообразования. Помимо справочников по

электротехнике, ставших для юноши главными книгами-пособиями, в

квартире можно было увидеть тома русских классиков и западных

писателей.

Иван начинал свой рабочий путь учеником монтера на старой

электростанции. Ее построил накануне революции один из местных

деловых людей, чтобы обслуживать предприятия и дома зажиточных

горожан. В революционные годы станция не работала: оказалась ненужной

новой власти. По окончании смутного времени выяснилось, что одни

станки устарели, другие – разобрали и унесли лихие люди. Старые

100

специалисты покинули Уральск. Лишь в середине 20-х годов городской

Совет приступил к восстановлению станции. Новых электриков готовили

на специальных курсах. Недавно созданные бригады рабочих-монтеров

трудились на улицах города. (прокладывали новые линии, ставили столбы

и пр.). Пока подключали к электросети лишь государственные

предприятия и конторы, комитеты и советы, школы и некоторые дома (в

них проживали партийные и советские чиновники).

Подросток Иван попал в бригаду в начале 30-х годов, еще ничего не

зная о своей будущей профессии.. Думал через год-два уйти, забыть

станцию и найти более спокойное рабочее место. Но «мощный

электрический заряд» задержал юношу в беспокойной профессии на всю

жизнь.

Станция находилась на северной окраине города, недалеко от храма

Христа Спасителя. Иван ранним утром начинал свое путешествие по

Уральску. Через час-полтора вместе с опытным мастером отправлялся

выполнять только что полученное производственное задание.

Иногда приходилось дежурить в мастерской до полуночи.

Возвращался домой темными улицами (освещалась только главная), не раз

сталкивался с хулиганами и бандитами из местных. Юноша не боялся их:

со многими был давно знаком. «Ночные хозяева города» знали, что у

Ивана ничего не возьмешь. Простенькое пальто, старый пиджак, разбитые

ботинки – кому они нужны, кроме хозяина? Недовольные «стражи»

Уральска беспричинно – «ради удовольствия» – били юношу «под дых».

Наверное, их раздражало, что Иван работает, а не фланирует вместе с ними

по безлюдным улицам. Но некоторые знали, что он – сирота и должен

трудиться, чтобы помогать старшей сестре в ее заботах о младших.

На электростанции молодой электрик проработал около пяти лет.

Разобрался. во многих тайнах сложной профессии, хорошо узнал город

(его переулки и улицы) и его бедное электрическое хозяйство,

нуждающееся в постоянном ремонте. Ивану надоело подниматься на

вершины столбов и спускаться с них. Он устал выслушивать жалобы

чиновников на плохую работу электростанции и своих товарищей. И

отвечать на просьбы рядовых жителей, которые не мог выполнить:

электрификация города осуществлялась медленно, и «лампочки Ильича»

пока не радовали весь Уральск. Наверное, местное руководство

недостаточно активно и настойчиво стремилось сделать город

современным, чистым, светлым, солнечным, каким он должен быть в

стране, создающей новое, социалистическое общество.

10

101

Иван удивил своих товарищей-монтеров, когда сказал, что решил

оставить хорошо знакомую ему работу. Дирекция валяльной фабрики

предложила ему должность электрика. Зарплата не меньше, чем на

прежнем месте. Фабрика недалеко от дома. Не нужно ходить летом по

пыльным, а осенью и зимой по сырым и холодным улицам.

Новая работа, однако, оказалась более сложной и беспокойной, чем

прежняя. Электрические станки и провода в цехах нуждались в

ежедневном контроле и частом ремонте. Иногда случались серьезные

аварии, и тогда Иван не покидал фабрику в течение несколько дней.

И все же работе на «Красном Октябре» показалась ему более

интересной, чем прежняя, порою даже веселой, потому что электрик весь

день находился среди людей, близких ему по настроению и общему делу.

Первая встреча молодых людей произошла в катальном цеху, куда

Иван пришел в очередной раз проверить станки и еще раз напомнить

работницам, как следует обращаться с ними. Группа молодых женщин

моментально обступила его. Общий веселый тон разговора, как обычно,

задавала Полина: она хорошо знала всех ребят на фабрике и никогда не

смущалась, разговаривая с ними.

Наверное, именно тогда Иван увидел черноглазую, смуглую девушку,

стоявшую несколько в стороне, но внимательно слушавшую его

негромкие, деловые советы-рекомендации. И, видно, что-то новое, еще

неразгаданное коснулось парня. Он стал чаще, чем прежде, появляться в

цеху. Останавливался около станка, за которым работала Шура, и

подробно объяснял, как нужно осторожно и внимательно обращаться с

ним: «Ты только не торопись. Сначала посмотри, а уж потом нажимай на

кнопки».

Дальше, как у многих современных молодых людей: случайные

встречи на собраниях и в обеденный перерыв, разговоры о школе и

подругах и проводы до дома после работы.

Шура не говорила родителям об Иване: боялась, что отец поймет ее

по-своему, неправильно. Мама догадывалась, что дочь кем-то увлечена и

потому с интересом наблюдала за тем, как Шура одевается, собираясь

вечером в школу: «К чему бы наряжаться?. Ведь темно, никто не увидит

твое красивое платье и новый берет». Дочь, краснея, объясняла: «Все

девчата хорошо одеваются.. И. я не хочу быть хуже других». Мама словам

дочери верила и не верила. Но не расспрашивала ее, хотя понимала, что

дело все-таки не в девчатах и школе. Отец же громко возмущался: «На

праздник что ли собралась? Поберегла бы одежду». Он, вообще, был

недоволен ее новыми взглядами и странным поведением. Видимо, не

принимал (или не хотел принимать) того очевидного факта, что Шура –

давно не маленькая девочка, а взрослый, работающий человек. И совсем не

похожа на прежних казачек: ее дело и жизнь, как и некоторые желания и

102

поступки серьезно отличаются от прежних, что не могло не вызывать

раздражения отца. Особенно бурно он возмущался, когда дочь пришла

домой с короткой, модной в те годы прической без длинной, красивой

косы.

Работающие в цеху женщины предупреждали молодых: девичья краса

может превратиться в серьезную опасность. Бригадир (опытная

катальщица ) не раз советовала Шуре: «Тебе надо бы обязательно постричь

волосы. Иначе, не дай Бог, попадут в станок.. Тогда беда будет».

Сестра понимала, что следует прислушаться к словам пожилой

женщины. И не хотелось Шуре отставать от моды: у всех подруг в цеху и

школе были короткие волосы и легкие, красивые прически. Впервые Шура

действовала совершенно самостоятельно: не стала говорить с родителями о

своем желании. Не думая ни о чем, пошла в парикмахерскую. Дома ее

ждал небывалый скандал. Никаких объяснений дочери отец не хотел

слушать. По его мнению, она совершила чуть ли не преступление. Дочь

нарушила одну из вековых традиций: девушки-казачки всегда бережно

относились к своим косам, заботились об их красоте.

Отец кричал (в доме, но во дворе было слышно), не сдерживая себя и

не выбирая выражения: « Зачем постриглась? Да знаешь ты, кто так

ходит?. Уличные девки. Еще надень на голову красную косынку да

короткую юбку выше колен». Он, верно, забыл, каким модником был сам в

молодые годы.

Незадолго до этого события Шура познакомила родителей с Иваном,

которого они приняли как ее будущего жениха (своего зятя): «Если не так,

то зачем приводить чужого человека в наш дом ?». Встречи Шуры с

названным женихом продолжались недолго: осенью 37-го года (с

некоторым опозданием как кормильца малолетних брата и сестры) его

призвали в армию и отправили на Дальний Восток. Невеста, по мнению

отца, должна вести себя скромно, а дочь нарушила это старое правило:

«Что теперь скажешь своему Ивану? Захотела быть красавицей, пока его

нет рядом?».

Обвинения, предъявленные старым казаком дочери в тот день,

поражали своим обидным и необъяснимым многообразием: вспоминались

какие-то ее старые ошибки – «грехи», о которых в семье давно забыли, но

отец почему-то неожиданно их вспомнил. Оказывается, Шура и раньше

(как только пошла в вечернюю школу) совершала что-то неприличное,

дурное, о чем «при людях и говорить-то стыдно». Отец, наверное,

продолжал бы говорить долго, обвиняя дочь в немыслимых делах-

ошибках, но за Шуру вступилась мама: «Ну, что ты, Семеныч, расшумелся.

Зачем детей пугать?.. Ведь ничего страшного не случилось. Все, слава

Богу, живы-здоровы. Косы!?. А что косы? Дело наживное: вырастут снова»

103

Ее слова подействовали на отца успокаивающе: «обличительные» и

«разоблачительные» речи замолкли.

Вообще, наш родитель иногда, без видимых причин, мог устроить

дома шумную сцену, о которой на следующий день старался не

вспоминать. Как говорила мама, он «моментально отходил» Но сдерживать

свой горячий, самолюбивый семейный норов отец не всегда мог. Да и

хотел ли ?

11

Отец пытался сопротивляться пришедшему новому, но все же

вынужден был что -то менять и в своем характере, и в нашей семейной

жизни. Не всегда у него получалось, но все же разумом понимал или

душой чувствовал, что дети будут жить в другом мире, который ему

совсем не по нраву.

Он неохотно, но все же прислушивался к словам мамы, раньше его

понявшей, что сыновья должны обязательно учиться, а не только работать.

Отец, думается, теперь осуждал себя за то, что когда-то не разрешал

дочери посещать школу, а постоянно отправлял ее на бахчу. Однако

открыто признавать свои ошибки, как обычно, самолюбивый казак не

хотел.

Старшему сыну Григорию (Грине) было разрешено учиться в школе

все десять лет. Наверное, потому, что, болезненный с ранних лет, он не мог

помогать отцу даже в самой простой и легкой работе. С Владимиром (как

позднее и со мной) дело обстояло несколько иначе: отец неохотно

отпустил нас в «классы», потребовав, чтобы мы обязательно выполняли

все «нужные дому дела» а не «тратили попусту время». Мама согласилась

с ним.

Всегда спокойная и приветливая, она на своих плечах держала весь

дом и духовное благополучие семьи, благотворно влияя на неё. Не только

на своих шумных ребят, но и на жесткого в своих требованиях мужа. Мама

успокаивала его, когда он бурно выражал недовольство «нонешней»

жизнью или ругал мальчишек: «Пожалуйста, не кричи так громко.

Услышит недобрый человек и сообщит куда не следует. Пусть дети сами

думают, как будут жить».

В нашем доме появились некоторые приметы нового. Сначала

заговорило радио. Это случилось в 1937-м году. Гриня давно просил об

этом. Мама поддержала его, сказав отцу: «Нельзя мальчишек держать в

темноте. Вокруг разная жизнь, а они ничего о ней не знают» И он

согласился (правда, неохотно). В горнице, между окон, укрепили черный

диск – репродуктор. Для младшего брата он был неким загадочным чудом.

Костя готов был слушать все дневные передачи, хотя их содержания не

104

понимал и не запоминал. Но для него главное состояло в другом: «Ведь

говорит, когда я хочу».

Отец смотрел на «болтающий всякий вздор» круг насмешливо и

обычно просил детей выключить его: «Пусть помолчит, отдохнуть ему

надо...А то все ля-ля да ля-ля. Да и вам делом пора заняться». Он так и не

смог привыкнуть к радио. Лишь во время войны и в последние годы жизни

иногда прислушивался к голосу диктора-«болтуна», но недоверчиво

воспринимал радостные передачи. Думается, отец знал настоящую жизнь

значительно полнее и лучше, чем много и красиво говоривший диктор.

Вслед за радио в горнице появился письменный стол, за которым

можно было спокойно выполнять школьные задания. Для старшего сына,

увлекавшегося черчением, родители купили особую чертёжную линейку и

готовальню с набором рейсфедеров, циркулей и пр. Рядом со столом

поставили небольшую этажерку. На ее полках появились не только

учебники, но и художественные произведения ( А. Пушкин, М. Лермонтов,

Л. Толстой, М. Шолохов, Вальтер Скотт, Майн Рид и др.).

Во второй половине 30-х годов началась активная электрификация

города. На высоких уличных столбах со сверкающими белыми

изоляторами монтеры укрепляли фонари.. В соседних домах, где жили

начальники, зажглись «лампочки Ильича». Но в нашем их не было.

Мальчишки часто задавали отцу один и тот же вопрос: «Когда у нас будет

свет? Ведь столб рядом». Ответ звучал коротко и неопределенно:

«Погодите. Скоро проведут и к нам». Как долго придется ждать это

«скоро», никогда не говорил. Взрослые знали, что электрический свет

дешевле и удобнее, чем привычный, но ведь «придется тратить деньги на

провода и лампочки», – объяснял отец. И все же отнес заявление в

«электрическую контору», потом несколько раз заходил туда, чтобы

услышать знакомые слова: «Ваше заявление рассматривается, но решение

по нему еще не принято. Очередь не подошла». На вопрос: «Когда

подойдет?» следовал стандартный ответ: « Мы Вам обязательно сообщим.

В свое время».

Конечно, в эту контору могла бы пойти Шура. Ее многие знали в

городе как передовую работницу Ударницу, стахановку, не раз награждали

премиями и грамотами. Но пробудившийся в ней самолюбивый, как у отца,

характер не позволял сестре кого-то просить. Решили терпеливо ждать:

«Дойдет и до нас очередь. Когда-нибудь».

Жизнь в нашем доме менялась совсем незаметно для постороннего

глаза. Может, слишком медленно – для мальчишек.. И все же хочется

вспомнить еще одно, небольшое, но по-своему знаковое событие,

связанное с отцом.

Недалеко от нашего дома находился небольшой сквер-садик со

странным для Уральска названием «Металлист» (раньше здесь обычно

105

отдыхали мелкие чиновники и приказчики). В летние вечера часто

выступал местный оркестр, собирались ребята и девушки – любители

танцев, демонстрировались новые кинофильмы, проводились молодежные

беседы, читались лекции, иногда выступали местные журналисты и

столичные писатели, случайно занесенные попутным ветром в Уральск

(среди них – В. Иванов, В. Правдухин, А. Толстой и др.).

Я, как и все «опытные» городские ребята, самостоятельно попадал в

садик: находил щель в заборе или обманывал контролеров, чтобы

посмотреть очередной кинофильм и полюбоваться фонтаном в

центральном круге. Увидев все «хорошее», спокойно возвращался домой:

танцы и лекции меня тогда не интересовали.

Зимой танцевальный круг заливали водой, и он превращался в

неплохой каток. Мальчишки старались обязательно побывать там. В

распоряжении братьев находилась лишь единственная пара когда-то

знаменитых «снегурок». Их крепко прикручивали веревками к валенкам.

Других коньков у нас не было: разве мог отец тратить деньги на не нужные

в хозяйстве вещи? Но однажды (в конце 38-го года) младшие братья

увидели у Грини новые, блестящие «дутыши» на ботинках. Такие коньки в

нашем городе имели лишь некоторые взрослые.

Ни Володя, ни я не могли понять, как отец согласился купить

старшему сыну такие дорогие коньки. Наверное, мама объяснила ему, что

Гриня уже не мальчик (шел 18-й год) и ему не к лицу кататься на старых

«снегурках». Однако новые коньки, видно, не понравились брату: побывав

на катке несколько раз, он спрятал их в темном чулане. Причина такого

решения Грини была понятной младшим братьям: физически слабый,

болезненный, он не любил спорт и никогда не принимал участия в

школьных соревнованиях. По складу своего характера старший брат был

больше кабинетным мальчиком, нежели любителем массовых развлечений

и шумных компаний.

Вот такие, кажется, внешне незначительные события происходили в

нашем доме во второй половине 30-х годов. Они незаметно, постепенно

меняли дух казачьей семьи, особенно молодых ее членов.

Но никто не мог ясно и уверенно сказать, что особенно нужно нашему

дому сейчас и что станет его крепким фундаментом в будущем...

12

Наступило новое, странное, непонятное для многих время, когда

жизнь менялась не только в отдельных семьях и родном городе, но и во

всей стране. Она становилась совершенно непредсказуемой. Именно тогда,

в середине 30-х годов, уральские казаки с болью в сердце окончательно

поняли, что возврата к прошлому не будет, что шутить с нынешней

106

властью не следует, что нужно слушать и выполнять ее «мудрые»

требования и указания.

Уральцев, как и казаков других Войск, реабилитировали и

восстановили в гражданских правах. Весной 1936-го года. специальноым

постановлением ЦИК СССР были отменены «все ранее существовавшие

ограничения в отношении их службы в рядах Рабоче-Крестьянской

Красной Армии». В Уральске прошло собрание казаков, в праздничный

день 1-го мая они выступили отдельной колонной по центральной улице,

на следующий день, впервые после Октября 1917 -го года в доме Карева

состоялся концерт казачьей песни, на ипподроме – конные соревнования,

руководители области встретились с казаками, участниками демонстрации,

областной казачий съезд приветствовали известные герои гражданской

войны С. Буденный и И. Кутяков.

Тысячи «природных» уральцев поставили свои подписи под письмом

«вождю всех народов», в котором они, осудив «черное пятно» на своем

прошлом, заверяли Сталина, что «готовы биться за Советскую власть, не

щадя своей жизни».

Следует, однако, сказать, что положение казаков в Казахстане было

иным, не таким спокойным и уверенным, как в России. Довольно быстро

выяснилось, что республиканские власти не заинтересованы в

возрождении казачества. Через год или два со страниц газет и из

выступлений официальных лиц полностью исчезает упоминание о нем. И

восстановление казачества на территории советского Казахстана не

наступило. Ни тогда, в 30-е годы, ни позже.

Страна, начиная со второй половины десятилетия жила и работала по

новой («сталинской») конституция. Что это означает, большинство

жителей города, (среди них и мой отец) не знало.. Позднее состоялись

выборы депутатов Верховного Совета. Будущих избранников народа

местные жители знали плохо ( или сов сем не знали), но за них надо было

обязательно голосовать. Иначе… Что означает «иначе», уральцы хорошо

знали и потому дружно поддержали какой-то «блок» ...

Наступившая жизнь с ее малопонятными, странными событиями

казалась отцу “ненастоящей”. Он спокойно, даже несколько равнодушно

отнесся к казачьему ”движению”, поскольку знал, что “пламенные” речи,

громкий шум и “неуемная колготня” (т. е. споры, разговоры ) закончатся

быстро. Жизнь останется такой же, какой была “до всяких собраний”.. А

может, и хуже.. .

....Биржу на бывшей Туркестанской (теперь - Ленинской) площади

городские власти уничтожили. Найти работу по “вольному найму” - стало

трудно. .Если найдешь что - нибудь и оформишь документы, то

обязательно нужно платить подоходный налог. Местные конторы

нанимали владельцев лошадей только по “ правильным бумагам”... Отцу

107

пришлось (в 37 -м году ) несколько месяцев “служить” возчиком -

грузчиком в ГорЖУ. И работа, и начальник управления Георгий Фартуков

пришлись знающему жизнь и людей казаку “не по душе” Может быть,

потому, что нужно было возить не только грузы, но и начальника -

человека скандального и высокомерного. Рядом с ним отец невольно

чувствовал себя “подчиненным” и “несвободным” работником ( “...а

работа - это ведь не армия и не служба...”), что оскорбляло его. С

болезненным, ревнивым чувством и непривычным положением отец не

хотел мириться. Через полгода работы уволился из ГорЖУ и вместе со

Степаном вступил в недавно созданную артель “Гуж”. Здесь работали

почти все городские “лошадники”. Братья попали в хорошо знакомую

“кампанию”: многих они знали - по совместной прежней работе, по

давним встречам и спорам - беседам на бирже (Логашкин, Матросов,

Покатилов, Самарцев и др.). В артели, как говорил отец, “никто не стоял

над душой”, надо лишь добросовестно работать вместе с такими же

“трудягами”, как он сам..

В новой обстановке отец вновь почувствовал себя “настоящим”,

“природным” уральцем: здесь можно было с гордостью и радостью

вспоминать “свободный” сенокос в лугах и степи, багренье и плавни, учуг

и войсковые парады.. О новых порядках отец, имеющий нелегкий

жизненный опыт, старался не говорить. Но, получая очередную

налоговую “бумагу”, по - прежнему открыто выражал свое недовольство.

Сердился, когда его приглашали на собрание членов артели: ”Зачем?.. Еще

раз пойдет одна сплошная болтовня.. Или советы председателя, как надо

работать... Будто мы сами не знаем. Так, пустая трата времени...”

По утрам, когда артельщики собирались около конторы (она

находилась рядом с базаром) в ожидании путевых листов ( нарядов), они

сообщали - обычно негромко - друг другу беспокойные, пугающие душу

сведения: у каких домов ночью “останавливались”, кого “пригласили в

кабинет” или “увезли на машине”, “за какие - такие грехи могут посадить

и сажают” и т. п. Куда - то “уехала” большая группа казаков, воевавших в

гражданскую против Советской власти... Бригадиры нескольких колхозов

отправились на “учебные курсы повышения квалификации”. Утонула в

“глубинах правосудия” группа рабочих местного пароходства...“Исчез”

старый областной прокурор...“Пропал” руководитель областного НКВД...

Приехал из столицы и быстро “отправился в неизвестную даль” новый

городской начальник.. .Знакомые давно не видели известного журналиста

и автора краеведческого справочника... В студенческие аудитории

пединститута не пришли некоторые преподаватели.. Учителя школ

неожиданно “забывали” свои уроки и не появлялись в классах...

Под “молот социалистической законности” неожиданно попал

младший брат отца - Александр, спокойный, молчаливый, трудолюбивый

108

человек, водитель грузовой автомашины.. Его всегда интересовали только

семья и автомобили. Веселых компаний избегал. Встречался и

разговаривал (не часто) лишь с родственниками и товарищами по работе..

В конце лета 38 -го года он вместе с другими водителями машин

перевозил сено из зауральных лугов к месту его постоянного хранения

(база - за железной дорогой). Как всегда, уходил из дома ранним утром, -

возвращался поздним вечером... Иногда разрешал сыну Юрке и мне

прокатиться с ним в машине..... Непривычно тихая, опухшая от слез

младшая невестка пришла к моему отцу и срывающимся голосом

проговорила: ”Семеныч, ночью к нам приходили...

Перерыли весь дом и увели Сашу.. Неизвестно куда...” Родственники

позже узнали, что простого шофера обвинили в “активной

контрреволюционной пропаганде” и “сотрудничестве с врагами советской

власти”. Так говорилось во время заседания суда...

Дядю приговорили к пяти годам “исправительных работ” вдалеке от

семьи и родного города. Жена и братья посчитали приговор

несправедливым и написали кассационную жалобу - просьбу

пересмотреть решение местного суда.. Дело разбиралось еще раз (но не в

Уральске, а в Саратове), и новый приговор оказался более жестоким, чем

первый: “справедливый и гуманный суд” увеличил “срок наказания” вдвое

- 10 лет...

***

Как - то незаметно заканчивались тридцатые годы... Многое

изменилось в нашей большой стране и моем городе... Менялась, кажется,

и наша семья.. Отец стал спокойнее и мягче в обращении с детьми,

особенно с дочерью.. Но все же в нем “взрывались” старые жесткие,

“приказные” интонации, если он был недоволен поведением детей или их

отношением к делу...Отец, как и раньше, не жалел себя в постоянных

поездках по городу и области. Забота о семье, ее благополучие по -

прежнему оставались для него основным смыслом жизни... ...

Добрая, жизнерадостная и приветливая мама радовалась, глядя на

своих подрастающих питомцев. Все мальчишки, за исключением

малолетнего Кости, успешно учились в школе. Летом, как обычно,

работали вместе с отцом в лугах и на бахче..

Сестра (в глазах братьев) стала совершенно взрослой. Она, конечно,

советовалась с родителями, когда надо было решить трудный или

незнакомый вопрос.. Но чувствовала себя Шура уже совершенно

109

самостоятельным, рабочим человеком.. Ждала возвращения своего жениха.

Заметно нервничала летом 38-го года, когда радио передавало сообщения о

военных событиях на далеком озере Хасане: в тех краях служил ее Ваня...

....Все в нашей жизни казалось привычным и знакомым ..Но каждый

день приносил и что- то ранее неизвестное. Порою - не совсем

радостное...Но страхи старых казаков перед новой жизнью и властью, хотя

и медленно, но все же исчезали.. Родители надеялись, что никакая

страшная беда теперь не станет угрожать нашей семье.. Как и любой

другой... Все хотели спокойной жизни и постоянной, серьезной работы...

....

...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Р Е М Я Н Е О Ж И Д А Н Н Ы Х И С П Ы Т А Н И Й...

110

События на переломе десятилетий не обещали спокойной и легкой

жизни.. Многое в нашей стремительной действительности менялось...

Короткие бои на Дальнем Востоке, настоящая война в Монголии и

Финляндии - все это не только сильно взволновало, но и серьезно

обеспокоило наших людей.. Перемены в судьбах Западной Украины и

прибалтийских республик привлекли к этим землям пристальное

внимание. советских граждан. Беспокоила война Германии с Францией и

Англией.. Вызвал вопросы и породил сомнение договор нашей страны с

фашистским рейхом, обещавший длительный мир.. ..

События, происшедшее в конце 30-х - начале 40 - х годов, как

выяснилось

позже,

были

предвестием

суровых

испытаний

и

предупреждением страшных бед, но значение загадочных знаков -

символов никто не понял. .Официальная пропаганда, успокаивая людей,

говорила лишь об “активизации творческого потенциала советского

народа” и вступлении страны в “период бурного социалистического

строительства”...

1

111

Наш дом встречал начало сороковых лет тревожно и радостно, как

многие люди того сложного времени...

В горнице днем - кричало радио, вечером - в комнатах ярко светились

электрические лампы: после долгого “хождения по конторам” отец

добился необходимого результата. Школьники успели быстро забыть его

жесткие требования и тихие просьбы мамы “сбегать” в небольшую

керосиновую лавку. Около нее по - прежнему скандально шумела

недовольная очередь. Людям приходилось долго (иногда - весь день) ждать

того часа, когда с базы привезут керосин. Женщины (большая часть

ожидающих) громко кричали, ругая ”никудышные здешние” порядки, но

терпеливо выдерживали и жаркое летнее солнце, и осенний проливной

дождь, и холодные зимние ветры... Мальчишки, “державшие свою

очередь”, находили для себя веселые игры или устраивали небольшую

драку - соревнование в силе и смелости.. Никто не покидал знакомого

места: керосин был нужен всем... Но мы, теперь счастливые, были

освобождены от неприятной “керосиново - очередной повинности”. И нам

уже не нужно было выслушивать давно знакомые слова отца: ” Не сидите

долго... Ложитесь спать. Не жгите керосин.. Ведь он денег стоит. Просто

так ничего не дают...”. Стало по - другому: школьникам разрешалось

вечером и даже ночью готовить уроки и читать книги...Но только на кухне:

стол после ужина мама освобождала от посуды - для наших занятий.

Другого места в доме трем ученикам не находилось...

Отец, как и прежде, ложился спать рано. Даже слишком рано, по

мнению детей. Пожелав всем : “...Спокойной ночи...”, привычно добавлял:

“Не сидите долго....” Мама уходила из кухни - читальни” поздно: она и в

ночные часы находила для себя какие -то “срочные” дела...

Младшим братьям жизнь в доме (лишь на короткое время ) показалась

более веселой и разнообразной, чем прежде. Но затем наступила прежняя,

скучная и неторопливая. Электричество, - бесспорно, хорошо, но для

мальчишек его оказалось слишком мало, чтобы они чувствовали себя

удобно и свободно...

Строгий порядок, созданный отцом, хотелось хотя бы немного

“сломать” или изменить, увидеть в нем что - то близкое нам, новое,

необычное .

...В конце 39-го, накануне Нового года, из армии возвратился Иван и

сразу пришел в наш дом. Сестра, увидев жениха, буквально расцвела от

радости, на ее раскрасневшемся лице - смущенная улыбка, глаза -

незнакомо сияли...Она в первые минуты встречи смотрела только на

“своего” взволнованного, радостно улыбающегося жениха. Было заметно

(и Шура не скрывала своего чувства), что сестра по - настоящему

счастлива видеть своего любимого... Но, несколько растерявшись от

112

неожиданной встречи, она еще не могла понять, как вести себя в

присутствии родителей: обнять или поцеловать жениха не решалась... А

как иначе?.. Протянуть руку и сказать: “..Здравствуй...”? Шура не стала

расспрашивать бывшего красноармейца о службе, о событиях на Дальнем

Востоке, как и говорить о своих страхах летом 38-го года, когда слушала

сообщения о войне на далеком озере со странным названием Хасан, и

радости при чтении письма, отправленного Иваном невесте после

кровавых событий :”..Живой!.. Может, скоро приедет...”

О своей службе на Востоке Ваня, конечно, расскажет Шуре, но

позже... А сейчас, в день первой встречи, вопросы ему задавал только наш

отец. Его интересовало все, что было и что сохранилось в армии: от формы

и обуви - до оружия и дисциплины.. Будущий зять подробно рассказывал о

японцах и корейцах, с которыми приходилось встречаться в разное время,

о сопках и лесах.. Но об армии и своей службе ничего интересного и

конкретного не сказал: “Служил, как все служат.. Но несколько иначе...

Работал электриком в отдельном полку...”

Ваня отдыхал недолго, - неделю - полторы. Дома стало непривычно

сложно и трудно: квартира - небольшая, а жильцы - почти все взрослые.

Старшая сестра вышла замуж и жила своей семьей ( муж и дочь) в общей

квартире..

Ивану теперь не находилось в ней свободного места: “выделили” ему

лишь небольшой уголок в “проходной” комнате

Электрик решил возвратиться на фабрику... Его приветливо

встретили в дирекции, радостно - во всех цехах: для многих работниц он

был хорошим старым знакомым, специалистом, знающим свое дело,

всегда внимательно проверяющим станки и охотно помогающим

женщинам. Каждый день Иван встречался с Шурой в цеху, во время

обеденного перерыва; вечером - обычно провожал ее до нашего квартала.

Иногда заходил в дом и тогда разговаривал с Володей. Старший брат,

занятый школьными делами, иногда присоединялся к ним.. Но, кажется,

не знал, о чем можно говорить с будущим родственником...

...Месяц спустя к родителям пришли Клеопатра и ее муж Константин.

Как было сказано, ”для серьезного разговора о наших молодых людях”.

После долгой беседы со сватами (оказывается, в такой роли выступали

пришедшие) родители пригласили в горницу Шуру и Ваню и поговорили с

ними. Мы сразу догадались, о чем они будут говорить... Конечно, о

будущей свадьбе..

После ухода сватов и будущего зятя мама сказала сыновьям, что их

сестра выходит замуж, что она и ее муж будут жить в нашем доме, в

горнице, что родители “переедут” в небольшую спальню, туда же

перенесут иконы. На вопрос Володи: ” А как же все мы?..” последовал

короткий ответ: “....Как - нибудь устроитесь....” Еще вопрос: “А как вы

113

сами? Будете ходить через горницу. Ведь другого хода нет.” И ответ: “

Видимо, придется так - до лета.. А потом из кухни прорубим дверь в

спальню...”

Старший брат не произнес ни одного вопроса.. Знал, что

расспрашивать маму сейчас - совершенно бессмысленно, как и ждать ее

ответы.. Впрочем, “игра в вопросы - ответы” его совсем не интересовала...

Гриню беспокоило совсем другое: он заканчивал учебу в средней школе и

теперь искал ответ на более серьезные, “вечные” вопросы: “ Что делать

после школы?. Каким станет мое будущее?..” Думать же о дальнейшей

жизни в родном доме брату не хотелось...

Он постоянно и напряженно, не жалея себя, готовился к выпускным

экзаменам..

...Как мальчишки жили и учились после шумной, веселой, первой в

нашей семье свадьбы? Не буду вдаваться в “подробности быта”, но

откровенно могу сказать, что стало намного труднее и сложнее, чем

прежде. .

Наш дом вдруг оказался настолько небольшим и тесным, что в

комнатах трудно было разойтись даже двум его жильцам. Но

“расширить”, “перестроить” его мы не могли.. И пришлось всем братьям

привыкать к новой, не самой свободной и веселой жизни...И не только

им... В таком же тяжелом положении оказались все члены нашей семьи.

Только отец, в молодые годы привыкший к “домашней” тесноте, не видел

ничего “особенного” в нашей жизни: “Посмотрите на других... Они живут

так же, как мы... И не жалуются..” Действительно, жаловаться было

бесполезно, но и причин радоваться не находили причин...

Каждый искал и, как правило, находил свой “уголок” в доме. Так,

Костя, еще дошкольник, “освоил” теплую печную лежанку. Мне досталось

“необычное спальное место” - старый семейный сундук, тот самый, в

котором во время гражданской войны наши родственники прятали свои

скромные семейные “богатства”. Старшие братья ночью становились

единственными “хозяевами” неприветливого, жесткого пола...

.Письменные задания по русскому языку и задачи по арифметике

алгебре мы могли выполнять лишь за кухонным столом, - часто под скрип

и грохот маминой посуды.. Другого места в доме для школьников не

находилось. Лишь Гриня иногда (если молодых не было дома) заходил в

горницу и садился к своему письменному столу: здесь ему думалось и

писалось намного легче, чем на кухне.. Но следует откровенно сказать, что

братья - ученики старались знакомиться с правилами русского языка,

писать упражнения и решать задачи не дома, а в тихом школьном классе,

после уроков, иногда - под наблюдением дежурных учителей..

КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ - 4

114

Следует, думается, более подробно рассказать о моих братьях...

Придется нарушить хронологию событий, но она, полагаю, - не самое

главное в моих воспоминаниях. Хотя я и стараюсь соблюдать временную

последовательность происходившего, но не всегда и не везде удается

сохранить ее...

. . Старший брат Григорий (Гриня) родился в тяжелый для семьи,

“голодный” год, что, наверное, повлияло на его здоровье и характер.

Физически слабый (отец не заставлял его работать во дворе или на бахче),

он болезненно реагировал на “особенности” своего положения в семье и

среди сверстников...Брат редко играл с мальчишками на улице, не

принимал участия в их ссорах и драках - не только потому, что чувствовал

себя слабее других, но и потому, что непривычно серьезно относился к

школьным занятиям и увлекался чтением книг. Он чувствовал

значительную возрастную разницу с братьями и потому, наверное, редко и

неохотно рассказывал им о своих делах, видимо, считая младших не

способными понимать его интересы.

За два года до окончания школы, Гриня, ученик восьмого класса,

“разработал” для себя “твердое рабочее расписание” (на 9 -10-й классы), в

котором главное место занимали школа, уроки и обязательное, аккуратное

выполнение в с е х домашних упражнений и заданий... Старший брат

привык к своей “строго организованной” жизни, “математически четким”

решениям, неспешному, “основательному” чтению учебников и новых

литературных произведений. Он не терпел “пустых”, легкомысленных

разговоров о школьных делах. . Ради подготовки к уроку Гриня мог

отказаться от встреч с одноклассниками.. У него был лишь один

настоящий товарищ - Борис, с которым наш брат охотно разговаривал о

математике и черчении (его любимые школьные “предметы”), делился

пока еще не совсем ясными планами на будущее...Девушки его не

интересовали и не волновали...

Гриня и теперь, после замужества сестры, внешне спокойно до

полуночи сидел на кухне, что - то писал, читал, считал, чертил... Но все же

можно было видеть, с каким внутренним напряжением брат привыкал к

переменам в нашем доме и как нелегко выполнял школьные задания - без

привычного письменного стола, большого листа ватмана и пр. Но на

возникшие трудности он не жаловался, не желая обижать Шуру...Лишь

иногда, как говорится, “срывался с катушек”: нарушал “правила” и

“график” своей школьной жизни и четко организованных занятий... Нервы

Грини не выдерживали... Его возмущение вызывали братья, своими

“ненужными” криками и шумными играми мешавшие ему “сидеть” над

учебниками: ”Никуда от вас не денешься, всегда рядом стучите - кричите.

Как будто другого дела и места не можете для себя найти....”

115

Мама понимала, что старшего сына беспокоят не столько бегающие

рядом с ним братья, сколько “тяжелые” мысли, которыми он ни с кем не

хотел делиться, но о которых мама догадывалась. Гриня, видимо, полагал,

что дома никто не поймет его “тайного” желания: после окончания школы

он надеялся уехать из города и поступить в московский или ленинградский

технический институт: “...Туда, где серьезно изучают математику и

занимаются черчением...” Брат решил пока ничего не говорить, поскольку

знал своих родителей... Мама, конечно, сумела бы понять и поддержать

его, а вот отец?. С ним вообще трудно говорить об учебе, так как отца

интересовало и волновало совсем другое... ...

...В отличие от старшего брата Володя (пока - Володя, но через три –

четыре года превратится во Владимира) открывал учебники не каждый

день: он не хотел быть и не был примерным учеником. Его полностью

устраивали те оценки (“хорошо”, “посредственно”, иногда и “плохо”),

которые учителя записывали в его дневнике. Больше, чем школьные

уроки, второго брата интересовала улица. Там его ждали давние приятели,

иногда девочки - подростки из соседних домов. Обычный городской

мальчишка, Володя увлекался играми (лаптой, футболом, “натяжкой” и

др.), иногда бывал (хотелось посмотреть!..) на танцевальных площадках в

“Металлисте” и “Кзыл - Тане”. Порученные ему хозяйственные дела он

выполнял (попробуй не выполнить!..), но неохотно, торопливо, небрежно.

“Нерадивый работник”( по мнению отца), второй сын не любил поить

корову и лошадь: “скотина” слишком много и часто пила воду, которую

нужно было несколько раз приносить ведрами из далекого колодца..

.В жаркие летние дни тайком, не говоря ни слова маме (отец - в

очередном отъезде), Володя уходил с группой подростков на знакомый

берег Урала... Быстрая река и “чужая” улица проверяли смелость и

решительность моего брата, а также его умение защищать себя (левша, он

одинаково удачно дрался обеими руками). Он рано стал самостоятельно

плавать...Легко преодолевая опасные стремнины реки, оказывался на

небольшом острове - “косичке” или на “бухарской стороне”, где

“пропадал” до вечера... Брат научил плавать и меня, однажды спокойно

бросив с берега в Урал под крики мальчишек: “Двигай быстро руками и

ногами... Иначе утонешь...”

Зимой Володя отправлялся на лыжах к Чагану: смело спускался с его

крутых берегов, высоко и далеко прыгал с трамплина, вызывая зависть

мальчишек и восторг девчонок...

.... В те же летние дни я со сверстниками торопился на Чаган... Мы

купались в запрещенных ОСВОД- ом , опасных ( по мнению взрослых)

местах на правом берегу реки (пляж и спасательная станция - на левом):

прыгали “столбиком” и бросались “вниз головкой” с перил недавно

построенного высокого моста, не обращая внимания на грозные крики -

116

предостережения охранников (“ нас не поймать!...”); несколько раз

переплывали реку, демонстрируя силу и бесстрашие перед товарищами и

“недругами”; спокойно лежали на горячем песке или, обмазавшись илом,

“рисовались” перед девчонками как воинственные дикари из недавно

прочитанной книги... Да мало ли интересного было на берегу тихого и

коварного Чагана ?!.. Эта небольшая река с ее “дикими” пляжами по праву

считалась тогда, летом накануне войны, самым веселым местом у

городских мальчишек... То счастливое, солнечное время, когда все вокруг

казалось удивительно ясным и простым, ушло в далекое прошлое...

Должен признаться: в начальной школе я был не только тихим

“любителем чтения”, мальчиком - “паинькой” или “образцово - примерным

“учеником... Родители “записали” меня в новую школу, недавно

построенную в соседнем квартале, но пробыл в ее первом классе лишь

один день. Выяснилось, что наш дом находится за пределами “учебного

района”, а я - плохой ученик: подрался с мальчишкой, “присвоившим” мои

имя и фамилию (различалось лишь отчество) и место за партой. Кажется,

тогда я проявил себя как “слишком активный, самостоятельный ребенок”.

И пришлось мне отправляться в далекую от дома небольшую начальную

школу, которая не имела своего “района”. Учился всегда хорошо, но для

знакомых ребят оставался “нормальным” уличным мальчишкой,

способным постоять за себя.. Не раз приходилось драться с Женькой,

постоянно задевавшим и толкавшим меня в классе и коридоре, и с Васькой,

который завидовал моим оценкам. Иногда отстаивал свою

“самостоятельность” и “особенность” перед мальчишками всего класса:

они смеялись над моей старой одеждой (перешедшей от братьев) и

недостатками речи (я нечетко произносил твердое “л”, и потому слово

“глагол” воспринималось ребятами как “гъягов”).

Встречался (и не раз) с “чужими” по дороге в школу.( и из школы) и

тогда приходилось “объясняться” с ними... Но об этой “особой” стороне

школьной жизни я не рассказывал ни родителям, ни Володе, который мог

бы всегда защитить меня.. Но я не нуждался в его помощи: вопросы своей

нынешней жизни я был обязан решать сам...Иначе какой же я мальчишка

!.. Но я, кажется, забыл, что наступило лето, и теперь интересно совсем

другое..

...Итак, я - на Чагане, как и Володя - на Урале. Почему - то забывал о

привычных домашних “трудовых обязанностях”. Лишь на несколько

минут вспоминал, что не принес воды, не убрал навоз из база, не сложил

траву копной и пр. Но долго помнить о делах не хотелось... Знал, что отец

станет обязательно ругать и меня, и брата, обвинять нас в неумении и

нежелании работать и дорожить временем: “... Все сказанное вам мимо

ушей пропускаете...Ведра в руки - и за водой...Уберите лишнее во дворе...”

117

...Изредка случалось неожиданное радостное: “Поезжай на Чаган,

выкупай Сивого...Только не гони...Устал он за день.. Возили большой

груз...” Но последние слова отца я уже не слышал: торопился сесть на

нашего любимца и быстро выехать на улицу.

Настоящая радость состояла в том, чтобы проскакать по

Форштадтской, не обращая внимания на завистливые взгляды знакомых

ребят, взлететь на мост, спуститься не спеша к воде. И после короткого

отдыха спокойно купать и мыть лошадь, заплывать вместе с Сивым до

середины Чагана, а затем терпеливо ждать, когда он обсохнет... Иногда

встречался с такими же “всадниками”, как я. И тогда, вопреки запретам

родителей, устраивались “скачки - соревнования ” от моста до Горок...О

них дома никогда не говорил: обязательно пришлось бы выслушивать

отца, часто говорившего: “ На нашей лошади не скачут, - на ней

работают..” .

... Самым свободным и независимым в доме чувствовал себя Костя:

крепкий, пышущий здоровьем малыш имел привычку в летние солнечные

дни медленно, но уверенно ходить по двору в поисках небольшой палки

или тонкого прута (“ для защиты от врагов”) или дразнить мирных кур и

злого петуха. Иногда брат отправлялся на соседний (старый “фокинский”)

двор, где двоюродные сестры играли с ним, как с красивой ”живой

куклой”. Костя был удивительно уютным, доверчивым, забавным и

добродушным ребенком. Позволял наряжать себя в яркие платьица, не

обижался на “дразнилки” (плохо знал их) и, улыбаясь, рассматривал

цветные “девчоночьи” украшения и забавные игрушки... .

Этот спокойный, доверчиво смотревший на мир малыш был особенно

дорог . родителям. Они еще не находили для него (четырех - пятилетнего

сына) “нужного” дела, но были уверены, что со временем Костя станет

настоящим, серьезным работником. Может, даже главной опорой нашего

дома.. Пока же отец лишь предупреждал малыша:”... Не лезь, куда не

следует...Там опасно или грязно...Еще успеешь руки пожечь и шишек

набить...” Но его слова не всегда доходили до Кости: ему интересно было

побывать как раз там, где было опасно и незнакомо...

2

В соседних кварталах было несколько действующих колодцев, но их

хозяева (Кузьмины, Большинские, Гуревичи, Егоровы и др.) не допускали

соседей - “просителей” к ним, закрепляя металлическую ручку (“качок”)

цепью с большим амбарным замком... И приходилось нам (Володе и мне)

носить ведра с водой издалека (за два квартала). Когда -то отец привозил

воду в небольшой бочке с Урала, но теперь, когда дети подросли, а он был

118

постоянно занят в артели, “водную проблему” обязаны были решать

мальчишки...Понятно было, почему Володя старался как можно реже

бывать дома в “нужное время” и меньше заботиться о лошади и корове...

Носить тяжелые ведра с водой чаще других приходилось мне,

десятилетнему школьнику.. Я, начиная с первого класса, много читал (до

сих пор помню первую прочитанную мной “большую” книгу - “Гаргантюа

и Пантагрюэль” Ф. Рабле). Во время учебного года (но не в летние

каникулы) после уроков я обычно бывал дома, т. е. оказывался “под

рукой” у родителей, когда нужно было в очередной раз “сбегать” за водой

или привести в порядок “задний” двор. Там зимой всегда стоял

небольшой стожок.. Осенью, когда отец привозил сено, он усиленно

уплотнял (“скирдовал”) его, стараясь сохранить во дворе как можно

больше “основного зимнего корма” для наших животных...

Володя и я были обязаны кормить их и убирать объедки из

“кормушек” и навоз из базов. Отец громко выражал свое недовольство,

если находил клочки сена на земле или замечал грязь рядом с лошадью и

коровой: “ Кто будет убирать после вас?.. Слуг у нас нет...Чтоб я больше

не видел брошенных вил и неубранного сена...”

Опытный, заботливый хозяин, отец требовательно ( иногда жестко)

учил нас, своих мальчишек, “доводить до ума” любое дело, обязательно

“соблюдать” порядок и чистоту во дворе...Добавлю: учил не только

работать, но и выполнять строгие “правила поведения” в быту.. Так, во

время обеда он внимательно наблюдал за нами: никто не должен

торопливо “глотать еду”, но спокойно есть, беря очередную “порцию” из

общей тарелки (лишь с приходом зятя у каждого появилась “своя”,

“отдельная”), ”не обгонять других” и “не копаться” в поисках вкусных

кусочков.. Требовательно говорил, когда видел “разбросанные” или

“неправильно” сложенные вещи: “ Все должно быть на своем месте...”

Привыкший постоянно работать, отец хотел, чтобы его сыновья со

временем стали добросовестными и умелыми тружениками, способными

справляться со всеми жизненными трудностями...И настойчиво заставлял

нас заниматься нужным (как он говорил) делом... Нужным семье и дому...

3

Как уже говорилось, сороковой год вошел в наш дом тревожно и

радостно, незнакомо и привычно... Может, даже слишком привычно.

Взрослые работали, ребята ходили в школы. И, по требованию отца,

старательно выполняли все “срочные” и “обязательные” домашние дела.

У каждого из нас - свои повседневные заботы. Все, кажется, - давно

известно. Ничего нового и необычного в нашей семье не было и не могло

быть, как полагали родители.

119

Но они серьезно ошибались: вторая половина года принесла нашей

семье много неожиданного, - и не только веселого и удачного, но и

горького и печального...

... На протяжении многих лет порядок в доме поддерживался заботами

мамы.. Она же ухаживала за только что родившимся теленком, которого

отец приносил на кухню каждую весну. Появление маленького,

беспомощного “чуда” радовало ребят, особенно Костю. И оно означало,

что закончилось тяжелое, “безмолочное время” и приближались

радостные, солнечные дни....

Каждое лето мама старательно чистила печные дымоходы... Володя

(по ее просьбе) проверял трубу на крыше. Большая белая русская печь

сверкала чистотой. На “своих” местах хранились кочерга, ухваты и пр.

Недалеко от печки, в углу - жесткий полынный веник (“голик”). Перед

Рождеством и Пасхой в доме проводилась “генеральные” уборка и стирка:

мама вместе с дочерью тщательно мыли пол и окна, стирали оконные

занавески, кружевные покрывала и пр. В теплые летние дни, накануне

прихода осени, сестра в очередной раз красила пол, оконные рамы и

подоконники. Через три - четыре года в комнатах обязательно менялись

обои..

И все же, несмотря на постоянные “ремонтные” работы, дом заметно

“старел”. Когда -то он казался просторным и веселым, теперь же стал

совсем другим - тесным, низким, темным, особенно в сумрачные осенние

и зимние дни...

В своем “хозяйстве” отец ничего “капитального” не строил... Лишь

иногда ставил на заднем дворе небольшие новые плетни, заменяя ими

ветхий забор или полусгнившие стены базов.. Не раз говорил, что дому (и

не только ему) нужен “большой ремонт”: “перебрать” пол, “обшить”

фасад тесом , поднять и укрепить фундамент, заменить печку, во дворе

поставить новую летнюю кухню, подновить базы... Мало ли что надо было

сделать!.. Только вот руки отца до многого нужного и срочного “не

доходили”: постоянно, особенно весной и летом, “напрашивались” другие,

более серьезные дела. Едва успевал выполнить одно, как сразу же

появлялись второе - третье.. И так - без конца и края, изо дня - в день, из

месяца - в месяц, из года - в год......

Как -то однажды, весной того радостно - печального (для нас)года, во

время обеда зашел разговор о том, как будем жить дальше. Основными

собеседниками были, конечно, родители и сестра с зятем. Отца беспокоили

“главные” будущие дела: бахча, сенокос, дрова и пр. Заговорили и о

ремонте дома, комнат и дверей Отец сказал: “Если делать, то всерьез, по -

настоящему. Вам, молодым, надо крепко устраиваться... Дети появятся, где

им спать - играть?..” ( родители уже знали, что дочь ждет ребенка)

120

Но “молодые” думали иначе. Зять, заметно смущаясь, признался, что

они хотят “снять” квартиру или комнату и жить “отдельно”,

самостоятельно, чтобы не мешать ребятам: ”Им же учиться надо, а тут мы

с ребенком ...” Слова Вани болезненно задели родителей... Вызвали у них

резкое возражение. Мама внешне спокойно, с тщательно скрываемой

обидой в голосе спросила дочь: ”Вот у вас малыш будет... И как же ты

думаешь работать и ухаживать за ним?.. Или няньку наймешь?.. На какие -

такие деньги? Они у вас есть?.. “ Шура ничего не сказала .Что она могла

ответить на справедливые мамины вопросы ?..

Отец, как обычно, был настроен более жестко и откровенно, чем мама.

Не стал спрашивать и уговаривать ни дочь, ни зятя. Защитник

традиционной казачьей семьи, он не мог допустить “скандального” ухода

дочери из родного дома. Решительно сказал в ответ на слова Вани: “...Вам

еще рано думать про свою отдельную жизнь... Как будете жить? И что

люди про нас скажут?.. Что выгнали из дома единственную дочь?... Так что

ли? Не допущу такого безобразия.. Да и

с ребенком что вы одни, без матери, будете делать?.. Бегать с работы

домой и назад, высунув язык.. На много ли вас, таких умных, хватит. Вы

же, как наши мальчишки, пока мало знаете, а умеете еще меньше...”

Отец был не совсем прав... Зять уже давно был самостоятельным,

работающим человеком. Он хорошо знал и город, и предприятия, и людей,

с которыми не раз его сводила судьба. Да и Шура не рассматривала себя

как простодушно - наивную девочку... Но что ни скажешь, когда надо

убедить своевольных детей ?!.

4

Молодые, подумав над словами родителей, решили остаться в

родительском доме. Но сразу решили, что надо его “перестроить”:

сделать более удобным - для всех, теплым и светлым - для будущего

малыша.

Зять предложил начать ремонт ранним летом. Но будущие работы

требовали не только силы, умения и свободного времени, но и “серьезных”

денег, которых в доме не было. Пришлось по рублю - копейке считать

будущие расходы, но все равно выходило, что имеющейся суммы на

ремонт не хватит. “Придется влезать в долг.. Другого выхода не вижу...

Возьму немного у братьев, “ - решил отец (и изменил своему правилу: не

брать деньги в долг у родственников), хотя было видно, что ему не

хотелось обращаться за помощью к ним. Поговорил со Степаном и

Илларионом. Они помогли старшему брату, хотя лишних денег и у них

тоже не было...

121

Отцу хотелось сделать ремонт дома за один летний сезон. Мастерство

наемных рабочих и старательность энергичного, трудолюбивого зятя

позволяли, кажется, сократить срок будущих работ. Сыновья - “лодыри” и

“неумехи”, как говорил отец, ничем серьезным помочь не могли: ”...Им

надо все указывать да тыкать пальцем, иначе перепутают белое с черным...

Легче самому десять раз сделать, чем им один раз объяснять...”

Наступило время недолгой, но тяжелой работы, которую мог

выполнять лишь наш беспокойный, неутомимый, “двужильный” отец. По

- прежнему занятый днем в артели, он вечерами отправлялся в луга, чтобы

ночью возвратиться домой с возом свежей травы для скота. Успевал вести

переговоры с будущими ремонтниками, бывал (вместе с зятем) на базах и в

магазинах, решая, где же можно подешевле купить нужный материал. .Во

дворе появились бетонные плиты и кирпичи, глина и известь, мешки с

цементом и ящик с гвоздями, гладкий тес и ровные столбы, расписанные

яркими цветами изразцы и банки с красками......

Под руководством известного в городе печника Петровича зять

разобрал старую русскую печь. Володя и я очищали неразбитые кирпичи

(скучное, скажу, совсем неинтересное занятие!..), но большую часть

печного “старья” сложили в телегу, и отец вывез этот мусор за город, на

свалку.

По совету Петровича, решили поставить в доме печь с плитой: “Она

будет лучше греть. Да и дров надо поменьше...” Когда мастер закончил

работу (мы подносили ему кирпичи и воду, иногда делали замесы извести

и глины), все увидели, какая красивая и необычная печь появилась в нашем

доме. Давно знакомая русская печь - с крохотной “горнушкой” исчезла,

появилась светлая плита - с чугунной задвижкой !. Все сразу увидели

большую разницу между старой печкой и новой .”красавицей”.. Шура

радостно любовалась яркими цветными изразцами на печном “борове”:

они делали горницу светлой и нарядной...

Больше других новой печке радовалась, пожалуй, мама: она уже

чувствовала себя хозяйкой небывалого домашнего чуда: ”. Такой красоты

нет ни в одном из знакомых домов.. “.

.. На улице - под постоянным наблюдением зятя - работала

“добровольная бригада дополнительного заработка”, нанятая отцом.

Строители, аккуратно проверили фундамент дома (“просел основательно”,

“левый угол совсем ушел в землю.. ”) и решили ставить новый - из

“свежего” кирпича, предварительно укрепив его цементным раствором.

Под пошатнувшиеся углы подвели бетонные плиты: “Будет теперь стоять

еще лет пятьдесят...”

Отец, внимательно осмотрев фасад дома, решил, что следует

“проконопатить” паклей стыки бревен (“стали усыхать..., отходит одно от

122

другого...”), “обшить” тесом “лицевую”, уличную стену: “...Теперь в доме

будет всегда тепло... Даже в самый страшный холод...”

Внутри дома ремонтники аккуратно выполнили небольшую работу:

”прорезали” в кухонной стене дверь, которая вела в спальню родителей;

заменили две - три половые доски в горнице, проверили подоконники,

поправили крыльцо и калитку .

После ухода рабочих мама с соседкой оклеили стены веселыми ,

светлыми обоями, покрасила двери, окна и пол (вся семья жили несколько

дней во дворе и летней кухне). Теперь наш дом сверкал, как новый, -

:приветливо, красиво - и снаружи, и внутри. Но, к сожалению, остался

таким же небольшим и тесным, каким был и раньше ....

Отец попытался было “расширить” жилую площадь дома: нужно было

лишь прорубить окно в “глухой”, северной стене, “обшить” толстыми

досками сени и “превратить” их в теплую комнату. Но из его плана

ничего не получилось: новое окно смотрело бы на соседний двор, и с

таким “ремонтом” не согласился новый жилец - чиновник, недавно

занявший красивый кирпичный дом с небольшим сквером перед его

фасадом... .

И все же отец был доволен сделанным: теперь можно было жить (как

он думал) спокойно и “вольно”. Его еще раз порадовал своей деловой

хваткой зять: Ваня после смены на фабрике часто находился рядом с

мастерами - ремонтниками. Он готов был выполнять любую работу - ради

малыша, которому предстояло жить в нашем обновленном доме....

Ремонт сумели закончить в течение одного лета. И взрослые, и дети

вздохнули с облегчением. Может, больше не будет тяжелой работы в

доме.. Но, на самом деле, мало что изменилось в нашей повседневной

жизни.. Особенно у отца, который по - прежнему “крутился в делах” с

утра до вечера...

Как только отец увидел, что Петровичу не нужна помощь мальчишек,

он отправил Володю на бахчу...Через три дня приехал туда и увидел, что

“никакого прока” от работы сына нет: Володя не слишком усердно

ухаживал за арбузами, тыквами и картошкой... Тогда в Широкую лощину

был “сослан” еще один юный

“работник”: отец, видно, рассчитывал, что вдвоем мы более успешно

и быстро выполним все необходимое на участке. Но через неделю,

недовольный результатами нашего “активного” труда, возвратил обоих

домой .. И заставил нас заниматься знакомыми, но нежелательными

хозяйственными делами. Мы не испытывали сильного желания выполнять

их, но все же вынуждены были заниматься не приносящей нам радости

работой... Хотели отказаться от нее, сославшись на усталость и жару, но

не решились на “смелый поступок” (по известным причинам), вспомнив,

что обязаны всегда приносить ведра с водой (ее сейчас постоянно не

123

хватало), помогать маме “по дому”, следить за “последней”(как говорил

отец), т. е. свежей травой, недавно привезенной им из зауральных лугов...

Еще одна “главная” наша забота после возвращения с бахчи -

постоянная проверка кизяков, изготовленных отцом еще в начале лета...

Производство и хранение “местного топлива” - сложное, но

необходимое в казачьем хозяйстве дело. Оно обычно начиналось до

начала летних работ и заканчивалось накануне осенних дождей. Основную

его часть выполнял отец, хорошо знавший “секреты производства”

кизяков...

Сначала нужно было разбросать “по кругу” навозную кучу,

появившуюся зимой на заднем дворе, затем - несколько часов гонять по

нему лошадь (громким фырканьем Сивый выражал свое недовольство),

держа ее на длинном поводке:. навоз и добавленные в него сенные

“объедки” превращались в однородную массу, в некий “первоначальный

продукт”. Через несколько дней его следовало “утоптать” ровным слоем ( к

этой работе привлекалась вся мужская часть семьи).

Через две -три недели, когда навозный круг, покрывался сухой

коркой, отец специальным топором (“рубило”) изготовлял из

отвратительно пахнущего (так я чувствовал !..) навоза “ домашнее

топливо” - пока сырые кизяки.... Позже их нужно было постоянно

переворачивать, проверять, чтобы каждый “кирпичик” высыхал одинаково

со всех сторон, затем - укладывать в “пирамиды” и пр. Этот

“заключительный этап кизячного дела” выполнялся в жаркие, сухие

летние дни. Его отец считал легким и веселым развлечением (“...только

для ленивых и бездельников...”) и поручал “контроль за кизяками” нам...

Мы же рассматривали поручение отца как неприятное и ненужное (“ и так

просохнет”). Но все же старались аккуратно и быстро выполнить все

необходимое: ведь о кизяках и их проверке нам говорила и мама.. А ее

слова и просьбы нужно было не только помнить, но и обязательно

исполнять...

5

Старший сын не обращал внимания на происходившее в доме и не

принимал участия ни в одном из общесемейных дел. Конечно, Грине были

известны тревоги и заботы родителей, но он рассматривал их спокойно,

может быть, даже несколько равнодушно. В рабочие летние месяцы того

года жил, погруженный в свой закрытый, неизвестный внутренний мир.

Был чем -то взволнован, но никто из ребят не мог сказать, что беспокоило

серьезного старшего брата. Расспрашивать его было бессмысленно:

сказывалась разница в возрасте. Гриня, занятый учебными делами, не

делился своими заботами с “малышами”. Лишь в разговоре с мамой иногда

124

упоминал неприятные “школьные” тревоги. Но и ей сын не рассказывал о

своих жизненных планах ..

Сосредоточенное одиночество и душевную замкнутость старшего

брата мы, мальчишки, объясняли просто: приближалось время выпускных

экзаменов, непонятных раздумий и трудных решений, которые должны

были определить его будущее.

В начале весны сорокового года родители получили письмо Василия,

в котором более подробно, чем раньше, рассказывал о своей успешной

ленинградской жизни.. С нашим отцом (единственным из братьев) он

поддерживал добрые отношения, изредка присылал короткие письма типа:

“Живы... Здоровы..”

Но теперь Василий решил подробно рассказать старшему брату о себе

и жене...

Оказывается,

они,

приехав

в

Ленинград,

поступили

на

“подготовительные” курсы текстильного института и через год стали его

студентами. Брат учился по - настоящему серьезно, а Зоя занималась не

столько учебой, сколько “общественными делами” в комитете

комсомола... После окончания института уральский казак (лишь по

происхождению, но не по взглядам) успешно работает инженером на

одной из крупных текстильных фабрик в городе на Неве.. Зоя оставалась

верна себе: она активно трудилась в профсоюзной организации того же

предприятия. Недавно с ней случилась серьезная беда: она попала под

машину.. Сломанную ногу врачи “привели в порядок”, но ходит Зоя

теперь с большим трудом...В семье родилась вторая дочь, старшая

успешно заканчивает начальную школу. Брат радостно сообщал, что

недавно получил новую квартиру “со всеми удобствами...”

Отец, слушая письмо брата (его читал я), не скрывал своего

удивления: как “природный” уралец может находить что - то хорошее в

работе на фабрике?. Ведь там - духота, дым, грязный воздух, постоянный

шум.. Нет, такая жизнь настоящему казаку не по душе... Отец, видимо,

забыл, что в таких условиях многие годы работает его дочь...

В конце письма Василий и спрашивал, и советовал: ”Иван!.. Я знаю,

что твой старший в этом году заканчивает школу. .А дальше как?.. Может,

хватит ребятам возиться в навозе и земле? Теперь другое время...

Присылай парня ко мне, поступит в институт, поживет месяц - другой у

нас.. Привыкнет к городу, - уйдет в общежитие.. А как сам Гриша

думает?...”

Отец ответил брату быстро и неопределенно. В письме, которое он

“наговорил”, признавался: ”... Не хочу отпускать сына неизвестно куда, но

если он захочет уехать, - пусть едет. Но он и сам еще не знает, что будет

делать .” Глава нашей семьи сказал не всю правду...Зять и сестра знали, что

Гриня мечтает уехать из Уральска, поступить в хороший технический

125

институт, получить интересную профессию и работу, побывать в

незнакомых местах...

Отцу, привыкшему к земле и родному городу, к постоянному труду на

бахче и в лугах, догадывался о странном желании сына и не поддерживал

его: ведь никто из детей никогда не уезжал из дома... Мама, в отличие от

отца, понимала и жалела сына, обвиняла себя в его болезни, как и в

болезни дочери (“ надо было сразу лечить..., да все недосуг: дом, бахчи,

корова...”). Ей, конечно, было непривычно и тяжело расставаться с Гриней,

но мама твердо решила не мешать ему в выборе “своей дороги по

жизни...”.

Старший сын, прочитав письмо, сразу же радостно (к неудовольствию

отца) принял совет - предложение дяди. Конечно, он любит и уважает

родителей, ценит их заботу о нем, но также знает, что приближается время,

когда следует выбрать свой, самостоятельный путь .

Гриня был готов отправиться в далекий город сразу же, как только

получит аттестат. Его желание уехать из Уральска усилилось, когда он

узнал, что в Ленинград собираются ехать его приятель- одноклассник

Борис и наш молодой сосед Василий.. Юноши заранее радовались, говоря,

как весело будут жить и учиться в большом красивом городе.. Оба

решили поступать в военно - морское училище: “...Брюки -. клеши,

бескозырка - с лентами, тельняшка - восторг!..” Гриня немного

завидовал своим товарищам, но понимал, что врачи никогда не допустят

его до экзаменов в военное училище - из-за его болезней (слух, сердце,

нервы)

Лето для старшего брата прошло как никогда напряженно и

беспокойно. Письмо дяди невольно заставило его с утра до вечера сидеть

над учебниками: Гриня не хотел появиться перед родственниками

“глупым”, “пустым“ болтуном, “темным неучем из далекой провинции”...

Выпускные экзамены брат выдержал успешно. В аттестате - лишь

“отлично” и “хорошо” На прощальном вечере директор школы произнес

широко известные слова: ” Перед вами - широкая, светлая дорога в

будущее...Шагайте по ней смело... Она ведет вас, советскую молодежь, в

мир справедливости и правды, - в мир социализма... Вы получили хорошее

образование и теперь должны честно и добросовестно трудиться ради

счастья нашего народа, ради процветания нашей великой страны ...”

Гриня верил в свою новую, пока неизвестную, но обязательно

счастливую и интересную жизнь. Она, эта будущая жизнь, как и поездка в

легендарный город одновременно и радовала, и пугала брата. Мама - со

слезами на глазах - часто говорила сыну, успокаивая его:” Ты только не

беспокойся.. Все будет хорошо... Вася - добрый человек, он обязательно

тебе поможет...”.

126

Она надеялась, что в Ленинграде сыну удастся избавиться от своих

старых болезней: “...Зоя там все найдет...Сильная, бедовая, уж она - то

знает места, где лечат таких, как ты...” О своих родственницах мама

никогда не говорила плохо, хотя и видела слабости и недостатки каждой

из них. .И теперь, думая об отъезде “старшенького”, успокаивала себя

мыслями о том, что в Ленинграде его встретят приветливо и

доброжелательно и помогут привыкнуть к жизни в большом городе...

....К сожалению, ни Ленинграда, ни учебы в институте, ни счастливой

жизни у старшего брата никогда не. будет...

6

Некоторые события в нашем доме иногда невозможно предсказать и

трудно объяснить... И одно из таких - болезненно быстрое, совершенно

непонятное изменение судьбы Грини. По жестокому решению

отца...Наверное, в попытке дочери и зятя начать “свою” жизнь он увидел

серьезную угрозу старому, “правильному” порядку в нашей семье. Тогда

удалось быстро и легко найти выход из сложного положения. Но

природный казак уже не был уверен в том, что такие же мысли и желания

не появятся у других детей. К сожалению, нередко в настроении и

действиях отца одерживало верх старое, привычное... Отказываться от

своих прежних взглядов он не хотел... И как результат - нежелание

понять старшего сына...

О готовящемся его отъезде в Ленинград знали все родственники и

знакомые.. Молодые братья завидовали Грине. Для них он - совсем

взрослый человек, способный принимать самостоятельные решения.

Кажется, все заранее спокойно обдумано, и неожиданных перемен не

ожидалось... Вместе с приятелями брат не раз обсуждал трудности

будущего путешествия в поезде с двумя пересадками - на вокзалах

Саратова и Москвы.. Гриня мысленно рисовал картину своего

ближайшего будущего: он, радостно - грустный, уезжает из Уральска и

начинает новую жизнь в Ленинграде, - жизнь, полную странных загадок и

радостных открытий...

И совершенно неожиданно, за несколько дней до предполагаемого

отъезда, все рухнуло... Отец, стараясь быть спокойным, в присутствии всей

семьи (во время обеда), произнес необычную для него большую речь: “ Ты,

Гриня, никуда не поедешь... Останешься дома... Будешь помогать - мне и

матери...Нам одним стало тяжело справляться с хозяйством...Шура скоро

родит, и ей будет не до нас.. Младших надо еще долго тянуть... Они - не

помощники... Насчет тебя я уже договорился... Работу нашел - не трудную,

как раз по тебе.. У соседа Гуревича, в “Маслопроме” будешь писать

бумаги......”

127

Услышанное оказалось непонятным и страшным “сюрпризом” для

всех. Даже мама не знала, что отец уже по - своему распорядился судьбой

старшего сына: ”Семеныч, зачем ты так?.. Ведь решили же отправить

Гриню к Василию... Пусть едет и учится...Он уже взрослый...У него своя

жизнь впереди...Не будет же он вечно ходить по твоей струнке..”

Но отец не стал объяснять причины своего странного решения.

Нахмурившись, он произнес: ”Сами должны знать, что жить стало

тяжелей... Даже кусок хлеба просто так не дается....”

Мама все же задала отцу еще один вопрос, который постоянно

тревожил ее в тот год: ”А как же с армией?.. Ведь его год уже наступил, и

Гриню обязательно возьмут. Нынче всех ребят забирают... Никого дома не

оставляют... ” Но у отца уже был готов ответ: “ В какую - такую армию?..

Сына списали, признали - как это говорят? - не совсем годным к военной

службе... И потому его никуда не возьмут...”

Слова отца буквально ошеломили Гриню. Едва сдерживая слезы, он

выбежал из дома, его голова мелькнула в окне, раздался громкий стук

калитки... Возвратился старший брат поздно вечером, когда взрослые,

немного успокоившись, попытались разобраться в причине жестоких слов

отца. Мама не могла понять его, хотя и пыталась: “Семеныч, зачем

портишь сыну жизнь? Мы оба виноваты перед ним...Лечить надо было, а

ты все - бахчи да бахчи.. .Хочет учиться, - ну, и пусть учится...Не

пропадем же без его помощи... Да и какая помощь от него?.. Ведь дома еще

три сына....” Но слова мамы отец как будто не слышал.. Он привык, что в

доме делается так, как он сказал. Не допуская сомнения в своей правоте,

повторил сказанное за обедом ”Работа нетрудная, в конторе...Я уже

разговаривал с соседом... Он обещал помочь..”

Мы знали этого пожилого, неразговорчивого человека: каждый день

дважды, утром и вечером, он проходил мимо нашего дома. Сдержанно

улыбаясь, всегда здоровался с моими родителями, иногда разговаривал с

отцом. Он и его жена, работавшая (кажется) в музыкальной школе, жили

замкнуто - в небольшом ( на два окна) доме на Форштадтской улице, ни с

кем из соседей не общались, отгородившись от них высоким забором и

крепкими воротами. Их дочь Клара, девочка моего возраста, на улице

никогда не играла. После уроков нигде не появлялась. Мальчишки лишь

иногда видели, как она торопливо бежала к своим родственникам, жившим

рядом с нашим кварталом..

.. Приятели брата в середине августа уехали в Ленинград... Гриня не

пошел прощаться с ними (“...не могу, ...больно, тяжело, что скажу им?.. ”)

и не объяснил, почему остался в Уральске... Через две недели он узнал,

что ребята поступили в училище и порадовался их успеху. И в очередной

раз печально подумал: “... А ведь и я мог быть в Ленинграде...”

128

Сын попытался было поговорить с отцом о своем наболевшем, но

столкнулся с ранее сказанным: “...Все уже обговорено, незачем тратить

время попусту.....

У тебя есть чистая работа.. И что еще надо?..”

.Не хочется ни осуждать, ни оправдывать отца...Он - позже - и сам

мучился, вспоминая Гриню... Но - помните? - “...нам не дано предугадать,

как наше слово отзовется..” Но все же следует честно признать, что

торопливое решение отца

не принесло нашей семье ни спокойствия, ни радости. И ”птица

счастья” не опустилась на крышу нашего дома и не открыла свои

радостные секреты ни одному из моих родственников...

.

. 7

Первые прохладные осенние дни проходили в нашем доме

безрадостно, но без новых “недоразумений” и споров.. Все, казалось,

смирились с происшедшим.. Но прежнего “семейного единства”, к

которому настойчиво стремился “по - старинному” думающий и

поступающий уральский казак, уже не было....

Отец не смог поехать летом с артелью в луга, на сенокос: его тогда ”

держал” в городе ремонт дома. И теперь он беспокоился: вот - вот

подступят “мокрые” недели, а надо до их прихода где - то накосить сена,

заготовить дрова и хотя бы немного “поправить” базы. Разве успеешь все

сделать? Но кто, кроме отца, мог думать и заботиться о нашем хозяйстве?..

Мама никак не могла придти в себя, потрясенная тем, что произошло с

Гриней. Она не понимала нашего отца.. Его решение считала ошибочным

и неразумным. Сердцем чувствовала, что оно, жестокое и несправедливое,

может привести к страшной беде.. И осуждала себя за нерешительность и

слабость в разговоре со : своим Семенычем: ведь хотела, но не смогла

помочь сыну..

...Сестра “дорабатывала” на фабрике последний месяц... Впереди ее

ждал т. н. “декретный” отпуск. Шура несколько терялась, когда думала о

будущей жизни. Она по - прежнему мечтала строить свое семейное

“гнездо”. Видела, что Ваня, привыкший с молодых лет жить

самостоятельно, при всей своей открытости характера и желании помочь

тестю в хозяйственных делах, не привык ( и вряд ли когда - либо

привыкнет) к порядкам в нашем доме. Наверное, поэтому после окончания

смены на фабрике он часто не сразу возвращался в семью: выполнял

(конечно, не бесплатно) просьбы, с которыми обращались к нему и

знакомые уральцы, и руководители предприятий и контор. Классный,

хорошо знающий свое дело специалист, он быстро проверял и

восстанавливал электросеть, заменял приборы и пр. Уставал, но никогда

129

не отказывался от “халтуры”: Ване хотелось иметь хотя бы небольшой

денежный “запас” накануне рождения ребенка

Пожалуй, труднее всех в летне - осенние месяцы сорокового года

приходилось старшему брату. Думая над происшедшим, Гриня хотел, но

не мог ничего понять и объяснить. Он осунулся, заметно похудел, ходил с

опущенной головой, глаза смотрели тускло и равнодушно, улыбка ( и

раньше - редкая) исчезла с его лица, с братьями и сестрой разговаривал

мало и неохотно.. Постоянно о чем -то думал. Вероятно, ругал себя за то,

что не решился настоять на своем желании, не сделал первый, по -

настоящему самостоятельный шаг. Родной дом уже не воспринимался

Гриней как свой: он превратился для него в новый “источник постоянной

душевной боли”. Старался не привлекать к себе внимания многих

знакомых. Мама, успокаивая сына, говорила ,что в следующем году

обязательно поедет в Ленинград и будет там учиться. Ему хотелось

надеяться, что именно так будет. И одновременно, вспоминая недавнее,

сомневался в своем светлом, радостном будущем ..

Уходил брат из дома ранним утром и возвращался поздним вечером.

В конторе “Маслопрома”, среди суетливых служащих, он не нашел своего

места, хотя и проводил на работе долгие часы. Не мог привыкнуть к

“бумажному” делу, которое не понимал. Переход от знакомой школьной

жизни к ”бессмысленной“ (по его мнению) службе стал для Грини

трудным испытанием - не столько физическим, сколько моральным,

духовным. В старших классах он привык выполнять “умные” задания по

черчению, решать сложные задачи по алгебре и геометрии, составлять и

объяснять “странные” схемы, рассматривать географические карты,

запоминать названия незнакомых городов и рек... А здесь, в

“Маслопроме”, его знания оказались никому не нужны.. И большие цифры

финансовых отчетов для брата не имели конкретного смысла... Он не видел

в них реального содержания...

8

В нашем доме с давних пор существовал строгий порядок: к вечеру

родители обязательно заканчивали все серьезные хозяйственные дела.

Проверяли : напоен и накормлен скот? закрыты на ночь куры ? чисто во

дворе? И лишь после такого “контроля” отец и мама разрешали себе

заняться “своим, личным”: переодеться в “чистое, домашнее”, еще раз

умыться, неспешно поговорить с дочерью и зятем о прошедшем дне,

расспросить ребят о школьных уроках и отметках, делах и

развлечениях...Поговорив со всеми и помолившись перед семейной

иконой, они спокойно приступали к ужину...

130

За вечерним столом обычно собирались все члены семьи.. Таково

“правило” нашей семейной жизни, нарушаемое лишь в “самые горячие”,

т. е. в летние рабочие дни (сенокос, бахча и пр. ). Оно соблюдалось многие

годы. Но после жестокого, непонятного “приговора по старшему сыну” в

доме что-то “сдвинулось”. Братья - подростки чувствовали, что

происходит нечто странное, но разгадать “ тайну нашей жизни” не могли..

Иногда у сестры и ее мужа объявлялись “срочные” вечерние дела, и

они на несколько часов покидали дом. Гриня теперь часто задерживался в

конторе, чтобы “срочно написать нужную бумагу”, и не всегда успевал

придти к ужину. Рассматривать поведение сестры и брата как протест

против своеволия отца?.. Не хотелось бы так думать . .

Василий, узнав о “неразумном”, “диком”, “невежественном” (по его

словам) решении старшего брата, прислал возмущенное письмо, в котором

обвинил его в том, что не заботится о будущем своих детей, что Иван -

“слепой”, так как не видит “нового времени”, в которой живут и дальше

будут жить его дети. Письмо младшего брата сначала обидело отца

(“нашелся еще один умный учитель..., своих детей пусть учит!.. много он

знает!..“), но затем что -то заставило его еще и еще раз выслушать

написанное... Слова Василия о “новом времени” несколько смутили отца..

Взглянув внимательно на жизнь в городе, он сделал неприятный (для себя)

вывод: действительно, наступило “другое”, тяжелое и непонятное время и

объединить родных людей ”под одной крышей” становится все труднее и

труднее. Отец неохотно, но все - таки стал иногда признавать (пока “по

мелочам”) за старшими детьми право на самостоятельные мысли и дела.

Но, ссылаясь на свой большой жизненный опыт, всегда говорил:

”Подождите.. Не теперь, а через год - два, когда подрастете и поумнеете...”

После нескольких спокойных разговоров - объяснений с мамой, после

более внимательного знакомства с письмом Василия отец признал, что с

Гриней “немного погорячился”. Однако исправлять свою “ошибку” не

спешил. В следующем году, может, он и отменил бы свой “запрет” и

согласился бы отпустить сына в далекий город. Но новые невеселые

события, о которых отец никогда серьезно не думал (полагал, что они не

коснутся нашей семьи,) не предоставила ему такой возможности ....

9

Осенью большая жизнь ворвалась в наш дом...Совсем не так, как

думалось и хотелось раньше. Она встревожила всех, но особенно сильно

маму, своим чутким сердцем ощутившую приближение неминуемой

беды...

Днем в доме, как обычно (т. е. в отсутствие отца) громко, кричал

“черный круг”. Радио радостно сообщало о новой “трудовой победе

131

ударников - стахановцев” в социалистическом соревновании и мировых

рекордах добычи угля в шахтах Донбасса, о небывало высоких урожаях на

колхозных полях Поволжья и строительстве новых заводов в Сибири и на

Дальнем Востоке и т. д. Лишь изредка передавались тревожные новости о

войне. Но она проходила где - то далеко, в чужих странах.. И все же

сообщения из Европы невольно рождали беспокойство в душах людей:

“Еще неизвестно, куда повернет жизнь... Не дай Бог, не в ту сторону...”

Возникали тревожные мысли о возможной будущей войне и в нашей

стране, хотя власти не говорили о ней...

В тот последний мирный год миллионы парней были призваны в ряды

Красной армии. Следует сказать, что отношение молодежи к военной

службе тогда было иным, нежели в конце века: никто из призывников не

прятался у родственников в дальних поселках и не бежал от военкомата за

границу. Вспоминая знакомых “центровых” ребят Уральска, я не назову ни

одного, кто не побывал бы в воинских частях. Кто раньше - еще до войны,

кто позже - во время кровавых событий.. Все они прошли суровую - для

всех, трагическую - для многих “школу жизни”...

Отец почему -то был уверен, что война, о которой “болтали” его

артельные приятели, никогда не коснется нашего дома. И служить в армии

никто из родных, за исключением зятя, не будет. Но жизнь “развернулась”

совсем по - другому. Причем настолько стремительно быстро, что

невозможно

было

понять

и

объяснить

причины

происходившего...Наверное, предвидя военную опасность, правительство

приняло новый закон о воинской повинности (его текст газеты не

публиковали, радио не передавало), по которому все юноши, окончившие

среднюю школу в 1940-м году, после получения аттестата призывались в

армию. От исполнения “почетного долга” освобождались лишь инвалиды

и душевно больные... Медицинская комиссия военкомата признала Гриню

способным служить в армии... Ленинград и институт окончательно

превратились для него в призрачную мечту...

Такого резкого изменения в жизни старшего сына отец, конечно, не

мог предвидеть. Он полагал, что Гриню с его “слабой” грудью и больным

ухом обязательно “освободят” от армии: “.Кому такой солдат нужен? О

нем заботиться придется...Он даже версту пешком быстро не пройдет.. А в

армии бегать надо..”

Но оказалось, что и такие, не совсем здоровые юноши нужны армии...

Поздней осенью брат вместе с сотнями “новобранцев” из города и

области покинул родной город. Небольшой железнодорожный вокзал,

откуда провожали ребят, украшали флаги, лозунги, портреты вождя и двух

маршалов - героев гражданской войны. .Оркестр исполнял бравурные

марши и веселые мелодии. Радио передавало популярные песни (“Мы

рождены, чтоб сказку сделать былью.....”, “Дан приказ ему - на запад.....”,

132

“...Я на подвиг тебя провожала...”, “Полюшко - поле..” и др.). Прозвучали

слова очередной “казенной” речи: ее произнес областной военком,

призвавший молодых уральцев “честно исполнить свой долг” и

закончивший свое выступление стандартным “...Да здравствует!....” в

честь “великого вождя всех трудящихся” и “партии - организатора всех

наших побед”....

Но ни марши, ни песни не могли заглушить причитаний рыдающих

матерей. Их вопли неслись со всех сторон.. Мужчины то успокаивали

женщин, то шутили с будущими красноармейцами: наверное, делились

опытом своей службы.... В стороне от родственников стояла группа

грустных девушек: они не решались при родителях подходить к своим

ребятам....

Бледный, усталый, подавленный резкой переменой в своей жизни,

ставший как будто другим (чужим? далеким от нас? ушедшим в себя?),

едва сдерживая слезы, Гриня нежно обнял и осторожно поцеловал

родителей. Наверное, чувствовал, что прощается с ними навсегда.. По лицу

мамы безудержно катились слезы, она судорожно рыдала, обнимала и не

отпускала от себя сына, еще не веря в расставание с ним, страшась

неизвестного будущего...Стоявший рядом с ней хмурый, отец: не знал, как

успокоить маму и что сказать сыну .Робко, как будто стыдясь своего вида

(ему, как и другим ребятам, “наголо”, “под машинку” остригли волосы на

голове), Гриня еще раз крепко обнял родителей, прижал к себе

беременную сестру, пожал руку зятю и грустно улыбнулся братьям....

Раздалась громкая команда: “По вагонам!..” Брат вырвался из

дрожащих рук мамы и быстро исчез в толпе ребят, бегущих к

“товарнякам”.. В них, жестких и холодных, отправляли в неизвестность

будущих защитников нашей Родины.. Через несколько минут прозвучал

требовательный сигнал паровоза... Поезд медленно двинулся с места и

через две - три минуты исчез за поворотом.... Все закончилось...

Плачущая мама едва держалась на ногах. В ее душе чувство горя

переплелось с жалобой на “проклятую нонешнюю жизнь”, с признанием

своей вины перед сыном, с горькой обидой на отца. Сквозь слезы,

обращаясь к нему, спрашивала: “...Ты этого хотел?.. И чего добился? Как

же? К брату, в Ленинград и институт нельзя!...А в армию неизвестно куда

можно? Где теперь наш сын? И что с ним будет?..” Мама не ждала от

отца ответа.. Да и что мог сказать он, слушая ее справедливые упреки?..

Повторять давно знакомые слова ? Или говорить о том, что казаки всегда

служили в армии и защищали страну?.. Никакие объяснения сейчас маму

не могли успокоить...Они твердо знала лишь одно: ее сына увезли

неизвестно куда... И страшно думать о том, что с ним будет, а помочь ему

она не сможет...

133

10

После отъезда старшего сына жизнь в доме, кажется, не изменилась:

отец каждое утро по - прежнему уезжал в артельную контору, зять уходил

на фабрику, братья - ученики убегали в школу, сестра шила “приданое” для

будущего младенца, мама занималась привычными кухонными и

домашними делами - и постоянно думала о старшем сыне...Она болезненно

переживала разлуку с Гриней, не могла смириться с его армейской

службой: “Где он? Как ему там? Как выдержит?.. Слабенький....

Обязательно заболеет..”

Некоторые “все знающие” уральцы уверенно утверждали, что

“новобранцев” задержат в Москве... И завидовали им: ведь увидят Кремль,

Красную площадь, мавзолей... А дальше что будет ? Оставят в Москве или

отправят в неизвестные края: “...Неужели на границу, рядом с Германией?

Там же опасно.. Ведь там совсем недавно была война...”

Неделю спустя после отправки ребят по городу разнесся слух, что где

- то под Рязанью с уральским поездом случилась беда (авария!..), и

некоторые ребята погибли, что крушение организовали шпионы и

диверсанты, их уже поймали, и они признались в преступлении..

Неизвестно, кто и с какой целью распустил эту страшную “новость”.

Но многие встревоженные родители поверили в нее...Среди них оказалась

и наша мама..

Каждый день, закончив свои дела, она - со слезами на глазах -

молилась,: просила Богородицу защитить и сохранить старшего

сына...Иногда все “домашние” слышали, как она, тихая, кроткая, редко

возражавшая своему любимому Семенычу, обвиняла его в жестокости и

равнодушии к детям, особенно к болезненному старшему сыну. Отец,

привыкший к тому, что мама никогда не упрекала и не обвиняла его ни в

чем, с трудом выдерживал ее “сердитые” слова, пытался возражать, но

быстро прекращал тяжелый разговор. Ребятам казалось, что он и сам

старается найти объяснение своему поспешному решению - запрету.. Свои

мысли и чувства отец переживал молча, не желая, чтобы кто -то заметил

его душевную слабость.

В те тяжелые дни к нам часто заходили родственники. Они старались

убедить маму в том, что слух об аварии на железной дороге придумали

местные сплетники, которые, как известно, радуются, когда хорошим

людям плохо, что городские власти уже заявили: слухи - это “злостные

выдумки” и “грязные происки наших врагов” и пр. Но родители молодых

солдат властям не верили... Такова, видимо, особенность характера

русского человека - несколько иронически, недоверчиво воспринимать

официальные заявления и речи...

134

За 10 - 12 невыносимо печальных, тяжелых для нее дней мама

неожиданно быстро постарела: ее живые, приветливо - радостные глаза

теперь смотрели устало, тускло; щеки, всегда яркие, цветущие, потемнели ;

улыбка исчезла; ранее приветливая, теперь она разговаривала с соседями и

родственниками неохотно, как будто не видела и не слышала их.

.Наверное, на нее по - прежнему давил тяжкий груз воспоминаний о давней

своей вине перед сыном и постоянный страх: ”...За какие - такие грехи

наказал нас Всевышний?.. Почему Гриня молчит?. Что с ним? “ Однако

ответов на эти и другие вопросы она не находила....Оставалось лишь

терпеливо ждать, молиться и надеяться на волю Божию...

В доме никто не шумел и не кричал.. Не вел громких, “лишних”,

“пустых” разговоров, не спорил. Даже младший Костя, кажется, понял,

что случилось что -то страшное и непонятное, и потому не читал

родителям новые, только что выученные им стихотворения... Радио

молчало... В те печальные дни ни мама, ни отец почти не спали ..

11

Мучительные переживания через две недели сменились радостным

известием.. Сын прислал небольшое письмо...Грустное... Сообщал, что к

новым порядкам еще не привык,. но обязательно привыкнет.. Иначе никак

нельзя... Гриня, как и другие уральские ребята, некоторое время жил в

военном городке недалеко от Москвы, еще раз “прошел” медицинскую

комиссию.. .После нее “новобранцев” отправили в разные армейские

части.. Несколько уральцев попали в кавалерию, но большинство - в

пехоту. Место своей службы сын не называл.. Но по адресу, написанному

на конверте второго письма, стало ясно, что он оказался на западной

границе, - в небольшом польско - белорусском местечке Щучине,

недалеко от Белостока...

Их названия ни родителям, ни мальчишкам ничего не говорили...Лишь

расспросив учителя географии, Володя узнал, что Белосток, в прошлом

польский город, совсем недавно оказался в составе нашей страны...

Внимательно (и не один раз) прочитав письмо сына, родители

успокоились: они почему - то сразу поверили, что служба на границе

пойдет спокойно. Ведь с Германией Советский Союз недавно заключил

договор о ненападении. Врагов на западе у нас как будто не видно.

Действительно, в своих письмах Гриня сообщал, что служба проходит

мирно, без осложнений, что его жизнь идет “вполне нормально”, что

135

чувствует себя “здоровым”: “потихоньку” занимается бегом и стрельбой,

но места службы ему не нравятся... Они совсем не похоже на наши

просторные, светлые степи и быстрый Урал: грязные болота, темные

лощины, мрачные леса... Да и местные жители говорят как - то странно...

Мама всегда с нетерпением ждала каждое новое письмо сына,

внимательно слушала его, когда читал кто-то из мальчишек... Улыбалась и

плакала.. Иногда, когда ее никто не видел, мама пыталась сама прочитать

написанное сложным почерком Грини.. Обрадовала и заставила плакать

фотокарточка, присланная сыном весной 41-го года: на ней он - в полный

рост (высокий, худощавый, уверенный в себе), в форме пограничника, на

правом боку - кобура пистолета.. Старший брат показался младшим

прежним, привычно знакомым и одновременно - далеким и даже чужим...

Мама поставила снимок на туалетный столик, перед зеркалом, часто брала

в руки и внимательно рассматривала его. .В эти минуты на ее глазах, как и

раньше, навертывались слезы: она не могла спокойно думать о том, что ее

сын находится в далеком, чужом краю, а не учится в ленинградском

институте, рядом с родным дядей... ..

Мама была малограмотной (в детстве училась грамоте два года под

руководством старообрядческой “чтицы”), редко брала в руки карандаш...

Но теперь она самостоятельно писала сыну: подробно рассказывала о

наших домашних радостях и заботах, делилась с ним своими печалями,

надеждой на встречу... Своими письмами мама, наверное, пыталась

успокоить себя, подавить постоянное душевное беспокойство, но

освободиться от тяжелых мыслей и горестных воспоминаний ей никогда

не удавалось....

С кем мама могла поделиться своими страхами и надеждой? ..Дочь

“строила” свою семейную жизнь, боялась и ждала рождения

младенца...Отец не любил и не выносил “сердечных” разговоров: когда

его что - то тревожило, он обычно уходил на задний двор, где занимался

привычным делом: кормил скот, чистил баз, проверял упряжь и пр. По его

мнению, вести разговор, когда не можешь помочь человеку, когда горе

нельзя отменить, - безнадежное, бессмысленное, “пустое” занятие...

Успокоит человека, отвлечет его от мрачных мыслей только настоящая,

нужная дому работа ...В конце года мама и отец не только печалились,

вспоминая Гриню, но и искренно радовались... В доме раздался детский

крик: Шура родила черноглазую, пухлую, уютную девочку...С ее

появлением жизнь в нашей семье вновь круто изменилась: теперь в центре

внимания взрослых оказалась Люся (так назвали новорожденную). Она

требовала постоянного внимания и ухода... Весной следующего года

молодая мама решила возвратиться в цех, и тогда забота о девочке

полностью ляжет на плечи бабушки...Она, видимо, вспомнила свое

136

прошлое и быстро превратилась в опытную, знающую свое дело

воспитательницу.

..Заканчивался 1940-й год. Он оказался для нашей семьи

“многоцветным”: неудачным и успешным, печальным и радостным...

Впрочем, как и любой другой год быстро меняющейся жизни.. Но,

бесспорно, более сложным и трудным, чем другие, не всегда веселым и

успешным...

... И, как раньше, никто не мог сказать, что нас ждет в ближайшем

будущем, или предположить, что уходящий в прошлое год - своего рода

граница, за которой всех нас - и молодых, и старых - ожидает совсем

другая жизнь с небывалыми трагическими испытаниями и тяжелыми

потерями...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Т Р Е В О Г И И Н АД Е Ж Д Ы С О Р О К ПЕ Р В О Г О...

137

Первая половина 41-го года проходила для советских людей

привычно, - в напряженном труде “на благо социалистической Родины”.

Трагические события в Европе, конечно, по - прежнему тревожили их...

Но все верили, что там скоро наступит желанная мирная жизнь... Мои

родители старались не говорить об армии и войне...Мама болезненно

воспринимало любое сообщение такого рода: невольно вспоминала

старшего сына, - плакала и молилась. Миллионы тружеников нашей

страны мечтали о спокойном и счастливом будущем, которое они в

течение двух десятилетий создавали своими руками... ...

Удивительно солнечная, теплая весна незаметно сменилась жарким

летом. Урал, бурно разлившийся в конце апреля - начале мая до

Подстепного и затопивший всю Ханскую рощу, неторопливо возвращался

в свои обрывистые берега... Смелые подростки уже ныряли в его

прохладные желтоватые воды...

Город, как обычно, жил, постоянно занятый работой на фабриках и

заводах, в конторах и мастерских и думающий (или мечтающий ?) о своих

радостях и заботах...

1

Шура (весной она возвратилась в цех после “декретного” отпуска ) и

ее муж иногда говорили об отдыхе (“...хотя бы на несколько дней...”), в

138

который сами, кажется, не верили: летние дни для нашей семьи

превращались в недели и месяцы бесконечной, привычной тяжелой

работы...Не только дома (надо вновь готовиться к зиме), но и в лугах, и на

бахче...

Мы, два брата - школьника, чувствовали себя более свободными и

счастливыми, чем взрослые...Успешно закончили очередной учебный год.

Конечно, Володя мог бы учиться значительно лучше, но слишком многое и

разное интересовало его, но не в школе, а на улице. В середине лета

бывшему семикласснику уже исполнится 14 лет...Что делать дальше?..

Мама не раз говорила, что сын обязательно должен учиться: “Но только

где?.. В школьный техникум его с такими отметками не возьмут. Туда

городских принимают вообще редко. Да и какой из него учитель

получится?.. Быть фельдшером сын не хочет.. Может, в колхозную школу

отправить?.. В поселке работать станет... Но Володя землю не любит, а без

любви какая работа?.. Одна только мука...Может, в ремесленное училище

отправить?...”

В городе недавно организовали ФЗУ (уральцы называли его

ремесленным), и знакомые ребята (особенно настойчиво соседние Вовка и

Ленька Бабичевы) уговаривали моего брата: “Красивая форма...Бесплатная

кормежка... Учебы мало...Настоящая свобода... ”

Но отец был настроен решительно против училища: “...Какой интерес

работать в грязном цеху?.. Дым глотать, пыль носом собирать, приходить

домой чумазым, в испачканной одежде... Нет, такого счастья нам не

надо...Не наше, не казачье это дело стоять весь день за станком...” Он как

будто забыл, что дочь уже более пяти лет работает на фабрике, где

постоянными были и шум, и пыль, и духота...

Мама терпеливо ждала, когда отец скажет что - то дельное и нужное.

Но его слова о будущем Володи прозвучали совсем не так, как она

ожидала: “Сын уже большой...Пусть работает... Место для него найду...

Будет мне помощником... ...Дочь теперь не помощница... Все на сторону

глядит... Хочет отделиться и уехать из дома.. Вот стыд - то какой!...”

Мама, раньше всегда соглашавшаяся с отцом, после событий,

определивших судьбу Грини, теперь думала “по - своему” и порою

говорила иначе: “ Ты разве хотел жить в отцовом доме?.. Мало

натерпелся?.. А я?.. Не хозяйка, а неизвестно кто... Не знала, что где лежит,

что можно взять, какое дело исполнить... Да не о том наш разговор нынче,

а о сыне... Делай, как знаешь... Только мой сказ такой: пусть Володя

дальше учится. И не забывай: ты уже отправил на работу одного сына...И

где он теперь?. Неужто хочешь и другого?. Он успеет наработаться: жизнь

большая...Мы что старики немощные?.. Прокормить себя не можем?..

Посмотри на себя - и скажи...”

139

После долгого и тяжелого разговора (отец едва сдерживал себя )

родители решили: Володя пойдет учиться в восьмой класс:. “... А что

сейчас - то ему делать?.. - Пусть поживет и поработает сначала на бахчах,

потом в лугу, на сенокосе...Там есть чем заняться, а то все бегает по

улицам и дворам с такими же шалопаями, как он. Пора бы образумиться..”

- “...А дальше что? - спросил будущий восьмиклассник” - “... Потом

посмотрим, “ - ответила мама..

Со мной родителям было значительно спокойнее, чем со старшим

братом. Я не доставлял им серьезных тревог: ученик четвертого класса,

”гордость восемнадцатой школы”, “круглый” отличник, руководитель

пионерской

дружины,

постоянный

участник

художественной

самодеятельности, редактор газеты - это все я. Моя учительница, добрая и

справедливая Олимпиада Валентиновна говорила маме хорошие слова обо

мне, но никогда не прощала шумного поведения в классе.. В моем

дневнике иногда появлялись совсем не радующие меня слова...Наверное,

я казался учительнице слишком самоуверенным и самолюбивым, и она

опасалась “перехвалить” ученика - отличника: вдруг я стану

“зазнайкой”...И тогда - стыд и позор не только классу, но и всей школе..

..Маме, бесспорно, было приятно слышать хорошие слова о сыне,

сказанные Олимпиадой Валентиновной на собрании, и получать

очередную похвальную грамоту.. Она всегда возвращалась домой из

школы радостно взволнованной, раскрасневшейся и улыбающейся.

Отец же относился к моим школьным успехам совершенно спокойно,

даже равнодушно, не придавая им какого - либо значения: “...Ну, и

подумаешь, - отличник...На голове что ли от радости плясать?. Тебя ведь

послали в школу учиться, а не сопли вытирать...”

Итак, для учеников наступило время веселых, но коротких летних

каникул.. Радовались каждому солнечному, жаркому дню. Как всегда,

торопились встретиться с приятелями, чтобы шумной, веселой компанией

отправиться за город и нырнуть в воды стремительного Урала и

своевольного Чагана... Пожалуй, пока такие прогулки были единственной

нашей радостью и коротким развлечением .. Впереди нас ждала тяжелая,

серьезная “работа на земле”. И веселые “речные походы” своих

мальчишек отец скоро отменит на месяц ... А может, на более длительное

время: ведь заранее нельзя знать, как “пойдет” наше дело на бахче....

Летние школьные каникулы отец рассматривал как - то странно.. Они

были для него лишь тем временем, когда его “взрослые лоботрясы”

обязаны каждый день по - настоящему работать и дома, и в поле: ”Нечего

им балберничать, бегать на Урал и Чаган, лентяя праздновать или слушать

то, что кричат в черном круге. Делом надо обязательно заниматься......”

Незаметно подрастал младший брат: в конце лета ему исполнится

семь лет: “ Я уже большой, “ - не без гордости говорил Костя старшим. Он

140

теперь не ходил к сестрам, на соседний двор и не развлекался смешными

“девчоночьими играми”.

Мы,

школьники,

рассматривали

малыша

как

интересного,

самостоятельного “человечка”, живущего в своем особом мире, но еще

слишком маленького, чтобы разговаривать с ним о чем -то серьезном..

Летние дни младший брат теперь проводил в нашем дворе и на соседней

улице... Небольшой лопатой копал землю, внимательно рассматривал

грабли и косилку, охотно “помогал” отцу, когда тот укладывал только что

привезенную из лугов траву: ее надо обязательно, аккуратно просушить...

.. На улице нашего брата всегда ждали интересные игры, веселые

мальчишки и смешные разговоры... Товарищи всегда приветливо

встречали Костю и никогда не обижали его. Наверное, потому, что наш

малыш, спокойный и добродушный, никого не задевал и ни с кем не

ссорился. И еще: местные забияки и драчуны знали, что у него есть братья,

готовые всегда вступиться за него... И потому решили: “... лучше не

трогать этого тихого мальчишку...”

. 2

Незаметно подрастала внучка - племянница... После Нового года ее

окрестили - не в церкви, а в нашем доме. Шура пыталась было возражать,

но мама настояла на исполнении традиционного обряда: “Как внучка

будет жить некрещеной?.. По - нашему надо сделать...” Отправила меня и

Володю на улицу: “Идите, погуляйте немного... Не мешайте нам...”

Пришли

приглашенные

мамой

старица,

хорошо

знающая

“правильные” книги , молитвы и обряды, и две тети... Малышку окрестили

в небольшой купели. Она испуганно кричала и плакала... Ее молодая мама

едва сдерживала слезы... Она опасалась, что дочка заболеет после зимнего

“купания”. Но все обошлось благополучно....

.Мы возвратились домой вечером и увидели улыбающуюся маму и

веселых теток за обеденным столом: празднично одетые, они пили чай и

разговаривали о чем -то неинтересном ( для нас). Сестра с дочкой осталась

в своей комнате...

И Володя, и я были недовольны вынужденной прогулкой: на улице -

холодно, пусто...Как выяснилось, мы пропустили что - то важное и

необычное .Правда, скоро узнали: о том, как проходило крещение

племянницы, нам подробно и охотно рассказала Шура...

...К весне главной воспитательницей маленькой внучки стала

бабушка. Сестра вновь работала в своем катальном цеху. “Ударница”,

141

“передовая труженица” не могла оставить фабрику: она теперь

рассматривалась как “яркий пример добросовестного отношения к

общественному производству” - для рабочих не только “Красного

Октября”, но и предприятий всего Уральска...

Дирекция фабрики была явно заинтересована в известной

“стахановке”. Шуру, кажется, радовала ее широкая известность в городе,

хотя она и не придавала серьезного значения своим “производственным

успехам”... Время сестры с недавних пор было как никогда строго и четко

поделено на нужные ей часы и минуты.. Она уходила на фабрику ранним

утром, в полдень прибегала домой, чтобы покормить малышку и несколько

минут поиграть с ней. Торопливо пообедав, возвращалась в цех. Лишь

вечером, после смены, Шура “полностью отдавала себя” Люсе. Мама,

прекрасно понимая чувства дочери, старалась освободить ее от “больших”

домашних дел..

Молодая мама охотно рассказывала мужу (он возвращался поздно,

так как по - прежнему где - то “подрабатывал”) о том новом, что появилось

у крошки - дочери.

В доме племянница становилась ( или уже стала?) центром всей

нашей жизни и радостного внимания. Мы, молодые дяди (особенно часто

Костя) развлекали малышку, весело играя с ней . Но нашего терпения

обычно хватало лишь на пять - десять минут.. Ведь нас по - прежнему

ждали “тяжелые” хозяйственные дела и уличные забавы. И летний

приветливый Чаган нельзя было забывать: он ждал молодых пловцов...

В то время все мальчишки города “строили” из тонкой, но прочной

бумаги (калька) и легких планок воздушные змеи и запускали их высоко в

небо, привязав к легкой, незаметной в воздухе крепкой нитке (ленте). Мы,

конечно, не хотели и не могли отставать от других ребят: над нашим

домом в светлые дни высоко в небе кружили такие же, как у многих

пацанов, “хвостатые” змеи, которым мы отправляли “срочные” письма ...

3

Первые два месяца 41-го года отец работал “через силу” (как он

говорил). Вместе со своими товарищами - артельщиками занимался

неприятным, “мокрым” делом: на Чагане . Это ставшую традиционной

работу возчики выполняли каждую зиму, давно привыкли к ней, но

выполняли ее неохотно: слишком тяжело - и дешево. Сначала надо было

“вырубить” пешнями и вытащить из речного льда тяжелый “кирпич”

(возчики называли его “гирей”), затем поднять на высокий и скользкий

берег и погрузить в сани... Холодный и влажный груз отвозили в

“Маслопром” и там “спускали” в подземные, мрачные хранилища...

142

Отца эта зимняя работа не интересовала, хотя он, как и его товарищи,

аккуратно выполнял ее...Старый бахчевник в самый разгар зимы жил

другим: нетерпеливо ждал прихода весны, проверял плуг и бороны (“...

придется поднять участок в Широкой лощине...”), косилку и грабли

(“впереди - сенокос.”.), внимательно, несколько раз осматривал Сивого (

“надо заново подковать”, “пусть немного отдохнет ”): холодное время

всегда оказывалось сложным и трудным и для нашего любимца .

В течение двух - трех весенних недель отец был занят несколько

меньше, чем в зимние ( или летние) дни: все степные дороги “поплыли”, и

большие грузы в дальние районы области “гужевики” не доставляли... В

городе они выполняли лишь небольшие, легкие заказы. Но как только

степь “просыхала”, вновь появлялись серьезные “клиенты” и “важные”

грузы, и извозчики отправлялись в отдаленные поселки и аулы.

Пока отец не ездил в зауральные края, - решил выполнить старую

просьбу мамы: вместе с зятем “подновил” летнюю кухню, пригласил

знакомого печника, и тот поставил там небольшую новую печку...“Старая

дымила, плохо пекла, да и тяга у нее была слабой...”, - объясняла мама,

радуясь светлой кухне и чистой печке..

Видимо, испытывая чувство азарта, отец сделал “мимоходом”

небольшой (“кое - какой...”) ремонт на заднем дворе: поставил новый

плетень, еще зимой привезенный из - за Урала, укрепил стены и крыши

базов: “...Простоят еще лет пять - семь...”

Кажется, в ту весну все в доме с нетерпением ждали наступления

солнечного лета. “Сила и желание есть, так что сможем выполнить любое

дело, “- самоуверенно и радостно говорили дети - подростки. Их активно и

весело поддерживали взрослые...Все, за исключением мамы...Она теперь

редко улыбалась. Была сдержанной и печальной. И по - своему объясняла

радостное настроение своих мальчишек: ”Глупые еще, ничего не

понимают в жизни...” О дочери с зятем мама иногда говорила непривычно

жестко и несправедливо, что, вообще - то, совершенно не свойственно ей:

“Они пока ни о чем настоящем не думают... Видно, тихая, спокойная дочь -

малышка и светлое время застили им разум...”

Мама даже в солнечные весенние месяцы испытывала чувство

тревоги, но понять и объяснить причины своего тяжелого душевного

состояния не могла. Каждый день она, как и раньше, молилась, плакала,

говорила ребятам: “...Не для себя прошу у Господа счастье и спокойствие,

а для вас, неразумных, и для Грини...”

Мама не переставала думать и беспокоиться о старшем сыне.. Она

надеялась, что ее молитвы защитят его в далекой, чужой стороне. По -

прежнему. не могла примириться с тем, что Гриня служит в армии, а не

учится в институте: “ Ему ли быть красноармейцем?.. С его - то здоровьем

?..” Отец, стараясь успокоить маму (и себя), часто повторял давно

143

знакомое: “...Казаки всю жизнь служили....Они обязаны.. А как же? Кто же,

если не они...” Но его “разумные” слова не радовали и не успокаивали

маму. Она, кажется, не слышала их: беспокойный голос своей души и

сердца мама понимала гораздо лучше, чем бодрые, утешительные речи

отца ....

4

Наступили незабываемо светлые, радостные, удивительно красивые

месяцы первой половины того самого года, который неожиданно для всех

нас оказался жестоким и кровавым...

Весной родители и их родственники особенно торжественно

встречали великий христианский праздник - не признаваемую властями

Пасху. Ее тайно отмечали и некоторые “атеисты”, еще сохранившие в

душе “крупицы веры” в Творца - Вседержителя и “несказанное чудо”

жизни. Радость и любовь в сердцах людей странным образом сочетались с

горестным и необъяснимым предчувствием будущих страшных

испытаний. Может, это загадочное душевное состояние многих уральцев

как раз и создавало особую печально - светлую атмосферу традиционного

религиозного праздника..

Отец еще раз организовал и провел (вместе с сыновьями и

зятем)“генеральную” уборку во дворе, мама с дочерью - в доме.. Основной,

“ударной” силой в комнатах была, конечно, Шура: она мыла, чистила,

стирала, гладила...Особое внимание и заботу уделяла столовой посуде

(тарелки, чашки, блюдца, рюмки и пр.). Накануне Великого дня дочери

разрешалось достать из старой горки остатки красивого “кузнецовского”

сервиза, бережно хранимые четверть века...

Мальчишкам удавалось заглянуть в ящик старого туалетного столика

на изящных, фигурных ножках: в нем можно было увидеть “странные”,

“чудные”, “загадочные” вещи: шелковый, с яркой вышивкой платок,

розовый полушалок, бумажные прозрачные цветы, красивый голубоватый

флакон, белые костяные фигурки...Все это “богатство”, как и столик, и

зеркало, и “кузнецовский“ сервиз наверное, напоминали о первых

счастливых годах семейной жизни. Зачем же иначе так заботливо хранить

их?..

Мама вместе с Шурой ( она допускалась к приготовлению “ самых

простых” блюд).занимались устройством праздничного стола.. Хозяйка

дома могла не спать и не отдыхать целые сутки, лишь бы “сделать все как

положено, по давнишним правилам...” И обязательно: “... не хуже, чем у

других...”

В ночь, накануне Пасхи мама, одетая в “строгое” темное платье,

уходила на “всенощную”: староверы - “беспоповцы” проводили

144

торжественную службу в небольшом доме на окраине города, недалеко от

Старых ям: ”...не дай Бог, узнают власти, тогда - большой штраф или

строгие разговоры на работе...”. Возможно, мама преувеличивала свои

страхи, но она никогда не называла место, куда уходила на всю ночь, и

людей, с которым встречалась там.. Лишь просила “домашних” не

беспокоиться и обещала придти “вовремя”, рано утром.. Отец относился к

“ночному путешествию” мамы сдержанно: он не запрещал ей участвовать

во “всенощной”(знал, что бесполезно), но сам никогда не ходил в

известный ему дом: “... Дел что ли не хватает, чтобы попусту тратить

время?..” . Мама возвращалась домой с первыми лучами солнца, усталая,

задумчивая, но и радостно просветленная. Как будто служба придавала ей

новые силы, которые будут поддерживать маму всю праздничную

неделю...

Ее внутренняя умиротворенность действовала положительным

образом и на ближних: в них как будто пробуждалось бодрое, светлое,

веселое чувство....

Сразу после возвращения домой мама начинала готовить

торжественный стол, за которым обязательно собиралась вся семья.. Никто

не уходил из дома в то утро, все должны быть вместе - такова просьба (или

требование?) мамы.. Объяснение зятя (дневная смена ) и просьбы ребят

(кружок, соревнования) не принимались во внимание. Свое желание мама

объясняла просто: “Мы и так не часто собираемся за праздничным

столом...И никто не знает, когда сядем вместе в другой раз...Жизнь кругом

непонятная...” Отец же сказал мальчишкам коротко, но твердо: “Садитесь

все за стол...Здесь нет пионеров, здесь - только наши дети. И нечего вас

уговаривать...” Родители хотели видеть свою семью в Христов день как

никогда единой и дружной..

За праздничным столом не говорили о будничных заботах и

повседневных делах...На короткое время забывались работа и учеба: они,

казалось, остались где -то далеко - далеко. Для родителей существовал

лишь нынешний Светлый день - Великий праздник, приносящий им

сердечную радость и душевное спокойствие. Сыновья воспринимали

Пасху лишь как солнечный, тихий и красивый день. И на короткое время

забывали, что двое из них - советские школьники, которые обязаны

бороться с “религиозными предрассудками старшего поколения”...

Впрочем, школу и пионерскую дружину забывали не только мы.

Ранним утром раздавался первый робкий стук в окно или в калитку:

нарядно одетые девчонки и мальчишки с соседних улиц (русские, татары,

казахи) собирали “праздничную дань” Их радостно встречала мама.

Выслушивала традиционное: “Христос воскрес!..” , отвечала: “...Воистину

воскрес!..” - и одаривала детей свежим печеньем, крашеными яйцами и

145

сладкими карамельками. Подарки для будущих “маленьких гостей” она

готовила заранее и хранила в укромном месте...

Обязательно “с небольшим запасом”, так как заранее нельзя было

“угадать”, сколько детей постучится в калитку: “Никого нельзя обижать,

пусть лучше останется, чем кому -то не дать...”. Нас же мама заранее

предупреждала: ”Не трогайте, это не для вас.. Вам хватит своего.. Пусть

порадуются и другие дети...” Она никогда не называла маленьких своих

гостей “чужими”, но только - “другими”... Главное же для нее

заключалось в слове “дети”, которых “грех обижать...”

5

Гости появились в нашем доме поле полудня... Родственники и

приятели, хорошо знающие друг друга, нередко оказывавшие помощь в

трудных делах... Братья отца и мамы с женами... Бывшая невестка Лиза

старалась “забежать” в наш дом и поздравить маму в другой день, когда

отца не было дома: помнила, что он не простил ей второго замужества,

после смерти Поликарпа...

Мужчины с полчаса оставались во дворе: знали, что женщины

обязательно будут обсуждать городские и домашние новости и им не

следует мешать...Вели неторопливые разговоры о тяжелых зимних делах и

летних планах, спрашивали, кто куда намерен поехать (имелись в виду

сенокос и бахча), делились своими наблюдениями над разлившимися

Уралом и Чаганом, говорили о трудностях, с которыми опять столкнулись

уральцы, живущие на восточной окраине города. Шурин Григорий с

тревогой в голосе говорил, что Красный яр “опять здорово рвало”, что

вода “ вот - вот подойдет к дому” и, наверное, “все - таки придется скоро

переезжать”.. Отец, выслушав знакомые жалобы, успокаивающе сказал:

”Не стоит беспокоиться... На твой век крепкого яра, может, хватит.. А

там?.. Что говорить?.. Как будет, - пусть так и будет... Одному Богу

известно, как ... ” Немолодой зять Андрей (почти ровесник нашего отца),

также живущий рядом с Уралом, не беспокоился ни о доме, ни о хозяйстве:

он был уверен, что буйная река в ближайшие 10 - 15 дет до него не

доберется: “Так что ничего делать не стану...”

Мальчишки, слушая “ взрослые” разговоры, удивлялись: “Как можно

постоянно говорить об одном и том же...” И лишь позже поняли, что

мужчины делились друг с другом самым главным для них и для семьи, -

тревожными мыслями о нынешней жизни, будущих делах и благополучии

родных... .

Неторопливая беседа как - то незаметно коснулась и военной службы

Грини: родственники спрашивали отца, что пишет сын, какие теперь

146

порядки в армии, как далеко от границы его часть, какие люди живут в той

стороне. Отец показал недавно полученную фотокарточку, на которой

старший сын выглядел совсем иначе, чем дома...

Женщины вели свои особые, сердечные разговоры...Их волновали

здоровье и игры, школьные отметки и летний отдых детей... Все радостно

улыбались, рассматривая малышку Люсю, делились воспоминаниями о

времени, когда ухаживали за своими “грудничками”: как кормили их, чем

болели малыши, когда “прорезались зубки”, в каком возрасте дети сделали

первые шаги и пр. Сестра охотно, блестя карими глазами, то весело

рассказывала о своей девочке, то сдержанно жаловалась: “... Ведь надо

работать на фабрике, не успеваю все сделать...”, но чувствовалось, что ей

приятно внимание женщин к малютке ...

Гостьи, прежде чем сесть за стол, провели “предварительную

проверку”: внимательно осмотрели комнаты ( “кругом ли чистота и

порядок?.”) и праздничный стол, как бы оценивая все то, что Катенька

сделала в доме и приготовила к Христову дню. Женщины ревниво

рассматривали мамины блюда и, наверное, рисовали в своем воображении

будущую картину встречи гостей в своем доме.. Ведь в пасхальную

неделю каждой хозяйке предстояло обязательно принимать родственников

и друзей... И, конечно, ни одной хозяйке не хотелось быть “хуже других..”

Прозвучали слова короткой молитвы и традиционное: “Христос

воскрес !.Воистину воскрес !..”

Пасхальное застолье в нашем доме всегда было удивительно веселым

и сердечным...Праздничное настроение создавал и поддерживал Ваня: он

умел вести легкий и приятный для окружающих разговор.. После второй -

третьей стопки, когда гости чувствовали себя уже “свободными”, зять

брал в руки мандолину и тихо, неторопливо перебирал струны... Он ждал

того момента, когда кто - то из гостей пропоет первые слова широко

известной песни, и тогда поддержит певца. И все мужчины (бывшие

уральские казаки) неспешно, но дружно присоединятся к нему... И полетят

в неизвестную высь, вырвавшись из тесного дома, слова когда -то

популярной, но теперь ушедшей в прошлое песни.. Гости вспоминали

своих дедов и прадедов и то далекое героическое время, которое никогда

не забудется, но и не возвратится. Отец поднялся и произнес известные

всем слова :..Выпьем за наш старый Яик, за Урал - батюшку...”

Неслучайно, видимо, вслед за песней - местным казачьим “гимном”

(“...На краю Руси обширной..”) прозвучала не менее известная

трагическая:

Поехал казак на чужбину далеко

..На верном коне, на своем вороном...

Он край, свою родину навеки покинул,

147

Ему не вернуться в родительский дом......

И невозможно было понять и объяснить, почему в праздничный,

радостный день исполнялась старая песня о расставании и смерти?..

Неужели она была горьким предсказанием будущих трагических

испытаний?.. Вряд ли кто -то из гостей думал, что в ней говорится не

столько о далеком прошлом, сколько о приболижающемся будущем:

Число настало роковое

Проститься с родиной велят......

Его забилось ретивое...

- Прощай ! -родные говорят.....

Возникшее после исполнения печальных песен задумчивое

настроение гостей Ваня сразу же попытался “исправить” задорными

ритмами плясовой..

Но они увлекли только молодых казачек - двух Шур.. Азартно

исполненной пляской, легкими, движениями и веселой улыбкой они

привели в восторг захмелевших гостей.. Желая “расшевелить стариков”,

сестра и тетка исполнили (вместе с Ваней) популярные тогда “Катюшу”,

“Марш веселых ребят” и др., но казаки не поддержали молодых певиц. “...

Чужие петь и слушать не будем... Не наши... . Не надо нам... Проживем без

них...” .

.... В тот солнечный день уральцы всей душой отдавались празднику,

веря, что летом они смогут спокойно работать и постараются сделать все

для того, чтобы их семьи не коснулись трудные дни с их горькими

тревогами и бесконечными заботами..

....Так думали и чувствовали .не только мои близкие.

КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ - 5

. Наверное, у кого -то может возникнуть вопрос: зачем так

подробно описывается один день нашей семейной жизни.. Причем день

не обычный, а праздничный... Но не отмеченный в календаре того

времени.. ..

Скажу в свое “оправдание” немногое: я рассказываю о событиях,

центральное место в которых принадлежит моим родителям.. Они всегда

оставались для нас (для меня и моих братьев) постоянным трудовым и

нравственным ориентиром, в значительной степени определившим наши

характеры и будущее У родителей, бесспорно, имелись и недостатки, и

слабости. Они были людьми своего “конкретного” дела и времени, во

многих вопросах “большой” жизни страны (особенно в политических) не

разбирались, жили не только настоящим (трудились, воспитывали детей),

148

но и прошлым... Родители любили нас, своих сынов и дочь... И это -

главное, что никогда не забывается...Работавший всю жизнь отец

воспитывал в мальчишках интерес к “нужному делу”, руководствуясь

общеизвестным правилом: ”Без труда не вытащишь и рыбку из пруда...”

Мама старалась привить нам чувство доброты и любви к людям...Все мы

(сестра и братья) безмерно благодарны родителям.. И я считаю своим

долгом рассказать о них, - и не только в годы бесконечных забот, но и в

дни отдыха и радости... Столь редкие в их жизни.. И потому особенно

памятные...

6

Первый летний месяц сорок первого года проходил привычно и

спокойно, - в постоянной работе и хлопотах дома, на бахче и в

лугах...Отец, как всегда, просыпался раним утром, вместе с восходом

солнца...Кормил и поил лошадь, торопливо завтракал. “Как цыпленок

поклюет - и уже сытый”, - говорила мама... Но отец не слышал ее: он сразу

уезжал в артель.. Там его уже ждали товарищи...

Кажется, ничего нового, неожиданного не случалось...Все были

довольны тем, как неспешно, но довольно удачно складывалась наша

жизнь. Весной отец сумел закончить дела, которые рассматривал как

важные и необходимые для семьи: вместе с зятем на старом участке

“посадил под плуг” картошку, “под лопату” - тыквы, дыни и арбузы.

Теперь оставалось терпеливо ждать, когда они “пойдут в рост”. Позже

отец отправит на бахчу Володю как “караульщика” и рабочего: его

обязанности - охранять участок от “недобрых людей”, “следить” за ростом

арбузов и дынь, пропалывать и “окучивать” картофельные ряды.

Мама просыпалась, как всегда, несколько раньше отца. Только -

только появится “просвет” на небе, - с кухни уже доносятся негромкие

звуки посуды: нужно приготовить завтрак и накормить главу семьи... Так

начинался “рабочий день” мамы...Через час - полтора, после короткого

завтрака, на фабрику уходили Шура и Ваня, оставляя на попечение

бабушки свою пятимесячную дочь (вот - вот исполнится полгода).

Позже всех поднимались мы, мальчишки: нам некуда было спешить.

Учебный год успешно закончился. Теперь можно отдыхать. Правда, перед

отъездом отец ( как обычно) составлял “устный список дел”, обязательных

для исполнения. Его после завтрака нам сообщала мама. Мягко, но

требовательно говорила: “Сначала работу сделайте, а потом - можете

играть и бегать...” Мы не спорили и торопливо выполняли “заказы” отца

149

(принести воду, почистить двор и базы, проверить кизяки и пр.)... В

полдень обычно отправлялись на Урал или Чаган - купаться...

Дни первого летнего месяца помнятся мне необычайно быстрыми и

похожими один на другой. И, видимо, потому конкретные события,

происходившие тогда, слабо “отпечатались” в моей памяти.. Но

воскресенье 22 июня оставило свой страшный, горький след в сердце на

всю жизнь.

Начинался тот день медленно и тихо. Наверное, слишком тихо, чтобы

быть веселым и удачным. Накануне вечером, выполняя давнюю,

настойчивую просьбу дочери, отец вместе с “молодыми” и Володей

отправился в зауральные луга. Мама радовалась: ”Шура свежим воздухом

подышит. А то все время - фабрика да фабрика, а там одна духота и пыль...

Может, ежевики наберет. Для варенья...”

На следующий день, вечером, после возвращения “путешественников”

домой, решили отметить первые шесть месяцев жизни дочки - внучки -

племянницы..

Утром мама, как обычно, подоила Буренку, накормила кур, попросила

меня отогнать корову за Чаган: там пастух собирал табун. Закончив

утренние дела, она ушла в дом: решила “досыпать” вместе с внучкой и

Костей.....

Я же провел и ночь, и утро во дворе: было приятно лежать на

ароматной траве, привезенной отцом из лугов и оставленной на солнце -

“для просушки”. Я, кажется, должен был радоваться тихому, свежему утру.

Но в душе вновь поднималось вчерашнее чувство обиды: почему отец не

взял меня с собой в луга? Ведь такой интересной поездки летом больше

может и не быть... А так хотелось побывать вместе со всеми на

“бухарской” стороне...Я мысленно видел зеленеющий луг, слышал легкое

шуршанье камышей, любовался светлыми листьями тополя и клена,

наблюдал за стремительным полетом уток над водой, сидел на берегу

небольшого озера с удочкой в руках, терпеливо ждал того радостного

момента, когда шустрый окунь или ленивый карп утопит поплавок, и я

через минуту буду держать в своих руках желанную добычу... Да мало ли

что могло привидеться моему воображению в то светлое, памятное утро,

которым начиналось грозное и трагическое время...

Чувство обиды довольно через некоторое время пропало...Начинался

новый день, похожий на вчерашний... Такой же солнечный и жаркий...На

душе стало легко... Ведь меня ждали уличные приятели, новые игры и

веселый Чаган.... ..!..

7

150

Тишина, царившая во дворе, была нарушена, когда во дворе появился

младший брат. Его шумный выход из дома означал приближение

завтрака: добродушный, жизнерадостный, Костя, как большинство детей

его возраста, любил поесть...

После завтрака наступало время, когда каждый мог заниматься своим

делом. Мама решила приготовить хороший ужин... Она знала, что

“путешественники” возвратятся домой уставшими и голодными...Работы у

“хозяйки кухни”, как всегда, было много: сварить уху, испечь пирог и

ватрушки, проверить свежий квас: “... Как дышит?..” Для меня мама нашла

“легкую работу”: отправила к племяннице, попросив вынести ее во двор:

“Поиграйте оба с ней... Вам будет интересно и мне - помощь. Да и внучке

спокойно...” Играть с маленькой Люсей ни мне, ни Косте не особенно

сильно хотелось. Куда, однако, деваться? Наша племянница - ребенок

тихий, весело улыбающийся, особенно когда рядом с ней находятся

“няньки”. Она пыталась говорить что -то странное, непонятное, ползала по

покрывалу, брошенному мамой на свежую траву, хватала своими

пухлыми маленькими руками небольшие яркие цветы и пыталась

отправлять их в рот. Молодые дяди, мы внимательно наблюдали за

девочкой и отбирали у нее “вредную игрушку”...

Уральск молчал... Не слышно ни одного громкого звука и крика.

Лишь иногда доносилось скрипучее чириканье воробьев да жесткое

стрекотанье кузнечиков.. На горожан давила наступающая жара. И они

старались спрятаться от яркого, пылающего солнца в домах и лугах, на

бахче и реках...

Я с нетерпением ждал той минуты, когда в калитку постучат знакомые

ребята: пора отправляться на речку.. Но на улице их почему - то не было.

Неужели пошли на Чаган, не дождавшись и не предупредив меня?.. Не

верилось: такого не может быть.. Ведь мы ходим большой группой: иногда

приходится серьезно защищать себя в “чужом” районе...

И вдруг вокруг все как -то странно переменилось. Не столько в

воздухе и на улице, сколько в душе, в настроении.. Мне стало неуютно и

даже прохладно. Солнце уже не казалось таким ослепительно ярким и

жгучим , каким оно было совсем недавно. Я увидел на небе темные тучи.

Может, они просто показались моему воображению?.. Не знаю... Могу

лишь уверенно сказать: в тот момент почувствовалось приближение

страшной, еще не названной беды...Но вокруг по - прежнему оставалось

тихо и спокойно.. И я посмеялся над собой и своими “загадочными

способностями”...

Спокойствие во дворе нарушила шумная тетя Таня. Перегнувшись

через плетень, она громко, с нескрываемой тревогой в голосе прокричала:

”Катюша, ты радио слышала?.. Сказали, что война...”- “Какая еще война?

151

Она уже давно кончилась. И ребята домой приехали...” - “Так совсем

недавно по радио передавали - как это? - важное сообщение и говорили,

что на нас напали, бомбы бросают на большие города...”.

Мама не поверила словам родственницы. Знала, что та любит слухи и

сплетни принимать как правду: услышит что - то страшное в магазине или

на базаре - и пугает своими рассказами соседей...Но на этот раз тетка

говорила правду. Она была страшно напугана. И едва сдерживала слезы,

отвечая маме:.” С кем война? Рази не знаешь? С немцами...” - “Не может

быть.. Ведь только что говорили: войны не будет.. Зять в газете читал... И

по радио болтали. Я все беспокоюсь: ведь Гриня там служит, рядом с

немцами...” - “ Ну, если не веришь, - спроси кого - нибудь ..”

Мама вышла на улицу - и сразу же столкнулась с плачущей

соседкой. Та, причитая, кричала во весь голос: ее сын, как мой старший

брат, тоже служит недалеко от западной границы... Мама моментально

задала себе тревожащий душу вопрос: “Что же теперь будет с Гриней.?..”

Мы недавно получили от него спокойное письмо. Брат сообщал, что

служба идет хорошо, что уже привык к строгим порядкам...Слово

“хорошо” он написал несколько раз, зная, что мама всегда тревожится,

когда думает или говорит о нем... ..

Возвратившись с улицы, мама сразу ушла в дом, но через несколько

минут вышла во двор...И опять ушла в дом, не обращая внимания ни на

нас, ни на внучку. Долго не выходила во двор. Я не понимал, что

происходит с мамой... Забыла свои кухонные дела?. Так никогда не

бывало. Ведь она должна еще раз накормить внучку. И Костя настойчиво

спрашивал: “А скоро будет обед?..”

Я пошел в дом... Мама, стоя на коленях перед иконой, плакала и

молилась.. До меня доносились лишь отдельные слова: ”...Матерь Божия...

Прошу.. Защити сына моего... Безгрешную душу прикрой и помилуй ...”

Просила, надеясь, что с Гриней страшной беды не случится, что он

возвратится домой живым и здоровым. Слушать и видеть плачущую перед

иконой маму именно сейчас было особенно тяжело...Не сказав ей ни

слова, я возвратился во двор..

День 22-го июня заканчивался утомительно медленно и непривычно

тяжело. По радио выступил не “великий вождь трудящихся”, которого

ждали советские люди, а нарком иностранных дел В. Молотов. Он говорил

о вероломстве фашистской Германии, нарушении ею мирного договора,

объяснял причины навязанной нам войны и пр. Речь советского политика

заканчивалась уверенно, оптимистически: “...Враг будет разбит...Победа

будет за нами...”

Мама продолжала плакать и молиться. Иногда выходила к внучке:

малышку нужно было успокоить, накормить, уложить в кровать... Я не

пошел на Чаган, боясь оставлять рыдающую, заметно ослабевшую маму.

152

Приоткрыв калитку, рассматривал улицу. Недалеко от нашего дома

виднелась небольшая группа людей. Хмурые мужчины о чем - то негромко

разговаривали... Наверное, о войне... Несколько женщин, стоявших рядом с

ними, громко рыдали. И никто не успокаивал их

8

..

.Наши “путешественники” возвратились домой поздним вечером.

Весь день они весело провели в лугах за Уралом: ловили рыбу, искали

ежевику, варили уху.. Брат несколько раз купался: утром - на Урале, позже

- на Песчаном и Едучем, весь день загорал на солнце. И даже успел

немного “сгореть”. Шура и Ваня были довольны поездкой: они впервые за

месяцы после рождения дочки смогли спокойно поговорить и отдохнуть,

побродить по лесу и посидеть у озера. Отец, не умеющий отдыхать, нашел

для себя дело: срубил несколько небольших сухих тополей, “ошкурил”

стволы (“пригодятся в хозяйстве...”), накосил копну свежей травы, походил

по знакомым местам, встретился со старым приятелем - “полещиком”

Федором ... День провели, как никогда довольные и спокойные, радуясь

яркому солнцу и тихому, мягкому ветерку. Для всех этот день был по -

настоящему душевно - светлым...

Про войну родственники узнали на обратном пути, когда проезжали

по мосту через Урал... Приближался вечер...Солнце медленно, неохотно

скатывалось за горизонт.. К удивлению отца, десятки мужчин почему - то

не спешили в город... Они стояли группой на “самарском” берегу реки,

несколько в стороне от моста. Даже издалека было заметно, что они

обеспокоены чем -то серьезным.. Отец остановил лошадь - и сыну:

”Сбегай...Узнай, что случилось?.. “ Володя возвратился быстро: “Говорят,

война !..” Отец: “Что ты болтаешь?.. Какая еще война !” - “Не знаю, но все

так говорят...” Зять, не выдержав неизвестности, отправился поговорить с

“мужиками”: нельзя же так шутить с подростком !.. Но через минуту,

потемневший в лице, возвратился и неожиданно охрипшим голосом

произнес: ”Да, война...Немцы начали...По радио Молотов выступал...

.Сказал, что напали без объявления войны...”

Дневная радость моментально пропала. Отец тяжело вздохнул, но

ничего не сказал. Лишь взмахнул кнутом и резко дернул вожжи... Шура

заплакала...Ваня успокаивал ее: ”Приедем домой - узнаем все... Может,

обойдется...”. Лишь Володя, кажется, не испытывал горестного чувства.

Но он ведь и не знал, что такое - настоящая война...

Дома “отдохнувших” встретили слезы и рыданья мамы. Она уже

знала, что война началась в тех местах, где служит старший сын: ”Что

153

теперь будет с Гриней?. .Как он там?. Ведь не сумеет постоять за себя..”

Что мог сказать отец?.. Успокаивая себя, он занялся привычными делами:

накормил и напоил своего любимца, сложил копной подсохшую за день

траву, разбросал только что привезенную, отдал Рыжему (так звали нашего

кота) пойманную Володей рыбу....Отец не знал, что сказать маме, как

утешить - успокоить ее. Он еще не разобрался в том, как думать и что

говорить о войне, сыне и будущей нашей жизни....Но, закончив работу во

дворе, твердо сказал маме и Шуре: “...Хватит слезы лить...Ими горю не

поможешь...Завтра власти скажут, что делать, куда идти...Утро вечера

мудренее...”

9

На следующий день, однако, выяснить что - либо новое не удалось.

Отец опоздал с отъездом в артель... И, конечно, не знал, какие наряды

придется выполнять. Возить бревна с Урала?. Ехать на базу Облторга (о

ней говорили в субботу)? Или отправиться прямо в “Гуж”? Поговорил с

братом. Решили ехать в контору: там обязательно соберутся все возчики , и

тогда решат - вместе с начальником - что делать дальше...

Зять решил пойти на фабрику ранним утром, еще до начала смены.

Шура пока оставалась дома: ей надо было заняться “мелкими” делами,

накопившимися после вчерашней поездки... Но все пошло совсем не так,

как предполагалось.... Прибежал молодой посыльный из военкомата:

Ваню срочно вызвали в третий отдел.. Зачем?.. Какие документы брать с

собой? Паспорт?.. Военный билет?.. Как станет известно позже,

Президиум Верховного Совета ССР в первый день войны объявил

мобилизацию военнообязанных (1905 - 1918 г. г. рождения) ...

За первой мобилизацией последуют вторая - третья и пр.

Шура - сразу в слезы, обнимает мужа, как будто навсегда прощается с

ним. Но плакать было некогда: пришла Полина... Сказала, что рабочих

срочно собирают в зале, должны объявить “важные распоряжения”

директора.. Сестра обязана быть на фабрике ...

Жизнь горожан резко и быстро менялась... Утром на улицах - толпы

невеселых, обеспокоенных людей. Откуда - то доносится бравурная

музыка...Днем во всех организациях и предприятиях - собрания и

совещания.. Вечером на главной площади прошел митинг. Ораторы, как

обычно, говорили о сплоченности и единстве советских людей, духовном

подъеме нашего народа и будущей победе (в нее верили все)... Во многих

речах звучал несколько наивный оптимизм. широко известной тогда

песни: “Если завтра война, если завтра в поход, - мы сегодня к походу

154

готовы...” В первые военные дни никто не мог предположить, какие

трагические лишения и испытания ждут страну и людей...

Неделя в нашем доме, как и во многих других, куда- то спешила -

беспорядочно, суматошно. Невозможно было понять, кто где бывает, чем

занимается. Ваня несколько дней не приходил на фабрику... Для многих

семей он превратился в “черного вестника несчастья”: разносил повестки

военкомата, возвращавшие старых “служилых” в армию..В каждом доме

нашего зятя встречали слезы и крики женщин и невеселые лица мужчин.

Возвращался домой ночью, усталый, хмурый и молчаливый...

У отца - в артели и у Шуры - на фабрике все (и люди , и работа)

становилось иным, чем прежде, до войны, - тревожным, тяжелым и

непредсказуемым...

В городе продолжали шуметь митинги и собрания...Радио передавало

оптимистически звучавшие новости и героические песни. Оно (и не только

оно) по - прежнему питалось иллюзиями давних времен гражданской

войны...Или не решалось сообщать трагической правды о первых днях

войны: советские дивизии и полки терпели поражения, так как оказались

плохо подготовленными к будущей войне... Люди беспокойно спрашивали

друг друга : “Почему не выступает Сталин? Почему молчит так долго?..”

Его речь в начале июля породила в людях разнообразные мысли и чувства

- веру в победу ( вождь повторил уже знакомое: “Враг будет разбит....

Победа будет за нами...”) и ожидание страшных испытаний и жертв...

В уральских семьях царила безрадостная, мрачная атмосфера. Уже

несколько недель безутешно рыдали женщины и плакали дети: сотни

мужчин были мобилизованы в армию... В середине июля и сам “разносчик

повесток” получил “знакомую бумагу”. Одновременно с ним в армию

уходил Семен, муж маминой сестры, тихий, робкий бухгалтер, привыкший

иметь дело с цифрами и бумагами, никогда не служивший в армии, не

знавший, как следует держать в руках винтовку. Ваня жалел его: он - то

знал, как трудно такому человеку находиться в солдатских рядах....

... В небольшом одноэтажном здании, рядом с домом Карева, летом

41 -го года постоянно работала медицинская комиссия. Больных среди

будущих бойцов она не находила: мужчин, пришедших сюда с повестками

в руках, врачи признавали здоровыми, т. е. годными к службе в рядах

Красной армии.... Через неделю - полторы новобранцев должны были

отправить в армейские части...

На противоположной стороне улицы - здание шестой школы... Около

него постоянно стояли рыдающие женщины.. Некоторые - с младенцами на

руках.. Не все выдерживали изнурительной жары: падали, теряя сознание,

их сразу же поднимали, приводили в чувство, заставляли выпить холодной

воды (во дворе школы - колодец )..Ни одна из женщин не уходила домой,

надеясь увидеть (может, в последний раз) любимых - мужа, сына, брата...

155

Дежурные не разрешали прошедшим комиссию выходить на улицу, к

родным. Их оставляли в садике “Металлист”, где совсем недавно весело

играл духовой оркестр, парни танцевали с девушками и назначали

свидания.. От “вчерашней” жизни ничего не осталось... Теперь музыканты

были среди тех, кто успешно “проходил” комиссию..

Шуре удалось разглядеть своего Ваню в толпе будущих солдат.

Супруги обменялись тревожными взглядами. Сестра старалась сдерживать

слезы и казалась внешне спокойной в толпе рыдающих женщин...Муж

знакомым движением руки успокаивал жену, показывал, что не все в

нынешней жизни страшно, что через несколько месяцев он, вместе с

другими уральцами, обязательно возвратится домой.. Наш зять, как и его

товарищи, еще не знал, что если кто - то и вернется на родину, то лишь

через несколько лет. И многие из них никогда не встретятся и не

обнимутся со своими родными и друзьями...

.

10

Через неделю после решения медицинской комиссии будущих

красноармейцев перевели в здание школы, расположенное на юго -

восточной окраине города. Ее территорию “защищала” высокая

металлическая ограда, за которой теперь толпились будущие солдаты.

Командиры (сотрудники военкомата) пытались поддерживать среди них

строгую дисциплину, но “призванные в армию” неохотно подчинялись им:

каждый надеялся увидеть в толпе за оградой своих жен, детей,

родственников или знакомых и потому старался занять место около

забора...

Группа

мобилизованных

уральцев

постоянно

увеличилась,

превращаясь в большой отряд. Ждали будущих солдат из южных

районов области. И только тогда всех мужчин отправят...” Куда?.. Никто

не знал...

Шура в эти дни почти не жила дома: утром уходила на фабрику, после

смены отправлялась на свидание с мужем. Там она иногда встречалась с

двумя золовками, приходившими попрощаться с братом.. Ваня, в отличие

от Семена (тот едва скрывал слезы) держался спокойно и уверенно.

Наверное, он еще не забыл своей службы на Дальнем Востоке и хорошо

знал, что его ждет в армии...

Новобранцев кормили плохо... Их, видимо, еще не признали

“настоящими военнослужащими” и не “поставили на пищевое

довольствие” (так, кажется, говорят в армии ?). Но наш зять не страдал от

голода: Володя или отец каждый день приносил ему обед.. С ужином,

156

заботливо приготовленным мамой, приходила Шура.. Иногда с дочкой на

руках...

Однажды зять попросил тестя: “Принесите мне молока, пить хочется..

Здесь лишь одна холодная вода из колодца... Можно прямо в кубатке...”

Ваня потер щеку и горло рукой и, прищурив глаз, кивнул головой. Наш

отец легко понял желание зятя. На следующий день Ваня получил свой

“заказ”.... Дежурный внимательно осмотрел глиняный горшок (продукты

проверялись) и разрешил передать его будущему “служивому”. Тесть

предупредил Ваню: “Пей только осторожно, не пролей... Семена не забудь

угостить...” Зять понял: “Хорошо... Обязательно предложу.. Если, конечно,

он захочет... Уж больно боится всего... ”

В кубатке был спрятан популярный тогда “шкалик”. За неделю до

призыва Ваня привез домой ящик спиртного: “Надо, как положено,

проводить, со всеми попрощаться... Когда в следующий раз увидимся? ..”

Расставание с друзьями и родственниками получилось грустным...Никто не

выразил желания “серьезно выпить”. Пригубили одну- две стопки,

посидели за столом, недолго поговорили, но больше задумчиво молчали.

Перед их уходом мама поднесла гостям “прощальную”: ее нужно

обязательно выпить. Дома осталось кое - что из “старых запасов”. Теперь

тесть, прощаясь с зятем, традиционно поднес ему “на дорожку”.

Выпив несколько глотков “пропущенного молока”, Ваня предложил

Семену “подкрепиться”. Но тот испугался: ”...Что ты ? Разве можно.. Ведь

пойдем на вокзал . И как тогда шагать?.. ”

В “отстойнике” призванные в армию находились неделю - полторы..

Терпеливо ждали пополнение из дальних поселков и аулов. Оно

прибывало (небольшими группами) до конца июля. И в военкомате

решили одновременно отправить всех мобилизованных в заранее

известные армейские части..

“Новобранцы” прошли большой колонной через весь город, - под плач

жен и матерей и крики родственников. Шествие будущих бойцов по

родным улицам я назвал бы “крестным ходом”... Шли молча. Наверное,

каждый думал о своем, стараясь угадать, как сложится его судьба на

войне..

... Дальше - хорошо известное и родителям, и Шуре по недавним (год

назад) проводам Грини... Железнодорожный вокзал... Большой состав - из

товарных, “телячьих” вагонов. Около каждого стоит командир небольшого

”дорожного взвода”. Рядом с ним - красноармеец с винтовкой. Они не

разрешали родственникам подходить к вагонам и в последний раз обнять

своих мужей и сынов. Командиры не хотели видеть “лишних” женских

слез?.. Или опасались беспорядков и скандалов в минуты расставания?..

На тревожный вопрос, куда повезут, никто не отвечал... Как обычно,

сразу же послышались различные предположения - догадки: одни

157

говорили, что поедут в Саратов; другие утверждали, что поезд на

ближайшей станции “развернут” в сторону Чкалова .. Но большинство

провожавших почему - то было твердо уверено в том, что уральцев сразу

же отправят на фронт. А что дальше будет? - можно было лишь гадать...

Но все знали, что ничего радостного и светлого на войне никто не найдет...

Пожилые казачки, когда - то отправлявшие своих сынов и мужей на

фронт, успокаивали рыдающих матерей и жен : ”На все воля

Божья...Просить надо нашего Заступника.. Только он защитит тебя, твоего

сына и мужа.. А как же иначе?..”

...Раздался пронзительный гудок паровоза... Дальше, как в прошлом

году...Двери вагонов со скрипом и грохотом закрылись, в небольшом

оконце мелькнуло чье - то лицо....Состав, сначала как бы нехотя, медленно

двинулся с места, но затем колеса вагонов бойко застучали по рельсам...

Поезд набирал скорость... И через несколько минут скрылся за

поворотом...У железнодорожного полотна остались лишь задумчивые

старики и рыдающие женщины с детьми, еще не до конца верящие, что их

родных “увезли” в дальние края...

11

Город менялся... Потемнел, окутанный суровым душевным сумраком.

В его облике появилась заметная жесткость. Уральск терял свое

традиционное спокойствие, добрую приветливость и загадочную красоту.

На высоких уличных столбах погасли ночные светильники. Темные

шторы закрыли окна контор и комитетов. Водный бассейн (“басейка”, как

говорили мальчишки) незаметно быстро высох, как и арыки, спасавшие

город во время летней жары. Молодые кустарники и деревья, совсем

недавно ставшие веселым украшением многих городских улиц, теряли

свою свежесть. Лето, еще недавно блиставшее богатством красок и

радовавшее горожан мягкой приветливостью, незаметно теряло свою

прелесть и свежесть..

В городе неожиданно, без объяснения причин, “закрылись”

центральные продуктовые магазины. На улицах увеличилось количество

милиционеров и военных. Теперь они встречались на каждом шагу:

проверяли документа у прохожих, особенно настойчиво у мужчин.

Горожане болезненно чувствовали голос пока далекой, но уже

приближающейся к ним войны. Никто не понимал, что все - таки

происходит на фронте. Неужели наша армия не может остановить и

разгромить немцев?.. Встревоженный Уральск, еще не забывший

трагедию гражданской войны, готовился к будущим серьезным

испытаниям...

158

Перемены коснулись и родного дома... Сестра теперь работала в

любую смену - и днем, и ночью. Дирекция фабрики не обращала внимания

на то, что у нее - маленький ребенок. Здоровых мужчин в цехах не

осталось... Грузчиками и кочегарами трудились старики, едва

справлявшиеся с тяжелой работой. Иногда их помощницами (правда, не

очень сильными и активными) на два - три часа становились молодые

катальщицы...

Днем в нашем доме оставалась лишь мама с Костей и внучкой. После

первых горьких военных дней она немного (думается, чисто внешне)

успокоилась.. В начале июля мы получили письмо от Грини, в котором он

рассказывал о каких - то “специальных” занятиях, службе и отдыхе,

описывал небольшое ( польское? белорусское? ) местечко и его

жителей.. Радостное, светлое письмо, которое раньше обрадовало бы маму.

Но ее встревожила дата...Письмо сын отправил 15 июня, т. е. он сообщал о

своей жизни за неделю до начала войны... А где он сейчас? Что с ним?..

Эти и другие вопросы оставались без ответа. Отец старался успокоить

маму : “Подожди хотя бы немного... Вот придет другое письмо, и мы

тогда все узнаем...” Но другого письма ни родители, ни братья с сестрой

никогда не получили...

В свободные от кухонно - домашних дел минуты мама читала старые

письма Грини... Читала - и плакала... Каждый день молилась “за здравие

раба Божия Григория...” Но ни чтение писем, ни молитвы не приносили ей

душевного покоя и желаемой уверенности в том, что “все благополучно

закончится” .. Отец, не выносивший детских жалоб и женских слез, порою

не выдерживал и “срывался” в громком крике: ”...Зачем ты его раньше

времени хоронишь?. Он живой...“ Но, кажется, и сам уже не верил, что

придет добрая весть от старшего сына.. ...

Володю и меня отец отправил на бахчу: “Нечего все дни дома

балберничать (т. е. бездельничать, “дурака валять”), делом займитесь...”

Коротко, но твердо еще раз объяснил наши обязанности: регулярно и

аккуратно пропалывать весь участок, беречь арбузы и тыквы, вовремя

“снимать” спелые дыни ( “...помните, они не должны перезревать...”),

следить за подсолнухами ( “...гоняйте скворцов и воробьев...”) и вовремя

“обивать” их, чтобы не “пропали” семена.. Каждый день мы были обязаны

собирать ведро вороняжки... И еще: “Проверяйте через день соседнюю

лощину. Там у нас картошка...Боюсь, что зима будет холодной, тяжелой и

надо приготовиться к ней уже сейчас, а с картошкой будет легче..”

... Возникло странное, несколько загадочное “недоразумение” (как

говорил отец). Городские возчики неожиданно прекратили свою работу

(если говорить мягко): артель “Гуж” (не без помощи властей)

“самораспустилась”. В ней никто (даже руководители) не остался:

сотрудников помоложе мобилизовали, а тех, кто “в возрасте”, отправили

159

в “трудовую армию”. Двух братьев отца (Иллариона и Степана) и

нескольких его приятелей “увезли” (как говорили близкие) в дальние,

неизвестные края “каменного” Урала...

Артельных лошадей “сдали” в ближние колхозы - совхозы или в

городские хозяйства, где они зимою погибли: у новые “хозяев” не было

кормов или они не умели заботиться о животных..

12

Отца вместе с Сивым оставили в городе. Видимо, имели какое -то

значение его возраст и рабочий опыт. Бывший “гужевик” оказался в

распоряжении городского военкомата как мобилизованный “трудармеец”.

Однако ему приходилось постоянно заниматься делами, не имевшими

отношения к этой организации.. Всю осень и раннюю зиму он трудился на

строительстве нового аэродрома, в 3 - 4 километрах к северу от города.

Почти полгода там работал весь Уральск: школьники старших классов и

студенты, учителя и служащие, немолодые мужчины и женщины -

домохозяйки. Многие из них впервые “имели дело с землей”. Даже отцу с

его бахчевыми и сенокосными навыками было трудно: он перевозил

щебенку, песок, цемент, бетонные плиты и пр. Работал не только как

извозчик, но и как грузчик - “доброволец”. Сам нагружал и разгружал

подводу, жалея женщин и школьников: они не могли быть серьезными

помощниками в его тяжелой работе...

Отец не жалел себя: после окончания “рабочей смены”, минуя дом,

сразу отправлялся на бахчу: проверять, как мы выполняем его “задание”.

Приезжал обычно поздним вечером, иногда - ночью, на один -два часа.

Пока мы складывали в телеге дыни, арбузы и вороняжку, - он отдыхал. Но

отец не позволял себе “залеживаться”. Старался как можно быстрее

отправиться в обратный путь: ведь все собранное нами нужно было

обязательно продать утром, пока не испортилось.. И его начальство

требовало соблюдать порядок и дисциплину: возчик должен быть в

военкомате в назначенный час...

Никто из членов нашей семьи не любил и не умел торговать на базаре.

Но заниматься этим “неприятным делом” все же приходилось. В роли

торговки обычно выступала сестра.. Она ненавидела скандальный базар и

разговоры о высоких и низких ценах, но вынужденно соглашалась с

отцом и продавала только что привезенный им “товар”. Как Шура

ухитрялась одновременно работать на фабрике и заниматься торговлей ? -

на этот вопрос вряд ли кто, кроме самой Шуры, мог ответить..

160

Отцу постоянно требовались деньги - обязательно “в своем кармане”.

Он был основным “снабженцем” в нашей семье: знал базарные цены, умел

дружески разговаривать с торговцами, приносил или привозил

необходимое хозяйству и дому. Мама никогда не бывала в “торговых

рядах”. Она обычно говорила отцу, что нужно купить, и чувствовала себя

спокойно, так как знала, что он выполнит ее просьбу.

Но деньги нужны были не только для семейно - хозяйственных дел .

Отца ( и не только его) серьезно обеспокоил (пожалуй, даже напугал)

новый закон о “надбавках к подоходному налогу с населения”, принятый

Верховным Советом СССР в июле 1941 г. Он серьезно увеличивал ( в

полтора - два раза) налоги на доходы от “ личной собственности” и

“индивидуального” хозяйства (скот, птица, дворовый участок, огород и

пр.). Горожане, имеющие такие “богатства”, были обязаны платить не

только “наличными”, но и “натурой” - маслом, мясом, молоком, яйцами и

пр.. Причем эта часть налога принималась по “твердой” государственной

цене, бывшей значительно ниже рыночной.. Понятно, что никто из

владельцев не хотел “пускать под нож” свой скот и птицу, нередко бывшие

для семьи единственным источником материального благополучия (муж -

отец призван в армию)...Приходилось искать какие -то неизвестные

“пути” решения “налогового вопроса”..

На базаре (поздним летом или ранней осенью) собиралась группа

хозяев скота и птицы. Они договаривались купить в ауле или в деревне

бычка и отвести его на мясокомбинат - в счет налога на скот.

Приблизительно также оплачивались и другие налоги (например, покупали

на рынке масло и “переводили” его в молоко).

... Отец любил маму и детей и ради их спокойной и обеспеченной

жизни не жалел себя, работая с утра до вечера. Он заранее готовился к

новым (более тяжелым, по его мнению) зимним испытаниям, которые “не

за горами”. В конце лета, как обычно, сложил кизяки в базу, привез из - за

Урала несколько сухих стволов деревьев, купил (или обменял на водку)

немного каменного угля, осенью - отправил в погреб пять - шесть мешков

картошки; “спрятал” под кроватями несколько десятков крупных тыкв

(бывших тогда одним из “серьезных” зимних продуктов во многих

уральских домах ). Мама и Шура решили заняться соленьями, но найти на

рынке дешевые капусту, помидоры или огурцы было трудно... Отцу

пришлось ехать за ними в соседние (и дальние) поселки..

Можно было сказать, что наша семья серьезно готовилась к

возможным бедам и испытаниям первой военной зимы...

С наступлением осени у школьников возникли привычные заботы.

.Мы наивно надеялись, что занятия в школе “перенесут” или отменят. О

каких уроках можно говорить, когда идет война?.. В конце августа еще

никто не знал, будем ли учиться или нас “отпустят на длинные

161

каникулы”. И если занятия начнутся, то в каком здании ?.. Ведь школы,

наверное, отдадут военным... Но скоро стало ясно, что никаких серьезных

перемен в жизни городских школьников не будет: уроки “пойдут” так же,

как до войны.. Но все же не совсем так...

В старших (8 - 10) классах часто проводились уроки т. н. “силовой”

физкультуры, каждую неделю - занятия по “военно - допризывной

подготовке ”, во время которых ученики ( и ребята, и девушки) не только

знакомились с оружием, но и привыкали применять его ( пока!..) на

стрельбище, в походах и пр... Занятиями руководили бывшие военные,

раненные на фронте, но не оставившие службу...

Учителя требовали от школьников “сознательной дисциплины” и

“активного участия в общественной работе” (уборка школы, сбор

металлолома и пр.)

Мужчин в школах города почти не осталось...Так, в шестой, где

учился Володя, работали только двое мужчин - больной директор Яков

Михайлович и старый математик Николай Карпыч. В первой школе

учителя - мужчины “бесследно исчезли”...

13

В военные годы слова “немцы” и “фашисты” понимались всеми

нашими людьми (и взрослыми, и детьми) прямолинейно однозначно как

слова - синонимы... Немцы - это обязательно фашисты, враги Советской

страны.

Они разрушили мирную жизнь нашего народа, принесли с собой

смерть, лишили мальчишек и девчонок счастливого детства...

И совершенно неожиданно немцы оказались в моем родном

городе...Конечно, это были не те, которые воевали против нас, убивали

наших отцов и братьев, а совсем другие... Но все же - немцы....

Уральцы знали, что недалеко от Западного Казахстана расположена

республика немцев Поволжья со столицей Энгельс (бывшая Покровская

слобода)..Там жили и работали сотни тысяч обычных советских граждан. В

основном - немцы. Они давно потеряли связь со своей исторической

родиной - Германией... Их предки приехали в степные, безлюдные

просторы еще во времена Екатерины Великой. Всегда были честными и

трудолюбивыми российскими подданными... После Октябрьской

революции Советская власть организовала на их территории Трудовую

коммуну.. В 1924 -м году коммуну преобразовали в автономную

республику немцев Поволжья...Ее граждане честно выполняли свой долг,

162

принимая “активное участие в строительстве социалистического

общества”

...Но грянула война....В конце августа 41-го года Президиум

Верховного Совета СССР принял постановление, “упразднившее”

автономию. Ее граждан - немцев объявили потенциальными и реальными

предателями и шпионами и подвергли репрессиям: почти всех отправили

(“переселили”, -утверждал официальный источник) в Сибирь, Казахстан и

Среднюю Азию. Тогда же были арестованы и отправлены в “места не

столь отдаленные” немцы, давно жившие и работавшие в Уральске (

Ашенбреннеры, Беккеры, Галлеры, Блумберги, Шики, Штаммы и др.) .

Местные жители ничего не знали о случившемся с их поволжскими

соседями: радио не сообщало, газеты - не писали. И потому для них стало

полной неожиданностью появление в конце сентября на одной из

окраинных улиц колонны устало, медленно шагавших (точнее: бредущих)

людей под охраной вооруженных милиционеров: “Кто такие?.. Откуда?..

Пленные что ли?.. Но почему так мало мужиков?.. Зачем женщины и

дети?..” Тайну “загадочного” шествия довольно быстро разгадали

энергичные, любопытствующие старушки, хотя власти, организовавшие

“переход немцев через город”, старались не привлекать внимания жителей

к этому “странному событию”. Для немцев был выбран “специальный”,

”безопасный” маршрут, проходивший по восточной окраине Уральска:

конвоиры высадили сотни “пассажиров” из товарных вагонов не на

вокзале, а в дальнем тупике. Оттуда колонна сначала двигалась по улице,

носящей имя немецкого революционера Карла Либкнехта, затем повернула

к бывшей “макаровой” мельнице и двинулась к мосту через Урал...

Разбитые колесами телег и машин дороги были покрыты мелкой

серой пылью... Такими же серыми, бесцветными казались и лица устало

идущих людей: их невозможно было разглядеть... Тусклые, лишенные

жизни глаза безразлично смотрели на горожан, не замечая их.

Немцы, видимо, смирились со своей судьбой... Шли молча. .Лишь

иногда слышался детский плач да тихий женский голос, успокаивающий

ребенка...

Местная милицейская команда сопровождала колонну “переселенцев”

до Подстепного...Дальше, по просторам Казахстана, немцы должны были

“путешествовать” в сопровождении специальных вооруженных групп.

Часть бывших ( почему бывших?) советских граждан (мужчин) власти

отправили в Караганду (добывать уголь), других оставили в районных

центрах, где можно постоянно наблюдать за их “враждебной”

деятельностью. .Некоторые попали в забытые Богом, но только не властью

небольшие отдаленные поселки. .

Горожане, особенно женщины, испытывали сложные чувства при

виде этих изможденных, беспомощных людей: “...Они - немцы, наши

163

враги!. Может, их родственники сейчас воюют против наших мужей и

сынов, убивают сотни и тысячи невинных людей и разоряют наши

города?..” Но в душах местных жителей возникали не только ненависть и

злость, но и жалость и сострадание: они не могли равнодушно смотреть на

слезы беспомощных детей и страдающие лица их матерей.. В уралках

пробуждалось чувство горестного волнения и непонятного сопереживания:

“Что же теперь будет с этими детьми?... Ведь впереди - дождливая осень, а

потом - холодная зима...” Местные жители, хорошо знавшие свою область,

понимали, что может случиться с немцами через два - три месяца...

Отец, вопреки своей воле, принял участие в немецком “походе”.

Военкомат в очередной раз “мобилизовал” его для выполнения “особого

задания”: старый казак должен был погрузить в телегу и “доставить” в

Подстепное небогатый скарб будущих казахстанских “новоселов”. Человек

деловой, рассудительный, но не бессердечный, отец не мог равнодушно

смотреть на беспомощных, плачущих детей. Посадил в телегу, рядом с

собой, несколько ребятишек,. не обращая внимания на громкие

осуждающие крики охранников: ”Что ты, казак, делаешь?.. Как ты

можешь?.. Немцам помогаешь?.. Пусть сами идут...” Старые городские

милиционеры, однако, знали самолюбивый “норов” пожилого уральца: он

не привык слушать ни назойливых “советчиков”, ни требовательных

“командиров”. И не решились “исправлять его поведение” В ответ на

вопли “казенных людей” отец негромко сказал:” Ну что вы орете?.. Вам -

то какое дело?.. Детей везу, а не дрова...” И спокойно доехал со своими

испугвнными, молчаливыми “пассажирами” до Подстепного...

Возвратился отец из “командировки” за Урал поздней ночью. Его

встретила мама.. На вопрос: ”Как съездил?..” только устало махнул

рукой...Но и без слов было понятно, что поездка не доставила ему ни

радости, ни спокойствия. Мама встревожилась: ” Хоть поел?.. Или опять

целый день не емши?..” Ничего не объясняя, отец коротко сказал:

“Отдал... Голодным ребятишкам отдал...”

14

Поздней осенью в Уральск стали прибывать первые группы людей из

наших западных республик - из Белоруссии, Молдавии и Украины, а также

из России. На их лицах - печать страданий, в глазах - страх и отчаяние от

пережитого. У некоторых в руках - небольшие чемоданы и мешки. Рядом

с немолодыми женщинами - бледные, усталые дети - малыши и

подростки...

164

Приехавших людей сначала называли “беженцами”, позже -

“эвакуированными” (это новое слово скоро прочно войдет в речь моих

земляков). Их количество в городе постоянно увеличивалось. Новые

уральцы нуждались в жилье. Городские власти утвердили т. н. “жилую

санитарную норму”, проверили дома и квартиры (не только

“коммунальные”, но и частные) - в поисках “лишней площади”. К нам

никого не направили: инспектор ГорЖу знал, что “свободную

территорию” в нашем доме (площадь - около 35 кв. метров, 7 жильцов)

вряд ли удастся найти...

“Хоромы” уральцев, в большинстве своем, - это низкие, тесные,

убогие домишки на два - три окна, глядящих на улицу. Горожане не всегда

охотно “сдавали” комнаты “посторонним людям”: некоторые не хотели

видеть “чужих” в родных стенах. Для них серьезное значение имели

бытовые и религиозные (староверческие) традиции, которые еще

сохранялись в местных семьях. Возможно, известные старцы и старицы

опасались утратить свое влияние на горожан, когда те окажутся рядом с

“новыми людьми”? Или потомки “природных” казаков не до конца

осознавали масштабы народной трагедии, важность и необходимость

помощи “приезжим”?.. Да и те первое время держались несколько

обособленно (“особняком”, как говорили уральцы), неохотно говорили

местным жителям о пережитом. Даже создавалось впечатление, что

“приезжие” не хотят серьезно знакомиться с ними, так как чувствуют себя

“гражданами другого мира”, случайно оказавшимися в чужом,

незнакомом месте. Лишь через два - три месяца произойдет явно заметное

сближение “эвакуированных” и горожан, чему в немалой степени помогли

дети - школьники с их общими заботами и интересами (уроки, игры, книги

и пр.). Для работавших на предприятиях и в конторах местных жителей

“новые люди” скоро перестанут быть “посторонними”, “чужими”. Все

трудились рядом, у всех возникли и укрепились общие желания и

понимание друг друга. И всех заботили и тревожили одинаковые горести,

печали и надежды...

...

..

15

Жизнь в Уральске с каждым месяцем становилась более беспокойной

и трудной, чем в летнее время. Война предъявляла людям жесткие

требования и выдвигала новые, ранее неизвестные условия... ..

Как известно, с началом войны правительство страны приняло

решение о переходе на карточную ( “нормированную”) систему продажи

“продуктов массового потребления”. Основным среди них признавался

165

хлеб... Были определены “твердые” нормы его продажи (потребления?)

различным “категориям граждан” - рабочим (500 гр.), служащим (400

гр.), иждивенцам (400 гр.) и детям до 12 лет (400 гр.)..Эти нормы в

военные годы неоднократно менялись (уменьшались). В апреле 1942 -го

правительство “разработало” еще одну карточную систему - на

промышленные товары (обувь, одежда и пр.).

В уральских продовольственных магазинах “свободной” продажи

(без шумных, многолюдных очередей) самых простых товаров уже давно (

еще до войны) не было.. Теперь горожане надеялись, что карточки

несколько улучшат торговлю нужными товарами. В нашем городе

“бумажные талоны” появились не первого сентября (срок, определенный

правительством), а с заметным опозданием - в конце октября - начале

ноября...

На нашего отца некогда знакомая, но ставшая уже непривычной

“продуктовая ситуация” подействовала угнетающе. Он вспоминал

недавнее прошлое , когда уральцы так же, как сейчас, покупали

(“получали”) хлеб, муку и пр. по карточкам: “ Стыдобушка, а не власть.”

И, конечно, сравнивал нынешнее время со “старым”: “До вашей

революции хоть весь город завали хлебом.. На базаре десятки возов

стояли. А нонче?.” О современной жизни отец старался говорить как

можно меньше.. Видимо, опасался сказать что - то лишнее.. Но все же,

сравнивая “прежнее” и “нонешнее”, замечал: “Не все ладно...Совсем не

так, как надо... .Чистый кавардак....”

В те дни, когда уральцы получали продовольственный “документ”,

неожиданно выяснилось, что отец якобы не был мобилизован в “трудовую

армию”, а работал в военкомате как “вольнонаемный извозчик”. В

середине сентября его уволили “в связи с сокращением штатов”. И отец не

попал в “ важную бумагу” военного времени - официальный список

будущих

“владельцев”

продовольственных

карточек...

Военные

чиновники, официально отправив отца “на улицу”, ни слова не сказали ему

об увольнении и новой “свободной жизни”. Он продолжал добросовестно

исполнять свои обязанности в военкомате, хотя формально считался

безработным. Лишь в середине октября выяснилось, что карточка ему

(вместе с ним маме и мальчишкам) “не положена ...”

Странное положение отца длилось более двух месяцев. Лишь в начале

42-го года оно определилось: отца вновь отправили в “трудовую армию”.

Он оказался в обмундировальной мастерской ЮжУрВО (Южно -

Уральский военный округ). Ее руководитель (майор) рассматривал отца

как обычного “мобилизованного” работника, имеющего право на

получение “строго нормированных” продуктов...Только “для себя”, но не

для членов семьи...

166

С большим трудом, после неприятных объяснений в кабинетах Шуре

удалось доказать директору и парторгу фабрики, что она - единственная

“кормилица” в семье, что на ее иждивении - не только дочь, но и мать и

три брата. Сестре предложили написать заявление. В нем она повторила

все то, что говорила - и не раз - при встречах с руководителями

предприятия...Последние, наверное, приняли во внимание тот факт, что

Шура - известная в городе стахановка и первая - среди работниц

“Красного Октября”.. Все члены нашей семьи, кроме отца, благодаря

энергии и авторитету дочери - сестры получили хлебные карточки (одна -

рабочая, две - иждивенческие, три - детские).

16

Зима 41-го года наступила неожиданно, стремительно быстро. Ее

ждали после Октябрьских праздников, но она заявила о себе в самом

начале ноября.. Резко похолодало... По утрам вода, оставленная на ночь во

дворе, замерзала, быстро превращаясь в лед... В соседнем квартале мороз

“построил” из старой лужи небольшой каток. Мальчишки каждый день,

забыв о войне, шумно, увлеченно играли на нем: катались на ботинках (без

коньков), гоняли небольшими “самодельными” клюшками резиновый мяч.

Отец, недовольный “увольнением” из военкомата, не раз строго говорил

мальчишкам: “Нечего портить обувь... Протрете подошвы до стельки.. В

чем будете потом ходить?.. Новую теперь разве купишь?..” Но я и

младший брат старались не слышать давно знакомых слов: торопливо

обедали - и убегали на улицу.. Приближалось время, когда нужно было

доставать коньки из темного чулана и готовиться к настоящей зиме..

... Группа учеников старших классов (среди них и наш Володя)

шестой школы подготовила ко дню Октябрьской революции праздничный

концерт. Они весело разыгрывали небольшие смешные сценки, исполняли

известные песни, читали стихи Пушкина, Лермонтова, Маяковского и пр.

Школьные “артисты” хотели показать своим товарищам и родителям

умение и желание радоваться жизни даже в тяжелые и страшные военные

дни: “...Мы делаем то, что необходимо людям...Мы выдержим все - и

обязательно победим... Нам не страшен серый волк - фашист...”

Концерт (на него брат пригласил маму и меня), исполненный

учениками за два дня до праздника, прошел с большим успехом. Молодые

зрители восторженно приветствовали выступление своих товарищей

аплодисментами, родители - возгласами:”...Молодцы !.. Прекрасно !..

Как вы смогли?.. Давайте еще раз...”

167

Но выступление, к сожалению (и для артистов, и для зрителей),

быстро закончилось. И детям, и их родителям предстояло заниматься

“настоящим”, “серьезным делом”...

На следующий день (ближе к вечеру) я простоял три часа в очереди

за хлебом около небольшой лавки “Красного Октября”, на Дмитриевской

улице... К ней “прикрепили” наши карточки...

Хлеб (что бывало уже не раз) не привезли, но продавщица сказала: “...

завтра обязательно будет: обещали привезти...” Очередь заволновалась,

зашумела, потребовала заведующего: “Пусть скажет, почему перед

праздником нет хлеба?.. Куда его подевали? “ Но что мог сказать

“руководитель лавки”? Только довольно неопределенное: ”Не завезли...

Видно, на хлебозаводе не успевают выпекать. Ведь теперь народа в городе

стало намного больше, чем прежде. Так что ждите.. Завтра привезут...”

Желающие “получить” хлеб сразу же встревожились. Особенно

стоявшие в самом начале очереди: они опасались, что если “отойдут

домой” на несколько часов, - их место “пропадет”. Кто-то предложил:

“Давайте держать порядок в нашей очереди.. А то придут новые и станут

все менять по - своему... Дежурить надо.. Не уходить...”

Сестра, заменившая меня вечером, простояла в очереди до полуночи...

Затем пришел Володя (Шуре надо было поспать хотя бы 3 - 4 часа перед

сменой). Позже, когда окончательно рассвело, к лавке вновь отправился я..

Вышел из дома - и не узнал ни двора, ни улицы: белый, чистый снег

покрывал тротуары и крыши домов, дорогу и ветки деревьев...Мороз сразу

заявил о себе: замерзли руки и нос. Пришлось прикрываться шапкой, иначе

щеки превратились бы в “звонкие ледышки”.. С большим трудом по

сугробам добрался до лавки. Люди, простоявшие всю ночь на улице, едва

держалась на ногах. Одни, стараясь согреться, бегали около квартала,

другие - хлопали себя руками, но пользы от таких попыток согреться -

никакой.

Мороз своим неожиданным приходом встревожил людей...Наступала

настоящая уральская студеная зима с ураганным ветром, жгучими

морозами и обильным снегом. Быстро приспособиться к такой зиме,

“подружиться“ с холодом было трудно.. Даже невозможно. Слишком

непривычно быстрым оказался переход от прохладной осени к студеной

зиме...

Старую очередь удалось сохранить.. Володя позже говорил, что

глубокой ночью приходили новые “покупатели”(работницы второй

смены), предлагали установить “ другой порядок”, но их никто не стал

слушать, хотя те и пытались составлять свой список очередников...

...Второй день стояния” на улице ( к вечеру) оказался радостным,

несмотря на сильный мороз и пронзительный ветер... Все возбужденно

говорили о военном параде на Красной площади и выступлении Сталина,

168

его уверенности в нашей победе...Показалось несколько необычным его

обращение к “нашим великим предкам” - от Александра Невского до

Михаила Кутузова...

...Хлеб привезли , но не днем, а ближе к ночи...Люди, уставшие от

длительного пребывания на “свежем воздухе”, медленно расходились по

домам.. Они знали, что им еще придется - и не раз! - стоять в очереди в

ожидании хлеба. Но ничего другого, более светлого и радостного

нынешняя суровая, тяжелая жизнь не могла предложить им...

17

В моей небольшой школе после праздничных дней стало особенно

неуютно и холодно. Уборщица не смогла протопить печки, так как дрова

не успели привезти.. Оказывается, завхоз не нашел “рабочего транспорта”,

т. е. обычной подводы...Олимпиада Валентиновна попросила отца помочь

школе: нужно привезти несколько стволов деревьев, оставшихся с лета на

берегу Урала: ”Хотя бы немного, на первые дни... Потом найдут столько,

сколько будет нужно. ...В гороно обещали....”

Мой родитель и Володя отправились к одному из низких

яров(недалеко от Красного): там хранились бревна, привезенные летом

“сверху”, из района Январцева.. Выбрали несколько небольших стволов,

погрузили их в телегу (отец пока не решился “переходить на сани”) и

отправились в город. Двигаться с грузом по свежему снегу и гололеду

было тяжело. Особенно на крутом подъеме, рядом с “ макаровой”

мельницей. Но Сивый не подвел хозяина. Под его слова - просьбы: “...

Вперед, вперед...Тяни...Упирайся копытами крепче. Не так уж трудно, как

тебе кажется...” - наш любимец вытянул тяжелый груз в гору. “Слава Богу,

никого не пришлось просить...Сами управились..”, - довольный отец

перекрестился .

Стволы свалили во дворе школы.. На следующий день учителя и

ученики распилили и раскололи их. Уборщица нагрела печки сразу на

двух этажах... Прежняя, радостная, теплая жизнь, кажется, стала

возвращаться в классы......

Однако в городе многое происходило иначе. Не столь радостно, как в

школе. Зимние месяцы первого военного года заканчивались трудно и

горестно.

Женщины и старики продолжали обсуждать парад на Красной

площади и говорить о будущей победе... Володя не выключал “черный

круг”: он, как и все уральские ребята, надеялся услышать новые

подробности разгрома немцев под Москвой. Уральцам хотелось верить,

169

что этот успех наших войск означает начало полного разгрома фашистов и

близкое окончание войны..

Отец, как всегда, по - своему смотрел на происходящее: “Сначала

пустили немцев к Москве, а теперь радуемся, что прогнали...Пускать не

надо было...”

Мама внимательно вслушивалась в слова диктора.. Наверное,

надеялась узнать что - то о судьбе Грини. Но новых писем от него не

было. Последнее мама читала постоянно. Видимо, искала в нем ответ на

вопрос: где же теперь старший сын, в какой стороне?. Но ответа не

находила. Медленно перечитывала все старые письма Грини. Плакала,

вспоминая тяжелое прошлое нашей семьи...

Молилась, когда дети уходили в школу или убегали на улицу..

Отец, глядя на маму, сердито говорил: “Нечего надрываться... Надо

кончать с чтением... Не школьница, кажется... Пройдет неделя - вторая, и

сын объявится..” Но он, вопреки словам отца, так и не “объявился”

Шура тоже постоянно беспокоилась, думая о муже. Лишь в конце

года, после долгого молчания, Ваня - наконец- то! - прислал

“треугольник”. Писал, что жив - здоров, служит там, где когда - то служил.

Сестра поняла, что Ваню “увезли” на Дальний Восток, и, кажется, немного

успокоилась... Надо было думать о дочке, которой только что исполнился

год..

Незаметно приближался 1942-й год... Как дальше сложится жизнь

нашей семьи? Никто не знал ответ на этот и другие, еще не прозвучавшие,

но уже тревожившие всех “домашних” вопросы...

170

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В О Й Н А... Т А К О Е Н И К О Г Д А Н Е З А Б Ы В А Е Т С Я...

..

171

Первая военная зима стояла небывало холодной. С постоянными

сильными морозами и студеными, пронизывающими до костей

ветрами...Для уральцев ( как для всех советских людей) она стала временем

серьезных испытаний и проверкой как их физических, так и моральных

сил: жизнестойкости, способности выдержать все сложности и трудности

трагического времени ..

Широко известную в предвоенные годы песню с ее несколько

прямолинейным и наивным романтизмом и оптимизмом:

Если завтра война, если завтра в поход, -

Мы сегодня к походу готовы....

Наша поступь тверда, и врагу никогда

Не гулять по республикам нашим...

сменила совершенно иная по содержанию и интонациям тревожная

песня, призывавшая народ к духовной твердости и мужеству во имя

свободы и независимости Отечества: :

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.......

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна......

Идет война народная,

Священная война.......

1

Первые месяцы войны заставили рядовых людей задуматься над

сложными, болезненными вопросами, обращенными непосредственно к

172

власти и партии. Среди них - главный: почему так неудачно для нашей

страны началась война. Серьезных ответов на этот и другие вопросы,

кажется, никто из руководителей страны не решался давать. Лозунги и

призывы на страницах газет и в передачах радио мало что объясняли.

Создавалось впечатление, что средства информации не решаются сказать

что-то серьезное, значительное, критикующее действия властей и

военных руководителей

По - своему, как всегда наивно, говорили о войне мои сверстники -

уличные мальчишки. Нередко приходилось слышать, как “умные

всезнайки” объясняли своим товарищам: ” Ну, и дураки же вы все!..

Неужто не понимаете?.. Мы их заманиваем... Да, заманиваем... А потом

как ударим, и от немцев ничего не останется...” Но многие ребята не

верили известным среди них “трепачам”: уж слишком долго “заманиваем”

немцев, пора бы и остановиться, а потом двигаться на запад. Однако

наступления на Германию пока никто не видел... Ленинград - оказался в

блокаде, западные области - в руках немцев. Теперь они подходили к

Кавказу и Волге...Осенью 1942-го года Уральск официально был признан

особой зоной Сталинградского фронта. Война приближалась к нашей

области.. В городе все заметнее чувствовалось ее “дыхание”.. Местная

жизнь теперь подчинялась строгому порядку.. Ничего похожего на панику

не было.. Просто Уральск становился жестко требовательным к своим

жителям...А они, предвидя приближающееся суровое будущее, заранее

готовились к встрече с возможными испытаниями.

Местные власти объявили “полное затемнение” в частных домах и

квартирах. Было приказано “закрепить” оконные стекла бумажными

“лентами” (вдруг рядом взорвется бомба или граната), в ночное время -

плотно закрывать ставни (свет не должен проникать на улицу), во дворах -

построить небольшие укрытия - “бомбоубежища” и вырыть окопы (“на

всякий случай...”). Участковый милиционер гораздо чаще, чем прежде,

бывал в домах, расспрашивал жителей, не появились ли рядом

“случайные” и “посторонние” люди. Кто - то распустил слух ( его нельзя

было проверить), что над Уральском пролетел небольшой фашистский

самолет:”... Наверное, разведчик...”

На центральной улице с лета прошлого года не работал ни один

магазин.. Были закрыты многие газетные киоски. На базаре редко

появлялись мужчины. В основном, местные старики, решающие непростые

хозяйственно - налоговые проблемы, и пожилые цыгане ( непонятно, как

оказавшиеся в городе). Шумный, богатый, несколько скандальный прежде,

базар стал теперь непривычно бедным и тихим. И покупатели, и

продавцы старались громко не говорить и азартно не спорить и не

торговаться. Да и что можно купить и продать теперь?. Пожалуй, ничего,

кроме картошки и тыкв, лука и моркови, пожилые торговки не предлагали

173

посетителям базара.. Лишь изредка можно было увидеть женщин,

продающих молоко и сметану. . .

...К радости учеников, весной 42 -го в средних школах уменьшилось

количество уроков. Не хватало, как объяснили в гороно, учителей.

Старшеклассников трех школ объединили в одной: занятия там начались

поздней осенью. Шестую школу занял военный госпиталь. Володя

учился далеко от дома, на юго - восточной окраине города. ЦК партии

(постановление от 26 февраля 1942- го) рекомендовал ОНО “сохранить

контингент учащихся - старшеклассников”, но в Уральске их стало все же

заметно меньше: подростки были нужны семьям (без мужа или отца -

кормильца) для постоянных, серьезных домашних работ...

Я, ученик четвертого класса, постоянно бывал на уроках, но

“рабочего настроения” у меня, как и у моих товарищей, не было. Мы

завидовали своим товарищам из других начальных школ: их отправили

домой, так как власть приняла какое -то “специальное решение о сроках

обучения..”

Мальчишки с нетерпением ждали лета, когда занятия в школе (

наконец - то!) закончатся. И тогда можно будет спокойно развлекаться. Но

я ни спокойного отдыха, ни веселых развлечений впереди не видел: все

каникулярные дни мне придется работать на бахче....

..

2

В зимние месяцы в город почти каждый день прибывали поезда с

новыми эвакуированными людьми. На своем трудном и сложном пути они

перенесли невообразимые трудности и пережили пугавшие их души

страхи... Наверное, большие, чем первые “приезжие” (осенью 41-го года).

Самыми тяжелыми для многих, конечно, были те дни, когда они оставляли

родной город или деревню.. Покидали дома торопливо, опасаясь за жизнь

детей и не думая о вещах, которые нужно захватить с собой. Некоторые

оказались в чужом городе, не имея с собой ни документов, ни денег.

Длительное, утомительное, горестное “путешествие” нравственно и

физически “подавило” людей: в Уральске эвакуированные старались не

привлекать к себе внимания местных жителей.. Многие женщины

держались робко и беспомощно. Они чувствовали себя беззащитными

перед очередными испытаниями - перед суровыми местными морозами:

ведь многие оставили родные места еще летом или осенью и надеялись

быстро возвратиться домой. Кажется, наш мирный город несколько

удивил и даже напугал их: Уральск не походил на все те, в которых им

приходилось бывать на длинном пути отступления.

174

Местные власти нашли для многих теплую одежду, но ее было

недостаточно, чтобы не страшиться приближающихся холодов.. Комсомол

организовал и провел успешную “кампанию по сбору вещей” среди

жителей города... Со временем положение “новых уральцев” улучшилось:

нашлись и жилье (правда, не всегда хорошее и удобное), и работа... Но

сближение с местными жителями, как и раньше (у первых ”новоселов”)

проходило медленно. Пережившие страхи войны и эвакуации люди не

всегда могли понять уральцев (т.е. уралок), живших в якобы спокойной

обстановке..

Мальчишки, как всегда, быстрее взрослых нашли общий язык. Они

встречались на уроках в школе и на улице,. бывали друг у друга в домах и

квартирах. Так я подружился с Борисом (Бобом), попавшим к нам (вместе

с матерью и маленькой сестрой ) из украинского городка Казатина. Им, по

мнению знакомых, повезло: горсовет “отдал” семье небольшую комнату в

полуподвальном помещении. До войны там находился склад и хранилось

”богатство” ГорЖУ (тачки, лопаты, ломы, метлы и пр.)...Пол - цементный,

печки - не было.. Даже в солнечные дни в “квартире” царил полумрак:

небольшое узкое окно почти не пропускало свет. Осенью Клара

Михайловна поставила маленькую железную печь (“буржуйку”), которая

должна была согревать комнату.. Но тепло в ней “держалось” лишь тогда,

когда в печке горели дрова...Их было мало, и они быстро сгорали. Через 15

- 20 минут жильцы уже чувствовали себя в настоящем холодильнике (или в

погребе). Небольшую вязанку дров можно было купить на базаре, но

скромной зарплаты уборщицы хватало только на питание... Боб решил

добывать топливо самостоятельно: попытался заниматься тем, что делали

некоторые уральские “новоселы”... Темной ночью выходил на улицу и,

преодолевая чувство страха, находил и ломал ветхий забор и старую

калитку или отрывал доски от небольшого покосившегося сарая..

Бесспорно, мой товарищ действовал не самым лучшим и честным

способом, но другого решения он не находил. И его ”добыча” порою

становилась основным топливом для жадной, прожорливой “буржуйки”...

Понятно, что эвакуированные считали себя временными жителями

нашего города. И они с нетерпением ждали того счастливого дня, когда

смогут отправиться домой...Никто не сомневался, что именно так и

произойдет: они обязательно увидят родные места, где их будут ждать

новые трудности. Но какое значение они имеют, если рядом - свой дом ?.

Мысли и разговоры о возвращении в свои края согревали людей,

поддерживали их стремление сопротивляться горестям нынешней жизни...

Более уверенно, чем одинокие эвакуированные, чувствовали себя

новые

“коллективные

уральцы”

-

студенты

и

преподаватели

сельхозинститута из Полтавы, артисты театра оперетты из Выборга,

рабочие и инженеры из Ленинграда и др. Они стремились сразу же

175

приступить к своему делу, хотя условия новой жизни не всегда

способствовали осуществлению их желаний и планов в полной мере...

3

Несколько раньше “гражданских ” в Уральске появились военные:

летчики и пехотинцы, связисты и танкисты, ремонтники и зенитчики.

Неожиданно к нам прибыли военные училища из Москвы, Ленинграда,

Ворошиловграда и Одессы. Люди в форме постоянно встречались на

каждой улице. На центральной - утром маршировали колонны молодых

солдат и курсантов. В небе над Уральском с резким шумом пролетали

самолеты: на небольшом старом аэродроме (за Чаганом) обучались

будущие пилоты...Что происходило на новом, большом, - никто из

уральцев не знал: им не разрешалось бывать там..

Местные власти передали военным “казенные” квартиры и конторы,

рабочие клубы и бывшие магазины. Но командирам частей и начальникам

училищ были нужны большие, “серьезные” здания, строительные

материалы, топливо и т. д. Горсовет разрешил военным “разобрать”( т. е.

сломать, уничтожить ) некоторые деревянные строения, украшавшие

город: летний театр в Пушкинском садике, сцену и часть забора - в

“Металлисте”, трибуны стадиона (построенного перед войной),

“атаманскую” дачу в Казенном парке и др. В зданиях комвуза и рабфака (

при пароходстве) разместились казармы. Учебный корпус педагогического

института и два его общежития перешли в распоряжение Ленинградского

училища связи..

Студентки (ребята - в армии) и преподаватели вуза “кочевали” по

городу, переезжая из одного небольшого помещения (обычно- начальная

школа) в другое.. Во время вынужденных “странствий” по улицам

Уральска серьезно пострадала богатая институтская библиотека: были

потеряны десятки старых, уникальных книг прошлого - начала нынешнего

веков... Учебные занятия в институте проводились нерегулярно: будущие

педагоги больше работали, чем учились: летом и осенью 41 -го - строили

новый аэродром, затем - трудились в колхозах и совхозах, зимой 42 -го -

“возводили” (вместе с рабочими) корпуса “номерного” завода, весной -

убирали снег и грязь с центральных улиц и т. д....

Руководство Ленинградского училища не заботилось об учебном

корпусе института: курсанты сломали деревянные конструкции (

“амфитеатр”) в актовом зале и в двух больших, т. н. “сводных” аудиториях.

Пострадал небольшой, единственный в городе учебный сад ( “питомник”),

организованный в середине 30-х годов преподавателями кафедры ботаники

в Некрасовском (бывшем “столыпинском”) сквере: военные уничтожили

176

теплицы и “разобрали” забор. “Рядовые” уральцы завершили разгром

“питомника”: вырубили часть деревьев и кустарников, унесли обломки

досок и неразбитые кирпичи Видимо, полагали, что весь этот “материал”

институту уже никогда не пригодится. Именно так и получилось: после

войны “питомник” не удалось восстановить...

Разрушение зданий и построек, которые можно быть использовано

как топливо или строительный материал, проходило на всей территории

города, - от вокзала до Урала, от макаровой мельницы до берегов Чагана. .

Во многих кварталах можно было видеть разбитые ворота (без полотнищ)

и сломанные заборы, пни срубленных деревьев и “раскрытые”( без крыш)

чердаки домов. ”Надо найти и доставить все необходимое - срочно!..” -

требовали командиры армейских частей и начальники училищ, и

подчиненные находили “нужное”...

...К строго организованной жизни и ее жестким порядкам в условиях

военного времени уральцы привыкали медленно, трудно... Но понимали,

что война для всех - одинаково тяжелое и страшное испытание, которое

следует обязательно выдержать. В памяти многих еще сохранились

воспоминания о трагических годах гражданской войны.. И теперь нужно

было спокойно жить и постоянно работать (“... лучше без жалоб и слез...”),

выполнять все необходимое для нашей общей победы...

.

4

На жизнь и дух города, поведение и мысли его коренных жителей в

эти годы оказывали влияние не только военные и эвакуированные, но и

коллективы предприятий, оказавшихся в Уральске: ремонтного - из

Орехова, кожевенного - из Москвы, типографии - из Орла и др.

Особое внимание местные власти уделяли загадочному “номерному”

заводу, прибывшему из Ленинграда (горожане обычно называли его

просто 231 - м ). На северо - западной окраине города (недалеко от

старого, закрытого накануне войны Ильинского кладбища, на котором

еще сохранились памятные плиты и кресты) быстро возводились корпуса

цехов. В их строительстве принимали участие сотни горожан (в основном -

женщины и юноши - школьники) и колхозниц из соседних поселков, а

также студентки пединститута вместе с преподавателями. .

Каждое утро толпы людей спешили в свои бригады, опасаясь опоздать

к началу рабочего дня...В годы войны действовал жесткий закон,

грозивший уголовном наказанием за “нарушение трудовой дисциплины”.

В городе ходили слухи о суде над человеком, опоздавшим на 15 минут. .

177

В дальнем железнодорожном тупике хранилось оборудование

(приборы, станки и механизмы), вывезенное из Ленинграда. К будущему

заводу быстро протянули узкоколейку. Через несколько месяцев рабочие

уже отправляли по ней вагоны с загадочным грузом... “Что там делают?

Чем занимаются?..” - старались узнать городские мальчишки. Но никто из

взрослых не отвечал на их вопросы. Наверное, рабочим “таинственного“

предприятия посоветовали: “Держите язык за зубами.. Не болтайте

лишнего... Иначе...” Что означало это “иначе”, - каждый хорошо знал..

Заводу были нужны молодые специалисты - станочники.. Из

Ленинграда в Уральск приехали лишь инженеры и мастера, способные

не только работать в цехах, но и заниматься подготовкой “трудовой

смены”.. Партийные комитеты и Советы города и области объявили набор

учеников - юношей и девушек. Призыв партийного руководства активно

поддержал комсомол.. Но “проблема молодых специалистов ” в первые

месяцы решалась трудно и не так быстро и успешно, как хотелось

руководству завода... ..

Мой город, как известно, - центр сельскохозяйственной области.. В

колхозах и совхозах жили и трудились десятки тысяч человек, но все они -

земледельцы и к заводским и фабричным профессиям отношения не

имели. Горожан также больше интересовала земля, чем темные, душные

цеха и шумные станки...

По домам и квартирам пошли энергичные, разговорчивые агитаторы

(для местных жителей - “зазывалы”): они настойчиво приглашали юношей

и девушек на завод, составляли список желающих и способных (по своим

физическим “показателям”) работать в цехах. Агитаторы действовали

однообразно, порою слишком примитивно.. Их речи - беседы нередко

превращались в длинные, но вполне понятные монологи, прославлявшие

передовой рабочий класс...

Трудовой коллектив “номерного” завода удалось создать, и он

успешно справлялся с планами “производства нужной стране продукции”

5

Испытания, выпавшие на долю уральцев ( вернее - уралок), во время

войны были такими же трагически трудными, как и страдания всех

советских людей. Женщины жили в постоянном тревожном ожидании

вестей с фронта - от отцов, мужей и сынов, в бесконечных заботах о доме и

детях, в работе на фабрике или в артели, - без отдыха и “выходных”

Но местные жители переносили бытовые (но не духовные) трудности

все же легче, нежели “приезжие”. Потому, что были ближе к родной

178

земле, знали леса и озера, лощины и старицы, расположенные недалеко (в

5- 10 километрах) от города. Уралки чувствовали себя уверенно в

знакомых с детства местах, где можно было собирать терн и ежевику или

ловить рыбу. Им помогали старики - “полещики”, ранней весной

отмечавшие сухие и слабые деревья и разрешавшие рубить их летом и

осенью. Пожилых жительниц Уральска иногда поддерживали знакомые

казахи - аксакалы из аулов на “бухарской” стороне...

...Но война с ее кровью и смертями все настойчивее заявляла о себе.

Горожане чувствовали ее трагическое приближение. В конце 41-го года в

городе появился первый военный госпиталь. Его разместили в доме

Карева, бывшем в мирные годы своеобразным торгово - культурным

центром Уральска: в нем находились различные магазины, библиотека,

читальный и концертный залы, гостиница. Но с началом войны все

переменилось: власти магазины “закрыли”, библиотека “временно”

прекратила работу: часть книжного фонда отправлена в холодный, темный

подвал, сотни книг- перевезли в бывшую “солдатскую” церковь, недалеко

от базара.. В залах разместились лаборатории и врачебные кабинеты; в

гостиничных номерах и магазинах - госпитальные палаты ..Скоро в них

появились первые раненые.. Мальчишки останавливались около больших

окон дома Карева, стараясь рассмотреть солдат, лежавших на больничных

койках

Летом 42-го несколько новых госпиталей разместилось в рабочих

клубах.. Но скоро выяснилось, что они не могут принять всех раненых,

количество которых постоянно увеличивалось. И госпиталям “отдали”

некоторые школьные здания.. Среди них и моя новая - шестая, куда я

пришел после окончания четвертого класса. Но учиться в ней мне тогда не

пришлось: занятия в пятом - седьмом классах гороно “временно”

отменил...

Жарким летом и теплой осенью раненых солдат можно было увидеть

в садике “Металлиста”: одни читали газеты и книги, другие - играли в

домино и шахматы, третьи - молча сидели на скамейках: наверное,

вспоминали свои семьи и дома. Иногда горожане встречали фронтовиков

на улицах. . Они - вопреки запретам врачей - уходили в “самоволку”,

устав от строгого госпитального режима, от однообразных бесед с

врачами, от болезненных процедур. Медленно двигались в своих серых

халатах, неохотно вступали в разговоры с прохожими, которых волновали

одни и те же вопросы: когда и где воевал, тяжело ли ранило, как лечат,

хорошо ли кормят и т.п. Солдаты не хотели говорить о фронте и атаках,

отступлениях и ранах: “ Что болтать?.. Воевал, как все. Вот прихватило.

Теперь отдыхаю... Через месяц - другой - назад, в часть...”

Иногда раненые появлялись на базаре. Они что -то искали (спиртное?

табак? знакомых?), покупали, меняли и продавали, о чем -то

179

расспрашивали торговок, но сами говорили мало. Женщины жалостливо

смотрели на них, угощали ягодами, яблоками или подсолнечными

семенами, вспоминали своих сынов и мужей: “Может, и наших кто -

нибудь угостит.. Ведь мир не без добрых людей...”

Торговки хотели верить, что в людях еще сохранилось светлое и

приветливое...

6

В эти страшные и тяжелые для всех годы мама целиком посвятила

себя заботам о семье. Все ее радости и горести имели отношение к мужу,

детям и внучке. Как и раньше, весь день мамы, с утра до вечера, был

заполнен хозяйственными делами, к которым по - прежнему дочь не

допускала: “Кухня, печка, обеды, порядок в доме, корова и куры во дворе -

это все мое...” Спокойная, рассудительная, она никогда не повышала

своего голоса. Радовала детей своими заботами.. Успокаивала (

“утихомиривала”)

вспыльчивого

отца.

Всегда

находила

такие

“правильные” слова, которые заставляли его быть справедливым в своих

жестких требованиях к мальчишкам.

О войне мама старалась не говорить...Но тревога, поселившаяся в ее

душе еще в мирное время, заставляла слушать фронтовые новости,

передаваемые по радио... Наверное, в словах диктора она надеялась найти

ответы на вопросы, никогда не покидавшие ее: “Где Гриня?.. Почему не

пишет? Ведь другие ребята присылают хотя бы небольшие угольники...”

Мама в первые военные месяцы внешне как -то быстро изменилась:

похудела, исчез знакомый с детства румянец на ее щеках, глаза потеряли

привычный солнечный блеск, около губ появились глубокие морщины, на

поседевшей голове постоянно - темный платок. Она и раньше не любила

“длинных”, “пустых” разговоров - “пересудов” (“сначала - дело, а уж

потом - беседа.”), а теперь, встречаясь с родственницами, терпеливо

выслушивала их “ненужные речи”, но сама лишь отвечала на вопросы

любопытных - односложно (“да - нет...”) и неохотно, думая о чем - то

своем.

В отсутствие отца мама часто плакала: при нем не решалась открыто

выражать свое горе отец не мог спокойно выносить ее слез.. Сначала

хмурился, затем пытался что - то говорить, хватал оказавшиеся под рукой

предметы, старался заняться делом, но не выдерживал и через две - три

минуты хрипло, как будто выдавливая из себя слова, говорил: ”Ну что ты

опять?..

Потерпи..

Слезами

ведь

не

поможешь.

Не

гневи

Господа...Пришлет Гриня письмо...Подожди...” Но, чувствуя слабость

180

своих “утешительных” слов, предлагал в качестве главного “полезного”

средства работу: “Лучше займись нужным делом, чем плакать...” ..

Мама по - прежнему каждый день молилась, надеясь, что Матерь

Божия спасет ее старшего сына: ведь Она хорошо знает, что такое

материнское горе...После молитвы принималась за чтение давно знакомых,

но нужных ей каждый день писем Грини. Для мамы старые бумажные

листы, некогда исписанные рукой сына, становились добрым, душевным

разговором, приносившим ей временное успокоение. Бережно сложив

прочитанные письма и спрятав их в туалетный столик, она минут двадцать

сидела неподвижно, забыв о нужных “срочных” делах.. Сосредоточенное

лицо мамы ясно говорило, что она в своих думах находится где - то

далеко. Глаза, кажется, ничего и никого не видели, уши - не слышали...Она

вновь и вновь возвращалась - в своих размышлениях - к старшему сыну.

Ведь с ним были связаны и большие радости ( “первый сын!..”) и немалые

горести (постоянные болезни)... ..

Каждый месяц (тайком от всех) мама ходила к старой, известной в

городе гадалке, жившей недалеко от базара... Надеялась не только

услышать слова утешения, но и узнать, жив ли старший сын, где воюет и

когда вернется домой... Несла ворожее обязательные “подарки” (хлеб,

молоко, яйца). После встречи с ней мама возвращалась домой с мокрыми

глазами (опять плакала), но спокойная и умиротворенная...

Многие годы она терпеливо ждала предсказанную старой гадалкой

радостную весть, просила мальчишек “почаще заглядывать” в почтовый

ящик. Но долгие ожидания так и не принесли ей ожидаемого счастья...

КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ - 6

По просьбе мамы, отец не раз обращался в военкомат с просьбами о

судьбе старшего сына.. Володя отправлял такие же письма в Москву... Но

ни в сорок первом, ни в сорок втором родители ответа на свои вопросы не

получили... Видимо, в Москве ничего не знали о красноармейце Г. И.

Фокине. Да и кто мог заниматься таким “мелким” делом, когда решались

другие, более важные, судьбоносные для большой страны проблемы ?...

Беспокойство, волнение, страхи, горе мамы усиливались с каждым

годом. Отец же старался не показывать, по крайней мере - внешне, своей

тревоги. Лишь просил маму не читать часто письма Грини. Даже грозил

сжечь их (что и сделал через несколько лет в минуту “гневного взрыва” ).

Но она, кажется, не слышала слов своего Семеныча.. Не могла смириться с

тем, что не получает конкретных сведений о своем сыне....Или писем от

него...

181

“Похоронка” пришла осенью (в октябре) сорок третьего года... В ней

кратко сообщалось, что рядовой Г. И. Фокин “погиб в боях за нашу

социалистическую Родину...” Когда?.. Оказывается, еще в 1941- м году.

Где ? - На этот вопрос официальная бумага не отвечала. Можно было

лишь предположить, что наш старший брат погиб в первые недели (если

не дни ) войны: ведь он служил совсем рядом с советско - германской

границей.

После войны сыновья по просьбе родителей неоднократно

обращались в Москву с просьбой указать место и время гибели рядового Г.

И. Фокина, но безрезультатно.. Даже сейчас, в начале нового века, когда,

кажется, открылись многие архивы военных лет, точных сведений о

последних днях жизни старшего брата его близкие не могут получить. В

ответе на мой запрос Центральный архив МО России (ноябрь 1910 г.)

признался, что не может “указать, в какой воинской части” Г. И. Фокин

“проходил службу”, “сложная обстановка на фронтах... не позволила

точно установить судьбу некоторых военнослужащих “, “.донесение... из

воинской части не поступило, где и при каких обстоятельствах пропал без

вести сведений ... нет..”

Такой же ответ я получил и из Государственного Военного архива

(ноябрь 2015 г.): “...сведений на Фокина Г.И. не выявлено...”, “...в

картотеке по учету потерь личного состава войск...также не значится..”

В нашем доме, на одной из стен горницы, рядом с иконами и

постоянно горящей лампадой, - с 1941-го года находился большой портрет

старшего сына - брата...Его родители скончались, сестра и братья

взрослели ( и старели), а он оставался таким же молодым, каким был в том

далеком, предвоенном году. Его серые серьезные глаза вопрошающе

смотрели в обещавшее радость и счастье будущее, которое Гриня, как и

многие его сверстники, не увидел...

7

Жизнь сестры на протяжении всех военных лет состояла из

бесконечной (без “выходных дней”) работы у станка, в низком и

сумрачном цеху, по – прежнему пропитанном влажным воздухом, запахом

грязной шерсти и пылью. Смены длились почти 10 часов: то с утра - до

вечера, то с вечера - до утра.. Об отдыхе приходилось забыть: он остался

в далеком ( как казалось) мирном времени. Шура, как и другие работницы

фабрики, постоянно слышали давно знакомые слова: “Должны...Обязаны...

Надо.. Следует выполнить к определенному сроку.. Помните, что ваша

продукция необходима фронту...” Но на усталых женщин повторяемые

182

парторгом Антониной (бывшей катальщицей) каждый день фразы уже не

действовали, - они и без них прекрасно знали, как должны работать.

.Работниц, конечно, беспокоили новые, более высокие “нормы

производства”, к которым они успели уже привыкнуть. Но по -

настоящему серьезно их страшили “черные” вестницы - “похоронки”...

Долгое молчание “служивых” рождало в сердцах жен и матерей чувство

страшной, давящей на душу тревоги.. Ведь они не знали, куда “отвезли” их

родных и где сейчас находятся...Боялись думать о самом страшном...

Катальщицы не раз говорили своей подруге, что ей “здорово”

повезло: она получала от мужа ( правда, редко) небольшие “треугольники”.

Из них нельзя было узнать, где он служит, но для нашей сестры (и не

только для нее) главное заключалось в обычных словах: “...жив...,

здоров...”

..Шура приходила домой “донельзя” уставшей (“без рук и без ног...”),

пыталась помогать маме на кухне, но та, глядя на серое, усталое,

осунувшееся лицо дочери, обычно говорила: “... Хватит.. Иди отдыхать...

Займись дочерью, а то она скоро совсем отвыкнет от тебя.. Поспи вместе с

Люсей...Еще успеешь наработаться... Впереди у тебя - еще вся жизнь...”

Сестра брала на руки свою малютку, игравшую рядом с бабушкой, и

уходила в горницу, на несколько часов освобождая маму от ставших

привычными для нее “воспитательных” забот. Хозяйка дома, глядя вслед

невеселой дочери, невольно думала о том, как тяжело сейчас живется

женщинам, мужья которых служат (воюют) в армии...А таких много...

Тысячи в одном только Уральске...

...В летние месяцы отец, как и прежде, находил для дочери

“дополнительную” работу. У Шуры она вызывала неприятное чувство, но -

куда же деваться? Приходилось по - прежнему заниматься тем делом,

которое было явно “не по душе”. Два - три раза в неделю, в зависимости от

смены на фабрике.. Немного отдохнув после ночной смены, торопливо

“перекусив” и выпив чашку чая, сестра отправлялась на бахчу, ко мне... Я

все лето трудился там и жил в небольшой темной лачужке на краю

участка. Сестре нужно было выполнить несколько простых, по мнению

отца, дел: принести мне продукты (обычно - только хлеб), собрать - вместе

со мной - небольшое ведро вороняжки, выбрать две - три спелые дыни,

прополоть несколько “запущенных” картофельных рядов... И обязательно

возвратиться в город в “удобное” время, чтобы продать на базаре

популярную среди уральцев ягоду, сладкие “колхозницы” и ароматные

“бухарки”...

. 8

183

Отец, переживший на своем веку не одну войну и страшные голодные

годы, давно освоил несколько простых житейских правил. Им он старался

следовать: честно, аккуратно и своевременно выполнять с в о ю работу, не

лезть вперед (“на то есть партейные.”), но и не отставать, особенно в

выполнении бригадных и артельных договоров, заботиться о благополучии

семьи, воспитывать в детях желание не только хорошо учиться в школе (

это “правило” он признал недавно, под влиянием мамы), но и постоянно

помогать взрослым везде, где необходимо (в доме, во дворе, на бахче, в

лугах)..

Отец почти три военных года служил в мастерской ЮжУрВО. После

странной, несколько загадочной “свободной” работы в военкомате его

мобилизовали и отправили ( теперь вполне официально) на “трудовой

фронт”. Но если Степан и Илларион уехали на “каменный” Урал

(Магнитогорск, комбинат), то отцу повезло: он остался в родном городе...

Вряд ли кто может ответить на вопрос, почему так случилось: ведь

отец служил (работал?) практически дома... Может быть, необъяснимое

“стечение обстоятельств”? Возраст (более пятидесяти лет)? Хорошее

знание родного края (его поселков и хуторов, озер и рек, маров и лощин)?.

Или как один из немногих “лошадников” города, сохранивший свой

“живой транспорт”?. Да разве можно понять и объяснить действия властей

и начальства в то сложное и тяжелое время?...

В первый день службы начальник мастерской (его звали Петр

Федорович) откровенно сказал отцу: “У меня ни сена, ни овса никогда не

было и не будет... Тебе паек положен, и ты его получишь...Ну, а корм для

лошади ищи сам. Знаешь, наверное, где можно найти... Мне нужна только

твоя работа...Все... Больше об этом никогда говорить не буду...”

Что мог ответить “подчиненный”, выслушав слова нового, пока

незнакомого начальника?.. Промолчал...Лишь тяжело вздохнул: видно,

следует принять эти условия “трудармейской” службы, откровенно

высказанные ему.. Отец, конечно, предполагал, что ему придется

самостоятельно решать “проблему” кормов для Сивого, но до разговора с

начальником мастерской все же надеялся на его помощь...Теперь отец

был полностью “свободен ” и “самостоятелен” в поисках сена, фуража и

пр. Маме о своей новой работе - службе ничего не сказал . Он, вообще,

старался не посвящать ни ее, ни детей в свои “профессиональные” тайны и

повседневные дела и заботы... .

Итак, отец остался в родном городе. Но близкие редко видели его

дома. У “трудармейца” никогда не оставалось времени, чтобы спокойно,

неторопливо поговорить с женой и детьми.. Уезжая ранним утром из дома,

он не знал, когда возвратится. И мама не спрашивала своего Семеныча о

времени возвращения: вечером или ночью, через день - два или через

184

неделю... Да и что мог сказать отец? Ведь приказы начальника были

неизвестны “подчиненному”.. Мама никогда не ходила к отцу на работу (в

мирные годы) или на службу (во время войны), так как традиционно

считалось, что жена - казачка не должна проверять мужа: “ Придет пора, и

он сам постучит в ворота или калитку....” ...

Постоянно занятый делами в мастерской ( что -то грузил, куда -то

ездил, с кем -то договаривался и пр.), уставший после длительных поездок,

отец, возвратившись домой, сразу же после короткого ужина ложился

спать... Никакие новости - известия, передаваемые по радио, как и раньше,

не слушал: не любил “тратить время попусту”. Узнавал о событиях на

фронте в мастерской. Недоверчиво воспринимал рассказы о “героических

подвигах”, считая, что никто “не говорит настоящей правды” о войне и

“нонешней” жизни, голодной, неустроенной для многих, особенно для тех

, кого отец встречал на улицах и базаре, в колхозах и совхозах области...

В те месяцы, когда немцы приблизились к Волге (“ведь река и

Сталинград совсем рядом с нами ...”), отец, вообще, прекратил разговоры о

войне: он не мог примириться с мыслью о том, что недалеко от его родных

степей могут появиться враги...

Отказываясь говорить о войне, отец, тем не менее, постоянно и

мучительно думал о происходящем. Трагические события современной

жизни невольно мучили его душу... Старый уралец несколько раз

встречался с ровесниками старшего сына, недавно возвратившимися домой

из госпиталей (один - слепой, другой - хромой) , слушал горестные

рассказы родственников (погибли шурин Иван, оставив жену с “кучей”

малых детей, и два племянника - летчик и танкист, ровесники Грини),

разговаривал с рыдающей соседкой, недавно получившей похоронку”...

В это трудное время отец, не жалея себя (“... встань пораньше да

шагни подальше...”), старался защитить маму от лишних забот: ради нее он

никогда не отказывался от любого “нужного дому” дела.. Стал более

требовательно (порою - жестко) относиться к сыновьям: каждый был

обязан постоянно выполнять работу, нужную и полезную семье. “Нечего

лентяйничать...”, - повторял отец.. Так, Костя уже в 7 - 8- летнем возрасте

не только присматривал за племянницей, но и “дежурил” в очереди за

хлебом, ходил за водой и пр...Я все лето жил и работал на бахче.

Старшему сыну доверялись более серьезные дела: он привозил с

“бухарской стороны” дрова, работал на сенокосе, иногда (во время болезни

отца ) ездил с начальником мастерской в ближние поселки и др..

Осенью и зимой братья работали не меньше, чем в летние дни. Всегда

во дворе и в доме находились новые, обязательно “срочные” дела... Их

было так много, что “никогда не переделать”, как говорила мама......

185

9

Соседки и родственницы завидовали маме.. . Наш дом казался им

вполне благополучным.. Порою приходилось слышать: “...Живешь ты,

Катюша, спокойно.. Не надо тебе тревожиться о муже и детях...” ”

В действительности, все было совсем не просто и не легко...Наша

семья, как и тысячи других, была наполнена печалью о тех, кто был

рядом, и о тех, кто находился неизвестно где.. Но мама всегда была

спокойной и приветливой перед “чужими”...Свои страхи и боли она

держала в себе, открываясь лишь иногда - и только перед родными.. Но

чаще - в молитвах перед иконами

Отец добросовестно выполнял свои обязанности в мастерской. Но не

знал, какова его должность: он, как раньше военкомате, работал

снабженцем и кладовщиком, грузчиком и возчиком, конюхом и

дворником... Получал и привозил мастерам (солдатам) хлеб с комбината

(пекарни), продукты и материалы с военной базы, старые солдатские

шинели и гимнастерки - с вокзала, дрова - с берегов Урала, сено -с

“бухарской стороны” для лошади и коровы и пр. Каждый месяц отец

отправлялся в “степной рейс” - в Подстепное или Круглоозерный, в

Теплый или Каменку. Или в далекий колхоз - совхоз, который никогда не

называл. На вопросы детей отвечал коротко: “Ездил... Куда?...Куда?.. На

кудыкину гору журавлей щупать. Приехал же...Об чем еще разговор?..”

Впрочем, и без “признательных” слов отца можно было догадаться,

что цель таких поездок не имеет отношения к работе мастерской. В

поселках и аулах он “добывал” муку, зерно и мясо в обмен на старые

солдатские вещи (рубахи, сапоги, шапки и пр.), которые “свободно” (без

документов) “отпускал” ему начальник. Последний через два - три месяца

“службы” стал полностью доверять своему “экспедитору”. Знал, что все

“купленное” он обязательно привезет в мастерскую, не возьмет для себя ни

кусочка хлеба, ни пригоршни муки, ни грамма мяса...

Поездки отца в степь не всегда оказывались удачными. Переговоры

могли закончиться “поражением” обеих сторон: и отец, и бригадиры

колхозов - совхозов (знакомые старики - казаки и аксакалы) побаивались

власти и суровых законов того времени: любого человека могли осудить за

десяток картофелин или сотню - другую зерен, припрятанных во время

работы, чтобы накормить голодных детей.:

Отец, конечно, понимал, что нарушает “нонешний порядок”, меняя

казенные вещи на продукты, что становится - в глазах закона - серьезным

преступником ( “хищение социалистической собственности”), но был

вынужден выполнять приказ своего начальника.. Иначе никак нельзя.

Руководитель мастерской по - своему заботился о здоровье и

186

“дополнительном питании” подчиненных: их суточные

“продовольственные нормы” были явно недостаточны, чтобы сытно

накормить немолодых мужчин, среди которых находились и больные, и

только что “отпущенные” из госпиталей раненые бойцы... Они нуждались

в хорошем, “усиленном питании”: полуголодные работники вряд ли могли

быстро выполнять ремонт вещей, поступавших в мастерскую..

Руководство военного округа (в Куйбышеве) относилось к просьбам -

жалобам своего подчиненного спокойно, если не сказать: равнодушно.

“Высокое” начальство заботило лишь “точное и своевременное

выполнение плана”, и его ответы на мольбу начальника ничего не меняли

в жизни руководимого им небольшого предприятия: “ Решайте вопросы на

месте... Вы лучше знаете местную обстановку..” .

И начальник мастерской вынужден был “решать”: продавал или менял

казенное имущество, хитрил, уговаривал местных “больших товарищей” и

пр.

***

Весной сорок третьего года отец, желая несколько разнообразить

“рацион питания” рабочих, предложил организовать небольшую

рыболовецкую артель (из 5-7 человек)... В нашем сарае “с давних времен”

хранились сети: отец брал их с собой, когда отправлялся на сенокос...

Начальник получил разрешение областных властей заниматься

рыболовным промыслом, но не на Урале и Челкаре, а на небольших озерах

и речках, недалеко от города, на “бухарской стороне”.(Песчаное,

Буренино, Анката, Барбастау и др.). Будущие рыбаки где - то сумели найти

небольшую лодку. Отец отдал им несколько сетей, отвез артель на

ближайшее озеро и возвратился в мастерскую. Раз в неделю он

отправлялся за добычей. И оставался в артели на 1- 2 дня. Косил и сушил

траву, ставил и поднимал вместе с рыбаками сети, собирал ежевику и терн,

вечером рассказывал “сослуживцам” о рыболовстве на Урале (конечно, до

17-го года), показывал “удобные” места на ближайших озерах.. По

возвращении в город отец передавал начальнику рыбу (ее было немного).

Изредка добыча попадала на обеденный стол рабочих...

Рыбаки занимались промыслом до наступления осенних холодов. Но

они, как выяснилось, плохо слушали советы отца, неохотно “возились” с

сетями и слишком медленно переходили от одного озера к другому.

Наверное, рабочие мастерской просто не были азартными рыбаками,

способными рисковать на незнакомых степных водоемах... И

рассматривали “рыбацкие” дни как время спокойного отдыха и веселого

развлечения. В общем, “эксперимент с рыбалкой” оказался малоудачным и

не имел продолжения...

187

10

Как человек служивый, как рядовой “трудовой армии” отец получал

скромное “пищевое довольствие”, но только - на себя. Члены семьи с их

карточками были “прикреплены”, как уже говорилось, к валяльной

фабрике.. По ним мы покупали. (“получали”), как правило, только хлеб,

изредка - граммы сахара, масла и пр. Нас, особенно младшего брата,

постоянно мучило желание “ что - нибудь поесть”. Наверное, не только

чувство настоящего голода, но и детская привычка. “обязательно

пожевать”. Мама, стараясь быть спокойной, обычно говорила в ответ на

детские просьбы - жалобы: ”...Вот сядете за стол, - тогда поедите и

перестанете просить...”

Следует сказать, что наша семья держалась по - настоящему уверенно

лишь в первый год войны: тогда родители успели подготовить “зимние

запасы”(тыквы, картошка, капуста и пр.)..Дальше - как у всех. Впрочем,

несколько лучше: ведь отец - дома, хозяйство - лошадь, корова и куры,

каждое лето - бахча... И постоянно растущие налоги, никогда не

радовавшие отца. Сделать нашу жизнь по - настоящему обеспеченной он

не мог.. Хотя и пытался, привлекая к “нужному делу” дочь и старшего

сына...

...Отец имел привычку иногда “заходить”(как он говорил) на базар.

Здесь можно было купить или обменять все необходимое. Инвалиды и

раненые фронтовики, старики и молодые, знакомые и “чужие”, - все они

занимались своим, может, не всегда честным делом... Сейчас сказали бы:

бизнесом, но тогда еще не знали этого “мудреного” слова. На базаре

действовали свои правила. Торговцы иногда шумели, однако все же

предпочитали “работать” тихо, спокойно, опасаясь привлекать внимания

милиции. ”Разменным” рублем здесь часто становилась бутылка самогона.

Она помогала найти и получить “кирпич” хлеба, несколько кусков сахара и

даже продуктовую карточку... .

Отцу нравился этот деловой мир. В нем он чувствовал дух настоящей,

активной жизни, в которой он не находил своего места .. Старый казак не

ругал, но и не хвалил “хозяев местных лавок”. Он не был простодушным,

наивным в делах “купли - продажи”. Однако в отце отсутствовал тот

“торгово - обменный” азарт, без которого было невозможно заниматься

“базарным делом”. Лишь иногда он принимал участие в “специальных

операциях” подобного рода... Отцу, как уже говорилось, приходилось

бывать в дальних поселках и аулах. Перед поездкой он просил маму

купить у знакомой ворожеи несколько бутылки самогона. В его руках

188

оказывалась как раз та “валюта”, на которую в знакомых местах можно

было “купить” несколько килограммов пшеницы или мяса.

Но не всегда подобная “операция” проходила успешно и приносила

желаемый результат.. С годами жизнь вдалеке от города также

становилась более трудной и менее понятной, чем прежде Она учила

людей ( хорошо?.. плохо?..) быть более экономными и расчетливыми..

11

“Правила работы”, некогда объявленные отцу начальником

мастерской Петром Федоровичем (однако, требовал, чтобы к нему

обращались по - военному: “товарищ майор...”), проверялись им довольно

часто: “трудовой армеец” - извозчик интересовал его как аккуратный

исполнитель “деловых” распоряжений (не всегда честных), как один из

членов “армейского” коллектива, чьи обязанности давно и четко

определены. И, наверное, поэтому “товарищ майор” никогда не спрашивал

отца, как он “добывает” сено и фураж для Сивого, когда занимается

ремонтом телеги, саней, сбруи и пр. Такие “несущественные”, “мелкие”

вопросы начальника не интересовали. Но все же иногда он вынужден был

реагировать на них. Дело в том, что каждое лето отец обращался к своему

начальнику с одной и той же просьбой: “освободить” его на неделю от

“трудармейской службы”. Желание отца не имело отношения к

“официальному отпуску”, о котором он,. как и все работавшие во время

войны люди, совсем забыл.. Отца в разгар лета уже беспокоила будущая

зима, подготовку к которой привык начинать задолго до ее прихода...

Начальник, выслушав своего “лошадника” неохотно, но все же

соглашался с его просьбой.. За несколько дней до отъезда в луга отец

встречался со знакомым стариком Тимофеем, умевшим “вершить” стога и

скирды, и приглашал его “вспомнить прошлое” и поработать: “Не

беспокойся. Не обижу..“ Без опытного помощника нельзя было

справиться с “сенокосными тонкостями”...

В пригородном совхозе отец договаривался с бригадиром и получал в

свое распоряжение (на 5 - 7 дней) лошадь: работа на косилке требовала

“двойной тяги”...

Проверив дома свою “технику” ( косилка, грабли), собрав все

необходимое для работы и жизни в лугах (ручная коса, точило, лопата,

ведра, полог, постель, сети и пр.), получив от мамы хлеб, пшено, сало и

картошку, отец отправлялся на “бухарскую сторону”, где заранее нашел и

подготовил хороший участок.. Его “сопровождал” Володя... Старший сын

не понимал “красот рабочей жизни” в лугах и поэтому старался отказаться

189

от участия в “очередной экспедиции” за Урал, ссылаясь на свои более

“важные” и “срочные” дела (ремонт класса, заготовка дров для школы,

дежурство в госпитале, поездка в колхоз, занятия в военном кружке и

др.).Они, действительно, постоянно требовали и времени, и сил.. Особенно

занятия в военном кружке.. Володя любил и серьезно изучал оружие, умел

хорошо стрелять из винтовки и пистолета, хитро маскироваться, быстро

находить “противника”.. Он сознательно готовил себя к будущей службе в

армии... И зачем ему сенокос и луга?.. Но с отцом разве поспоришь? Он

жестко сказал, как припечатал: “Молоко со сметаной любишь?.. Иль

бибику с салом хочешь есть? Так что не болтай языком. Поедешь без

разговора...На граблях будешь сидеть... Скошенную траву в валки

собирать....”

Работали, как принято на сенокосе, весь день, - с раннего утра до

позднего вечера... Отец никого не жалел - ни себя, ни сына, ни лошадей:

“...Сена надо много...Чтоб зимой скот не голодал и мы жили спокойно. Да

и родственницам надо помочь...”

В середине недели приехал знающий тонкости “сенокосного дела”

Тимофей... Вдвоем с отцом прочно “поставили” и аккуратно “повершили”

стог и скирд. Володя торопливо подвозил к ним траву, недавно собранную

граблями...

Отец не обманывал и не обижал людей, с которыми договаривался об

услугах и работе. Перед возвращением домой он встретился с бригадиром

совхоза, угостил его самогоном, жене подарил немного “кускового”

сахара, купленного на базаре, возвратил лошадь, привез во двор два воза

свежего сена. Позже, уже дома, за обеденным столом, спокойно и

уважительно расплатился и со стариком - умельцем... .

12

Отцу, как уже говорилось, никогда не нравилось платить налоги...

Впрочем, кто когда - либо любил и любит их?:.

Во время войны, как известно, размеры налогов значительно

увеличились.....: Платили за многое.. Не только деньгами, но и “натурой”.

Для отца особенно тяжелым и непонятным казался т. н. “поземельный”

налог. Природный казак, воспитанный на войсковых традициях, он не мог

смириться с тем, что обязан платить за землю, на которой родился, живет и

работает...

В марте - апреле каждого года отец отправлялся в ГорЗУ, где

“оформлял” бахчевой участок, несколько преуменьшая его размеры:

“...Ведь ни один инспектор не поедет проверять землю рядом с

190

Новеньким...” Позже находил и обрабатывал (без регистрации)

“дополнительную” землю (специально “под картошку”) в каком - нибудь

глухом месте, в 5 - 10 километрах от города . .

Весной 44- го года отец случайно нашел (действительно случайно)

недалеко от Меловых горок небольшой распаханный “квадрат”. Наверное,

строители учебного аэродрома (за Чаганом), не закончив работ, отказались

от своих планов... На “ничейной” пашне отец выращивал арбузы и

тыквы... Налоговым инспекторам, конечно, не сообщил о своей “находке”.

Летом дважды ездил туда , чтобы проверить, не разорил ли кто его

посевы...Сорняки в полынной степи в первый год после распашки почти не

росли, и прополку “чаганского” участка его владелец не проводил. В

середине августа отец вместе с сыном поехал на горки, собрал и привез

домой около сотни крупных арбузов и крепких тыкв.

Неожиданно к нам во двор зашел опытный налоговый инспектор -

контролер. Он внимательно осмотрел арбузы, тыквы, мешки с картошкой,

“на глазок” определил, с какой площади можно было получить нынешний,

действительно большой урожай, сравнил свои выводы с цифрами

налоговой квитанции - и сразу же выписал новую, на которой виднелись

другие суммы, с которыми отцу не хотелось соглашаться. Но спорить с

чиновниками он не любил ( “только зря время и силы потратишь.”) и

поэтому не стал возражать против “свежей” бумаги: знал, что спор может

обернуться более строгой проверкой.. И тогда о всех “неофициальных”

участках узнают власти... Намного спокойнее будет, если отнесешь

деньги в кассу. И обязательно в срок: опоздание с оплатой налога грозило

бахчевнику дополнительным штрафом....

13

Благополучие многих уральцев в прошлом, “держалось” как на

бахче, так и на корове и рабочей лошади.. Тружеников - волов ( быков -

для уральцев только так) казаки, особенно городские, в своем хозяйстве

старались не держать.

“ Такой скот - для мужиков, иногородних да ленивых хуторских...” По

мнению многих настоящих казаков, рабочий бык в хозяйстве-

свидетельство не столько бедности семьи, сколько неумения ее главы

заниматься “серьезным делом”...

В распоряжении “природного” уральца (до революции) обязательно

находилось несколько лошадей:. строевой конь - для службы в полку,

“рабочие” лошади - для постоянного дела (извоз, сенокос, бахча и др.).

После революции положение в большинстве хозяйств резко ухудшилось..

191

Теперь у казака, занимающегося извозом, имелась лишь одна, “рабочая”

лошадь. У нас в хозяйстве - Сивый Для отца он давно стал основной

опорой нелегкого труда в артели “Гуж” и живым символом обеспеченной

семейной жизни в годы войны..Лошадь была не только добрым и сильным

помощником, но и постоянным “воспитателем” хозяина : Сивый укреплял

в нем такие черты характера, как настойчивость, уверенность в себе ,

заботливость и терпение. Лошадь крепко привязалась к своему отцу -

”коллеге” по дальним и ближним поездкам и повседневной работе.

Прекрасно понимала сказанное отцом и чувствовала меняющуюся

интонацию его голоса. Сивый хорошо разбирался в “географии” города,

знал многие (особенно центральные) его улицы и кварталы... И без без

“понукания” ( т. е указания, приказа) привозил загулявшего хозяина ( в

прошлом иногда случалось такое) к “родным” воротам, негромким

ржанием сообщая: ”...Мы - дома... Хозяйка, пропускай нас во двор...”

Отец постоянно заботился о своем любимце. Ночью обязательно

выходил во двор и проверял: спокоен ли Сивый, не нужно ли прибавить

ему сена; утром наблюдал за тем, как съедает специально

приготовленный корм (овес, отруби, мелко нарубленное сено и пр.), как

пьет из ведра воду (в мороз - подогретую). Отец постоянно чистил

серовато - белый круп лошади металлической щеткой - скребницей...

Перед тем как выехать из дома, обязательно осматривал холку и копыта

лошади, проверял хомут и дугу, оглобли и колеса телеги.. И только после

проверки всего “снаряжения” и лошади отправлялся на работу..

На западной окраине города в мирные годы, стояла небольшая

кузница Кому она принадлежала? .. Какой - то артели?.. Или старому

кузнецу?... Эти вопросы не задавались, и ответов на них никто не искал..

Главное - в другом: кузница сохранилась, и в ней постоянно работал

старый, известный всему городу опытный мастер ( кажется, Кузин)...Он

постоянно подковывал Сивого...В начале лета, по просьбе отца, проверял

шины и втулки колес. Ремонт упряжи отец никому не доверял. Сам умело

“чинил” (как он говорил) узду и вожжи: он не забыл своей первой

профессии.. В его старом армейском сундуке (времен мировой войны)

бережно хранилось все необходимое для срочного “дела”...

...Вместе с хозяином Сивый попал в “трудовую” армию.. Он, как

всегда, был готов выполнять любую работу в любое время - и жарким

летом, и студеной зимой.. Но к концу войны наш “бессменный работник”

заметно сдал, хотя отец по - прежнему заботился о нем. Было видно, что

Сивый стареет: передвигается не так резво и уверенно, как прежде, с

заметным усилием тянет “в гору” даже легко нагруженную подводу, не

всегда отзывается на знакомые голоса мальчишек... Опытный лошадник,

отец понимал, что постоянная - с утра до вечера, без настоящего отдыха -

192

работа серьезно “подкосила” здоровье и силу семейного любимца... Да и

возраст “уже сказал свое слово...”

Но никто не мог предположить того, что произошло с нашим Сивым

во время одной из поездок в район...Холодной зимой, в феврале сорок

четвертого года, отец сильно простудился и около недели находился дома:

высокую температуру не удавалось быстро “сбить”. Но начальнику

мастерской как раз в эти дни захотелось (“приспичило”, - сказал отец)

съездить в один из ближних поселков (Подстепное? Круглоозерное?

Новенький?), встретиться и поговорить с “нужным товарищем”.

Потребовал быстро, не мешкая, подготовить лошадь к “путешествию”.

Отец, не любивший отдавать Сивого (даже на несколько часов) в чужие

руки, попросил Володю запрячь его в сани и показать пришедшему

рабочему, как надо управлять лошадью. Я и Костя потрепали жесткую

гриву нашего встревоженного любимца и проводили его до соседней

улицы.. Как оказалось, мы видели его в последний раз...

Начальник мастерской через несколько дней возвратился в город на

незнакомой лошади. По его словам, Сивого “задрали волки”: оставленный

“без присмотра” на улице, напуганный воем голодных зверей, он оборвал

повод, удерживавший его около дома, и бросился в степь...

Отец не мог поверить тому, что рассказал “товарищ майор”: наш

“кормилец” - умная лошадь, привыкшая к различным “приключениям” в

лугах и степи. Испугаться волков он не мог. Отец пытался найти иное,

более понятное ему объяснение гибели (?) своего любимца, но не находил,

а “строить догадки” не хотел.. Молча переживал потерю своего

“постоянного спутника”...Уходил на задний двор, что - то пытался там

делать.. И, наверное, думал о том, как будет дальше работать и жить.....

. Новая лошадь (ее прозвали Карий), небольшая, слабая, капризная,

терялась на городских улицах. Ее пугали громкие голоса прохожих, крики

уличных мальчишек, свистки милиционеров. Шарахалась в сторону от

дороги при виде машин.... Отец старался привыкнуть к Карему, но так и не

увидел в нем замену, равную Сивому.. Опытный извозчик, он не мог

теперь, как прежде, спокойно ездить и перевозить груз на новой лошади:

”Душа не принимает этого худого маштака...Не подходит он мне...” Через

полгода выяснилось, что Карий болен и работать в полную силу не может:

иногда ложился на землю и с трудом поднимался..

Отец лечил лошадь настойками, добавлял в сено и воду какие -то

таблетки, приглашал знакомого старика - коновала. Тот, осмотрев Карего,

вынес жесткий приговор: ”...Все... Кончается... Ни стоять, ни ходить скоро

совсем не будет...” Словам опытного, знающего лошадей лекаря не

хотелось верить.. Отец не мог представить себе будущую жизнь без

постоянного “помощника”: “Пусть плохая, слабая лошаденка, но и с ней

все - таки можно еще работать.. Без нее никак нельзя...”

193

Лечение Карего продолжалось долго: отец по - прежнему поил его

“полезными” смесями, кормил “особыми” отрубями и т.д. Но все его

заботы, к сожалению, не дали нужного результата... Карий оказался

последней н а ш е й лошадью Позже у отца появится новая рабочая

лошадь...Но она всегда будет для него “казенной”, хотя он и будет

постоянно заботиться о ней....

14

.

....Младший брат отца Василий и его жена Зоя, давно уехавшие в

Ленинград, в родной город никогда не приезжали. Изредка присылали

отцу (лишь ему!...) небольшие письма. Александр, по поручению старших,

регулярно (в 20-е годы) отправлял в далекий город скромные доли

семейного наследства. Летом 40 -го года самолюбивые уральцы (отец и его

брат) серьезно рассорились.. С началом войны связь между ними

полностью прервалась. О судьбе Василия и его семьи можно было лишь

догадываться...Радио каждый день сообщало как о трагедии, так и о

стойкости и бесстрашии защитников “колыбели революции”.

Осенью 42-го года в Уральске неожиданно появилась активная

комсомолка.20-х годов.. Вместе с двумя дочерьми... Старому члену партии

(с согласия райкома), моей тетке Зое удалось - с большим трудом, с

риском для жизни - покинуть голодный и холодный Ленинград. Ее и

девочек, как и тысячи женщин и детей, переправили на “большую землю”

по “дороге жизни” через Ладожское озеро. До родного города добирались

несколько месяцев, с долгими остановками на больших станциях. Милиция

не раз задерживала и проверяла тетю в поездах и на вокзалах, но она

сохранила “основные” документы (среди них - паспорт, партийный билет),

что помогало ей быстрее, чем другим, преодолевать преграды мучительно

трудного и опасного “путешествия”. Исстрадавшуюся племянницу и ее

измученных детей в Уральске приняла старая родная тетя, жившая в

небольшом доме на Саратовской улице..

Зоя Георгиевна (об этом она расскажет позже) привезла на родину

известие о гибели своего мужа: он, как тысячи ленинградцев, летом 41-го

несколько недель работал на строительстве Лужского оборонительного

рубежа, затем вступил в народное ополчение. Оно состояло, в основном, из

необученных, не знавших войны добровольцев. Ценой своих жизней эти

мужественные люди смогли остановить фашистские армии и защитить

“вторую столицу” страны..

Про невестку, оказавшуюся в родном городе, отец узнал случайно,

через две - три недели после ее приезда. Видимо, она не спешила

встречаться с местными родственниками мужа. Сначала решила вновь

194

познакомиться с полузабытым и ставшим для нее чужим Уральском,

сходить в горком , “встать” на партийный учет (обязательно!.. и быстро!..),

поговорить о работе - и только тогда побывать у моих родителей ( только

у них!..). Зое хотелось увидеть добрую, приветливую Катюшу, к которой

когда - то комсомольская “пропагандистка” относилась с душевной

теплотой и девичьим любопытством: хотела разобраться в характере и

жизни казачки - старшей невестки ...

Мама обрадовалась приходу бывшей комсомолки, хотя и не сразу

“признала” ее.. В отличие от своих родственниц, когда - то ругавших

“безбожную девицу”, она никогда не сказала ни одного плохого слова о

ней: “...Пусть каждый живет своим умом, - так, как хочет, как ему

нравится. Зачем лезть в чужую душу?.. ”

Встреча оказалась печальной. Глядя на прихрамывающую, невеселую

родственницу, мама не удержалась от слез сострадания. Впервые она

видела близкого человека, испытавшего и пережившего горе и страхи

нынешней войны. Невольно “всплыли” воспоминания о прежней, давней,

когда в городе гремели выстрелы и толпы незнакомых вооруженных

людей ходили по улицам и домам, пугая женщин и детей. То старое время,

казалось, навсегда забыто.. Но мама ошибалась. Прошлое невольно

поднялось в ее памяти... Вместе с сердечной болью и горькими слезами..

Заплакала и Зоя, видимо, вспомнив погибшего мужа, муки и страхи

блокады и страдания во время длительного “странствия” по городам

страны. Лишь успокоившись, женщины сели за стол выпить чашку чая и

поговорить о том, что волновало и беспокоило душу каждой...

Беседу, однако, пришлось быстро прервать: пришел отец. Он отнесся

к встрече с “партейной” невесткой подчеркнуто спокойно, “по -

деловому”: подробно расспрашивал ее о жизни до войны, работе и гибели

брата; интересовался, как уехала из Ленинграда и на “какой работе

устроилась” здесь.. Зоя отвечала деверю сдержанно, как будто опасалась

сказать что - то лишнее... Больше говорила о том, что было известно отцу

из старых писем брата, о военном времени - коротко и неохотно : “...Вася

еще студентом вступил в партию.. Работал на фабрике...Инженером..

Пользовался авторитетом как хороший специалист... Я - в профсоюзе.

Хорошо, дружно жили.. Перед войной получили квартиру...Дети

радовались... В войну - страшно... Немецкие самолеты над городом,

бомбежки, взрывы, пожары, холод, голод.. Решила уехать...Многие тогда

отправляли детей. С девчонками уже нельзя было оставаться...”

О своей жизни в Уральске невестка говорила совсем мало .Можно

было лишь понять, что ничего радостного и нужного для себя на родине

она пока не нашла: ” Ходила в горком партии...Посоветовали поработать в

женсовете.. Жить пока тяжело, отвыкла я и от Уральска и от его людей...

Ведь столько лет прошло!.. Знакомых совсем не осталось...”

195

Молчала одну - две минуты, как бы решая: следует ли продолжать

разговор . И все же не удержалась. Робко, преодолевая самолюбивый и

волевой характер, спросила (или попросила?): “Нет ли у тебя, Ванюша,

лишней картошки?. Может, дашь немножко взаймы... Детей надо бы

подкормить. В дороге совсем ослабли. Пока у меня ничего нет. Все деньги

в дороге проели. Потом, когда устроюсь полностью, огляжусь, - отдам...”

Отец сразу же, не задумываясь: ”Ну, что ты так?.. Вроде бы не

чужие... Завтра привезу мешка полтора - два...Да с пяток тыкв захвачу... И

не надо мне от тебя ничего... Детей покорми...” Обрадованная мама

добавила : ”Если какая забота или нужда, - заходи... Поможем всегда...”

Приходила ленинградская невестка в наш дом не часто. Наверное, в

помощи старшего деверя больше не нуждалась...Тетя привыкла быть

главой семьи и самостоятельно решать все житейские вопросы...С

родственниками, кроме моих родителей, не встречалась...Да и они совсем

не интересовались делами “приезжей”..

Пребывание тети Зои в Уральске закончилось небывалым семейным (

точнее : фамильным) скандалом. Перед отъездом домой она обратилась в

городской суд с заявлением - иском, в котором писала, что ее покойный

муж, один из законных наследников родительского имущества (дом,

строения, скот, косилка, грабли и пр.), в середине 20-х годов должен был

получить, но не получил “свою долю”, так как тогда не жил на родине.

Младшая невестка просила местный суд быстро “рассмотреть

волновавший ее вопрос”, так как должна быстро возвратиться в

Ленинград, чтобы принять участие в его восстановлении.. .

Обиженные Зоей старшие родственницы подняли шум на весь город

(мама не принимала участия в их громких “беседах” ). Они говорили, что

еще в 20 - е годы братья каждый месяц отправляли Василию небольшие

“наследственные” деньги, что переводы оформлял Александр. Но сейчас

он сказать ничего не может, а квитанции (“квитки”) не сохранились...Суд

решил, что Зое Георгиевне Долматовой (вместо погибшего мужа) должна

отойти часть давнего семейного “богатства”. Местные невестки не

согласились с решением городского суда и написали жалобу в областной..

Отец отказался подписывать “кляузную бумагу”, не желая участвовать в

“грязном” деле. “ Не хватало еще с покойным братом судиться, - говорил

отец. -.... А что Зоя?.. Бог ей судья...Отдам ей свои деньги как

родительские... И все.. Больше никаких разговоров о них...”

Отец неохотно расставался с заработанными деньгами (других у него

не было): . он хорошо знал, как нелегко они достаются. И все же спорить с

решением суда не стал. Лишь крепко обругал невестку. И десять лет не

хотел слышать ее имени...

Правда, в пятидесятые годы, когда я учился в ленинградском

университете, отец попросил меня найти младшую невестку. Но я, занятый

196

аспирантскими делами, не смог выполнить его желание, объяснив: “

..Надо искать в свободное время, которого у меня нет и не будет.

Руководитель требует постоянно и серьезно работать над диссертацией, а

он человек - строгий...” Лишь через 20 лет, в начале семидесятых

Владимир, оказавшись в Ленинграде, встретился с тетей и ее дочерьми.

Дома передал отцу и маме привет и слова благодарности за помощь во

время войны.. Позже и мне приходилось несколько раз видеться и

разговаривать с уральской землячкой и ее старшей дочерью в их квартире

на Петроградской стороне. Отец, может быть, после наших, интересных

ему рассказов простил невестку и примирился с ней...

15

Военное время наложило жесткий отпечаток на взгляды и поведение

не только взрослых, но и детей. Особенно на подростков и юношей,

работавших на новых заводах или учившихся в старших классах. Они

более внимательно, чем их матери и деды, вслушивались в очередную

сводку “Совинформбюро” и в легко узнаваемый голос популярного тогда

диктора Юрия Левитана...

... В те месяцы, когда немцы пытались захватить Сталинград и выйти

на Кавказ, жизнь в городе заметно осложнилась, стала беспокойной,

болезненно нервной, по городу поползли слухи, - один страшнее другого (

про шпионов в Уральске, воздушный десант у Фурманова и пр.),

поскольку никто не знал и не решался предполагать, где наши войска

остановят фашистов.. Все, бесспорно, были уверены, что немцев за Волгу

не пропустят, но постоянно задавали друг другу один и тот же вопрос:

“...Когда же их погонят назад и начнется освобождение нашей земли?..”

Но никто не знал ответ на этот главный тогда вопрос... И

неопределенность ситуации беспокоила ( и пугала) людей...Разговоры и

слухи, как и положено им, разносились еще долго - в ожидании

радостных и точных новостей...

... У детей в это время возникали свои дела и заботы, не имеющие

прямого отношения к войне, но, тем не менее, связанные с ней... В трудных

условиях тех лет по - прежнему действовало традиционное правило нашей

страны: “... Дети должны учиться, ходить в школу...”

Младший брат, спокойный и добродушный Костя осенью 42-го года

отправился в первый класс. Но в начале сентября еще никто не знал, где

этот класс будет находиться...Близкую к нашему дому шестую школу (как

я говорил) “закрыли на неопределенный срок”, но в первом - втором

классах занятия все же проводились. Правда, нерегулярно, в разных

197

зданиях, и брат иногда не знал, что предстоит делать завтра: учиться ( но

где и когда?) или оставаться дома...

Я, получив очередную похвальную грамоту, закончил учебу в

начальной (18-й) школе и распростился с ней...Давно хотелось

возвратиться в знакомую шестую, откуда меня когда - то со скандалом

выгнали...Возвратиться, чтобы серьезно учиться и доказать, что могу быть

не самым плохим учеником в классе. Однако выполнить свое желание

тогда мне не удалось: занятия в пятом классе, как и в ряде других, были

отменены...

Мои товарищи радовались: теперь можно будет часто встречаться,

играть в футбол и хоккей, кататься на коньках и лыжах, помогать

родителям... .И не думать об уроках и тетрадях... Я же хотел лишь читать -

днем и ночью .Отец ругал меня: “ Без толку тратишь

керосин...”(электрическая лампочка во время войны светила так тускло,

что читать было трудно). Он часто выражал свое недовольство моим

“бездельным” поведением: “Чем ты занимаешься?.. Целый день сидишь с

книжкой в руках или болтаешься на улице.. В доме дела что ли мало?..”

Кажется, отец опасался, что я займусь не тем, “чем следует”. Однажды он

увидел, что я, вместе с двоюродным братом Юркой, курю (откровенно

признаюсь: впервые). Не терпевший в доме “табашников”, сам никогда не

куривший отец быстро доказал мне вред такой привычки. После его

“урока” несколько дней болели покрасневшие уши, как бы подтверждая

простую истину: “... курить - здоровью вредить...”

В конце того “свободного” года мама попросила отца найти для Кости

и меня т. н. “учебную точку”. Их создавали городские учителя,

обеспокоенные тем, что дети, “бегающие по улицам”, забудут школу,

отстанут от своих классов... Младшему брату - первокласснику повезло:

небольшую начальную “школу” удалось найти недалеко от дома..

Мое “учебное заведение” отец отыскал на северной окраине города,

недалеко от вокзала. Ранним зимним утром, в неприятной, пугающей

темноте я шел по пустынной центральной улице мимо Облисполкома и

“золотой” церкви со сломанным крестом на одном из куполов,

преодолевая шквальные порывы студеного ветра.. ”Точка” мне сразу не

понравилась: тесная, темная низкая комната, два небольших стола и две

скамейки. И это - школа, в которой я должен учиться!? Да и ребята - все

незнакомые, из “чужого” района.. Нет, сюда я не стану ходить - через весь

город... Именно так и произошло... Мои уроки в небольшой комнате

продолжалась одну неделю. Родители быстро поняли, что зимнее

“путешествие” на Батуринскую улицу сейчас, в холодное зимнее время,

опасно: я уже успел серьезно обморозить щеки и уши и стал постоянно

кашлять...

198

И отец решил искать для меня другую “точку”, поближе к дому.. Он

нашел ее на Торговой улице, сразу же за бульваром ( мне надо пройти

пять кварталов). Удалось быстро договориться с хозяйкой “квартиры -

школы” (“завучем”?) Юлией Алексеевной, оказавшейся старой знакомой

отца (кого он только не знал в городе?). По ее просьбе, отец оказал

“точке” материальную помощь в виде небольшого воза известного

местного топлива..

Новая “школа” немногим отличалась от первой : в маленькой ( но

светлой) комнате - три стола - парты и классная доска (взяты в соседней

школе), длинные лавки (принесены из Пушкинского садика)... В дальнем

углу комнаты - беспорядочная куча пальто и шапок.. Иногда (во время

урока) в класс заходила большая черная собака. Может быть, она хотела

послушать ответы учеников? Или спокойной, добродушной собаке

нравились серьезные рассказы учителей?..

...Итак, я - ученик пятого класс. Но только со второй половины

учебного года.. Впрочем, тогда было трудно сказать, когда он, наш

учебный год, начинался...

В новой “школе” я нашел старых и новых товарищей и друзей (Ким,

Рэм, Борис , Валька и др.), с которыми буду учиться до окончания

средней школы...

Наши учителя - наши воспитатели в тех лет заслуживают самого

глубокого уважения и сердечной благодарности : ведь в трудных условиях

военного времени они добросовестно, не жалуясь на “сложные

обстоятельства” (уроки проводились в разных “точках”, и учителя

“путешествовали” по городу, не обращая внимания ни на погоду, ни на

расстояния ), честно выполняли свой профессиональный и гражданский

долг..

И школьники тоже не жаловались на трудности жизни и учебы, хотя

всегда можно было найти повод для невеселых слов: не хватало учебников

(откуда их могли привезти?), письменные работы и упражнения

выполнялись на старой бумаге, обоях или газетных листах. Но было

радостно и весело: ученики оставались мальчишками и девчонками,

способными постоянно придумывать, искать и находить что - то новое.

Например, в темном подвале, расположенном под нашей “точкой”,

хранились старые вещи и книги... В разоренном садике интерес вызывали

остатки сцены и декораций....

Я и мои товарищи учились на Торговой улице до весны 43-го,.когда

школьные здания, занятые под госпитали, стали возвращаться ученикам..

Наш класс перевели в первую школу. Но ее небольшое старое здание с

узкими коридорами не могло принять шумных ребят и спокойных

девочек, пришедших из разных районов города - от Куреней до

центральной площади...

199

Осенью учителя и ученики получили в свое распоряжение шестую

школу. Я и младший брат отправились в пятый и первый классы. Директор

Яков Михайлович, нарушив старые правила “районирования учебных

заведений”, согласился принять нас в “свою” школу.. Впрочем, в военные

годы жесткие требования такого рода часто не соблюдались...

....Через год шестая стала мужской, а первая - женской школой...

Через два - три года они превратились в школы - соперницы... Каждая

старалась доказать, что ее ученики подготовлены значительно лучше, чем

“другие” школьники, особенно выпускники...

16

Более уверенно, чем младшие братья, в военные годы чувствовал себя

Володя,хотя в 42-м году на несколько месяцев в его восьмом были

прекращены занятия . Но осенью власти проявили “заботу” об учениках

старших классов трех школ, “отдав” им старое здание на юго - востоке

города.. Уроки проходили нерегулярно, в непривычных для подростков

условиях: сокращенные уроки, три смены, (вечерняя - при тусклом свете

“коптилок”), зимой - холодно (школа не отапливалась), ученики - в пальто,

учителя - в теплых кофтах и платках. Знания своих “подопечных” учителя

проверяли, как обычно, строго, хотя понимали, что школьников волнуют

не столько выполнение заданий по истории, географии или алгебре,

сколько разнообразные “посторонние”, “живые” дела. .

Уроки нередко отменялись. Обычно возникали “более важные и

необходимые”, чем учеба, дела, которые могли выполнить только

подростки из старших классов и девушки - студентки института: зимой -

“активно боролись” с громадными снежными сугробами на улицах города

или на взлетной полосе аэродрома; летом - участвовали в “кампании по

заготовке кормов” для колхозно - совхозных буренок; осенью -

“поднимали” урожай зерновых, собирая вместе с учениками начальных

классов упавшие на землю пшеничные колоски; под руководством

учителей уезжали на север области, где грузили бревна и перевозили

дрова для детских домов и военных госпиталей; постоянно - занимались

сбором металлолома, ходили по квартирам и домам - в поисках теплых

вещей для фронтовиков и раненых; дежурили в госпиталях; выступали с

концертами перед бойцами; охраняли школьный военный кабинет ....

Старший брат чувствовал себя в новой (не только в школьной)

обстановке энергичным и самостоятельным: ему нравились и “массовые

мероприятия”,в школе и веселые кампании сверстников на улице

(Моисеевы, Бабичевы, Извозчиковы и др.), когда можно было “себя

показать и других посмотреть”.. Володю тогда интересовало практически

200

все, с чем он сталкивался в городе. Но учеба его заботила, кажется,

значительно меньше, чем другие дела... Учебники, уроки, решение задач и

заучивание правил - все это “не совсем его”. По мнению учителей,

старший брат был “нормальным” средним учеником, никогда не

придававшим серьезного значения отметкам в дневнике.. Он казался себе

уже довольно взрослым человеком. Но для отца оставался просто старшим

сыном, который был обязан помогать родителям и сестре. Вынужденный

подчиняться его “приказам”, Володя ездил с отцом на сенокос и бахчу,

кормил - поил корову, поддерживал порядок в базах, т. е. выполнял

“настоящую” работу, нужную дому...

В те годы одним из основных учебных предметов в старших классах

стало военное дело. Уделялось постоянное внимание “военно -

допризывной подготовке” учеников 8 - 10 классов ( таковы требования ЦК

партии и ГКО).. Пулемет, винтовка, пистолет, военные игры, лагерные

сборы (на берегах Чагана и Деркула) с их строгой дисциплиной,

преодолением полосы препятствий ( “в открытую” или “по - пластунски”)

и изучением армейских наставлений и уставов - все это “говорящие”

приметы школьной жизни тех трагических лет..

Старший брат охотно признавал армейские порядки: ведь их

“основные задачи” были точно определены, исполнители - известны.

Левша, брат всегда успешно дрался обеими руками, - теперь одинаково

точно и быстро стрелял из пистолета и винтовки...Пожалуй, городское

стрельбище знал лучше, чем свой класс....

Физически сильный, широкоплечий, среднего роста, Володя

неоднократно успешно выступал на соревнованиях старшеклассников

города (стрельба, бег, лыжи, борьба.).. Наверное, он сознательно готовил

себя к службе в армии. ...

Летом 44-го года брат окончил среднюю школу. Ему только что

исполнилось 17 лет.. У родителей возник вопрос, что же делать дальше?.

Отец хотел видеть в сыне (уже Владимире)своего помощника: нашел ему

“хорошую” работу в одной из мастерских. Мама возражала: она не могла

забыть, как решение отца сказалось на судьбе старшего сына. Да и сам

бывший ученик не торопился начинать свою “трудовую деятельность”.

Он хотел бы жить так же свободно и весело, как в школьные годы, еще не

понимая, что беззаботное время осталось в прошлом

Одноклассницы брата решили продолжать учебу в педагогическом

институте. И настойчиво уговаривали его остаться вместе с ними.. Но

профессия учителя Владимира тогда не привлекала. Школа, классы,

уроки, дети, домашние задания, тетради - все это было ему не по душе...

Неожиданно для родителей, не предупреждая их, сын поступил в

Полтавский

сельскохозяйственный

институт.

Он

принял

свое

“самостоятельное” решение явно торопливо и непродуманно. Выбор

201

будущей профессии оказался неудачным: брат не любил работы на земле

(о чем не раз говорила мама), не знал деревни, никогда не стремился быть

агрономом или ветеринаром...

Студенческая жизнь Владимира закончилась стремительно быстро:

осенью институт покинул приютивший его Уральск и возвратился на

родину. Брат, как и другие местные ребята, отказался ехать в незнакомую,

разоренную войной Полтаву...

И еще раз, не поговорив с родителями, распорядился своей судьбой:

не дожидаясь призыва в армию, решил добровольно “исполнить свой долг

перед Родиной”.. Понятно, что и отец, и мама были потрясены его

желанием служить: они не могла придти в себя от “похоронки” и

страшились потерять еще одного сына, но изменить что - либо было уже

невозможно...Документы

-

в

военкомате,

и

там

принято

“соответствующее” решение...

Поздней осенью Владимира с группой уральских ребят отправили в

сторону Чкалова... Через два месяца он сообщил, что учится на военных

курсах (в поселке Тоцком, недалеко от Бузулука). В своих письмах сын

никогда не жаловался на трудности армейской службы...

После окончания курсов (весной 45-го) большинство выпускников

отправили на запад, в военные части, но до фронта ребята не доехали:

война закончилась...

Младший сержант Фокин с земляками расстался: его оставили в

Тоцком инструктором по стрельбе. Но служил брат там недолго: курсы

летом прекратили свою работу... И инструктора должны были перевести в

другое, пока еще неизвестное место, о котором брату думалось

совершенно спокойно....

.

17

Начало 45-го для нашей семьи оказалось более трудным, чем другие

военные годы. Не только морально, но и физически . Да и материально не

легче.. Отец, оставшись без лошади, растерялся, не зная, как теперь

работать и жить. В такое трудное для него положение он попадал лишь в

20-е годы... Но тогда отец был молодым, энергичным и довольно быстро и

легко нашел простое, но нужное решение (сначала - рыболовецкая артель,

затем - традиционный извоз). Жизнь без лошади (Карий скончался через

несколько месяцев после своего появления в нашем дворе ) была для него

непривычной и безрадостной..

...Приближалась весна, обещавшая быть яркой, светлой.. Но отец

воспринимал ее невесело, даже болезненно. Причина его печального

202

состояния объяснялась еще и тем, что “товарищ майор” сообщил ему

неожиданную новость: мастерская через две - три недели должна

возвратиться в Куйбышев. За рабочими - земляками и оборудованием

мастерской оттуда “пригонят” автобус и машины... В услугах бывшего

извозчика - завхоза “предприятие” больше не нуждалось. Действительно,

зачем нужен отец в чужом городе, где для работы и жизни всегда найдется

другой транспорт, а не лошадь, которой уже нет?. Некоторых мастеров

(уральских “трудармейцев”) начальник “передал” в местные артели. Отца,

вопреки его желанию, отправил в военкомат.

Там он был обязан продолжить “службу”. Но вопрос о

“продовольственном довольствии” для рядового “трудовой армии” (что

волновало отца) новым начальством не был решен: приказ о “переводе

“отца не подписывался, и потому свой армейский паек он получал от

случая к случаю, хотя работал постоянно. Как и раньше, занимался

знакомым делом: трудился как дворник и сторож, как курьер и экспедитор,

как грузчик и плотник. Добросовестно и честно выполнял свою работу, не

испытывая, однако, удовлетворения, так как “настоящего”, “серьезного”

занятия для себя без лошади не видел и не находил..

И еще: не хотелось подчиняться своему “прямому” начальнику -

молодому капитану Лутченко, которого хорошо знал: офицер жил рядом,

в соседнем доме...

Все мысли и желания старого казака были связаны с семьей,

хозяйством и будущей, нужной дому работой - после войны.. И, конечно,

с лошадью. Отец часто вспоминал Сивого и по - прежнему не верил в его

странную, загадочную смерть. Был твердо убежден в том, что мог бы

защитить своего любимца в ту страшную морозную ночь: “. И как теперь

жить?.. Без лошади ничего для дома не сделаешь...И старой артели “Гуж”

уже не будет. Все возчики пропали.. Одних убили на войне... А других не

найти... Да и захочет ли кто теперь трястись в подводах по нашим

дорогам?.. “

Отец каждый вечер возвращался домой недовольным и хмурым.

Разговаривая с мамой о прошедшем дне, сохранял спокойствие... Но

только с мамой... Мне и Косте доставалось “по первое число”. Мы, по его

словам, “весь день только бездельничали” (“... балберничали”), “бегали

попусту по улицам” , “портили” обувь и одежду, не убрали мусор со

двора, не накормили вовремя корову, не принесли воды и пр.

Разгоряченный своими словами, отец начинал упрекать и маму в том, что

она “плохо следит” за нами. Уставшей после смены дочери выговаривал:

“Почему беспорядок в избе? Забыла, что надо везде убирать?.. Талдычишь

вам все время одно и то же, а толку никакого..”

Пожалуй, лишь с внучкой дед был по - прежнему ласков: брал ее на

руки, целовал щеки, нежно гладил по голове, расспрашивал, как она

203

провела день, какие новые “стишки” выучила...Четырехлетняя малышка

всегда действовала на нашего отца успокаивающе...

С приходом весны “казенная” жизнь отца закончилась. Пряча улыбку

в свои темные усы, он сказал, что его почему -то раньше других

“отпустили из трудовой армии”. Теперь он чувствовал себя “вольным

казаком”. Появились новые (вернее, старые) заботы: отец искал участок

“под бахчу”, встречался с “полещиком”, делился с ним мыслями о

сенокосе и дровах. Но поиски и встречи еще не были “серьезным” делом, а

оставались пока лишь “пустым” разговором... Знакомая, привычная с

давних времен работа еще не начиналась.. И неизвестно, когда и как будет

выполняться.. К новой своей жизни ( без лошади) отец не привык.. Да и не

хотел он ее, этой новой, неизвестной жизни, когда ничего самостоятельно

не сделаешь....

18

Весна 45 -го года казалась мне особенно красочной и

жизнерадостной.. В отличие от прошлого года, когда ее приход

сопровождался страхами и бедами горожан...Тогда широко и бурно

разлились Урал (до Подстепного) и Чаган с Деркулом (до Меловых

горок).. Потоки мутной воды заполнили Ханскую и Переволочную рощи и

Казенный сад, хлынули в южную и западную окраины, разрушили десятки

старых домов и хозяйственных построек, проникли в центр города - по

бывшей “оборонительной” линии казачьей крепости..

.Власти, спасая Уральск от подступившей беды, приказали срочно

возводить земляные дамбы... В их строительстве принимал участие все

жители. В школах на неделю вновь прекратились занятия: ученики

старших классов ушли на “трудовой фронт”.

Я несколько дней работал (вместе с одноклассниками) на берегу

капризного Чагана, помогая защитить от беспокойной, высокой воды

старую кузницу и каменный дом в начале Форштадтской улицы...

Возведенные в ту весну высокие дамбы долгие годы будут напоминать

горожанам об угрозах, которые несут любимые, но и своевольные реки...

Несмотря на “водные” угрозы, солнцу и весне радовались не только

мальчишки, но и взрослые уральцы, но с постоянным тревожно -

горестным ожиданием печального... Как и раньше, в низких избах и

тесных квартирах чувствовался сжимающий душу страх, бились в

рыданиях жены и матери, получившие ненавистную “похоронку”..

И все же...Сомнения и вопросы - “загадки” первых военных лет

остались в прошлом. Все восторженно приветствовали победы Красной

204

армии: ”Мы их разбили...Гитлеру и немцам - конец...” По радио почти

каждый день звучал ликующий голос Юрия Левитана, передающего

очередной приказ Верховного Главнокомандующего, гремели залпы

артиллерийских орудий: это Москва салютовала в честь очередной победы

наших войск.

В первые майские дни прозвучало давно ожидаемое сообщение:“...

наши войска полностью овладели столицей фашисткой Германии -

городом Берлином...”. Эту новость горожане рассматривали как главное

доказательство приближающегося окончания войны... С нетерпением

ждали тот счастливый день, когда прозвучит самое главное слово -

“...Победа...” ...

..Ученики шестой школы знали, что и они внесли свой ( пусть

небольшой) вклад в дело победы: они приняли активное участие в

кампании по сбору средств в “фонд обороны” и получили телеграмму

Сталина с выражением благодарности и “ пожеланиями... здоровья,

успехов в учебе и общественной жизни...”

Сразу по возвращении в “свое” здание в школе по приказу директора

Якова Михайловича был организован военный кабинет. Его постоянно,

днем и ночью, охраняли ученики.. Один из них обычно “сидел на

телефоне” в “главном” кабинете школы: вдруг кто -то из местного

начальства позвонит... Я дежурил там в первые майские дни...И был

свободен в то незабываемое утро 9-го мая: по просьбе мамы “отгонял”(так

говорили в Уральске) нашу Буренку в табун за Чаган. По дороге к реке

думал о приближающихся экзаменах (в седьмом классе они стали

выпускными). Но главное в моих мыслях - окончание войны.. Вернее -

радостные слухи о нашей победе. Ночью по городу разнеслась новость:

якобы телеграфистка во время своего дежурства на станции случайно

услышала , что “немцы сдались, полностью капитулировали...” Этому

радостному известию хотелось верить.. Но все же надо было ждать

официальное сообщение ... Я неторопливо проходил мимо своей школы. И

вдруг в окне второго этажа появился Ремка, в ту ночь дежуривший в

военном кабинете. Всегда сдержанный мой приятель призывно махал

руками и кричал так громко, что слышала вся улица: “...Война кончилась...

Немцы сдались.. Только что по радио сообщили... .Ура - ура!..”

. ....

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

205

Б У Д Н И И П Р А З Д Н И К И М И Р Н О Г О В Р Е М Е Н И ...

206

9 мая 45-го года сохранилось в моей памяти так же крепко, навсегда,

как 22 июня 41-го.. Как начало и завершение страшного, трагического

времени в истории страны, в жизни каждого советского человека..

Прошедший днем над Уральском небольшой тихий дождь наполнил

воздух прохладной свежестью. Дышалось как -то особенно легко и

радостно. Город, наверное, никогда не был и не будет таким единым,

ликующим и красочным, как в те незабываемые день и вечер... По

центральной улице прошли десятки тысяч ликующих горожан... Над

колоннами - флаги, лозунги и портреты вождя, в руках ребят - горящие

факелы.. Основную часть молодежной колонны составляли ученики

старших классов, во главе - директора их школ. Мальчишки шестой были

настроены особенно шумно и весело, они радостно кричали, весело пели

известные песни, пытались танцевать.. Вокруг - счастливые люди,

обнимавшие и поздравлявшие друг друга... В тот великий день незнакомых

людей на улицах Уральска не было: всех объединило общее чувство

радости, восторга, гордости - за народ - победителя, за великую страну..

Кажется, в этот день все забыли (или не хотели вспоминать) те

горькие жертвы и страшные трудности, которые потребовала от них

война.. Уральцы повторяли одно - единственное, самое дорогое для всех

слово “ПОБЕДА...”

На центральной площади - трибуна. На ней - местные партийные

руководители. Ораторы сменяли друг друга, но их “стандартные”,

“газетные” речи никто не слушал... Горожане знали, что они говорили

“правильно”, “как положено”: об “организаторе наших побед - ленинской

партии”, о “великом и мудром вожде”, под руководством которого....” Все

давно известно, и ничего нового в словах местных руководителей не

было... С большей радостью уральцы слушали Москву: вечером по радио

прогремели артиллерийские залпы.. Столица салютовала, прославляя

народ - победителя...

До поздней ночи на площади звучала музыка.. Исполнялись

популярные в то время песни, девушки и юноши радостно танцевали и

весело смеялись, рядом с ними и пожилые люди чувствовали себя

молодыми... Я и Костя с некоторым изумлением смотрели на

возбужденных, улыбающихся людей, забывших свои необходимые

дела..

....Дома рыдала мама, вспоминая Гриню... В тот счастливый для всех

день она не могла не думать о старшем сыне...И, кажется, тогда

окончательно поверила, что он не вернется домой. Но смириться с его

гибелью мама не хотела: ”...За что?.. Такой молодой... Ведь еще совсем не

жил...Почему?.” Но никто не мог ответить ей на эти вопросы.. Мама знала,

что не услышит ни одного нужного ей слова.. Но так мечталось поверить в

светлое, радостное, так необходимое сердцу и душе...

207

1

... В разгар лета из Уральска группами стали уезжать эвакуированные.

Лишь немногие решили остаться в приютившем их городе. Видимо, этим

людям некуда или не к кому было возвращаться. Или они уже привыкли к

вольным степным просторам, к быстрому Уралу и небольшим речкам и

озерам на “бухарской” стороне?.. Остались в городе и промышленные

предприятия (как, например, заводы 231-й и им. Р. Землячки),

возвращение которых на старые места власти посчитали сложным и

дорогим делом..

Покидали город армейские части и военные училища. Вместе с ними

уезжали и молодые уралки, нашедшие свое личное счастье во время

войны. Так, моя двоюродная сестра, вышедшая замуж за офицера -

преподавателя училища связи, отправилась в Ленинград..

На улицах города теплой осенью появились первые солдаты -

фронтовики и “трудармейцы”. В основном, раненные бойцы и люди

старшего возраста . Среди них - братья отца (т. е. мои дяди), работавшие в

Магнитогорске, и наши соседи Василий и Харитон, счастливо прошедшие

войну. Несколько позднее в Уральске можно было встретить и более

молодых участников войны. На неделю заглянул в Уральск живший

недалеко от нас сверстник старшего сына летчик Виктор. К родителям “на

несколько минут забежал” старый приятель Грини - моряк Борис. Глядя на

него, мама вновь вспомнила сына и опять не сдержала слезы... ...Ночью

раздавались радостные крики и пьяные возгласы: родственники и друзья

отмечали возвращение фронтовиков. Около Кзыл - Тана, не обращая

внимания на ночную прохладу и ветер, постоянно толпились группы ребят

и девушек. Иногда вспыхивали шумные скандалы и быстрые драки:

молодые люди “возвращались” в полузабытое прошлое...Молодые

фронтовики выражали свое недовольство “прохладной” встречей на

родине. И пытались “восстановить справедливость” в бесконечных спорах

и коротких “стычках” со сверстниками, которые “отсиживались” в тылу и

“прикрывались” работой на военных заводах” - в то время, как они

“проливали кровь на фронте”. В ответ на обвинения рабочие справедливо

говорили о сложностях и трудностях жизни в городе, о строгих

требованиях к их “продукции”, холоде в цеху и пр.

Через пять - десять минут споры между молодыми людьми

прекращались. На разбитые носы и сломанные пальцы никто уже не

обращал внимания: ”...все это - ерунда и мелочь по сравнению с тем, что

все пережили в военные годы...” Конечно, парни и девушки были правы,

208

но никто из них еще не знал, какие новые, нелегкие проблемы поставит

перед ними мирная жизнь..

“Стражи порядка”, дежурившие рядом с кино - театром , не

вмешивались в жаркие разговоры - конфликты. Наверное, опасались, что

во время драки “нечаянный” удар достанется не только спорщикам, но и

им....

2

Жизнь после войны, бесспорно, должна была измениться.

Чувствовалось приближение нового. Но вряд ли кто- то решился сказать,

каким оно может быть. Уральцы, как и все советские люди, надеялись, что

их будущее станет обязательно светлым и счастливым.. ..

Время действовало на них успокаивающе. Уставшие от войны люди

верили, что “больше ее никогда не будет”, трагические испытания

недавних лет не повторятся и наступит - наконец - то !..- нормальная,

мирная жизнь. Но тысячи матерей и жен в городе и области не могли

жить спокойно: они еще не встретили своих сынов и мужей: “...Где они?..

Почему их не отпускают домой?.. Ведь уже мир...” В военкомате, куда

женщины не раз заходили, их привычно успокаивали: ”... Не приехал

сегодня?. Значит, прикатит завтра... Не бывает так, чтобы человек прошел

всю войну, а потом с ним что - то случилось...” Однако дежурный офицер

серьезно ошибался: почтальоны еще долго будут приносить “похоронки”

в уральские дома...

....Известие о войне с японцами с особой тревогой встретила сестра...

Она, как многие уралки, после 9-го мая старалась убедить себя в том ,что

все ее страхи остались в прошлом, что Ваня скоро обязательно возвратится

домой, - живым и здоровым: ведь он служит далеко от войны. В тех краях

ничего страшного не происходило...И вдруг прозвучало неожиданное,

бьющее острой болью в сердце и душу известие...

Шура узнала о войне на Дальнем Востоке неожиданно, случайно. Я

возвращался на бахчу...Вместе со мной после дневной смены отправилась

(по просьбе отца) . сестра. Она должна была осмотреть весь участок, кое -

что собрать и утром следующего дня возвратиться домой... Мы подходили

к Широкой лощине, когда нас догнал подросток на велосипеде.

Остановился рядом... Наверное, хотел поговорить со случайно

встреченными “путешественниками” Неожиданно спросил: ”Слышали?..

Новая война началась...” Шура возмутилась услышанным: “ Брось

болтать... Какая- такая война?.. Она давно кончилась...С кем теперь - то

воевать?..” Мальчишка почему - то радостно ответил: ”Как с кем ? С

японцами... На Дальнем Востоке..” Сестра не знала, как понимать слова

209

юного “спортсмена”: ”Что это?.. Злая выдумка?.. Или страшная правда?..”

Чтобы проверить сказанное мальчишкой и успокоить себя, решила не

оставаться на бахче. В середине ночи, удивив отца и испугав маму,

возвратилась домой. Быстро включила радио, прослушала известия - и

сразу сникла, притихла и не стала отвечать на вопросы родителей...

В дом возвратилось давящее душу беспокойство, болезненное,

молчаливое ожидание.. Но отец не позволил дочери жить лишь

печальными мыслями о муже...Надо было по - прежнему работать,

заботиться о маленькой дочке и “хлебе насущном”. Впрочем, и сам наш

родитель, привыкший всегда работать “вдвоем” (вместе с Сивым),

чувствовал себя не совсем уверенно, когда нужно было делать что - то

трудное: “Теперь как без рук, ничего толком не сделаешь...”

Ему пришлось заниматься тем, к чему “не приучен с ранних пор”:

договариваться с незнакомыми водителями грузовых машин и с возчиками

из Новенького или Подстепного, чтобы привезти домой сено, картошку и

бревна и платить им за “добровольные услуги”.. Конечно, и раньше отцу

не раз приходилось спорить и договариваться с “полещиками, колхозными

бригадирами и товарищами по артели. Но тогда он чувствовал себя более

уверенно, был самостоятельным хозяином, рядом с которым всегда

находился его помощник - Сивый.. Теперь же все - иначе...Но в свои

рабочие “сложности” и договорные “заботы” отец никого из домашних не

посвящал.... Потеряв любимый “живой транспорт”, он по - прежнему

делал все необходимое семье без жалоб на “тяжелую” жизнь: весной -

распахал небольшой участок под бахчу, летом - в лугах накосил траву для

коровы. Все нужное для спокойной жизни семьи в холодные зимние

месяцы подготовил. Но она, светлая и радостная, пока почему - то не

спешила в наш дом...

3 .

Война на Дальнем Востоке, как известно, длилась недолго. Радио

говорило и газеты писали о ней значительно меньше, чем об

Отечественной. Многим эта война на восточном краю страны казалась

странной и непонятной: “Зачем нам Япония?.. Ведь там наши люди опять

гибнут...”

С радостным облегчением люди встретили известие о капитуляции

“самураев” и победе над “малоизвестным соседом”. Но общую радость в

стране, наш дом встречал с явной тревогой...Ведь никто не знал, где

служат Владимир и Ваня. По - прежнему в страхе жила сестра: от мужа

почти полгода не было известий. Она часто задавала себе одни и те же

210

вопросы, не находя на них ответов: “Что с Ваней? Где он?.. Когда

вернется?..” Мама теперь молилась о “здравии” двух сынов и зятя...

Наступившая зима принесла нашей семье некоторое успокоение и

неожиданную радость. Поздним вечером раздался стук в калитку.

Подошел отец, привычно спрашивая: “Кто там ?..” Голос отвечавшего

прозвучал незнакомо. Отец повторил вопрос. И услышал громкий ответ: “

Это я... Папа, открывай...Сына что ли не узнал ?.. “

Отец , действительно, не сразу “признал” хриплый голос Владимира...

Мама, увидев сына, сначала не поверила своим глазам. Лишь через

несколько секунд рванулась к нему, обняла - и заплакала. На этот раз - от

счастья видеть Владимира в родном доме, - живым, здоровым Она нежно

гладила его потемневшее, огрубевшее на холоде лицо. Брат нежно обнял

сестру и, улыбаясь, сказал младшим: ”Здоровы.?.. Привет.. Я - теперь для

вас - сержант Владимир Фокин... Так и обращайтесь ко мне. Понятно?..”

Сразу же последовал наш ответ:” Конечно, здоровы...Что с нами

сделается?.. Наш привет тебе, сержант Владимир... Так и будем теперь

говорить..”.

Сын познакомил родителей со своим спутником - сослуживцем,

невысоким белокурым парнем, молчаливым, внимательно наблюдавшим

за тем, как радостно встречают родители своего сына. Может, думал о

своем скором возвращении домой и встрече с родными?.. Отец, выслушав

все вопросы и ответы, решительно потребовал: “Нечего лясы точить

ночью... Давайте садиться за стол...Тогда и поговорим....”

Шура быстро ”собрала стол”, мама поставила перед солдатами

тарелки с супом : “ Надо обязательно горячего поесть...” Отец принес

кусок соленого свиного сала ( маме : “...получше нарежь...”), огурцы и

помидоры, отправил меня на “подлавку” (чердак) за арбузом, откуда -то

появилась бутылка водки..

Отец налил небольшие стопки :” Что ж ?!..Выпьем за возвращение

нашего сына в родной дом...” Ответ Владимира прозвучал несколько

неожиданно для всех: “.. Я еще не вернулся...Нашу команду перевели сюда

служить. В военной школе набора курсантов временно не будет, и

начальство отправило нас, младших командиров, в разные места. Я с

группой ребят попал в Уральск .. В комендатуру на вокзале.. Наблюдать за

порядком...” Мама, послушав слова сына, загрустила. Она, видимо,

надеялась что он будет жить в родном доме, вместе со всеми...

Шура за столом выглядела печальной: после радостных минут встречи

с братом она как -то незаметно “отошла” от общего разговора. Наверное,

думала о своем: “...Война закончилась...Но когда же вернется мой

Ваня?..”

4

211

Старший брат - человек энергичный и беспокойный, страстный

любитель неизвестного и своеобразного. И армия для него стала - на

короткое время - интересным приключением, от которого он уже стал

уставать. Школьные романтические желания (иллюзии) и чувства

незаметно исчезли. Служба заметно ожесточила его характер. Сделала

более жестким и несколько циничным. К своим армейским обязанностям

Владимир относился теперь спокойно, а иногда - равнодушно. Как

говорится, “от службы не отказывался, но на службу не напрашивался...”

Иногда два -три дня жил дома, получив от начальства “кратковременный”

отпуск.. “Отдыхая” от службы, Владимир помогал отцу по хозяйству,

читал газеты и книги (хотя и не был большим любителем чтения), слушал

радио. Делами занимался только в дневные часы. Наступал вечер, - и брат

быстро “преображался”: снимал “домашнюю” одежду, в которой работал,

надевал прежние, привычные пиджак и брюки, на ноги - мягкие хромовые

сапоги, голенища которых - по моде того времени- превращал в

“гармошку”, - и отправлялся на танцы в дом Карева... Там - не только

танцы, которые некогда любил Владимир, но и старые знакомые, девушки

- студентки...

Им брат охотно рассказывал о своей службе, спорах и конфликтах на

вокзале, девушки - делились с ним веселыми и грустными мыслями об

институтских занятиях, впечатлениями от педагогической практики и

воспитательной работы в школе... Если в танцевальном зале возникала

шумная, скандальная обстановка, сержант обращался за помощью к

патрульным, заходившим сюда: ведь и им нужно было “побывать в тепле”

и посмотреть на танцующие пары...

Мама не любила “ночные развлечения” сына, справедливо опасаясь,

что его веселье обязательно закончится плохо: на его силу, которой иногда

хвастался Владимир, обязательно найдется другая, более серьезная, с

которой он не сможет справиться... Именно так и произошло.. .

В неудачный для брата вечер, по дороге “на танцы”, он встретился на

соседней улице с группой незнакомых парней... И вынужден был сразу же

возвратиться домой - с разбитым носом, “хорошими” синяками под левым

глазом и на правой скуле и кровью на подбородке. На вопрос мамы сын

неохотно ответил: “Не видел, с кем столкнулся... Наверное, ждали...

Несколько человек... Здесь рядом, за углом ..”

Отец спокойно заметил: “ Ну, что ж...Получил свое, не задирайся.. А

то - герой... Никого не боюсь..” Владимир быстро умылся холодной водой.

Сестра, смазав йодом ссадины и синяки на лице брата, насмешливо

сказала: ”Что ж...Не ахти какая новость... Так бывало всегда...Но за одного

битого двух небитых дают. Теперь ты ученый...” Но брат не принял

212

иронии Шуры: ”Я давно знаю здешние правила... Просто мне напомнили:

не забывай!.. Что ж, придется познакомиться с этими ребятами...”

Владимир не прощал обид, он всегда находил своих “врагов” и

“объяснялся” с ними так, как того требовали “законы улицы”. Через

несколько дней сумел отыскать незнакомых парней и поговорил с ними

“убедительно”, так что больше “неприятных историй” с братом не

случалось...

Накануне Нового года порядки в комендатуре и дежурство на вокзале

стали непривычно строгими и даже жесткими. И сержант В. Фокин не

появлялся в родном доме почти две недели. Он вместе со своими

товарищами и местными милиционерами постоянно дежурил на перроне..

Военные патрули каждый день встречали и провожали поезда, в

которых ехали домой демобилизованные солдаты. Радостные, нередко

пьяные и задиристые, они успели моментально забыть армейскую

дисциплину, почувствовали себя “свободными” гражданами и неохотно

подчинялись требованиям коменданта и просьбам милиционеров. Иногда

кричали знакомые, обидные слова о “тыловых крысах”, прятавшихся во

время войны. Солдаты комендантской роты старались не слышать

скандальных выражений и не задерживать “горячих” и “веселых”

фронтовиков.....

Кроме солдат - фронтовиков на вокзале каждый день появлялись

жившие в дальних поселках и аулах эвакуированные украинки и

белоруски. Их редко кто - либо провожал... Женщины (мужчин среди

уезжавших в родные места не было) чувствовали себя беспомощными в

той суматохе, которая возникала, когда на вокзале останавливался поезд.

Оставив детей рядом со небольшими коробками и мешками, женщины

торопливо, суетливо бегали - из здания вокзала на перрон и обратно.

Коротко разговаривали с солдатами и милиционерами Видимо, они

просили посадить их в вагон и отправить в родные края и не верили, что

им нельзя ехать в военном эшелоне .

Солдаты и милиционеры старались помочь людям, возвращающимся

домой : объясняли , какие документы необходимы при покупке билетов,

где можно отдохнуть с детьми, купить еду, когда придет нужный им поезд

и пр... Но, женщины не понимали их слов и не реагировали на разумные

советы: душой они уже находились в родных местах, далеко от

приютивших их города и поселков... Они просто хотели быть там, где их

могли ждать близкие и знакомые... И совсем не думали об испытаниях и

трудностях, с которыми столкнутся на своей разоренной фашистами

родине..

5

213

Шура всегда внимательно слушала рассказы Владимира о том, что

происходит на вокзале во время остановки военных эшелонов. Но,

грустная, задумчивая, она, кажется, жила в мире своих постоянных

тревожных мыслей и чувств... Оставалась невеселой даже тогда, когда брат

рассказывал что - то смешное и интересное о случившемся среди

пассажиров. Мама старалась успокоить дочь, говоря: “Ты же знаешь, как

плохо нынче работает почта...Да и военные уже перестали писать... Домой

надо собираться...” Шура слушала, но как будто не понимала маминых

слов. Лишь иногда спокойно - безразлично добавляла: ”Да, конечно, теперь

никто не пишет... Даже живые...” И тогда мама не выдерживала: ”...Типун

тебе на язык... Не смей так говорить... Беду на свою голову хочешь

накликать?.. “

...Заканчивался 45-й год...Наступил вечер 31- го декабря.. В некоторых

домах ярко светились окна: горожане в эту ночь не хотели ограничивать

себя в электричестве, несмотря на строгие требования - запреты властей...

На улицах временами слышался молодой, задорно - веселый смех. Звучали

знакомые песни.. Горожане старались забыть испытания, выпавшие на их

долю во время войны. Забыть прошлое, однако, было невозможно: во

многих семьях побывала смерть...В этот последний день уходящего года

особенно остро и болезненно воспринималось отсутствие (на всю жизнь!.)

любимых, родных, близких...

....В нашем доме недавно отмечалось “серьезное” событие - день

рождения общей любимицы: дочери - внучке - племяннице исполнилось

пять лет. Люся получила небольшие подарки, какие мог сделать каждый:

бабушка испекла именинный пирог, дедушка принес с базара несколько

сладких “тянучек”, мама сшила дочке новое платье (из своего старого),

дяди сделали новые и раскрасили старые игрушки. Именинница рассказала

несколько небольших стихотворений ( в доме сохранилась старая книжка

со стихами Барто, Маршака, Чуковского и др.)..

Дали туфельки слону,

Взял он туфельку одну

И сказал: - Нужны пошире,

И не две, а все четыре...

И другое: Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу...

Все равно его не брошу,

Потому что он хороший...

214

Слушатели похвалили малышку... Особенно восторженно мама и

бабушка, довольные тем, что Люся хорошо запомнила и рассказала

прочитанные ей стихи : “...Молодец...Умница... Как хорошо умеешь ...” ...

Новый год как веселый, беззаботный праздник родители не отмечали.

Впереди - Рождество Христово. Мама, как обычно, несколько дней

готовилась к его встрече: заранее “ привела в порядок” комнаты,

отказавшись от помощи дочери (:“.и так устаешь на фабрике,

...отдохни...”), отправила отца на базар “поискать нужный товар, но только

по деньгам...“

Свои дела мама закончила поздно, около полуночи...Буквально

накануне Нового года.. Отец успел полтора - два часа поспать...Затем

вышел во двор, проверил: все ли спокойно ли вокруг, добавил корове

сена...Шура, кажется, уснула вместе с дочкой.. Я и Костя не спали: хотели

в полночь выйти на улицу и увидеть что - нибудь веселое и красивое... Но

отец возражал против нашей прогулки: “Уже поздно. Ложитесь спать...

Нечего полуночничать...Все сейчас лягут...” Мы вынуждены были

подчиниться жесткому “приказу” отца... В доме наступила тишина... И

вдруг раздался громкий стук в ставню, послышался незнакомый голос:

“Откройте.!..” Отец раздраженно крикнул в окно:“ Кто там?.. Кого еще

черти ночью носят ? “ В ответ - голос Владимира: ”Не узнал что ли?..

Отворяй калитку.. Холодно...”

Отец вышел во двор... Послышались громкие радостные голоса, среди

которых - незнакомый. Наверное, кто -то из товарищей брата решил

встретить Новый год у нас, в тихом доме? ..

В кухню, вместе с отцом, вошли двое. Один - незнакомый, высокий, в

потертой солдатской шинели ..Мы, не успевшие заснуть, внимательно

посмотрели на него и сделали вывод (только для себя!.. ): “ Шинель не

новая, грязная...Видно, издалека пришел. Или давно носит... И мешок у

него совсем пустой... ”.

Отец громко, желая разбудить спящих, произнес: ”Поднимайтесь!

Хватит спать... Смотрите, кто приехал...” Из горницы вышла Шура, рядом

с ней стояла мама... Только малышка продолжала спать... Сестра

пристально вглядывалась в лицо солдата. И секунду спустя, охнув, бросила

к нему, обняла и заплакала навзрыд, еще не веря, что перед ней ее Ваня,

которого она так долго ждала... Больше четырех лет.. Расплакалась и мама,

как будто не радость, а горе постучалось в наш дом.. Взволнованный,

улыбающийся отец остановил “странных” женщин: “Радоваться надо, а вы

сразу в рев пустились...Успокойтесь. Лучше накормите служивого...Ведь

долго добирался до дома...”

Ваня снял с головы шапку и расстегнул шинель.. Под ней виднелась -

старая, мятая гимнастерка. Видно, спал в вагоне, не раздеваясь. Объяснил:

ехал долго, тысячи километров, несколько раз эшелон останавливали,

215

были три пересадки, пришлось ждать “попутные“ составы, на станциях не

спал, прощался с товарищами... Счастлив, что живым вернулся домой: “

Там остались многие ребята, молодые, лихие... Не судьба жить...”

Отец решил: “...Сейчас немного посидим...Перекусим чуть - чуть.. Все

устали...А днем отметим возвращение зятя.. Не так ли?..” За окном,

действительно, стояла глубокая ночь.

Мама принесла и поставила на стол хлеб, ватрушку и мясо, достала из

шкафа вилки, но никто не стал есть: все вдруг почувствовали давящую

усталость.. В горнице проснулась и заплакала Люся, напуганная громкими

голосами... Шура, как будто опасаясь потерять мужа, нехотя отправилась

успокаивать дочь.. Через минуту возвратилась, держа на руках девочку,

которая сразу потянулась к бабушке, не обращая внимания на

“незнакомого дядю”. Сестра, радостно улыбаясь, светясь счастьем, в

котором совсем недавно сомневалась, говорила мужу: “Смотри, какой

стала наша дочка....Большая...Так долго тебя не было...”

...Ночь пролетела незаметно быстро. Утром мама стала готовить

праздничный стол из тех продуктов, которые нашлись в шкафу и погребе.

Отец опять сходил на базар, принес кусок говядины и большого

судака...Мама недовольно заметила: “Надо бы купить икры.. Пожалел

денег?..” Отец оправдывался: “Не нашел...Торопился... Ты же знаешь, как

на базаре икру продают: из - под полы..”

Вышедшего на кухню зятя отец полусерьезно, полушутливо спросил:

“Ну, как воевал? Не страшно было? И что завоевал?..” Ване, наверное, не

хотелось вспоминать службу и потому коротко ответил: ”... Как все.. Не

лучше, но и не хуже других. Жив остался, и слава Богу. А что завоевал?

Да ничего. Чужого не брал... Был в Китае. И что брать у китайцев-то? Все

нищие, в темных домишках живут. По - ихнему - фанзы...А вспоминать?!.

Не хочется.. Лучше забыть...” ..

Радостная весть о возвращении Вани быстро разнеслась среди

родственников и знакомых... К вечеру в нашем доме собралось около двух

десятков гостей. Всем хотелось посмотреть на служивого, который не был

дома больше четырех лет и возвратился живым - здоровым..

Маминой сестре Шуре Ваня рассказал, что больше года он служил

вместе с Семеном на Дальнем Востоке, в знакомых местах. Не раз

просился на фронт, довольно просто объясняя свое желание: “Кормили

плохо...Чуть было не умер....

На фронте хоть сытым буду...” В конце 42-го года полк двинули на

запад, но Ваню оставили на старом месте: электрик - профессионал

понадобился местному штабу.. Семен, как и другие солдаты, отправился в

сторону Москвы.. Что с ним стало, - Ваня не знал...

В доме царили легко объяснимая радость .. Гости весело и шумно

говорили, не слушая друг друга. Мама внешне казалась довольной и

216

счастливой. Но думала и чувствовала и в этот день не совсем так, как

многие гости... Иначе, чем ее счастливая дочь...Мама не хотела лишать

праздничного настроения других и потому скрывала свои слезы и горе.

Она казалась внешне веселой и как хорошая, приветливая хозяйка

радостно принимала и угощала родственников и друзей...

6

Наш дом с его жильцами в первые послевоенные годы оказался в

трудном положении...Мирная жизнь оказалась не такой простой и легкой,

какой рисовалась в воображении мальчишек. Отец попал в непривычный

для него “переплет”. Оставшись без лошади, он не знал, каким делом

может спокойно и успешно заниматься и зарабатывать деньги для семьи.

Старую свою профессию шорника давно забыл. Да и вряд ли кому - либо в

нынешнее время она нужна?. Отец мог выполнять лишь несложную

работу, требующую физических усилий и сноровки. Организовал

небольшую артель. Вместе со старыми приятелями (их осталось немного)

привозил на машине и пилил бревна для кочегарки института, рубил

ледяные “гири” на Чагане - для “Маслопрома”, работал на сенной базе и

т. д.

Рядом с тестем трудился зять. Он решил пока не возвращаться на

фабрику: она показалась Ване “несерьезной”, плохо организованной - по

сравнению с теми, предприятиями, какие ему приходилось видеть на

Дальнем Востоке. Шура согласилась с мужем, полагая, что ему следует

“походить по городу”, “оглядеться вокруг”, спокойно подумать - и затем

уж решать, где ему хочется работать.. Но пока хороший специалист -

электрик, каким был Ваня, ничего не не находил “по душе”.....

Артель отца накануне жарких летних дней “разбежалась”: каждый ее

член решил заниматься только своим, нужным ему делом. И бывший

глава - организатор коллектива теперь самостоятельно, в полном

одиночестве работал в лугах (сенокос) и в степи (бахча)... Несколько раз он

обращался с просьбами к знакомому “полещику” и к бригадирам соседних

колхозов. Неделю “держал” чужую, “нанятую” им лошадь: нужно было

обязательно заготовить сено для коровы.. И с облегчением вздохнул, когда

увидел, что будущая зима уже не испугает его

Оставалось еще одно нелегкое, но привычное дело - бахча. Отец успел

вовремя выполнить все необходимые весенние работы на своем

небольшом участке . Как ему удалось вспахать землю и ухаживать за

арбузами, тыквами и картошкой - на этот вопрос он не отвечал.. Не

217

говорил и о том, каким может быть урожай на его бахче: боялся

“испытывать судьбу...”

Жизнь в первые послевоенные годы для большинства рядовых

уральцев оказалась не менее трудной, чем во время войны...Спокойной,

безопасной?! Бесспорно, да!. Но никак не легкой... 46- 47-й запомнились

многим как тяжелое, полуголодное время. Летом страшная засуха

уничтожила будущий урожай и степные травы... Продуктовую карточку не

всегда “отоваривали”. И она превратилась в мало что значащий и стоящий

клочок бумаги....Каждый день перед продуктовыми магазинами, как во

время войны, стояли “бесконечные” очереди в ожидании хлеба.. На базаре

- пусто... “Случайный” товар покупатели моментально “сметали” с

прилавка (“расхватывали”). Старая местная гадалки на центральной улице

(рядом с домом Карева) поздней осенью 46-го говорила о страшных

испытаниях: “.. Будет холодная и голодная зима...Скотина подохнет... А

лето - жаркое, сухое, без дождей... Степь сгорит... За грешные наши дела

- наказанье великое будет...”

Прохожие, слушая зловещее предсказание знающей жизнь

Максимовны, по -разному воспринимали ее слова: одни - посмеивались,

другие - печально хмурились. Но никто не возражал гадалке. И не

приглашал старого, известного в городе милиционера, который мог бы

остановить мрачные речи старухи..

Первые послевоенные годы - нелегкие не только для взрослых, но и

для детей. Костя и я не только учились, но, сменяя друг друга, постоянно

дежурили у хлебного магазина на Советской улице. Очередь никогда не

уменьшалась... Повторялось то, что было знакомо мне по недавним

временам: постоянные проверки, жалобы, злые крики, переходящие в

откровенную ругань, и пр. Бывшие фронтовики особенно резко выражали

свое недовольство положением в городе: они не стеснялись в “острых” (не

всегда литературных) выражениях по поводу чиновников, “сидевших во

время войны в своих теплых и светлых кабинетах”, а “теперь

издевающихся над простыми людьми..” На предприятиях партийные

руководители пытались что - то объяснять рабочим, но их словам не

верили Местные власти, недовольные шумными, скандальными

очередями и стихийными “митингами” у хлебных магазинов, опасаясь

открытого выражения массового протеста, вновь, как во время войны,

распорядились “разгонять” толпы людей, стоявших у магазинов...

Поведение “стражей порядка” было заранее известно...Ничего нового в их

действиях не было и не могло быть: ведь милиционеры привыкли лишь

старательно выполнять приказы.... А каковы они, эти приказы ?

“Защитники общественного порядка и дисциплины” вопросы такого рода

никогда не задавали - ни себе, ни начальству...

218

Сначала они уговаривали уставших от бессонницы и ожидания

женщин и подростков (они составляли основную часть “очередников”)

“разойтись по домам”, затем - раздавались грозные слова -

предупреждения о какой - то загадочной “решетке”, далее следовало

“задержание нарушителей порядка” и черная машина, хорошо известная в

городе...

...На час - полтора очередь как будто исчезала. На улице наступала

тишина. Но ни один “владелец хлебной карточки” не уходил домой: все

прятались в укромных местах. Вели разговоры о последних сплетнях и

слухах, - об отмене продовольственных карточек и денежной реформе(

произойдет в конце 46 -го - начале 47 -го): “.Как тогда будем жить? Лучше

или хуже?..” Но кто мог тогда верно ответить на вопросы, особенно

сильно волновавшие людей?

Косте и мне приходилось прятаться недалеко от магазина под грязным

арычным мостом: нельзя было на долгое время оставлять без внимания

очередь и свое место в ней. Я болезненно воспринимал все

происходившее: смеялся над “стражами порядка”, жалел женщин и детей,

стоявших в очереди, испытывал чувство стыда, находясь под мостом,

будто делал что - то отвратительное и глупое. . Самолюбивый юноша,

потомок свободных уральских казаков, я вынужден был бегать и

скрываться от милиции: “Неужели все это происходит в моем родном

городе?..” Известные горьковские слова “Человек - это звучит гордо” для

меня и моих товарищей - школьников имели по-настоящему прямой и

высокий смысл.. Но какие чувства может испытывать человек, загнанный

в арык или прячущийся в углу, под забором?...

7

Летом 46-го года я закончил восьмой класс. Попал в него благодаря

старшему (погибшему) брату, хотя Гриня вряд ли мог предполагать, что

его “поддержка” будет необходима мне в год окончания войны...

Накануне экзаменов в седьмом классе кто -то распустил в классе слух,

что не всех учеников “возьмут” в восьмой, что на экзаменах необходимо

получить “хорошие оценки” (теперь - “пятерки” и “четверки”) по

“основным учебным предметам” (русский язык, математика, история и

пр.). Для меня подготовка к экзаменам была делом сравнительно легким:

несколько раз внимательно просмотрел учебники, решил с десяток новых

задач по математике и написал ряд сложных предложений... Непривычное

испытание выдержал, можно сказать, блестяще.

219

Как ни странно, но самым трудным для меня оказался экзамен по

такому новому “учебному предмету”, как Конституция СССР (был такой в

мое время), но и его удалось вполне успешно преодолеть...

Никаких преград (думалось мне , мешающих учиться в восьмом

классе, не может возникнуть.. О своем желании я сказал родителям. Мама

сразу поддержала меня: “Конечно, надо учиться дальше..” Отец, как

обычно, думал иначе. Он говорил (справедливо говорил), что без лошади

жить и работать стало намного труднее, чем прежде, что ему нужен

помощник и дома, и на бахче, и в лугах, что следует “держать хозяйство в

порядке”, иначе мы разоримся и пропадем: “ Конечно, хорошо бы иметь

лошадь, но денег, чтобы ее купить, нет и не будет. Можно занять у братьев

и приятелей, но не хочется: ведь придется отдавать долг...”

Но мама вновь напомнила, что случилось со старшим сыном. И отец

вынужден был сказать:” Что ж, пусть учится...” Но скоро выяснилось, что

одного моего желания и согласия родителей мало: за учебу в старших

классах ( восьмой относился к их числу) нужно было платить. Родители

сразу же забеспокоились. Особенно отец: “Опять деньги...А где их

взять?..” Все, однако, разрешилось благополучно и быстро... Мама,

случайно встретив директора школа (он жил в соседнем квартале),

спросила его: “..Сколько надо платить, чтобы мой сын учился в восьмом

классе?..” Яков Михайлович начал было объяснять, но почти сразу же

остановился:”...Ваш старший сын погиб на фронте?.. Не так ли?.. Вам не

надо платить за обучение младшего в восьмом классе...” Обрадованная

мама вечером сообщила хорошую новость отцу...Я не знаю, как он принял

ее слова... Думаю, что не очень радостно, но довольно спокойно, не желая

обижать маму... Или понял, что дети в нынешнее время должны учиться?...

Я был рад: мое желание учиться дальше осуществилось. Школа для

меня тогда была самым радостным местом . Наверное, потому, что уводила

от грустной повседневности с ее “хлебными”, бахчевыми и прочими

“неприятностями” и заботами.

Я учился легко, рядом со старыми друзьями и приятелями... Мужская

школа первых послевоенных лет - это особое царство, в котором авторитет

каждого ученика зависел не только от его знаний и оценок.. Следовало

быть сильным и настойчивым в разных делах, справедливым и

доказательным в спорах, правдивым в разговорах, смелым и умелым в

драках. И прочитать ряд нужных, обязательных для моих одноклассников

книг.. И не только названных школьной программой или учителем, но и

других: интересных только подросткам, уводящих их в далекий, особый

романтический мир. Эти книги мы находили (“доставали”) с большим

трудом, передавали друг другу на день или на ночь... И надо было, не

обращая внимание на запреты старших и домашние дела, быстро

прочитать Вальтера Скотта, Майн Рида, Фенимора Купера и, конечно,

220

Александра Дюма, Роберта Стивенсона, Александра Грина - и вовремя

вернуть их товарищу. Произведения русской классической литературы (от

“Слова о полку Игореве” до рассказов Чехова), как и книги современных

советских писателей мы также не забывали внимательно читать...

... В школе многое виделось простым и ясным, - дома возникли

“странные”, трудно объяснимые сложности: я не всегда понимал отца, а

он - меня.. Мой родитель мыслил конкретно, предметно. Ему нужны были

результаты дела, выполненного в “положенное” время, а не митинговые

речи и громкие призывы. . Жизненный опыт подсказывал: “ Скандалить с

начальством не следует…Пусть живет, а лучше – спит и никого не

трогает… А ты занимайся своим делом…”

Некоторые мои поступки и желания были отцу чужды и непонятны..

Они явно противоречили его давно сложившимся взглядам на жизнь и на

человека в ней. Так, отец отрицательно встретил мое вступление и в

пионерскую организацию, и в комсомол : “ Ну, что это такое?.. Бегают,

шумят, болтают, а дела никакого не видать... Нам такого не надо...”

Родитель был также недоволен, когда узнал, что я с друзьями часто бываю

на репетициях школьного драматического кружка: “Пустая трата времени,

лентяи... Этого еще не хватало. Смешить людей будешь?. Дураком или

балберкой (т.е. болтуном) представляться?.. Вот радость -то большая!...”

Мама, в отличие от отца, поддерживала мое участие в

драмкружке...Она могла понимать и принимать ( конечно, не все) новое в

жизни. И, слушая речи отца, часто говорила: “ Ну, что ты, Семеныч, все

запрещаешь и запрещаешь.. Не нам, а детям жить...Пускай делают так, как

им хочется...И хоть на время забудет Коля об уроках и работе...Всех дел

никогда не переделать.. Ведь другие ребята ходят в этот самый

кружок...Пусть и младший немного поработает...” Так К Косте перешла

часть домашних дел, и я получил возможность спокойно бывать на

занятиях кружка...

Его организовала Марья Васильевна (литератор), при активном

участии Анастасии Кирилловны( географ) и “товарища” Анны (старшая

пионервожатая) В кружке участвовали, в основном, ребята из моего

класса, с которыми я дружил уже несколько лет. .Мы поставили

“Недоросля” Д. Фонвизина, отдельные сцены из “Бориса Годунова” А.

Пушкина, “Молодую гвардию “ А .Фадеева, “Сына полка” В. Катаева и др.

Успешно выступали не только на школьной сцене, но и в клубах... На

женские роли приглашали знакомых девушек из первой школы.. С ними

мы встречались не только в школе, на репетициях, но и на улицах, во

время прогулок... Иногда собирались в квартире Наны, чтобы поговорить

- и не только о спектаклях .....

К сожалению, наша “театральная” жизнь оказалась короткой, - около

полутора лет: в десятом классе мы думали о более важных для нас вещах,

221

чем сцена: приближающихся экзаменах, институте и своем будущем,

которое нас радовало и пугало - одновременно... Но драматический

кружок остался в моей ( и не только моей) памяти как светлый, радостный

эпизод молодой веселой жизни...

. 8

К привычным семейным заботам в первые мирные годы прибавились

новые.. тревоги и дела. Отец без лошади (как я уже сказал) не мог по -

настоящему работать - так, как он привык. Подрастали младшие сыновья.

Они нуждались в постоянном внимании . Честолюбивая казачка, мама не

раз говорила отцу: “Не хочу, чтобы наши дети выглядели хуже других…”

Сестра, работавшая во время войны на три “фронта” (фабрика - дом -

бахча) без отпуска и отдыха, серьезно заболела: поврежденная в детстве

рука теперь причиняла постоянную боль. Шура и раньше часто (и дома, и

в цеху) говорила, что не может спокойно работать, но кто во время войны

будет выслушивать жалобы катальщицы?.. Сейчас – другая жизнь. И

сразу наступила жесткая “расплата” за прошлое. После тщательного

исследования в больнице выяснилось, что работать на фабрике сестра не

может...Она, красивая тридцатилетняя женщина с усталым выражением

темных глаз, выслушала решение медицинской комиссии с болью в

сердце: неужели теперь она - инвалид...

Ваня, после полутора лет “свободного, артельного труда” несколько

месяцев работал на городской электростанции, но давно знакомое дело

ему “не понравилось”. Зять надеялся найти такое “место”, которое

приносило бы не только “приличные деньги”, но и удовлетворение и

радость. Во время поисков “новой” работы Ваня сблизился со своим

старым приятелем Борисом, что вызвало недовольство Шуры: муж после

встреч с ним возвращался домой весело улыбающимся, в “светлом”

настроении. И не понимал, почему жена так грустно смотрит на него...

Наверное, существовали какие -то серьезные причины, объясняющие

довольно “странное” поведение зятя. Известно, что некоторые уральцы

(обычно молодые), возвратившись с войны, не сразу входили в мирную

жизнь.. Порою им казалось, что они продолжают воевать: мерзнут в

окопах, мокнут под дождями, стреляют, идут в атаку, спасаются от мин и

снарядов. Мирная жизнь требовала от бывших фронтовиков серьезной

внутренней, духовной “перестройки”. Но она не всегда проходила быстро

и легко...

Появился, видимо, и некий другой, не известный мне повод,

осложнявший жизнь в нашем доме. Но отец, как обычно, не хотел ничего

видеть и обсуждать...Он, как и раньше, как будто не замечал и не принимал

222

очевидного: дети выросли, стали (становятся) взрослыми, у них возникли

свои желания и взгляды. Отец привык быть главой традиционного

казачьего дома, и давно сложившийся быт нашей семьи казался ему

единственно справедливым и верным: “Ведь так жили и сейчас живут

многие...” Он никогда не думал о том, что у дочери и зятя может

возникнуть желание жить самостоятельно... Даже случайный намек Шуры

на возможный отъезд из родного дома вызывал у него чувство обиды и

раздражение. Повторялись уже известные сцены и разговоры

предвоенного времени. ” Что ни делай для детей, все им мало, все не так.,

” - говорил рассерженный глава дома...

9

В начале июня 47-го года, ничего не объяснив, отец на несколько дней

исчез из дома. Появившись, встретился с родственниками и старыми

приятелями. Разговор с ними был недолгим... После него отец сказал

(может, приказал?) мне: “ Хватит отдыхать. Собирайся... Едем на хутор,

будем работать на сенокосе. Там обещали, кроме сена, пшеницу... Если

сумеем заработать, осенью отвезем на мельницу и будем всю зиму со своей

мукой и хлебом ..”

Отец вновь организовал небольшую артель - из близких ему людей.

Друзья договорились, что каждый получит равную долю “натурой” (сено,

пшеница). Мне решили “выделить” лишь ее половину... Дядя Степан

возражал: “За что ему столько?.. Не жирно ли?.. Ведь ничего не умеет. Ему

бы только книжки читать да пьески в школе показывать..” Но на его слова

тогда никто не обратил внимания: “... Время и работа покажут, что умеет и

что не умеет делать .” ..

Небольшой бывший хутор ( название не запомнилось), на котором

предстояло работать, находился в 20 - 25 километрах от города.

Добираться туда можно только на лошади (или на машине). Через

несколько дней после разговора к артельщикам приехал хмурый парень. В

подводу загрузили нужные нам вещи...

Стан организовали на берегу небольшого озера.. Но место оказалось

неудачным: рядом находилась молодежная бригада, шумная, веселая,

поющая и танцующая почти до рассвета. Отец возмущался:” И когда они

работают? Ведь после своих танцев -.манцев до полудня спят...” Через три

дня нам пришлось переезжать в другое место: ”...подальше от греха...”

К работе приступили сразу: не хотели тратить “даром” ни одного дня.

Отец встретился с бригадиром, получил двух быков, лошадь, волокушу,

грабли и пр..

223

Договорились, что артель поставит несколько стогов из недавно

скошенной и уже просушенной травы.. Но сначала – нужно собрать ее в

ровные валки.. Эта простая, однообразная работа поручалась мне. Для ее

выполнения мне дали грабли, волокушу и лошадь…

Через несколько дней “героического труда” я понял: справиться со

своими обязанностями мне будет трудно, так как тощая, слабая “коняга”

(видимо, зимой плохо кормили) едва - едва тащила грабли, оставляя за

собой невысокие валки. Но все же удалось собрать их волокушей около

будущего стога.

Там уже трудились “подавальщики”, неторопливо, но умело

выполнявшие свою работу... Отец, как всегда, выполнял самое

ответственное дело: он “вершил” стог.......Артельщики работали так, как

привыкли на сенокосе - с раннего утра до солнечного заката... Отдыхали

два - три часа в жаркий полдень.... Впрочем, тяжелый зной стоял весь день.

Лишь поздним вечером и ночью дышалось сравнительно спокойно и

легко...

10

Я пробыл в артели лишь одну неделю. Дядя сразу же, в первые дни

моей работы, выразил недовольство тем, что и как я делаю: ”...Медленно

собирает валки...Надо быстрее ездить...” Но как можно было быстро, когда

моя Каурка едва - едва плелась по участку, кнут и крики на нее совсем не

действовали.. Мое объяснение вызвало у дяди сильное раздражение:

“Просто ты не умеешь или не хочешь по - настоящему делать...” И он

решительно сказал: “Незачем и не за что мальчишке давать половину

доли... Ничего он не умеет.. Сами без него управимся... Пусть идет домой.

Там другая работа ему найдется....”

Отец не стал спорить с братом, видя, что артельщики готовы

поддерживать его. Вечером сказал мне: ”Завтра утром, по холодку

отправляйся в город…Дорогу знаешь... Никуда не сворачивай, иди вперед,

через Чаган переедешь на пароме... Потом, когда буду дома, скажу, что

будешь делать дальше....”

Усталый и обиженный, ночью я добрался до дома. Мама удивилась

моему быстрому возвращению: ” Почему один? И так рано... А где

остальные? “ Пришлось сказать, что мне не нашлось работы на сенокосе

и поэтому решили отправить домой. “Это все деверь придумал... Он просто

завидует“ , - догадалась мама...

Через две недели артельщики возвратились домой... Они выполнили

все, о чем договаривались с бригадиром, но остались недовольны:

надеялись получить серьезный “заработок”, но наниматель оказался

224

прижимистым, “жадноватым”: “Больше о себе думал, чем о нас.. Вот и

пришлось побыстрее заканчивать...”

Отец быстро определил мое летнее будущее: ”...Ступай на бахчи...

Там нынче работы - непочатый край... Да и караулить надо... Иначе все

растащат приезжие из Новенького... Дома младший справится с делами без

тебя...”

Мне не хотелось жить и работать на бахче: опять темная лачужка,

бесконечная прополка арбузов и картошки, охрана подсолнухов, “борьба”

с “нахальными” скворцами и воробьями .. И одиночество... Но возражать

было бесполезно: отец обязательно, в “приказном тоне” будет настаивать

на своем: “...А есть любишь?.. И кто будет работать?.. Не я же один...”

Конечно, он говорил правильно: ведь я - уже не тот мальчишка, который

когда -то бегал по улице и играл в войну и прятки....Но отправить на бахчу

можно было и Костю: ведь он - тоже уже не ребенок...

Накануне моего отъезда на “полевые работы” в семье случилась беда.

Сосед - офицер из военкомата, зная, что Ваня - хороший электрик,

попросил проверить провода на уличном столбе: “Стало что-то замыкать.

Дома свет постоянно мигает...” Зять с помощью железных “когтей”

поднялся на вершину столба, начал проверять и поправлять провода - и

случайно прикоснулся не к тому, какой был ему необходим... Блеснула

яркая молния, раздался резкий треск... Электрический разряд, видимо,

прошел через Ваню, и тот, не удержавшись на столбе, стал падать... Его

спасли “когти”: зацепившись за провода, они ослабили удар при падении

на землю.. .Закончился этот невеселый “электрический” эпизод

благополучно, без каких - либо тяжелых последствий: пострадавшего,

беспомощного зятя подняли знакомые, прибежавшая Шура подхватила

мужа и довела до дома. Она настояла на своем: “Полежи в постели,

осмотрись и приди в себя...” Через несколько дней решительно заявила:

“Все...

Кончились

твои

фокусы...Больше

на

столб

не

полезешь...Никогда...Запомнил мои слова ?..”

... К словам Шуры всегда нужно было относиться серьезно:

характером она походила на нашего отца и не любила “дважды повторять

сказанное..”

...Несостоявшийся молодой артельщик, я отправился на бахчу,

захватив с собой несколько книг. Без них, моих постоянных спутниц, уже

не мог представить свою жизнь... Зачем - то прихватил и учебник русского

языка...Видимо, хотел еще раз проверить себя..

“Неугомонный”, беспокойный отец вновь стал искать работу для

своей артели. И ему удалось найти ее в другом совхозе (или колхозе?) и

договориться с одним из бригадиров о “материальном вознаграждении”...

Отцу и его товарищам опять предстояло ехать на какой - то хутор

(отделение колхоза - совхоза) в двух - трех десятках километров на северо

225

- западе от города... Старики были недовольны новым соглашением

(“...продешевили...”), но работу в более “выгодном” месте не нашли. Лето

уже двинулось во вторую свою половину: все “доходные” места давно

захватили другие артели…

....Однажды, неожиданно для меня, в середине дня на бахче появился

отец: “Откуда? И зачем?” Коротко ответил: “С хутора...Утром пораньше

поднялся и вот дошел... Посмотреть надо, как ты тут управляешься... Все

ли в порядке?.” Взял в руки мотыгу, обошел участок, проверил, хорошо ли

его сын “следит” за арбузами и картошкой, заметил, что в некоторых

местах - трава.. И, конечно, сразу: ”Надо лучше и чище пропалывать ...”

Принялся окучивать картофельные ряды, показывая, как “правильно

делать”. Через час - полтора работы сказал: “Чуть - чуть посплю...

Прилягу здесь, в тенечке...”

Я, стараясь не шуметь, вскипятил чайник, поставил на стол тарелку с

хлебом и салом. Отец, проснувшись, выпил стакан чая и на мой вопрос:

”Останешься ночевать?” ответил: ”... Нет.. Пойду назад...В полночь приду

на стан...И так пропустил целый день.... А там, на хуторе, надо побыстрее

кончать...”

...Сорок седьмой год, как и многие другие, прошел в бесконечной

работе... Труднее всех было отцу: ведь только он мог сделать все нужное

семье, чтобы она чувствовала себя спокойно и уверенно. Даже с

карточками, на которые “ничего не купишь”.. Впрочем, и после их отмены

товаров в магазинах больше не станет, а очередь (теперь- “живая”,

“вольная”) по - прежнему будет толпиться на улице.... Но глава нашего

дома твердо сказал: ”Голодать не будем...” И мы ему верили...

..

11

....Отец был человеком “старой закалки”, хранителем патриархальных

семейных традиций...Он помнил хорошо “прежнее время” с его обычаями

и тревогами, работой и праздниками. Мы, мальчишки, недоверчиво

относилось к “старому” и старались не принимать участия в

торжественной “церемонии” родительских праздников. Но наше

равнодушие не могло серьезно повлиять на давно сложившийся уклад

семейной жизни. И все же что -то внешне незаметное происходило...И

накануне войны наш дом уже не казался таким крепким, сплоченным,

каким был десять лет назад. Но в тяжелые годы наша семья вновь стала

единой. Спорные вопросы, волновавшие старых и молодых. ее членов, как

- то забылись... Как оказалось, на короткое время: через два – три года

после войны они вновь заявили о себе.. И более серьезно, чем прежде

226

Начинались семейные “неприятности” в тяжелом 47-м году...

Запомнился он мне не только длинными, бесконечными очередями за

хлебом, скандалами около магазинов, неудачным сенокосом и

одиночеством на бахче... Но и событиями, непосредственно

относившимися ко всей нашей семье...

Неожиданно серьезно заболел Владимир. Около месяца он не

приходил в родной дом... Но так уже не раз бывало. Старший сын не раз

предупреждал родителей, что обязан постоянно находиться в казарме:

“Ведь служу в армии... Не могу же каждый день бывать дома...И так часто

прихожу.” Но теперь его длительное отсутствие серьезно обеспокоило

маму: “... сердцем почувствовала что -то неладное.” Шура старалась

успокоить ее: “Придет... Обязательно придет... Куда денется? ”

Действительно, брат пришел домой. И показался всем совсем другим, не

похожим на прежнего, - сильного, веселого, энергичного, уверенного в

себе. Непривычно желтое, исхудавшее лицо, тусклые глаза, болезненный

взгляд - таким предстал перед родителями Владимир. “Тебя что прибили

на службе ? ” - насмешливо спросил отец.. Но сын - в ответ - даже не

улыбнулся. Сдержанно сказал, что заболел, попал в госпиталь, домой не

стал сообщать, надеясь скоро “выписаться”, но пробыл на больничной

койке больше трех недель....Врачи нашли в его легких какое - то

“затемнение” и советовали серьезно лечиться: “.Только не сказали, как и

чем... И болезнь не назвали... Из армии пока не отпускают...Говорят, что

обязан отслужить весь срок...”

Мама назвала имя местного чудо - лекаря, с которым сыну надо

обязательно

встретиться...Отец

нахмурился:

рассказ

Владимира

встревожил его серьезно. И заставил задуматься. На следующий день он

нашел решение: “Вот что сделаем.

В Гурьеве у меня есть приятель. Еще со старых времен... Попрошу

прислать жир. Он знает, какой... Попьешь месяц - другой... И все болячки

пропадут...” Именно так и произошло. Владимир, преодолевая чувство

отвращения, три месяца принимал “казачье лекарство”, сумел избавиться

от неизвестной болезни и почувствовал себя, по его словам “совершенно

здоровым”. Или ему надоел тюлений жир?..

12

Как говорится, “пришла беда, - отворяй ворота”... Болезнь брата

напугала Шуру. Она теперь боялась, что страшная болезнь может угрожать

ее дочери...

Малышка готовилась осенью следующего года пойти в школу.. И

вдруг в доме объявилась загадочная болезнь.. Похожая на туберкулез (о

227

нем сестра знала по рассказам своих фабричных подруг). В семье никто не

произносил этого слова, но Шура уже серьезно беспокоилась: “...Не дай

Бог, еще Люся заболеет...Что тогда делать?..”

Мама не сразу поняла тревогу дочери : “Ну, что ты мечешься из угла

в угол? .. Только себя пугаешь... Ведь все прошло...” Но Шура знала, что

болезнь “не прошла” и неизвестно, когда окончательно “пройдет”. Она

решила - для себя -, что должна делать, но не начинала разговор с

родителями, так как знала, что ее слова отец не поймет и не примет. И надо

было как можно быстрее решать... ... Сначала Шура поговорила с мамой,

надеясь, что она объяснит отцу желание дочери и тот спокойно выслушает

ее: ” Нам надо жить своей семьей. Ведь вы тоже когда - то отделились... И

не плохо жили... Вот и нам хочется купить или построить свой дом...Я уже

давно не девочка...Да и мальчишки подросли. Им надо свое место в

доме...” Мама, кажется, поняла Шуру.. Однако спросила :

“ А как же мы?. Без помощников?.. Ведь уже не молодые... А что

мальчишки? От них какой прок?.. Все на сторону глядят... Вот - вот

убегут...” На вопросы мамы дочь не смогла ответить: она не знала, как

может сложиться ее новая, “своя” жизнь...

О том, что произошло дальше, когда отец узнал о желании дочери, не

хочется вспоминать...Вспыльчивый казак не сдержал своего самолюбивого

и жесткого характера и наговорил дочери и зятю много такого, о чем

потом жалел...Он, кажется, так и не понял, почему молодая семья решила

жить самостоятельно.... Сестра и зять покинули родительский дом, “сняли”

небольшую комнату на одной из центральных улиц, в полуподвальном

помещении: лишних денег у них не было, поэтому согласились на дешевое

и неудобное жилье. Оно было хуже той светлой комнаты, которая

принадлежали Шуре в нашем доме... Полгода семья продержались там, но

затем вынуждена была переехать (дочь стала кашлять) в другой район, на

окраину города, недалеко от Красного яра...

Так началась “бродячая жизнь” сестры, длившаяся многие годы. В

постоянных заботах о муже и детях (в начале пятидесятых в семье родился

мальчик). ..... .

... Отъезд дочери не просто обидел, а всерьез оскорбил отца. Он был

всегда уверен, что ничто не может осложнить его жизнь вместе с детьми, и

вдруг - неожиданное решение дочери: “Ведь так жили и живут многие в

городе... А нашим неизвестно что подавай..”. Действительно, именно т а к

к о г д а - т о жили уральские казаки.... И не только они... Но время

изменилось и вместе с ним изменялись люди и их взгляды ...

Лишь через полтора - два года отец простил дочь и восстановил с ней

и зятем прежние теплые, сердечные отношения... Может, тогда он

вспомнил далекие годы, когда начинал свою “отдельную” жизнь?..

228

13

Попытка отца создать летом 48 -го года очередную артель - бригаду

оказалась неудачной.. Его старые товарищи искали и находили

постоянную работу, поняв, что случайными заработками семью не

прокормить. Они не хотели трудиться “по временному найму”, так как

знали: нужны “хозяину” лишь неделю - месяц, пока грузят и возят, рубят

и пилят, косят и скирдуют. По окончании этого срока приходилось вновь

начинать поиски работы, опять с кем - то договариваться, беспокоиться и

пр.

Отец тоже хотел жить и трудиться без тревог о завтрашнем дне.

Возвратиться в “Гуж”?. Но оказалось, что никто не заинтересован в его

восстановлении. Да и лошадей в городе почти не осталось, и извозчики

“совсем пропали”. На улицах с утра до вечера шумели моторы и мелькали

машины...

Возвратившийся из далеких сибирских “особых мест” младший брат

Александр занялся “неказачьей” работой (пастух) и предложил отцу

“гонять” коров в степь, за Чаган. Признался: “Устал от машины, все годы

шоферил в тайге под надзором, а здесь я - свободный ...” Отец отказался

от предложения брата: ” И возраст уже не тот, да и бегать за коровьими

хвостами не приучен..” .Он все еще надеялся найти такое место в

нынешней, непростой жизни, которое позволяло бы ему заниматься

привычным делом в городе, на бахче и в лугах . Однако ничего

подходящего пока не находилось...

После отъезда дочери отец заметно изменился: часто бывал

раздраженным, куда - то уходил, неохотно разговаривал с

сыновьями...Наверное, искал или решал что - то важное для себя. Наконец

неожиданно сказал, что вновь решил стать “самостоятельным человеком”.

Забыв о казачьем честолюбии, отец купил рабочего быка (вола) и ярмо:

”Дешево отдали, а лошадь нынче дорого стоит...”.

Итак, в доме объявился “бычий хозяин”.. Отец, чувствовал себя

неуверенно, но все же старался сохранять спокойствие: “Ну, да ладно...Как

- нибудь приучу к делу эту тварь...” Ему удалось быстро привыкнуть к

новой домашней “скотине” и умело управлять ею (на сенокосе

приходилось), но при встрече с приятелями испытывал чувство стыда: “Не

наше это дело - ездить на быке и кричать: цоб - цобе...”

В доме без Шуры и ее семьи установилась непривычная тишина..

Жизнь становилась непонятной, непривычной и странной. Я не совсем

понимал

себя,

испытывая

противоречивые

чувства.

Радость?

Разочарование? Обида? На кого? Все казалось необъяснимым и

229

загадочным...Костя и я стали, как говорил отец, “разбегаться по разным

углам”. Правда, мы по - прежнему занимались не только школьными, но и

домашними делами.. Последние, в основном, теперь приходилось

выполнять младшему брату. .На нем - вода из дальнего колодца, уход за

коровой, уборка мусора во дворе и пр...

Я в то лето ( 48-й год) сдавал выпускные экзамены. Мама освободила

меня от повседневных “тяжелых” дел. Целый день я сидел над учебниками

и решал задачи... Вечером часто встречался со своими одноклассниками и

девушками из первой школы.. Мы поздравляли друг друга с успешной

сдачей очередного экзамена, вели веселые разговоры и шумные споры о

новых фильмах и книгах, институтах и будущей профессии.. Молодые,

уверенные в себе, спешили в нашу будущую светлую и счастливую

жизнь...

Случайно среди выпускниц оказалась девочка - восьмиклассница...

Говорили, что ее привело на наши встречи полудетское любопытство. Ей

хотелось узнать: ” Какие ребята появились у старших подруг, живущих

рядом ?.. И о чем они могут разговаривать... Неужели только об экзаменах

и институтах?” И трудно ( пожалуй, даже невозможно) было тогда

предположить, что эта тихая, застенчивая, не принимавшая участия в

наших беседах, но внимательно слушавшая речи выпускников девочка Оля

окажется той единственной - на всю жизнь - моей любимой, что именно в

эти летние дни таинственным образом определилась наша общая,

счастливая судьба..

14

Новый вид “живого транспорта” быстро разочаровал отца... Бык

двигался медленно, а отец привык справляться с любым делом быстро.

Особенно во время сенокоса, когда свежая трава “не терпит жары”. Теперь

же любую работу приходилось выполнять неторопливо, что раздражало

отца. И довольно скоро он понял, что его бык - ленивый работник и плохой

помощник, с которым тяжело, а иногда и невозможно выполнять бахчевые

и сенокосные “задания” Поздней осенью отец избавился от своей

маломощной, излишне спокойной “рабочей силы“...

В то невеселое лето он, кажется, забыл своих мальчишек.. Моей

единственной активной “болельщицей” оставалась мама.. Когда я

возвращался из школы после очередного экзамена, она обязательно

встречала меня знакомыми словами: “Как ответил на вопросы? Как решил

задачу? Какую отметку нынче получил?. А твои приятели хорошо

сдали?..”

Полученная мной золотая медаль обрадовала маму, но оставила

совершенно равнодушным отца. Она вызвала у него довольно странные, на

230

мой взгляд, вопросы: ”И что это за штука?.. Настоящая золотая?.. И зачем

она тебе?..”

Пожалуй, больше, чем медаль, отца интересовало мое будущее: ”Что

теперь собираешься делать?.. Может, пойдешь работать и поможешь

мне?..” Но мама не согласилась с отцом, еще раз напомнив ему о

прошлом:“Зачем спрашиваешь?.. Будет учиться дальше... Хватит...Уже

сделал с одним так, как хотел.. Никого не послушал.. И чем твои слова

обернулись.?.. И другим сыновьям хочешь этого? Не будет.. Пусть учится

там, где хочет.. А мы и без его работы не пропадем...”

Отец попытался было прикрикнуть на маму. Но она, наверное,

обдумав все свои слова заранее, продолжала: “Будет так, как я сказала..

Нечего ломать сына.. Пусть сам разбирается в своей жизни...” Желание

мамы было понятно: она не хотела видеть меня ни бахчевником, ни

возчиком, ни грузчиком.. ”Чистая работа” - вот о чем мечтала мама, когда

думала о будущем своих детей

Я, как и мои товарищи, должен был сделать свой выбор института и

профессии.

Интересовался литературой, постоянно и много читал: знал русскую

классику, советскую прозу и поэзию, знал романы и повести известных

зарубежных писателей ...

Мама мечтала видеть меня врачом: ”..Всегда нужен людям...Полезная

и чистая работа....” Я даже согласился с ней, но довольно быстро понял,

что медицина - не мое “дело”. Месяц пробыл студентом медицинского

института, затем оставил и его, и город на Неве, - с обещанием обязательно

возвратиться во “вторую столицу” Союза...

Победил интерес к литературе...Я вернулся в Уральск, зная, что

товарищи станут смеяться надо мной: “...Вот тебе и Ленинград...

Испугался? Сдрейфил?..” Дома “блудного сына” встретили по - разному.

Отец был доволен: сын возвратился в родной дом... Мама - расстроилась:

ей так хотелось иметь своего, “домашнего” врача, но она старалась не

показывать своего разочарования во мне...

С некоторым опозданием я поступил на филологический факультет

местного педагогического института. И серьезно занялся изучением

русской литературы...

Но хотел ли я быть школьным учителем? И не просто учителем, а

сельским, в небольшом поселке? Ведь почти все выпускники института

должны были ехать в районы области... Я не был готов ответить на этот

вопрос.. Может, и не задавал их себе...Меня интересовала лишь русская

литература...

15

231

Наступило время, когда и младший сын начал активно “вырываться”

из - под опеки и контроля родителей. Костя порою болезненно реагировал

на жесткие требования - “запреты” отца и его попытки руководить всеми

его желаниями и делами. Но по - прежнему оставался добрым,

приветливым, трудолюбивым...И часто задумчивым...Подросток, вероятно,

постоянно размышлял о чем -то личном, не пуская никого в свой

внутренний мир ..

Как и прежде, успокаивающе действовала на всех “обитателей дома”

мама: она понимала своих сынов и старалась помочь им.. Просила отца

спокойно разговаривать с детьми: “ Они уже взрослые и все понимают...”

Видела , как трудно ему без привычных хозяйственных забот, без лошади,

но верила в лучшее: “... Все будет по - доброму... Обязательно

наладится...”

Надежды мамы на хорошее оправдались действительно скоро. В

начале 50-х жизнь отца изменилась: он стал работать в “больнице

водников” (так в городе называли поликлинику и госпиталь для

сотрудников местного пароходства). Радостно принял в свои руки тощего

нового Карего, которого нужно было “обязательно откормить”, и разбитую

телегу, нуждающуюся в серьезном ремонте. Отца эти заботы нисколько

не пугали: он был рад заняться давно знакомым и любимым делом .

Быстро сделал все необходимое: съездил к кузнецу, встретился с бондарем,

проверил дугу, хомут и пр. “Все привел в порядок”, - улыбался любитель

лошадей. И уже через две - три недели привозил в больницу и детский сад

(он находился под “покровительством” водников.) необходимые лекарства

и свежие продукты...

Жизнь отца опять подчинялась старому, строгому “графику дела”:

поднимался с постели ранним утром и, выпив стакан крепкого чая,

отправлялся в конюшню: “Ведь надо вовремя привезти еду и в детский сад,

и в больницу...” Выполнив “раннее задание”, возвращался домой

“позавтракать” (как он говорил), лошадь оставлял у ворот, на улице:

“Пускай люди видят, что я теперь - настоящий рабочий человек...”

В середине дня, после очередной поездки на склад, отец обязательно

встречался с маленькими “любителями покататься”. Черная с проседью

борода, лохматые брови и небольшие сероватые, изредка улыбающиеся

глаза делали его внешне строгим и закрытым. Но для детсадовских

малышей “дедушка” был совсем другим - веселым, добрым, приветливым.

Игравшие во дворе дети, увидев отца, приветливо кричали: “Дедушка!..

Наш дедушка приехал...” и веселой толпой бежали навстречу ему..

Внимательно смотрели, как он неторопливо, осторожно переносил в кухню

232

продукты, привезенные детям на ужин: “...Что там?.. Может, что - нибудь

вкусное и сладкое привез?.. А не только молоко с хлебом и картошкой...”

Увидев, что “разгрузочные работы” закончились, дети подступали к

“дедушке” с известной ему просьбой: “Покатай нас.. Пожалуйста...Посади

рядом... И дай веревку (вожжи), чтоб самим ехать и управлять...” Разве

можно было отказать этим крохам, которые еще никогда не катались на

лошади?.. Но отец обычно предупреждал: “Чуток подождите... Карего надо

накормить и напоить, потом - подводу проветрить. Вот тогда и покатаю

всех, кто захочет... Никого не обижу.. Только не галдите...Лошади не

любят шума...”

Работницы детского сада не возражали против поездок детей вокруг

квартала: они знали, что дед Иван повезет своих маленьких пассажиров

осторожно, так что никто не пострадает...

Отец радовался, когда “сорванцы” тянули к нему свои слабые

ручонки, а он подхватывал и усаживал их в телеге, рядом с собой...

Довольные вниманием “дедушки” малыши рассказывали ему о том, чем

занимались, что узнали из прочитанных им книг, чем кормили сегодня .

Отец же сообщал малышам о своих поездках по городу, о характере

Карего. И каждый день повторял: “Вы только не особенно шалите.

Слушайте воспитательницу...Она плохому не научит... И хорошо ешьте...

Вам надо побыстрее расти...”. Небольшое “путешествие”, кажется,

одинаково радовало и малышей, и “дедушку”... .

Сыновья иногда встречали на улице отца с его смеющимися,

довольными пассажирами...Видимо, в общении с ними и он получал то,

что в последнее время явно недоставало в родном доме, - откровенного,

бесхитростного, несколько наивного разговора. Неслучайно, думается, он

часто вспоминал внучку, с которой теперь виделся редко: она училась в

школе, ходила в кружок, помогала маме воспитывать маленького брата..

...Радостные поездки с детьми бывали только теплой весной и жарким

летом.

Потом наступало грустное для всех время - серая, дождливая осень и

мрачная,

холодная

зима,

когда

“путешествия”

прекращались:

воспитательницы были против “уличных поездок” опасаясь, что малыши

могут простудиться и заболеть...

... Домой отец возвращался поздно.. На работе его часто

“задерживали дела”.. Но они не отпускали отца и ночью... После ужина

нередко уходил “на часок” в конюшню: нужно было обязательно

“проведать” Карего, посмотреть, не нужны ли ему корм и вода...

Привычная работа положительным образом повлияла на отца: он

вновь стал спокойным и приветливым, каким был раньше... Руководители

и рядовые сотрудники больницы и детского сада относились к нему с

уважением, ценя не только его возраст, но и честность и обязательность в

233

выполнении порученных ему дел... Иначе работать отец не привык... “

Артельный человек” по складу своего характера, он привык

добросовестно трудиться в традиционном казачьем коллективе. И менять

свой характер в новой рабочей среде не хотел и не мог...

Для отца главным в нынешней малопонятной, неопределенной ( для

него) жизни оставалось его дело, которое следовало выполнять честно и

вовремя, - так, как привык за долгие годы ..

16

Отец, увлеченный новой работой, кажется, несколько примирился с

переменами в доме: он неохотно, но все - таки понял и признал, что дети

выросли. Под влиянием нашей доброй, мудрой и опытной мамы он

поверил, что у них должна быть своя, самостоятельная жизнь и не следует

мешать им: “Пусть сами разбираются во всем...” Но в конкретных делах

отец оставался тем же, каким был всегда, нисколько не меняясь

внутренне..

Родителей, особенно маму, серьезно тревожил старший сын с его

неизвестной болезнью. Владимир теперь редко появлялся в доме. Чаще,

чем раньше, его отправляли в командировки. Куда, с кем и зачем ? - не

говорил.. Было видно, что в поездках устает... Его служба в армии явно

затянулась. И на вопрос, когда “совсем придет”, сын невесело отвечал:

”Пока не знаю... Должны, кажется, вот - вот отпустить, но где - то

задерживают документы.. Надоело слушать команды... Пора возвращаться

на “гражданку”, хочу спокойно жить и работать..”

Доброволец 44-го года, мой старший брат пробыл в армейских рядах

семь лет и лишь весной 1951- го возвратился в родительский дом.. Первые

недели после демобилизации отдыхал: иногда встречался со старыми

знакомыми (ребятами и девушками), но многих не нашел (одни, чуть

старше его - не вернулись с фронта, другие - уехали из города), заходил к

родственникам или бывал в танцевальном зале, дома - много читал... И

постоянно задавал себе один и тот же вопрос: ”А что дальше делать?..” В

новой жизни Владимир себя пока не видел. Вспоминал армейскую службу,

и многое в ней представлялось ему ( старшине) внутренне близким и

необходимым строгая дисциплина, определенные взаимоотношения,

четкий приказ, быстрое исполнение и пр. А в “гражданской” жизни,

которая давно забылась, все было совсем по - другому и не всегда

понятно... Видно, теперь нужно было привыкать к ее полузабытым

требованиям...

Жизнь без точных и знакомых “координат” продолжалась около

месяца. Отец не понимал Владимира. И объяснял его поведение довольно

234

просто. ”Отвык, видать, в армии нужным делом заниматься, поэтому и

лентяйничает...А еще партейный...”

Оказывается, старший брат в 46-м году вступил в партию, став, таким

образом, ее единственным представителем в нашей семейной “ячейке”.

Отец не одобрял решения Владимира, поскольку члены партии для него

были “бездельными” начальниками, командирами - “лихоманами” и пр.

Иногда он говорил: “Любят сидеть за столом, с карандашом в руке..

Указывать... Иначе никак не могут...”.

В горком партии Владимир отправился, устав от “свободной” жизни...

В одном из больших кабинетов, ему “посоветовали” быстрее приступить к

работе: “Уже, наверное, отдохнул?.. Пора кончать с гулянками и танцами..

Не серьезно ведешь себя.. Не забывай, что ты - член партии...” В другом

кабинете услышал давно знакомое: ”Член ВКП (б) обязан быть примером

в общественной жизни и в труде... Так что работай... Ты еще молодой, и

мы бросим тебя в комсомол...Иди в соседний дом... Там как раз такой, как

ты, нужен... ”

Владимира в горкоме комсомола уже ждали. Его первым секретарем

недавно избрали девушку Т - ву, внешне ничем не примечательную, но

привыкшую уверенно и красиво выступать на совещаниях и

конференциях. Она не раз говорила о том, что должен делать и как вести

себя комсомольский “активист” (им считался и я, бывший в студенческие

годы руководителем факультетской организации), какие задачи партия

ставит перед советской молодежью и пр.

Комсомольская работа не доставляла брату радости и

удовлетворения, но он выполнял ее добросовестно и аккуратно: ведь в

молодежную организацию брата ”направила” партия, и он был обязан

“оправдать ее доверие”. Владимир возглавил в горкоме военно -

спортивный сектор , т.е. руководил подготовкой и проведением

соревнований по разным видам спорта, встречался с пловцами,

лыжниками, футболистами,, гимнастами и пр., проверял работу кружков и

команд в школах и на предприятиях. Эта работа для брата была, в какой -

то степени, “возвращением” в далекое прошлое - в школьные годы, когда

он увлекался и занимался спортом...

Отец несколько насмешливо относился к работе сына, ненужной и

бестолковой, по его мнению: ”Никакой пользы от нее людям нет...

Взрослый должен не лясы точить, а дело исполнять... А у тебя какое дело?..

Да никакого и нет... Так, одна видимость и пустая болтовня...” Слова

родителя больно задевали Владимира: он пытался что - то объяснить, но,

видя, что отец не слушает его, уходил из дома на улицу... Возвращался

поздно вечером, хмурый, молчаливый...

Маму беспокоили разговоры отца и сына, больше похожие на тихие

ссоры. Она не могла понять их причины. И не раз упрекала отца: ”Все не

235

можешь без своих советов... Посмотри на сына: он - не маленький мальчик,

давно уже вырос, отслужил в армии... Взрослый человек. А ты все

талдычишь да талдычишь, что надо делать так, а не иначе.. Он сам знает,

ему жить, а не тебе...” С сыном мама тоже говорила, но иначе: “Ты не

держи сердце против отца. Он хочет как лучше Старается помочь, но

никак не разберется в твоих делах... Да и соседи тут еще болтают, будто с

какими - то девчонками встречаешься. Они не знают, что ты по работе.

Вот и придумывают всякое, а он их разговоры слушает ...”

Владимир, обижаясь на отца, понимал, что тот все - таки прав: надо

искать и находить свое дело и место в жизни... Но советы родителя не

могли помочь сыну: за долгие годы армейской службы он привык

обходиться без них...

17

Я тогда обращал небольшое внимание на то, что беспокоило

старшего брата. И редко серьезно и откровенно разговаривал с

младшим...У меня возникала своя особая, личная жизнь, - но не дома.

Незаметно менялись мои взгляды и поведение... Успешный студент, я

строил романтические планы на будущее... Постоянные встречи - свидания

с Олей, лекции и семинары в институте, комсомольская работа на

факультете - все это требовало так много времени, что невольно отдаляло

меня от родителей и братьев.

О своих чувствах к бывшей восьмикласснице никому не говорил..

Когда - то я, ученик десятого класса, влюбился в девочку - подростка с

загадочно сияющими глазами... Но скоро понял (вернее, почувствовал), что

не влюбился, а серьезно полюбил...Хотел видеть Олю - Олюль каждый

день, каждую минуту.. Только так.... Казалось странным, что когда -то мог

жить, не видя ее, не слушая ее тихого голоса… Наверное, мои постоянные

встречи с ней мешали ее учебе в школе, но что я мог поделать с собой ? .

... ..

... Студенческая жизнь казалась мне легкой, веселой и интересной.. Я

быстро вошел в этот шумный мир, познакомился со многими ребятами - и

не только с филологами... Учился, можно сказать, “образцово”. На старших

курсах получал именную стипендию. Сказывалась хорошая школьная

подготовка...Трудно было с такими “дисциплинами”, как история партии,

политэкономия и философия, с некоторыми “первоисточниками”(Маркс,

Энгельс, Ленин, Сталин). Так, отдельные главы “Капитала “, которые

нужно было обязательно прочитать, не сразу понимал... Вы пробовали

236

серьезно познакомиться с этим большим трудом Маркса?.. Но

“идеологические предметы” следовало знать хорошо..

С большим интересом занимался в студенческом научном обществе

(СНО) как его руководитель и как член литературного кружка. Доклад о

русских героических былинах, с которым я, студент первого курса,

выступил на конференции, вызвал шумную, несколько скандальную и

непонятную ( мне) оценку. Но не среди студентов факультета или членов

кафедры литературы, а среди историков, неожиданно обвинивших меня в

“низкопоклонстве перед буржуазным миром и его наукой” (я привел в

докладе несколько слов немецкого военного писателя и теоретика К.

Клаузевица, которые можно было найти в одной из статей Ленина)... Шел

1949-й год, в стране велась “активная борьба против загнивающего Запада”

и против “низкопоклонства перед его культурой”. На страницах многих

газет, в творческих и научных коллективах разоблачали “безродных

космополитов”, среди которых нашли и меня как автора интересного но

спорного доклада. Преподаватели - историки (не хочу называть их имена)

подняли “принципиальный” шум, и пришлось мне, студенту -

первокурснику, давать объяснение в кабинете заместителя директора

института К. А Утехиной. Мой руководитель - консультант Е. З.

Литовченко (Ефзах - для студентов) имел неприятности по “служебной

линии”

На меня, получившего “ широкую известность” в институте, обратил

внимание

доцент

Николай

Гаврилович

Евстратов,

серьезный

литературовед и краевед, опытный, прекрасный преподаватель, скромный

человек. Под его руководством я стал заниматься изучением русской

литературы 19- го века.. Меня заинтересовало творчество писателей

первой половины столетия. Причем особое внимание вызывали вопросы

взаимоотношения романтизма и реализма в произведениях не только

известных, но и забытых прозаиков.. Именно тогда я стал постоянно

знакомиться не только с художественными произведениями, но и

научными исследованиями, незаметно приобщаясь к основным проблемам

современного литературоведения.. Может, еще не думая о своем будущем,

я стал готовить себя к научной работе..

18

.

1952-й год для нашей семьи оказался психологически сложным и

трудным. Как, впрочем, и многие другие. Я не помню каких - либо легких

лет в нашем доме

И этот год стал особым для взрослых детей. И малопонятным - для

родителей..

237

Произошли “итоговые” (так можно сказать) события в жизни каждого

из братьев. Постоянно живя рядом, они не особенно часто и откровенно

разговаривали друг с другом: для серьезных бесед никогда не хватало

времени. Все куда - то торопились. Наверное, на очередное занятие,

собрание - заседание или на свидание? Домой часто возвращались поздним

вечером или ночью. Наша жизнь посторонним людям могла казаться

несколько странной: большая семья - и “никого днем с огнем не сышешь”,

- как говорила мама… Она а была постоянно дома.. Как всегда, жила

заботами о муже и детях.. Выступала против “семейного земледелия” -

бахчи, о которой любил говорить отец: не хотела видеть мужа. (“..уже не

молодой, пора отдохнуть..”) и детей “вечно копающимися в земле”. Но

отец и в тот год все - таки нашел “для себя”, т. е. для семьи небольшой

участок, на котором выращивал картофель. Мама не стала возражать:

“Картошка нужна всегда. Да и ухаживать за ней легче, чем за дынями и

арбузами... А если кому - то захочется попробовать, то возьмем на

базаре...Не разоримся...”

Мама тяжело переживала отъезд дочери в “чужой” дом, хотя

понимала, что Шура и зять должны “сами строить” свою жизнь и

воспитывать маленькую Люсю. “ Даст Бог, еще родишь,” - говорила она

дочери перед расставанием...

Мама чувствовала себя счастливой лишь тогда, когда дети находились

рядом с ней : “Всех надо приветить и покормить.. Спросить, как провели

день, все ли хорошо..” И откуда у мамы брались силы и терпение?.. Но

никто не задавал ни себе, ни ей такого вопроса. Принимали ее заботу и

любовь как нечто привычное: ведь наша мама другой не могла быть..

Закончив домашние дела, мама, как и в прежние годы, молилась за

“упокой души” Грини и за “здравие” своих взрослых детей... В последние

годы она все чаще задавала себе вопросы, на которые не находила ответ:

“Так ли, как надо, жили?.. Кажется, все делали по совести... И как теперь

будем жить, когда дети выросли и хотят уйти из родительского дома ?..”

Каждое утро мама беспокойно смотрела на то, как я, торопливо

выпив стакан чая с горбушкой хлеба, убегал в институт, где находился до

вечера, затем встречался с любимой Олей и не расставался с ней до

поздней ночи, забывая, что и ей (уже студентке второго курса естгеофака)

утром также надо идти на занятия. Мама, конечно, догадывалась, что я

встречаюсь с девушкой, но не спрашивала меня: не хотела вмешиваться в

мои “сердечные” дела. Отец же не понимал причин моего позднего

возвращения домой и постоянно спрашивал: “И где ты постоянно

шляешься?.. Что это за учеба - с утра до ночи?.. Мать не ложится спать

допоздна. Беспокоится. Подумай своей дурной головой, что делаешь...”

Но слова отца пролетали мимо моих ушей. И я вновь и вновь возвращался

домой ночью Время для меня тогда перестало быть чем - то конкретным и

238

серьезным. Какое значение имели мои поздние возвращения, когда

любовь?.

Характер отца почти не менялся, оставался прежним.. Но трудные

годы и постоянная работа не могли не сказаться на его внешнем виде.. Он

совсем не походил на того веселого и приветливого, каким его видели

маленькие дети в саду: глубокие морщины избороздили лицо, темные

глаза смотрели строго и жестко, борода и брови поседели, огрубевшие

ладони рук казались усталыми, ходил непривычно медленно, как будто

осторожно...

Отец жил не только настоящим, но и прошлым... И не только

дальним, но и ближним.. Он вспоминал те времена, когда работа

(настоящая, серьезная) объединяла всех “домашних”. Теперь - все иначе:

“Детям хочется жить по - своему. Даже младший что - то придумал...”.

У Кости наступило трудное время: он серьезно готовился к

выпускным экзаменам... Мечтал поступить в политехнический институт (в

Ленинграде). Спокойный и трудолюбивый дома, настойчивый в учебе, не

любивший “неясностей” и “пустых” споров, он, как и в детстве, так и

сейчас не создавал трудностей и сложностей для родителей.. Успешный

ученик,

он

старался

самостоятельно

разобраться

в

сложных

математических задачах, аккуратно выполнял работы по физике и опыты -

по химии. Порою казалось, что Костя слишком медленно находит верное

решение Но все было совсем не так…Для него важно было понять логику

и ход мысли при анализе задач и проведении эксперимента, чтобы не

возвращаться к ним. Младший брат имел привычку говорить: “...Надо

делать все без спешки - и лишь один раз, чтобы не тратить время на

повторение...”

Его слова старшие братья воспринимали как “набор прописных

истин”. И не выполняли этого “правила... Но сам Костя

руководствовался им: если брался за дело, то обязательно выполнял его

так, “как положено “

Совсем иначе думал и жил Владимир. В его настроении и поведении

родители заметили невеселые перемены. Видно, он устал от своей

комсомольской работы. Брата радовали лишь встречи с местными

спортсменами и беседы о спорте, которые он проводил в педагогическом

институте и в ремесленном училище. Владимир был старше своих

слушателей, но по - прежнему с увлечением и азартом говорил о летнем

кроссе, заплывах на Чагане, лыжных соревнованиях и футбольных матчах.

Он хотел бы, как и раньше, принимать участие в них... Но знал, что

соперничать с молодыми, энергичными ребятами уже не может...

Во главе “молодежного отряда” теплыми летними вечерами

Владимир бывал на танцевальной площадке “Кзыл - Тана” и

фурмановского садика. И чувство грусти невольно охватывало его,

239

поскольку брат понимал, что его беззаботно веселое время осталось в

прошлом, что никогда он уже не будет радостно и легко кружить здесь

красивую девушку в веселых ритмах...Когда - то ему нравился фокстрот,

быстрый, задорный, озорной, поднимавший настроение, заставлявший

радостно смотреть на мир. Теперь бывший солдат производил бы

странное впечатление на весело улыбающихся юношей и девушек,

мелькающих перед ним в новомодных ритмах. И невольно (не в первый

раз) рождалась тревожная мысль о будущем: “ И что же дальше?.

Руководить молодыми и наблюдать за ними? Работать в комсомоле?

Может, быть заведующим отделом? Или даже секретарем? Но ведь

никакой серьезной профессии у меня нет. Что умею делать? Стрелять?.. Да,

умею…Драться?.. Бесспорно... Но кому это мое умение сейчас нужно ?..”

Работа в горкоме комсомола становилась скучной и однообразной:

брат бегал по “первичкам”, разговаривал с секретарями, что - то объяснял,

требовал “конкретное дело”, которое для самого Владимира часто не было

интересным...

Но и сидеть в кабинете, перебирать бумаги, “сочинять” отчеты о

“проделанной работе” или выслушивать “поучения” и выполнять

различные “рекомендации” секретарей - уже через полгода не хотелось.

”Нужна настоящая профессия, - к этой мысли брат возвращался все чаще и

чаще, -только где она, эта самая профессия. Куда - то ехать?. Но разве со

старым аттестатом в хороший институт поступишь?.. Там теперь даже

другие отметки... Но все равно надо что - то делать... Иначе ничего

радостного и светлого у меня в жизни не будет...”

Начало пятидесятых.. В воздухе страны ощущалось желание и

приближение серьезных перемен - . Но вряд ли кто -то из советских

людей того времени мог предсказать те сложные, противоречивые по

своему содержанию и значению события, которые произойдут в

ближайшие годы...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Т Р У Д Н Ы Е П Е Р Е М Е Н Ы В Н А Ш Е Й Ж И З Н И ...

240

Полагаю, что не следует объяснять, почему предстоящие перемены в

большой (государственной) и малой (семейной) жизни по - разному

ожидались, а затем и воспринимались родителями и детьми... Старшие,

многое и разное повидавшие за долгие годы своей жизни и не раз

испытавшие и перенесшие страдания от бытовых сложностей и душевных

потерь, недоверчиво, скептически слушали рассказы об официальных

планах и обещаниях.. Молодые не думали серьезно над причинами

241

трагических событий в нашей истории и современности, несколько

упрощенно и наивно веря в обещанное партией “светлое” будущее...

1

Весну и лето пятьдесят второго года родители рассматривали как

внешне успешные...Но в их сердцах порою возникало чувство тревоги, так

как каждый новый день “угрожал” непредсказуемыми изменениями в

судьбе “мальчишек”

Созданная при ректорате комиссия проводила традиционное

“распределение” выпускников института. Большинство моих товарищей

по студенческой группе получило “направление” в сельские школы

(разные области Казахстана), в которых они “были обязаны работать” не

менее трех лет. Только по истечении этого срока молодой учитель получал

право самостоятельно распоряжаться своей судьбой... Лишь некоторые

однокурсники остались в городе. Среди них - Степан, участник войны,

семейный человек, постоянно живущий в своем доме.. Энергичный,

деловой, он пять лет проработает рядовым учителем русского языка и

литературы, а затем возглавит одну из лучших школ Уральска –

знаменитую мужскую шестую. Зоя, вышедшая замуж за преподавателя

истории, приступила к работе в пятой школе. Вера, вместе с мужем

Николаем, комсомольским “активистом” студенческих лет, отправилась в

Актюбинск. Ее подруга Тамара возвратилась в районный центр, где после

двух лет работы в школе будет избрана секретарем райкома

комсомола....В далекий сельский поселок на юге области уезжал Камиль .

Не повезло одному из лучших студентов группы - Эдмунду (Эдику).

Немец из семьи репрессированных в военные годы, юноша несколько лет

работал на угольной шахте в Караганде, затем жил и учился в Уральске

под постоянным наблюдением “органов”. Молодой учитель получил

направление (или его сослали ?) в отдаленное место Гурьевской области - в

Жилую Косу...

Меня, студента - отличника, персонального стипендиата, комиссия

постановила рекомендовать в аспирантуру при Казахском университете.

Заведующая кафедрой русского языка доцент К. А. Утехина хотела видеть

меня на своей кафедре, но я увлеченно занимался не языком, а

литературой, и ее предложение меня не заинтересовало. Окончательное

решение о будущей жизни и работе я намеревался принять самостоятельно

( вместе с Олей) - лишь после сдачи государственных экзаменов и

получения диплома...

242

Пока же свободное время использовал в личных целях.. Неожиданно

для родителей и товарищей я женился. Но неожиданное для других было

давно желанным для меня и моей любимой Оли.. Пять лет мы встречались

почти каждый день. И наше будущее (светлое, счастливое) представлялось

нам только вместе, вдвоем....

Родителей я не посвящал в свои “сердечные тайны” и не знакомил с

Олей.. В середине апреля лишь сообщил им о своей скорой женитьбе. Мои

слова стали для родителей болезненным ударом. Особенно для отца,

расценившего мое решение как некий бунт против традиционных правил

нашей семейной жизни. Явно оскорбленный, но стараясь сохранить

спокойствие, он заметил: “Не рано ли?.. Вообще -то, люди так не делают,

когда женятся. Надо бы познакомиться с будущими сватами. Поговорить

обо всем... Назначить день свадьбы...”

Для мамы новость не была столь болезненной, как для отца: она,

видимо, давно догадывалась о моих личных планах. И потому восприняла

известие о будущей женитьбе сравнительно спокойно. Но ее тревожил

непростой, бытовой вопрос: как и где мы думаем жить. И когда я сказал,

что будем жить самостоятельно, мама растерялась: то ли радоваться, то ли

плакать.

Родители Оли не возражали: против ее замужества: они знали меня

несколько лет и верили, что я могу быть хорошим мужем для их

единственной дочери.... Но только не сейчас, а через два - три года, когда

она закончит учебу в институте.....

Мы же думали и действовали иначе, по - своему решительно:

весенним утром (конец апреля) отправились в загс и оформили все нужные

документы - без свидетелей, без музыки и цветов...Аскетически сдержанно,

в духе молодежных, комсомольских традиций двадцатых годов. На

стандартный вопрос чиновницы, не колеблясь, ответили: “ Да, согласны…”

Быстро расписались в большой книге, услышали стандартные

“поздравительные” слова, получили официальное “свидетельство о браке”

- и покинули убогое одноэтажное здание в центре города...

Обниматься и целоваться в присутствии незнакомой женщины не

хотели и не стали. Да и некогда: у меня - очередная консультация и занятия

в кабинете, у Оли - весенняя полевая практика. Наверное, не следовало так

поступать в этот торжественный и важный для нас день?.. Когда я

рассказал родителям о загсе, мама осуждающе заметила: “Как нищие...

Соседи спрашивают, почему без свадьбы... Обиделись что ли на

молодых?..” В ответ на ее слова я несколько легкомысленно, наверное,

заметил: “.Не обращай на них внимание... Поговорят - поговорят и

забудут...” Мама возразила: ”Как то есть не обращать?.. Зачем их обижать?

Ведь мы с ними рядом живем...”

243

Моя женитьба тогда болью отозвалась в ее сердце: “ Взял и ушел, ни с

кем не посчитался. И нас как будто не видел... По - другому надо

делать…Не обижать отца с матерью…”

Родители молодых познакомились за праздничным столом

несколько дней спустя… Мама пыталась превратить спокойную встречу со

сватами в веселую свадьбу, но ее никто не поддержал, а ”виновники

торжества” быстро покинули квартиру, сославшись на “срочные” дела в

институте ...

Друзья, узнав о нашей женитьбе, радостно приветствовали и Олю, и

меня во время первомайской демонстрации... Интересовались, когда мы

пригласим сокурсников на свадьбу... И были явно недовольны, когда

узнавали, что торжественных “мероприятий” по случаю нашего “союза”

мы не намерены проводить...

На улицах звучали радостные песни, гремела веселая музыка, люди

приветливо улыбались друг другу и ликующе откликались на призывы,

которые доносились с трибуны на центральной площади... И нам казалось,

что в этот праздничный весенний, солнечный день уральцы поздравляют

и нас, молодых, энергичных, уверенных в своем счастливом будущем...

2

В родительском доме после моей женитьбы и ”ухода” (мы жили

теперь в маленькой комнате, отданной нам тетей Оли) стало спокойнее и

свободнее, чем прежде. Но никаких серьезных перемен, конечно, не

произошло. Братья по - прежнему занимались своими не всегда

понятными (родителям) делами. Пожалуй, самым энергичным в эти

теплые весенние дни, был отец: наступило е г о время, когда нужно было

найти хороший свободный участок ”под картошку”. Старый бахчевник, он

по - прежнему хотел “посадить немного” арбузов с тыквами. Но мама в

очередной раз решительно потребовала: “С бахчами пора совсем кончать...

Не молоденький, чтобы пахать и копать...”

Отец старался “не понимать” ее слов. И все же вынужден был, хотя и

неохотно, согласиться с мамой. Но привычка думать о будущем не

оставляли его... Хотя до зимы было далеко, отца уже волновали многие

хозяйственные дела ( корм для коровы, ремонт базов, покупка дров и угля

и пр.). Говорил: “...Ведь никто все это не сделает, если я начну

лентяйничать?..”

Родители регулярно, но не часто бывали у дочери...Отец полостью

простил ее, постарался забыть некогда в гневе сказанные скандальные

слова. В доме, куда недавно переехала семья (очередная смена адреса !..),

244

раздавался крик недавно родившегося младенца. Бабушка и дедушка

радовались, глядя на внука. Но дед испытывал довольно странное чувство:

одновременно - радовался, обижался, ревновал... Обижался не на дочь, а

на Владимира, хотя понимал, что причина для обиды такая “особенная”,

что о ней и говорить громко не совсем удобно: “Почему наших,

фамильных мальчишек до сих пор нет?.. Когда будут в нашей семье? Или

полностью пропадем?. Не пора ли старшему жениться...Иначе скоро и

хозяина в доме не останется - вот в чем беда…” Отец связывал свои

надежды на “продолжение рода” только со старшим сыном. Наверное,

Владимир казался ему более серьезным человеком, чем младшие,

постоянно занятые непонятными делами в институте и школе...

Костя

продолжал

увлеченно

“штудировать”

школьные

учебники...Занимался вместе со своим другом - отличником Ефимом,

мечтавшим о медали... Оба верили, что хорошие оценки в аттестате

гарантируют им успех при поступлении в институт. Ребята не жалели

себя: почти месяц отказывались от развлечений и отдыха, лишь в середине

дня торопливо съедали заранее приготовленные бутерброды, запивая их

холодным чаем, минут десять - пятнадцать отдыхали от “умственной

работы”, а затем вновь брались за учебники.. Основное внимание -

математике и физике. Помнили, конечно, что придется писать сочинение

по литературе, но оно не тревожило ребят: ”Обязательно напишем! Да и

зачем нам сочинение?.. Ведь оно - не главный экзамен в

политехническом…”

Выпускные экзамены друзья выдержали успешно… Правда, медали

Ефим не получил: “ споткнулся” как раз на сочинении.. Но и без медали

аттестат друга выглядел уверенно и благополучно... Как и аттестат моего

брата...Выпускники шестой теперь не сомневались, что их с нетерпением

ждет строгий, но все же гостеприимный Ленинград...

Подготовка к экзаменам невольно заставила Костю забыть о своих

домашних обязанностях. Даже всегда спокойная и справедливая мама не

выдержала и, не скрывая чувства обиды, упрекнула сына: “... Ты стал как

чужой... Вроде дома и как будто тебя нет. Никого не видишь вокруг.

Ничего не делаешь. Не рано ли стал убегать от нас?..” Она имела в виду

тревоживший ее “внутренний уход” детей, когда они, оставаясь дома,

начинали жить своей, малопонятной и даже несколько чужой для

родителей жизнью. Костя спокойно, несколько безучастно (таким он не

был до экзаменов) выслушивал слова мамы, но изменять правила своей

“самостоятельной ” жизни не спешил. Видимо, теперь он действительно

находился в каком -то другом, неизвестном ей мире...

...Друзья вновь и вновь внимательно просматривали учебники, решали

задачи, повторяли теоремы и законы: они понимали, что Ленинград - не

Уральск и требования к абитуриентам из далекого провинциального

245

городка будут намного серьезнее, чем в их школе...Беспокоила физика...

Учитель (слабый, по мнению ребят) никогда не умел или не хотел

объяснять сложный материал и на вопросы учеников часто не отвечал, а

лишь советовал: “ Прочитайте еще раз в учебнике, подумайте над

прочитанным...”.

С математикой ребята чувствовали себя уверенно: Николай Карпыч

знакомил

учеников

в

со

своим

“предметом”

основательно.

Требовательный, даже жесткий, когда речь шла о знании и оценках, но

готовый всегда помочь “думающему” школьнику, он дорожил своим

профессиональным авторитетом и честью лучшей в городе школы. Ребята

из старших классов (Николай Карпыч работал только в девятом и десятом)

относились к математику с большим уважением. И всегда несколько

побаивались его требовательного, твердого, ироничного характера...

... В середине июля Костя вместе с другом отправился “покорять”

бывшую российскую столицу...Отец, выслушав слова мамы, неохотно

согласился на его поездку: “Опять некому работать... Кто будет помогать в

лугах?.. На картошке?..” Родители дали сыну небольшие деньги. У Ефима

их оказалось еще меньше. Разве у его матери могли быть “серьезные”

сбережения?.. Полученных сумм (при жесткой экономии) должно было

хватить на месяц жизни в далеком городе......А дальше как?.. Загадывать

не хотелось......

Никто не мог уверенно сказать, какими окажутся результаты

вступительных экзаменов и удастся ли ребятам “завоевать” Питер и

политехнический институт..

Хотелось верить в победу ... Но все же “червь сомнения” постоянно

заявлял о себе... Страшил?.. Предупреждал о возможных поворотах

судьбы?.. Будущее виделось молодым уральцам неопределенно

загадочным...

3

Видимо, под влиянием “экзаменационной лихорадки” младшего

брата, заметно изменились взгляды и желания Владимира. Он, как и

раньше, организовывал и проводил “массовые спортивные мероприятия”..

Постоянно куда - то спешил, , встречался с руководителями “первичных”

комсомольских организаций и др. Было, однако, видно, что эта работа его

уже почти не интересует, что он устал от однообразных дел, не

затрагивающих его душу. Многое в них стало для брата привычно

знакомым и простым: “... Следует провести очередное городское

мероприятие? Что ж, проведу...”, - говорил Владимир секретарям...

246

Дома, на вопросы родителей, чем он все - таки занимается в “своем

горкоме”, сын вряд ли мог сказать что -то понятное им.. Ни отца, ни маму

совсем не интересовали ни кросс, ни футбол.. И зачем им нужна какая -то

загадочная “физкультура”, когда у них каждый день - свои нелегкие дела

и заботы?..

...Несостоявшийся студент военных лет, бывший армейский старшина,

ныне активный комсомольский “деятель городского масштаба” в

последнее время жил в постоянных размышлениях, пытаясь определить

свое будущее. Владимир не связывал его с профессиональной

комсомольской или партийной работой... Но чем все - таки заниматься?..

Летом ему исполнится 25 лет. В глазах сестры и братьев старший -

взрослый человек. Родители уже не раз говорили сыну, что “пора жить

как положено”. Отец его работу не признавал: “ Ну, что за дела у тебя?

Весь день, с утра до вечера, мотаешься по городу... Всех уговариваешь... В

Казенном саду вздумал бегать. Посмотри на Колю... Выучился... В школе

будет работать...” И вдруг последовало совершенно неожиданное

предложение, которое совсем недавно вряд бы высказал отец: “... И ты иди

в институт, учись, пока мы живы... “ Он иногда говорил об учебе и

институте по - другому, чем раньше. Мама сумела “перевоспитать” отца...

Но сама она в то лето о Владимире как о будущем студенте, кажется, не

думала. С болью и страхом смотрела на побледневшее, осунувшееся лицо

сына, вспоминала страшную, непонятную болезнь, опасалась, что она “вот

- вот вернется”. Врачи не знают, чем болеет Владимир и как помочь ему...

Может, и знают, но не говорят родителям? Что же делать? Опять просить

гурьевских родственников и знакомых? ..

Сын, с некоторым удивлением посмотрев на отца, согласился:

”Наверное, ты прав: надо и мне учиться... Поступать в наш институт... Но

как?..” Владимира серьезно беспокоили вступительные экзамены... Школу

закончил давно... Многое забылось... Разве в военное время серьезно учили

литературу или химию? Не до ботаники с зоологией было. Да и об

отметках тогда мало кто думал...Ребята готовились Родину защищать. А

теперь все совсем иначе.. Комсомольский “работник” поговорил с

секретарем горкома Т - вой, бывшей когда - то студенткой... Она

поддержала организатора спортивных мероприятий: “ Конечно, поступай...

Поможем... Без образования сейчас нельзя...”

Будущую специальность брат назвал не сразу... Но выбор у него

оказался совсем небольшими. Математика и физикой, как и химия с

географией исключались сразу: многое забыто или неизвестно...Остались

литература с русским языком и история?.. Владимир остановился на

литературе.. Здесь экзамены не такие трудные, как у историков. Да и

конкурс, говорят, бывает поменьше.. Все же русскую литературу он знал

несколько лучше, чем историю:. когда - то много читал... .

247

У брата имелось несомненное преимущество перед нынешними

выпускниками школ - служба в армии во время войны, работа в

комсомоле...Его могли принять в институт по т. н. “внеконкурсному

набору”. Нужно было лишь успешно сдать вступительные экзамены.

Можно получить даже “тройку”(“удовлетворительно”). Владимира к

экзаменов готовили (“тренировали”) его молодые родственницы -

невестка Оля и ее сестра, будущий медик Оксана.. Знакомая девушка

намекнула сестрам на возможные темы сочинения.. Откуда узнала ? - этот

вопрос ей никто не задавал...

Письменную работу по литературе (сочинение) брат сумел

“преодолеть”. Нельзя сказать, что блестяще, но вполне успешно. К другим

экзаменам он, ошибаясь, отнесся несколько легкомысленно: “...Теперь уже

не страшно. Обязательно сдам...” Но на устном экзамене по литературе и

языку возникли “сложности” при разборе предложения (тип, главные и

второстепенные члены, знаки препинания и пр.). И хотя Владимир сумел с

ними справиться, вынужден был выслушать довольно неприятное, но

совершенно справедливое замечание экзаменатора: “Надо лучше знать

грамматику. В школе Вас, наверное, учили разбирать предложения...”

Опытная М. А. Фомина, вероятно, не знала ( или забыла), в какое тяжелое

время учился в школе ее будущий студент.. К последнему экзамену (

история) пришлось готовиться особенно серьезно: нельзя было падать на

последней ступени”... Но все закончилось вполне благополучно

Во время подготовки к экзаменам Оксана обратила внимание на

хриплый кашель Владимира и посоветовала ему еще раз “пройти курс

традиционного казачьего лечения”.. По просьбе Оли, гурьевские

родственники прислали в Уральск известное местное “медицинское

средство”, заметно улучшившее здоровье ее деверя... Но только на

несколько лет .

Первый “решительный “ шаг в новую, для него пока неизвестную

жизнь Владимир сделал. Его положение (на ближайшие годы )

определилось: старший брат стал студентом педагогического института, он

- будущий школьный учитель...

Родители вздохнули с явным облегчением...Отец успокоился: теперь

сын не станет бегать по улицам города и в парке вместе с молодыми

спортсменами.. Мама была счастлива: у старшего сына будет “чистая”,

“спокойная” работа...Но никто из них, как и сам Владимир, еще не знал,

как “повернется” его будущая жизнь...Вообще, невозможно было

предвидеть что -либо определенное: ведь впереди - четыре года

напряженной учебы...

4

248

Лето 52-го года оказалось временем поисков, решений, раздумий,

ошибок, неудач и успехов...Каждый член нашей семьи искал свое дело и

строил свои планы на будущее. Двух братьев, как известно, тревожили

вступительные экзамены. Родителей беспокоили мысли об их возможном

одиночестве: “ У детей теперь своя жизнь…Они больше думают о себе. А

что будет со всей семьей?.. И кто останется с нами ?..”

Моя дела в летние месяцы 52-го года складывались, по мнению отца,

как - то непонятно, беспорядочно, запутанно. О моих планах и желаниях

сказал просто и откровенно: “Одна сплошная дурость… Пустая трата и

времени, и денег, как будто они у тебя лишние... Взрослый вроде, а как

малый мальчишка, играешь и забавляешься зачем – то ...”

В июне на три недели я остался один. Оля уехала из города на юг

области, где для студентов биофака кафедра ботаники организовали

очередную полевую практику...Я успешно выдержал государственные

экзамены...В светлом актовом зале института, в торжественной обстановке

мне вручили диплом “с отличием” и “министерскую бумагу” -

рекомендацию в аспирантуру при КазГУ..

. Но я чувствовал себя внутренне не совсем определившимся, даже

несколько потерянным. Будущая работа (или учеба?) виделась мне

несколько загадочной, неясной. Веселые студенческие годы и шумные

институтские аудитории остались в прошлом. Я, как и мои товарищи,

вступал в новую, пока неизвестную жизнь, -.со странными, порою

меняющимися

мыслями

и

неясными

желаниями

своего

будущего…Аспирантура?.. Наверное... Да, именно так... Но где? В какой

город и университет следует поехать?.. Почему - то, не объясняя причин

(даже себе), решил, что Алма - Ата - не для меня. А ведь именно туда, в

далекую столицу нашей республики, обычно уезжали уральские студенты -

будущие аспиранты...В КазГУ успешно учится недавняя выпускница

нашего факультета Галя... В Алма - Ату поедут Матжан, Калам, Евгений и

др. Но главный вуз республики вызывал у меня непонятное, необъяснимое

сомнение...Что же все - таки делать? Какой университет ждет будущего

аспиранта из провинциального Уральска?.. И ждет ли?..

Я решил рисковать: выполнить то обещание, которое давал себе

четыре года назад, после короткой, неудачной “учебы” в медицинском

институте, - обещание обязательно возвратиться в Ленинград. Бесспорно,

сказанное тогда походило на полудетскую “клятву”, но ее обязательное

выполнение отвечало некоторым особенностям моего “вздорного”,

самолюбивого характера...

Я знал этот строгий город из камня и мрамора значительно лучше,

чем Москву. В прошлом году вдвоем (Оля и я) бродили по его площадям и

249

паркам, побывали в музеях, любовались мостами, мечтали о нашей

совместной жизни здесь.. Нас очаровала сдержанная, строгая красота

старых дворцов и величие памятников.

Родители, когда я “мимоходом” упомянул Ленинград, попытались

отговорить меня от поездки туда: “ Разве тебя там ждут?.. Кому ты нужен?

И что ты забыл в этом самом Ленинграде?.. Уже ездил однажды и вернулся

назад. Еще раз хочешь попробовать?. И потом приехать домой?...”

Но меня поддержал тесть Всеволод Вячеславович, влюбленный в

город на Неве: “Если серьезно хотите быть аспирантом, заниматься

изучением русской литературы, то, конечно, учиться надо не в Алма - Ате.

Вряд ли там найдутся большие, настоящие специалисты, нужные вам...”

Итак, решено - в “славный град Петров”.. Будущий “исследователь”

русской литературы, я надеялся встретить там младшего брата и его друга:

они сдавали экзамены в политехнический институт... Я верил в их успех...

Но встреча с братом, к сожалению, не состоялась... С уральскими

ребятами на экзаменах случилось что - то странное, трудно объяснимое..

Ефим не “набрал” баллов, необходимых для поступления в политех.

Думается, что истинная причина его неудачи - в другом: не в слабых

знаниях, а в печально известном “пятом пункте”, на который официальные

лица тогда обращали серьезное внимание. Костя взял свои документы в

приемной комиссии: он не хотел оставаться в красивом и суровом городе

без друга...Неудачники возвратились домой. Решили, как некогда я,

учиться в Уральске. Подали - с явным опозданием - заявления в

педагогический, “подкрепив” их оценками, полученными в Ленинграде..

Выпускников шестой школы охотно приняли на физико - математический

факультет (отделение физики). Без бюрократических “проволочек” и

формалистической “тягомотины”...

5

Моя первая поездка в город на Неве (в начале августа) оказалась

неудачной.

Сумел лишь понять, что мое министерское направление в аспирантуру

здесь никому не нужно. И оно не имело никакого практического значения:

в отделах аспирантуры не хотели серьезно рассматривать эту

официальную “бумагу”.. Так, в педагогическом (“герценовском”)

институте мне вежливо и откровенно, но довольно холодно сказали, что

аспиранты кафедры русской литературы - это выпускники “своего”

факультета,: их заранее готовят профессора и доценты. И “чужих”

выпускников, особенно из провинциальных институтов, кафедра, как

250

правило, не принимает. В университете меня встретили более приветливо.

Секретарь отдела аспирантуры - вежливая женщина средних лет,

рассмотрев мою “рекомендацию” в КазГу, поинтересовалась, почему я

выбрал для дальнейшей учебы именно Ленинград, а не столицу своей

республики. Выслушав мое короткое объяснение, попросила написать

заявление с просьбой “допустить к сдаче вступительных экзаменов в

аспирантуру при кафедре русской литературы”. Но предупредила, что вряд

ли на факультете и кафедре станут серьезно рассматривать мою

“министерскую” бумагу, так как она не имеет отношения к ЛГУ. В конце

разговора прозвучало стандартное: “Мы обязательно сообщим вам

решение приемной комиссии...”

После поездки в Питер аспирантское будущее представлялось мне по -

прежнему неясным.. Но я все же надеялся получить письмо - приглашение

из университета и весь август настойчиво готовился к вступительным

экзаменам. Сидел над научными сборниками и статьями, монографиями и

очерками, рекомендованными Николаем Гавриловичем. В книжно -

журнальной работе я жил до середины сентября. Родителей навещал редко.

Они обижались, при встрече упрекали меня: “...Забыл нас моментально,

как только из дома вышел. Уже никто тебе не нужен...”

С братьями - студентами встретился однажды, - перед их отъездом в

колхоз для “оказания добровольной помощи труженикам села”. Они

привыкали к новому для них миру. Младший встретил в институте старых

школьных приятелей и сразу же почувствовал себя спокойно и уверенно:

он оказался в окружении знакомого “мира”... Владимир (старше всех

студентов группы) с интересом наблюдал за своими сокурсниками,

пытался разобраться в незнакомых требованиях и порядках. Ему - в первые

дни студенческой жизни - было значительно труднее, чем Косте.

...Несколько раз я заходил к сестре... Но ей было не до меня. Все свое

время Шура посвящала заботам о семье. Радостно показывала своего

младенца - сына.. Она была счастлива... Пожалуй, впервые в своей жизни

могла позволить себе заниматься тем, что радовало ее “душу”. Старалась

помогать маме, хотя ее время и возможности теперь были строго

ограничены: дети требовали постоянного внимания. Зять помогал тестю

выполнять что - то сложное и трудное во дворе..

....У каждого из родственников были свои интересы, заботы и дела...

Мои “аспирантские” дела складывались неопределенно. Если

откровенно и честно признаться, то пока вообще никак не складывались.

Невозможно было предвидеть конкретные результаты моих беспокойных

размышлений и действий... В середине сентября я вновь побывал в

Ленинграде. Поехал, как говорится, “на свой страх и риск:”. Вежливая

женщина, помнится, в августе обещала сообщить мне решение комиссии и

срок экзаменов. Но отправленное ею письмо где - то затерялось. Позже я

251

узнал, что в начале сентября кафедра и деканат решали вопрос о моих

первых шагах в стенах университета: ”Допускать ли выпускника

казахстанского института к сдаче вступительных экзаменов ?..” И хотя

министерская рекомендация (направление) не имела к ним отношения,

все же она бесспорно положительно характеризовало меня как бывшего

студента...

Руководительница факультетской аспирантуры Мария Ивановна

обрадовала: меня “Да, вы можете сдавать экзамены…” Обещала, как и

вежливая женщина средних лет, сообщить мне время их проведения. И в

очередной раз повторилась знакомая “история”: нужное письмо до меня не

дошло. Видно, уральская почта работала неаккуратно... Но удача все же

улыбнулась мне.. Через неделю после очередного (третьего) моего приезда

в Ленинград (в начале октября) были назначены вступительные экзамены.

За два дня до них меня пригласил заведующий кафедрой русской

литературы, профессор Игорь Петрович Еремин, решивший поближе

познакомиться с одним из “возможных кандидатов в аспиранты”. Разговор

(и не только о литературе) оказался долгим , но он, как я понял, еще не

определял моего будущего.. Членов комиссии (во главе с И. П.) больше

интересовало мое знакомство с научными работами, нежели знание

художественных произведений. Моя характеристика конкретных статей (о

Радищеве, Пушкине, Л. Толстом и др.), прочитанных дома, была

положительно встречена членами комиссии...

Я несколько успокоился после первого (т. н. “специального”)

экзамена, поверив в благоприятное продолжение и завершение загадочной

“аспирантской сессии” Действительно, два других экзамена (философия -

история партии, иностранный язык) прошли вполне успешно. Я бы сказал,

что слишком успешно - и непривычно легко...

Дальше - рекомендация экзаменационной комиссии, решение декана,

приказ ректора... Итак, мне удалось добиться желаемого: я возвратился в

Ленинград, я - аспирант ЛГУ. Одновременно со мной аспирантами

кафедры стали Леонид Радек (выпускник университета) и Збигнев

Бараньский (поляк из Вроцлава).

... Мой успех на вступительных экзаменах в аспирантуру до сих пор

волнует меня, оставаясь в памяти необъяснимой загадкой . Я не могу

убедительно ответить на вопрос, почему мне удалось ( или я смог ?)

сразу же после окончания провинциального педагогического института

поступить в аспирантуру одного из ведущих университетов страны...

Некоторые мои уральские приятели и знакомые не сомневались в том, что

у меня в городе на Неве имелась якобы “сильная мохнатая рука”,

способная сделать “все необходимое”. Я же в ответ мог только сказать,

что никакой “руки” (ни сильной, ни слабой) никогда не было и не могло

быть. И все же: почему так произошло? Неужели в тот год я лучше

252

других претендентов (а они были) подготовился к серьезным

вступительным экзаменам …

Бесспорно, я был несказанно рад своему успеху. Но моя радость, к

сожалению, оказалась неполной. Дело в том, что еще летом мы вдвоем

решили, что после моего поступления в аспирантуру Оля обязательно

переведется в “герценовский” институт: мы не хотели расставаться на

длительный срок (три года).. Но надежды на счастливую студенческую -

аспирантскую жизнь в Ленинграде неожиданно рухнули. От нашего

“умного” плана пришлось отказаться: весной следующего года у нас

должен был родиться ребенок. Оля, по совету родителей и моему

согласию, осталась в Уральске: здесь ей будет значительно легче учиться и

воспитывать младенца. Наверное, мы приняли не самое лучшее, но

наиболее разумное и необходимое решение - и не столько для нас,

будущих родителей, сколько для младенца...

В течение трех лет я постоянно думал о моей единственной Оле и

красавице - малышке, родившейся весной следующего года.. Постоянно

беспокоился, каждую неделю разговаривал с Уральском по телефону, жил

ожиданием встреч с моими родными, - спешил сам и торопил время...

Теперь, когда у меня появилась настоящая семья, нужно было думать о

том, что будем делать и как жить дальше.. Конечно, следовало обязательно

в срок закончить учебу в Ленинграде, написать и защитить диссертацию,

найти работу, быть вместе с Олей и воспитывать нашу необычную кроху..

К сожалению, встречались мы лишь во время моих каникул. Жили

несколько недель в квартире родителей Оли, чувствуя себя совершенно

свободными. Они в это время обычно уезжали в любимый Ленинград

(зимой), путешествовали по красивой Волге или знакомились с

“загадочной” Прибалтикой и ее городами (летом).

6

Об учебе и жизни в Ленинграде рассказывать не хочется. Мое

пребывание там состояло из постоянной, изо дня в день, работы, особенно

трудной в первый год. Я жил тогда в тесной комнате (пять человек)

студенческого общежития на окраине города (Малая Охта) и вынужден

был длинными километрами добираться до публичной библиотеки и

университета. Как все аспиранты первого года обучения, прослушал курс

лекций по философии и регулярно занимался иностранным (немецким)

языком. Успешно выдержал пять экзаменов т. н. кандидатского минимума.

Трудно объяснимыми и не всегда понятными в то “переходное” время (

лето 53-го года) показались требования на экзамене по философии: наш

253

молодой преподаватель, кажется, не знал, что и как аспиранты должны

отвечать на некоторые вопросы во время экзамена. Дело в том, что после

смерти Сталина его работы, ранее занимавшие центральное место в списке

“обязательной” литературы, были быстро исключены из него. Среди

“теоретиков” и “пропагандистов” марксистской философии наступила

временная, пугающая “теоретическая” неопределенность и внутренняя

растерянность...В этих условиях вопросы членов комиссии, как и ответы

аспирантов носили чисто формальный характер. И результат экзамена

можно было заранее предсказать...

В Уральске я рассказал о происшедшем своим братьям. Владимир,

выслушав мои слова, пришел к типично студенческому выводу: “ Ну, что

ж... Значит, больше не станем читать и цитировать Сталина... И семинара

по проблемам языкознания не будет...”

Осенью 53-го года меня как бывшего “комсомольского активиста”

избрали секретарем аспирантской группы (в мое отсутствие), и я как “

идеологически проверенное лицо” получил возможность перебраться на

Мытню, в относительно спокойное общежитие для студентов -

иностранцев...Тихая комната была нужна мне, в основном, для сна: утром я

уходил из общежития, весь день проводил в публичной библиотеке, роясь

в научной литературе и размышляя над первой главой диссертации;

возвращался в свою крохотную комнату (мой сосед - чех Янек ) поздним

вечером. Познакомился со своими коллегами - аспирантами двух кафедр (

В. Западов, Г. Иванов, Ю. Андреев, А. Иезуитов , Ш. Галимов и др.) и

молодыми научными сотрудниками, с которыми каждодневно встречался в

“публичке”: мы говорили о новых статьях, работе над диссертациями,

делились планами и пр. Но настоящей близости не возникало: я

использовал большую часть времени на свою работу и грустные мысли об

Оле и дочери..

... Думается, что мне серьезно повезло в университете: кафедра - это

мир серьезных ученых, исследователей русской литературы, их имена

(Б. И. Бурсов, Г. А Бялый, И. П. Еремин, Г. П. Макогоненко, Б. С. Мейлах

и др.) и работы были широко известны не только среди специалистов...

Общение с ними, бесспорно, помогало мне разбираться во многих

сложностях и тонкостях, спорных проблемах и их решении в современном

литературоведении...

Но, пожалуй, самым авторитетным и уважаемым среди профессоров

для меня стал мой научный руководитель. Им согласился быть

знаменитый пушкинист, историк и теоретик литературы Борис Викторович

Томашевский. Наверное, И. П. Еремин сказал ему, что я в студенческие

годы интересовался прозой А. Пушкина. Короткая встреча и беседа с

“легендой пушкиноведения” состоялась в конце 52-го года. Разговор

походил - для меня - на очередной, но более трудный экзамен.

254

Профессора интересовали не только мое знание и понимание Пушкина -

прозаика, но и о литературы его времени в целом, работ известных

современных “пушкинистов” (Борис Викторович не всех признавал) и пр.

В начале беседы он, кажется, сомневался: стоит ли ему браться за

руководство мной как аспирантом, но затем увидел во мне нечто

интересное и обещающее.. Последние слова профессора прозвучали как

своего “программное заявление”, заставившее меня задуматься: ” Что ж,

начнем работать вместе... Но должен сразу предупредить Вас: будет

нелегко. Придется заниматься серьезно и постоянно, каждодневно...”

Борис Викторович оказался строгим, требовательным научным

наставником - руководителем. Он не баловал меня особым вниманием, не

подсказывал идей и решений, но интересовался (в первый год), как я сдаю

экзамены, с какими научными работами успел познакомиться, что мной

написано (позже). Встречи с профессором (обычно в квартире, на канале

Грибоедова, реже - в Пушкинском Доме) всегда носили подчеркнуто

деловой, суховато жесткий характер: он не выносил разговоров, не

имевших прямого отношения к моей учебе и научной работе..

Руководителя, видимо, интересовали только их результаты... Не могу

вспомнить ни одной встречи, когда Борис Викторович проявил хотя бы

небольшой интерес к моему прошлому, к учебе в институте, к нынешней

жизни...

Он был для меня только научным руководителем, опытным,

знающим, как нужно строить деловые отношения с молодым

исследователем. Написанные мной разделы и главы диссертации

профессор читал аккуратно, внимательно, оставляя многочисленные

замечания и вопросы на полях страниц... Не выносил “беспредметных”

рассуждений и неконкретных выводов в тексте моей работы.. Особое

внимание уделял бережному и точному анализу как отдельных эпизодов и

персонажей, так и произведения в целом.

...Летом 57-го года я с семьей отдыхал в Ялте. Знал, что рядом, в

Гурзуфе, находится Борис Викторович и надеялся встретиться с ним и

поговорить о моей будущей научной работе. И был буквально потрясен,

когда прочитал в местной газете сообщение о неожиданной смерти моего

строгого учителя - наставника, - смерти, в которую невозможно было

поверить...

.

7

Семейная жизнь в родном доме (за годы моего отсутствия) еще раз

серьезно изменилась, хотя ее материальные и духовные основы оставались

255

прежними. В дни приезда в Уральск (каникулы!..) вместе с Олей и

малышкой Наташей я часто бывал у родителей. Нас всегда радостно и

радушно встречала мама... Бабушка, любовавшаяся малышкой, брала ее на

руки, говорила нежные слова. .. Признавалась, что у нее “прибавляются

силы”, когда она разговаривает с нашей девочкой. Не раз говорила, что

нам надо обязательно крестить дочку: “Как же будет жить некрещеной?.

Не следует забывать Спасителя нашего...”

Воспитанный в духе “материалистических” идей, я спорил с мамой...

Пожалуй, больше эмоционально, нежели доказательно.. Ничего нового я не

говорил, лишь повторял те “прописные истины”, которые не раз

приходилось слышать в школе и институте. Мама не принимала моих

“антирелигиозных речей”. Она обычно останавливала меня: “Не надо так

говорить... Не знаешь и не понимаешь ничего, а судишь неразумно ...”

Однажды, во время очередной “плакатной речи”, я допустил

несколько грубых и резких слов о религии и иконах (“.. годится молиться,

но не годится...”). И вдруг увидел на глазах мамы слезы. Ей было больно,

обидно и стыдно за меня... Ведь это ее сын, которого она всегда любила и

по - прежнему любит, так зло, недобро, несправедливо говорил о том, что

всегда близко и дорого ее душе, что успокаивало ее в минуты горестных

тревог и тягостных воспоминаний о прошлом... Мама не сказала мне ни

одного слова..

Не осудила, не обругала меня (она всегда избегала грубых, резких

выражений) ... Она лишь тихо плакала. И я уже тогда знал, что никогда не

забуду ее печального, страдающего лица и тихих слез...

Прошло более полувека... Я часто вспоминаю тот горький для меня

день - и не могу объяснить себе, зачем занялся “антирелигиозной

пропагандой” в родном доме, с какой целью решил “оторвать” родителей

от их веры, с которой они прожили всю свою нелегкую жизнь. И нужно ли

было их, всю жизнь работавших ради благополучия и спокойствия семьи,

превращать в очередных “ сознательных строителей нового общества”,

“вооружать передовыми идеями нашего времени”?.. Господи, как же я был

глуп и жесток!.. Неужели забыл, что мама живет ради нас, ее детей,

которых любит и прощает?.. И молится каждый день, желая нам

счастливой, благополучной жизни.... Я чувствую свою вину перед мамой и

вновь прошу у нее прощения...

Отец во время наших встреч обычно расспрашивал меня о

повседневной жизни в Ленинграде...Удивлялся, что в “тамошних”

магазинах можно купить “почти все” и без очереди: ”белый” хлеб,

сливочное масло, колбасу, сахар, и пр. Эти продукты, как и многое другое,

в Уральске по - прежнему оставались в “большом дефиците” (популярный

тогда термин).. .Когда я, отвечая на мамин вопрос о том, чем занимаюсь,

сказал, что каждый день работаю в библиотеке, читаю книги и статьи,

256

пишу диссертацию, отец с удивлением, близким к возмущению, спросил

меня: “ И это ты считаешь работой?!. Не стыдно тебе, взрослому парню,

так говорить?.. И надо было ради такой большой радости ехать в другой

город?..”

Летом 53-го года отцу было интересно узнать, как в Ленинграде

отнеслись к известию о смерти и похоронах Сталина: “...Ты случайно не

ездил?.. А то у нас тут нашлись смельчаки, они отправились в Москву

посмотреть, что и как там...”

Я сказал, что везде проходили митинги, декан и парторг факультета

говорили об “идеалах партии”, “ верности сталинскому курсу”, “ единстве

и сплоченности всех наших народов”, что несколько студентов

университета поехали в столицу, но возвратились не все (четверых якобы

задавили в толпе), что во время митинга три студентки потеряли сознание

и пр.

...Траурные

собрания

и

митинги

продолжались

недолго...

Возвратившись в Ленинград в начале осени, я заметил, что их время

закончилось, что город живет привычной, трудовой жизнью... Как и

раньше, рабочие и служащие спешили на заводы и в конторы, ученики - в

школы, студенты - в институты, аспиранты сидели в “публичке” над

толстыми томами статей и тонкими рукописями своих диссертаций...

... Разговор со мною нередко становился для отца лишь поводом для

печальных воспоминаний о прошлом, о благополучной и сытой жизни в

бывшей столице Войска, обычаях и традициях “вольного” казачьего Урала

и местной общины - и злой критики “нонешней” власти. Мне невольно

приходилось спорить с отцом. Но иначе, чем с мамой...Не плохо знающий

нашу современную жизнь ( больше столичную, чем провинциальную, в

основном - по газетным статьям), я настойчиво доказывал ему, что он

серьезно ошибается в своей односторонних выводах, судит .о жизни всей

страны только по уральским впечатлениям..

Отец редко читал газеты и слушал радио. В сложных политических

вопросах не разбирался. Его интересовали лишь конкретное, имеющее

непосредственное отношение к повседневным делам и обычной, бытовой

жизни...Но уступать сыну в “серьезном” споре он не хотел и по - своему

привычно реагировал на мои доказательства: “Молод еще учить отца..

Поживи с мое, и тогда говори... Выучили вас на свою голову.. Разве так с

родителями разговаривают?..”

Мои братья, живущие вместе с отцом, заметили, что он стал чаще, чем

прежде, обижаться на сказанное ими “неприятные” и “непонятные” слова.

Наверное, понимал, что работать так, как еще совсем недавно, уже не

может . Но примиряться со слабостями и особенностями возраста не

соглашался. Отец, кажется, не хотел меняться: его характер оставался по-

прежнему азартным, ревнивым, жестким, неуступчивым, своевольным, -

257

характер самостоятельного хозяина - труженика, привыкшего всегда, в

любом деле, рассчитывать только на себя и собственные силы и

жизненный опыт. Такими же он старался воспитать и своих “мальчишек -

думающими, свободными, энергичными тружениками..

И одновременно всячески удерживал их около себя, надеясь

превратить детей в исполнителей его воли и желаний... Решить успешно

эти две противоречащие друг другу задачи отцу не удалось: в сыновьях

(особенно заметно в старших) проявились некоторые особенности его

волевого характера.. Неслучайно, думается, они иногда действовали так,

как сами считали необходимым и правильным... Отец бывал недоволен,

обвинял сынов в непонимании жизни и нежелании “делать так, как надо”,

но настоять на своем не всегда мог: взрослые дети “уходили” в свою

жизнь...

.

8

..

!954-й год начинался для меня безрадостно, печально, с

неожиданными, совсем не веселыми “приключениями” .Думающий только

о научной работе и не замечающий окружающего мира, я дважды

становился “жертвой дорожных происшествий”. В феврале на меня,

стоявшего на тротуаре в ожидании автобуса, налетел тяжелый

металлический прицеп, оторвавшийся от грузовой машины. Удар

пришелся по голове. Меня спасла от серьезной травмы старая толстая

зимняя шапка... В поликлинике, куда я обратился на следующий день,

сказали, что у меня - “легкое сотрясение мозга” и небольшая рана на

черепе.. На замечание врача: надо быть осторожным на улицах города и

регулярно посещать его кабинет в течение двух недель, я не обратил

внимание.. Мне нужно было работать над диссертацией, а не выполнять

стандартные советы врача...

Думаю, что ничего случайного в жизни (особенно в таком большом и

строгом городе, как Ленинград) не случается. И происшедший со мной

малоприятный “дорожный эпизод” следовало рассматривать как серьезное

“знаковое” предупреждение судьбы. Но я не понял ее тревожного сигнала

и постарался побыстрее забыть и металлический прицеп, и удар по

голове, и визит к врачу. Лишь позже я понял, что мне следовало надолго

запомнить и серьезно понять это загадочное, беспокойное происшествие..

.В начале апреля со мной случилась более серьезная “неприятность”.

Вечером, возвращаясь из “публички” в общежитие, я попал под бешено

мчавшийся по Невскому проспекту мотоцикл, водитель которого не

258

обращал внимания на. сигналы светофора.. Результат сильного удара -

поврежденные ребра, перелом “со смещением костей” левой ноги

Дальше - известное: больничная палата - на несколько месяцев...

Родителям о своей беде я не сообщил. Зачем им лишнее беспокойство? У

них своих дел и забот без меня хватает. Да и чем они могут помочь мне?..

Написал коротко Оле, стараясь не пугать ее. Письмо получилось несколько

легкомысленным: из него можно было сделать вывод, что не следует

придавать серьезного значения случившемуся. Любимая, узнав о моем

несчастии и больнице, собралась ехать в Ленинград - поддержать меня,

ухаживать за мной.. Но быстро выяснилось, что выполнить “план

спасательной операции” невозможно: маленькая дочка требовала

постоянной заботы; институт с его лекциями, лабораторными заданиями и

весенней практикой нельзя было оставить и пр.

Я был уверен, что врачи быстро “поставят меня на ноги”, что все мои

беды продолжатся не более двух - трех недель, что я возвращусь в

общежитие и “публичку” и продолжу работу над диссертацией.. Ведь

строгая и непонятная судьба уже произнесла свое жесткое слово, и оно

вряд ли еще раз прозвучит надо мной...

Сломанные ребра, гипсовая повязка на левой ноге, две операции,

постоянная боль, ежедневные процедуры, больничная палата на

протяжении трех месяцев - все это заставило меня отложить выполнение

“программы своих желаний и обязательств” до поздней осени.

Лишь в начале июля врачи разрешили мне покинуть больницу. И я

сразу же улетел в Уральск, где пробыл около двух месяцев. Там каждую

неделю ходил к врачу, занимался - под руководством медсестры Кати,

моей родственницы, - лечебной физкультурой, принимал какие - то

таблетки, отдыхал... Медленно, тяжело передвигался с помощью костылей.

Рядом со мной постоянно - Оля и дочка.. Они вылечили меня своей

любовью, душевной теплотой и заботой.. . “Подняли на ноги” - в прямом

смысле . В родительском доме я рассказал о весенней “истории”. Мама

(было видно по ее лицу) обиделась: она не могла понять причин моего

долгого “письменного” молчания: “Не хотел, говоришь, тревожить? А мы

как будто не беспокоимся каждый день, когда думаем, как ты там, в чужом

городе, живешь один ?..” С большим трудом удалось успокоить

родителей: пообещал, что больше такого не произойдет….

С братьями встретился лишь в конце августа: они более полутора

месяцев жили в одном из дальних колхозов. В очередной раз оказывали

“практическую помощь труженикам села”. Студенты (Владимир был

руководителем группы) выполняли самую разнообразную работу: их часто

“бросали” туда, где возникала “сложная производственная ситуация”...

Загоревшие, с почерневшими лицами братья весело рассказывали о своей

259

сельской жизни. Было видно, что они довольны поездкой в незнакомые

места и своеобразным “отдыхом” - без привычных занятий в институте..

Но отец, как обычно, насмешливо говорил о работе своих взрослых

сынов в колхозе: ” Тоже мне работнички нашлись... Вы же ни черта не

знаете... Ничего серьезно делать не умеете. Землю не понимаете... Да что с

вами говорить?..”

…Поздней осенью, выдержав еще одну операцию в ленинградской

больнице, я почувствовал себя совершенно здоровым: трость (перед

отъездом из Уральска отказался от костылей), с которой ходил почти три

месяца, потерял неизвестно где и не стал искать Что ж, печальная история

завершилась для меня, можно сказать, вполне благополучно...

... Заведующий кафедрой предложил мне обратиться в деканат

факультета с просьбой о “продлении” учебы в аспирантуре (на три -

четыре месяца). Но я не согласился с Игорем Петровичем (чем, кажется,

обрадовал его) и отказался писать такое заявление: надеялся закончить

работу над диссертацией в положенный срок, через год. Я понимал, что

придется работать более напряженно, чем раньше, но надеялся на свои

силы и терпение.. Да и выбора у меня уже не было. .Так что следовало не

только написать диссертацию, но и защитить ее на заседании Ученого

Совета. Одновременно с моими товарищами. - аспирантами... Нужно

только более настойчиво и энергично, чем раньше, работать ... Не стану

жалеть себя...

9

На рубеже уходящего и нового (1955-го) годов в нашем доме

произошло давно ожидаемое мамой радостное событие: старший сын

признался, что намерен жениться. Бывший любитель веселых встреч и

шумных танцплощадок в “Кзыл - Тане” и доме Карева, он многие годы,

равнодушно - спокойно слушал известные советы и просьбы родителей

подумать о своем будущем: “О чем и зачем говорите?.. Кого надо искать?..

Найдется - в свое время... Как положено... Не рано, но и не поздно...”

Первые годы учебы в институте давались Владимиру нелегко: ему

пришлось возвращаться к некогда известным, но уже забытым

грамматическим правилам и литературным произведениям, основательно

изучать и анализировать новый, сложный (для него) “материал” (“нельзя

получать на экзамене “удочку”, - потеряешь стипендию...”). Нелегким

(даже для опытного комсомольского “деятеля”) дополнением к лекциям и

семинарам стали многочисленные и разнообразные “общественные

нагрузки”: член партийного бюро, он “курировал” работу комсомольской

260

организации

факультета,

постоянно

встречался

с

деканом

и

преподавателями, присутствовал на заседаниях парткома института и на

собраниях... Брата увлек общий дух поиска и споров в шумном

студенческом коллективе: ведь после смерти Сталина советские люди

(особенно молодежь) жили в ожидании серьезных перемен в жизни

страны. Как член партии Владимир был обязан “направлять” инициативу

студентов по “верному пути”: находить для них “нужные” и “правильные”

дела, предлагать “идеологически ясные решения”, сдерживать “горячие

головы”. Видимо, уже тогда брат чувствовал, что судьба готовит ему

беспокойный жизненный путь - на долгие годы...

Отец, смирившийся с учебой своих “ребят”, как всегда, выражал

недовольство тем, что они возвращаются домой поздно. Теперь он редко

видел их рядом с собой, за обеденным столом и еще реже слышал их

деловые предложения и обещания, связанные с работой и порядком во

дворе и доме . Обижался на невнимание взрослых детей: “Вас там бибикой

с салом угощают? Поэтому домой не торопитесь?..“ “Бибику” ( “дурная,

бедная пища”, “остатки или выжимки при выделке растительного масла.., “

- В. Даль) братьям никто, конечно, не предлагал, но у каждого находились

различные, но одинаково “серьезные” и “срочные” дела....

У Владимира появилась и особая причина задерживаться на

факультете: после занятий он встречался со студенткой, в которую -

неожиданно для самого себя - влюбился... Если же быть более точным, то

следует сказать, что брат впервые по - настоящему полюбил - и после двух

лет встреч “предложил ей руку и сердце”, признался в желании связать

свою жизнь с ней.. Дома, несколько волнуясь, сказал родителям о своем

будущем и любимой девушке. Оказалось, что сын знает Людмилу ( Люсю)

давно: еще со времен работы в горкоме комсомола....Сейчас оба учатся на

литфаке, в одной студенческой группе... Отец стал расспрашивать сына о

родителях девушки: ему хотелось непременно знать, из какой семьи в наш

дом придет вторая невестка.. После рассказа Владимира родители

радостно признались, что они “целиком поддерживают” сына... Их,

бесспорно, успокоили слова, сказанные Владимиром : “Будем жить пока у

нас... А потом?.. Что говорить?.. Еще неизвестно, куда направят после

окончания института ...”

Я, узнав о “странном” (на мой взгляд) решении брата, при встрече

накануне свадьбы откровенно сказал, что он допускает ошибку: молодую

семью следует создавать иначе - самостоятельно, когда супруги наедине

друг с другом.. Но не стал жестко настаивать на своих словах: “...

Впрочем, каждый человек решает вопросы своей жизни так , как хочет...

И думает, конечно, собственной головой о возможностях - сейчас,

желаниях и планах - в будущем...”

261

“Наученные” моей женитьбой родители решили до свадьбы

познакомиться с будущей невесткой, со сватом и сватьей. Им хотелось

организовать и отметить важное семейное событие “по - людски”, “как

положено”. Совсем не так, как было у среднего сына, т. е. у меня...

Состоялась встреча будущих родственников, во время которой

“определились” все подробности будущей свадьбы. Молодых просили

исполнить некоторые “старинные правила” свадебного обряда. Невеста

и жених охотно согласились: в традиционных “действах” они увидели

элемент забавного, веселого спектакля. И одновременно - возможность

порадовать родителей Костя, по просьбе мамы, отправил мне небольшое

письмо с сообщением о будущей свадьбе и настоятельным требованием

родителей обязательно приехать накануне торжественного дня . Им

хотелось видеть всех своих детей рядом с собой во время семейного

праздника... Для меня “свадебная новость” оказалась полностью

неожиданной: я, кажется, хорошо знал беспокойный характер брата... И

вдруг - свадьба .. Несколько странно и непонятно: ведь летом он не

говорил о возможной женитьбе. Будущую невестку я не знал. Но хотелось

верить, что неизвестная мне Люся так же любит Владимира, как и он свою

невесту. Мне, конечно, хотелось познакомиться с ней, увидеть Олю с

дочкой, поговорить с родителями.. Наверное, любопытно будет не только

посмотреть на настоящую современную (?) свадьбу, но и поучаствовать в

ней...

Впервые видел, как под громкое требование: “Отворяйте ворота!.

Принимайте суженую!..” во двор ввезли на санях “приданое” молодой (уже

не невесты, а жены )... Участники радостного “действа” внимательно

наблюдали за тем, как аккуратно переносили его в дом...

Гостей разместили за несколькими столами в тесной горнице. Она

явно не была рассчитана на столь большое количество гостей -

родственников с обеих сторон, близких знакомых и студентов учебной

группы. Но, как говорится, “в тесноте, да не в обиде”: на свадьбе царила

атмосфера настоящего праздника - с короткими, добрыми приветствиями

- пожеланиями, серьезными и смешными тостами, радостными и

требовательными криками: Горько!.. Горько!..”, поцелуями смущенных

молодых супругов, воспоминаниями родителей, традиционными

казачьими и новыми молодежными песнями, задорными танцами и

плясками...Давно в нашем доме не было такого шумного веселья, в

котором принимали участие все члены семьи...Конечно, его основными

организаторами были гостеприимная Шура и веселый Ваня, умеющий

вовремя рассказать смешное, забавное, спеть ( при поддержке гостей)

старинную песню и исполнить танцевальную мелодию на своем

музыкальном инструменте ( гитаре?.. мандолине?..)

262

...Наверное, мама правильно поступила, вызвав меня из Ленинграда..

Она сразу же познакомила меня и Олю с новой невесткой, искренне сказав

о старшей: “... Мы ее любим и думаем, что и тебя тоже полюбим...”

...Свадьба была пронизана ожиданием светлого, радостного

будущего. Нежные взгляды и смущенные улыбки, какими обменивались

мой брат и его жена, говорили окружающим, что новая семья “строится на

прочном фундаменте” . Им была и всегда будет любовь, - то нежное и

загадочное чувство, которому нынешние молодые останутся верны всю

свою жизнь...

10

1955-й год оказался успешным и тревожным - для меня, счастливым

- для Оли и радостным для моих родителей. Несмотря на длительный

“больничный” перерыв, я в “положенный срок”( как говорили) закончил

работу над своей диссертацией. Одновременно со мной к “финишу”

подошли Леонид и Збигнев... Как оказалось, наш общий успех имел

значение и для кафедры, работа которой, кроме всего прочего, оценивалась

и завершающим “аккордом” аспирантов. Но почему - то получалось так,

что в последние годы кафедра не могла показать успехов своих

воспитанников. Лишь в “наш” год - давно ожидаемая “победа” :

диссертации всех трех аспирантов кафедра рекомендовала к защите.

Конечно, это был - в глазах факультетского руководства - результат

серьезной работы научно - педагогического коллектива ...

... Все лето 55-го года рядом со мной в Ленинграде находились Оля и

дочка… Хотелось побыстрее уехать в Уральск, но нельзя: нужно было

подготовить различные справки - документы, получить официальный

отзыв - рекомендацию научного руководителя, выступить с докладом на

заседании кафедры, получить ее решение - “допуск” к защите, встретиться

с будущими оппонентами (ими, по предложению кафедры, согласились

быть Б. С. Мейлах и Г. П. Макогоненко ), передать каждому по экземпляру

диссертации, только что напечатанной машинисткой, затем познакомиться

с “предварительными отзывами”, подумать над критическими

замечаниями, опубликовать и разослать (по списку) автореферат... Вся эта

“чисто техническая работа”, как выяснилось, потребовала от меня

значительных усилий и заняла более двух летних месяцев. .

В дни, свободные от неинтересных, но необходимых дел, мы втроем

съездили в Парк, побывали в Эрмитаже и Русском музее, прокатились на

речном трамвае по Неве, посмотрели на легендарный крейсер, побродили

по широким улицам и красивым проспектам города, полюбовались

263

известными памятниками и пр. Неожиданно встретили моего старого

школьного друга Кима. Вместе с другим уральцем Николаем он служил в

воинской части, расположенной в Ленинграде. Оба -выпускники

педагогического института. Историк и математик. Чем они занимались в

армии?.. Зная их, я не мог представить их солдатами, живущими по

законам строгой армейской дисциплины.. Ребята, однако, были довольны

: когда еще удастся попасть в Ленинград?!.. Да и армейская служба,

оказывается, была для них не особенно трудной...К ней мои земляки

быстро привыкли... Встреча и разговор с ними на некоторое время

отвлекли меня от грустных размышлений о нашем будущем…

Дело в том, что я до сих пор не знал, где начну свою самостоятельную

жизнь и работу. Оля, получив вузовский диплом, год работала в одной из

уральских школ. По окончании учебного года уволилась, полагая, что мы

покинем родной город. И теперь терпеливо ждала, когда и куда придется

уезжать... Но наше будущее пока “висело в воздухе...”

Аспиранты прошлых лет как - то пожаловались Министерству

высшего образования на свое сложное (безработное) положение после

окончания учебы и защиты диссертаций, и тогда московское начальство

“рекомендовало” руководству университета обязательно “находить

молодым специалистам рабочие места ”. Комиссия, решавшая вопросы

нашего “трудоустройства”, отправила Леонида в Узбекистан (Андижан), а

мне - “посоветовала” обратиться в министерство, которое некогда

определяло мою судьбу.. Чиновники из Алма - Аты отправили меня к

директору (тогда еще не ректор, а директор) Актюбинского пединститута

Г. Абуханову, но переписка с ним оказалась бесполезной: выяснилось, что

местный вуз не нуждается в услугах будущего ученого филолога , хотя на

кафедре русской литературы не было ни одного серьезного специалиста.. .

...Лишь в конце августа я закончил все свои “бумажные” дела. И мы

поехали в Уральск...Заканчивавшееся лето оказалось для меня как никогда

беспокойным и утомительным. На тревожные вопросы родителей: ”Где

будешь работать?.. Куда поедешь? А может, дома останешься ? ” я мог

ответить только так: “...Возвращусь в Ленинград и уж там попробую

искать работу?..” Но вернуться в Питер мне не удалось: трудовые

сложности неожиданно быстро разрешились в родном городе ...

Совершенно случайно, на улице встретил Е. Е. Соллертинского,

нового заведующего кафедрой литературы пединститута (он недавно

защитил диссертацию “по творчеству” В. Нарежного). Я знал этого

преподавателя: когда - то он читал студентам лекции по древней русской

литературе.. Из короткого разговора с Евгением Евгеньевичем понял, что

он решил несколько “обновить” состав кафедры. Как будто случайно

руководитель кафедры сказал, что появилось несколько свободных

должностей. И предложил: ”Не хотите поработать у нас?.. Приглашаю.

264

Соглашайтесь.. Будете самостоятельно разрабатывать и читать два

курса...И вести семинар...До защиты - ассистент, после защиты -

посмотрим и решим...”

Оля, услышав от меня заманчивое, по ее мнению, предложение нового

“завкафа”, сразу же предложила остаться в Уральске: ей не хотелось

расставаться с родителями. У них, кроме дочери и внучки, близких родных

в городе не было... Обрадовались и мои родители, узнав о возможной моей

работе в городе: сын теперь будет жить рядом с ними и учить студентов в

институте.. Отец услышал в моем возвращении в родные места “голос

казачьей крови”, увидел любовь к раздольным степям и строптивой реке...

Причина радости мамы была совсем иной...За долгие годы жизни она

привыкла видеть детей рядом с собой: только тогда чувствовала себя

спокойной и счастливой...

Сомневаясь в своем решении, ругая себя самыми последними

словами, я все же принял предложение Е. Е. Соллертинского, поскольку

ничего другого, связанного с будущей работой пока не видел и не

находил....

Должен честно признаться, что тогда я не хотел ни жить, ни работать

в родном городе. Мечтал проверить себя в новом, совершенно незнакомом

месте. Но, к сожалению, мои поиски оказались безрезультатными..

Владимир, студент факультета, на котором мне предстояло работать,

удивился: “… Ты будешь читать лекции на первом курсе? И вести

семинар на четвертом?. А вдруг попадешь в мою группу?. Не боишься?..”

Костя, не имевший отношения к литфаку, спокойно встретил известие

о моей будущей работе: “.Если тебе нравится, то почему бы заново не

встретиться и не познакомиться со студентами - в новом образе...”

Директор института Ксения Афанасьевна Утехина (лингвист ) не

стала разговаривать со мной (обиделась из - за моего отказа работать на

кафедре русского языка), но все же согласилась “зачислить в штат кафедры

литературы” бывшего студента… Предупредила Евгения Евгеньевича, что

“обеспечить молодого специалиста жилой площадью” институт не может,

и он (то есть я) должен самостоятельно “решать эту проблему”. Я же

надеялся получить хотя бы небольшую комнату в студенческом

общежитии... Возник серьезный повод отказаться от работы в родном

институте . Но время “свободных поисков” было окончательно упущено.

И я остался в Уральске, уверенный в том, что задержусь здесь на один - два

года.. Успокаивал себя: конечно, город на Урале после города на Неве -

не лучший вариант жизни и работы.. Но где - то надо было начинать...

Позже, в 60 - 70-е годы, я неоднократно получал приглашения из

российских вузов (институты и университеты), но оставить Уральск так и

не решился.. Жалею ли, что остался на многие годы в родном городе?

Пожалуй, дать однозначный, вполне определенный ответ на этот вопрос я

265

не могу.. Даже сейчас, - спустя 60 лет . Наверное, в любом ответе (

положительном или отрицательном) не содержалось бы той полной

правды, которая могла бы удовлетворить меня..

Впрочем, тогда, в середине 50- х , для меня главными проблемами

стали не столько первые лекции в институте, сколько успешная защита

диссертации и ее утверждение в ВАКе...

11

...Два месяца я напряженно работал в студенческих аудиториях: читал

лекции на первом курсе (русский фольклор) и руководил спецсеминаром (

“Проза А. С. Пушкина”) в одной из групп четвертого (но к старшему брату

не попал)... Декан Федор Николаевич, опасаясь, что я останусь в

Ленинграде на длительное время, “ставил” меня в расписание занятий

гораздо чаще, нежели было определено учебным графиком. Лекционная

“гонка” оказалась для меня тяжелой и оказалась, думаю, не совсем

профессиональной. До сих пор с тревожным удивлением вспоминаю то

сложное (не только для меня, но и для Оли) время, когда днем - институт и

студенты, вечером и ночью - поиски нужного нового учебного материала,

его анализ и подготовка очередной лекции... Впрочем, я не боялся

студенческой аудитории, уверенный в том, что неплохо разбираюсь в том

“материале”, о котором говорил студентам. Но все же должен честно

признаться, что в те первые недели (и месяцы) работы я не чувствовал себя

преподавателем вуза. Но надеялся, что со временем необходимый

профессионализм обязательно во мне “проявится”. Невольно вспомнил

Ефима Захаровича, когда - то уверенно и увлекательно читавшего

студентам “мои” лекции по фольклору. Вспомнил и написанный под его

руководством “скандальный” доклад, вызвавший странную, болезненную

реакцию преподавателей - историков...

...В начале ноября я отправился в Ленинград, зная, что защита

диссертации назначена на середину месяца...Накануне этого важного для

меня события следовало внимательно присмотреться к обстановке на

кафедре и факультете (не изменилась ли?), обязательно встретиться (и не

раз!) и обсудить с Борисом Викторовичем текст моего выступления,

посоветоваться с Игорем Петровичем, поговорить с оппонентами, узнать:

все ли члены Ученого Совета получили мой автореферат и пр. Более двух

недель волновало душу непонятное беспокойство, пугали мысли о том,

как будет проходить заседание, появилось желание угадать итоги

голосования и пр.. Все необходимое, кажется, я выполнил, причин для

тревоги внешне не видно, но общее настроение - непонятное,

непривычное: ведь соискателем ученой степени я еще никогда не был…

266

Мои товарищи по кафедре защищали свои работы на неделю раньше..

И я имел возможность внимательно рассмотреть все, что происходило во

время заседания Совета и обсуждения диссертаций: выступления Леонида

и Збигнева, их ответы на вопросы, критика оппонентов, голосование и пр.

Для меня происходившее на заседании Совета - своего рода практическое

пособие или предварительный урок...

За несколько дней до этого серьезного и важного для нас обоих

события в Ленинград приехала любимая Оля: ей хотелось обязательно

присутствовать на заключительном “этапе” моей ленинградской жизни и

работы.. Молодая, яркая, удивительно красивая супруга не скрывала

своего беспокойства - тревоги во время моего выступления перед строгими

членами Ученого Совета - известными литературоведами и лингвистами,

когда мне пришлось несколько торопливо характеризовать основные

положения и материалы своего исследования.. Я посчитал необходимым

отметить, что моя работа - пока единственное современное

монографическое исследование “Капитанской дочки”, раскрыл эволюцию

творческого замысла А. С. Пушкина, его отношение к некоторым

произведениям о “пугачевщине”, указал на своеобразие исторических и

литературных взглядов поэта (в сравнении со взглядами писателей - его

современников), указал на его противоречивые взгляды при решении

проблемы народной “воли - свободы” и борьбы за социальную

справедливость...

Не только для меня, но и для моей любимой женщины все

происходившее на заседании Совета стало нелегким моральным

испытанием, поскольку Оле постоянно казалось, что оппоненты больше

говорят о недостатках и слабостях диссертационной работы, чем о ее

достоинствах и новизне.. Но она ошибалась, не совсем правильно поняв

некоторые

выражения

Бориса

Соломоновича

и

Георгия

Пантелеймоновича. Они, действительно, сделали несколько серьезных

замечаний, но их критика носили частный характер и имела отношение к

моим отдельным, конкретным наблюдениям и оценкам...Общий их вывод о

работе был бесспорно положительным: оппоненты увидели в моей

диссертации серьезное исследование исторической повести Пушкина...

Неожиданно для меня выступил Борис Иванович Бурсов, обычно

молчавший на заседаниях кафедры. Он положительно оценил мою работу,

особо отметив “внимательное, бережное отношение молодого ученого к

авторскому тексту” и “к трудам литературоведов - своих

предшественников...”

Защита диссертации закончилась вполне успешно: члены Совета

единогласно проголосовали за присуждение мне ученой степени кандидата

филологических наук. Мой руководитель Борис Викторович, пришедший

на заседание Ученого Совета буквально перед его началом, сидел

267

несколько отрешенно: наверное, знал или догадывался, что могут сказать

оппоненты (к которым относился сдержанно), каков будет ход заседания и

итог голосования Совета и пр.

В присутствии ученых факультета я поблагодарил своего

руководителя за постоянную действенную и активную поддержку - учебу:

она помогала мне успешно трудиться над диссертацией, а его научная

требовательность и принципиальность заставляли меня более серьезно

думать над общими проблемами и конкретными вопросами пушкинской

прозы...

Со своим научным наставником я встретился еще раз: летом

следующего года, на конференции в Пушкинском Доме.. Хотел спокойно

поговорить о возможной будущей научной работе, но, к сожалению, не

удалось: Борис Викторович был занят какими -то срочными серьезными

делами...Кажется, что у него, вообще, свободного времени никогда не

было..

...Перед отъездом из Ленинграда я пришел на кафедру университета,

встретился с Игорем Петровичем и поблагодарил его и его коллег за

постоянную помощь в годы учебы в аспирантуре.. И, конечно, за то

доброе отношение, которое было проявлено ко мне, выпускнику

казахстанского пединститута, на вступительных экзаменах осенью 52- го

года...

Путь диссертации после ее защиты хорошо известен всем м

соискателям ученых степеней: “большой” Совет университета, ВАК.. В

конце 55-го года я получил копию официального решения о присуждении

мне ученой степени ...Итак, я - “законный” кандидат филологических

наук, старший преподаватель кафедры литературы (с февраля 56-го),

живущий с семьей в старой, темной избушке - мазанке... Оба работаем

(Оля - преподаватель химии в медицинском училище), маленькая Наташа

остается со старой нянькой (дальней родственницей)...

Мои братья в свой последний студенческий год продолжали успешно

и настойчиво “грызть гранит науки” и одновременно начали подготовку к

к будущим государственным экзаменам...Владимир и его жена беспокойно

думали о работе в сельской школе, которая уже “была приготовлена” для

них где - то далеко от Уральска.. Костя иногда развлекался в спортивном

зале: охотно “качал” тяжелую штангу и таскал двухпудовые гири. От

участия в официальных соревнованиях всегда отказывался, хотя и мог бы

добиться серьезных результатов: “.А зачем?... И так обойдусь…”

..Жизнь старой казачьей семьи в небольшом доме в середине века

протекала, кажется, удивительно спокойно - без видимых потрясений и

горестей. ”.Все вместе... Все наладилось”, - говорила мама, радуясь

успехам своих взрослых детей... Но она ошибалась: старшего и младшего

сына ждали неизвестные дороги и новые испытания...

268

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Р О Д И Т Е Л И И Д Е Т И - В СЛОЖНОМ М И Р Е

.

269

Рассказать историю семейной жизни на протяжении нескольких

десятилетий - задача, как выяснилось, необычайно сложная и трудная.

И

вряд

ли

выполнимая

в

полной

мере..

Хронологическая

последовательность событий (помимо моего желания) нередко нарушается.

Да и возможна ли ее соблюдать, если жизнь в нашем доме развивалась

противоречиво?.. Одни события - радовали, приносили семье нечто

душевно светлое и интересное, другие - причиняли боль и заставляли

думать о печальных и тяжелых последствиях и т. д... .

1

270

Все члены нашей большой семьи (как того хотела мама) в середине

50-х годов оказались рядом, хотя и в разных районах города. Родители и

дети поддерживали теплые, сердечные отношения друг с другом, часто

встречались в родном доме и чувствовали себя единым, сплоченным

“родом”..

Шура и зять, “снимавшие” небольшой дом на общем (как говорила

сестра) дворе, надеялись стать в будущем владельцами “отдельного”

хозяйства...Обязательно с небольшим огородом и садом - во дворе. Пока

же их очередное временное “владение” выглядело как убогое и ветхое

жилище: невысокое здание, два небольших окна едва - едва

поднимавшиеся над тротуаром, грязный двор и пр. Сестра болезненно

относилась к беспорядку, “украшавшему” территорию рядом с домом. Она

не раз требовательно разговаривала с соседом, объясняла ему простые

бытовые правила в условиях, когда люди живут рядом. Но ее просьбы -

рекомендации хозяин стоящего рядом дома как будто не слышал: он не

хотел принимать участия в “грязных” работах (особенно весной и осенью)

по поддержанию порядка на общей территории.

... Мы (Оля и я) повторили “квартирный” путь, не раз пройденный

Шурой... Я был убежден в том, что следует самостоятельно строить свою

семейную жизнь: “Зачем ютиться в такой тесноте, какая в родном доме?..”

Мои слова, помнится, вызывали обиду и раздражение отца,

стремившегося сохранить “старые порядки” в семье...Молодые,

энергичные, нежно любящие друг друга, мы тогда довольно спокойно

относились к бытовым трудностям в нашей жизни. Воспитанные на

советской художественной литературе, оба верили, что ожидаемое нами

“будущее - светло и прекрасно..” Для нас, не знавших многие стороны

современной жизни, эта книжная фраза звучала как обещание успехов и

радостей.....

Небольшая темная комната с узкими окнами нас тогда полностью

“устраивала”: недалеко находились институт, училище и квартира

родителей Оли (она каждый день бывала у них). Я часто задержался в

студенческой аудитории, на заседаниях кафедры или факультетских

собраниях... Мы не беспокоились о своей маленькой дочке: за ней

присматривала и ухаживала опытная пожилая женщина ( дальняя

родственница Оли). .

После защиты диссертации, воодушевленный успехом, обрадованный

известием из ВАКа (теперь - кандидат наук!..), с несколько загадочным и

непонятным душевным напряжением я вновь привыкал не только к

занятиям в студенческой аудитории, но и к коллегам по кафедре -

недавним моим учителям. Общение с ними в первые годы работы было для

меня психологически непривычным. Не совсем уверенно, с трудом

271

преодолевая “комплексы” студенческих лет, чувствовал себя на заседаниях

кафедры, когда принимал участие в обсуждении конкретных “рабочих”

вопросов, говорил о серьезном и нужном для “ учебного процесса”

(прежде всего - научная литература, учебные пособия, литературные

журналы и пр.). И было тяжело( мне самому тяжело) сразу понять, кто - я::

то ли хорошо подготовленный старый студент, то ли, хотя и молодой, но

настоящий, как и мои учителя, преподаватель института...

С некоторым удивлением открывал ранее неизвестный мне мир

кафедры и определял ( если можно так сказать) уровень

профессиональных, историко - литературных знаний и педагогического

опыта ее членов . Они (так казалось мне тогда ) несколько отличались от

тех, к которым я успел привыкнуть в ленинградском университете. И мне

становилось понятно, почему я часто вспоминаю свое недавнее прошлое:

как увлеченно, даже азартно читал лекции Г. П. Макогоненко, спокойно и

доказательно проводил семинар И. П. Лапицкий, тонко анализировал

пушкинские строки Б. В. Томашевский, обстоятельно рассказывал о

старых литературных памятниках И. П. Еремин. Я как вузовский лектор

должен был еще многому учиться и у своих старых преподавателей, и у

ленинградских профессоров - и знаниям в области истории литературы и

литературоведения, и жизненному опыту, и педагогическому мастерству..

Я верил, что со временем все необходимое для вузовской работы и для

жизни будут познано и усвоено.. Иначе быть и не должно: ведь я

надеялся стать серьезным институтским преподавателем,

профессионально подготовленным в тех историко- литературных курсах,

которые интересовали меня... Но чтобы стать таковым, предстояло

напряженно и увлеченно трудиться как дома, за письменным столом, так

и в студенческой аудитории, которая никогда не прощала

поверхностного взгляда на сложные и интересные проблемы.. Итак,

впереди меня ждала многолетняя работа..

2

Родительский дом уже не воспринимался мной ( даже внешне) так, как

в детстве и юности. С печальным, горьким чувством видел, что здание

заметно ветшает ... Шатровая крыша уже не сверкала на солнце так ярко,

как прежде. Стены заметно потемнели, оконные ставни закрывались

неплотно... Дворовые постройки (базы, летняя кухня и пр.) и заборы

(плетни) нуждались в ремонте. Но до него, как говорил отец, “руки не

доходили.” И силы у него уже не те, какие были 15 лет назад, когда

проводился последний ремонт в доме .Как обычно, нужных для

272

строительных работ денег не было. И желающих активно работать

помощников в трудном “ремонтном” деле отец не находил: сыновья,

постоянно “торчащие” в институте, не умели ничего делать (по мнению

родителя), а у зятя своих забот - “полон рот”..

Рабочие планы отца взрослых детей - студентов в весенние месяцы 56

-го года не волновали. Они думали, в основном, только о своих непростых

проблемах: приближалось время трудных испытаний, - время серьезной

проверки студенческих знаний за все годы обучения в институте...

Владимир превратил дом в постоянный “рабочий филиал факультета”.

Жизнь молодой семьи была полностью отдана учебе... Последние

экзамены четвертого курса наши студенты успешно сдали. .Но не могли

позволить себе отдыха. Развлечения и прогулки по городу были забыты. В

доме постоянно звучали “чужие”, непонятные родителям слова: “зачет”,

“диамат”, “семинар”, “анализ”, “коллоквиум” и пр. Людмила настойчиво,

не жалея сил, готовила мужа к непривычно трудным, по ее мнению,

государственным экзаменам.. Сильное беспокойство, похожее на страх,

вызывал т. н. “фронтальный диктант”: его обязательно выполняли

выпускники литфака.. Его результат мог серьезно повлиять на будущее

студента. Получивший “неуд”, т. е. неграмотно выполнивший

“проверочную” письменную работу (такое редко, но все же случалось

среди будущих учителей русского языка и литературы), не допускался к

государственным экзаменам. Владимир не меньше жены побаивался

будущего диктанта и потому старательно выполнял все ее требования и

замечания ...

Когда -то сложившийся, традиционный порядок в нашей семье

заметно менялся.. Как оказалось, первым разрушителем старых правил еще

в начале 50-х стал я, женившись не по “правилам” и покинув дом без

разрешения и согласия родителей. Именно с меня был “особый спрос” за

все постепенно меняющееся в семье, а не с сестры, которая, “как

положено”, оставила родной дом, выйдя замуж.. Так думали мои

родители, беспокойно, с болью в душе наблюдая за той “новой” жизнью,

которая все громче заявляла о себе рядом с ними. Отец не мог

примириться с ней... Он пытался найти некоторое успокоение в

воспоминаниях о прошлом, когда дети были малыми и послушными, - и не

находил: ведь теперь- все по - другому, совсем не так, как хотелось бы

старому уральцу...

Отношения между родителями (точнее- отцом ) и взрослыми детьми с

годами становились более трудными и сложными, чем прежде. Наверное,

всем членам семьи следовало привыкать к новым, раньше незнакомым

домашним “порядкам”, которые не могли не возникнуть после женитьбы

Владимира: ведь в сохранявшей некоторые традиции казачьей семье

появился новый человек с иными привычками и желаниями. Людмила,

273

хорошо знавшая будущего мужа, не была знакома с нашими родителями и

жизнью в небольшом доме. Теперь же молодой женщине приходилось не

только наблюдать и изучать, но и принимать некоторые новые,

совершенно неизвестные ей “правила” и требования. Явно устаревшие и

ненужные, по ее мнению, и потому не всегда выполнимые.....

После свадьбы старшего сына повторилось известное по замужеству

Шуры: домашнее переселение: новой семье “отдали” горницу... По просьбе

Владимира, мама согласилась перенести иконы в спальню. Выполнила

желание сына спокойно, понимая, что т а к н а д о с д е л а т ь, но

неохотно (“против души”). Ведь после отъезда дочери мама всегда

молилась в тихой комнате, закрыв дверь и оставаясь наедине с Матерью

Божией. Молиться в маленькой, открытой спальне было трудно: мама не

хотела и не привыкла исполнять обряд “на виду у домашних.” Во время

отсутствия Владимира и Люси она заходила в горницу: наверное, хотела

убедиться, что в ней сохранились привычные порядок и чистота. И еще

раз с болью в сердце смотрела на молодого и живого Гриню: в его смерть

она по - прежнему не хотела верить, надеялась, что старший сын

обязательно “когда - нибудь объявится”...

...Как всегда, в трудном положении оказался самый молодой в семье -

Костя... Его жизнь вновь превратилась в “неустроенную”, “странную”,

даже несколько “загадочную”. Взрослый человек (20 лет), он вновь остался

без определенного места в доме, необходимого для работы и отдыха. Но,

обладая мягким, добродушным, приветливым и спокойным характером,

“младшенький” брат терпеливо переносил неприятности быта и никогда

открыто не выражал своего недовольства теснотой и неудобствами. Он не

видел в них ничего обидного(для себя). Кажется, привык уступать

старшим.. Но только - близким родственникам и только - дома. В общении

с “чужими” Костя был совершенно самостоятелен и тверд и не уступал

им, если был уверен в своей правоте

Как прежде, Костя проводил многие часы в стенах института, порою

вызывая у отца непонимание и обиду. ”Тебя там чем - то сладким кормят,

что ты домой не торопишься?.. Или девчонки - студентки держат?.. ” -

спрашивал отец..

Младшего моего брата девушки тогда как будто не интересовали..

Впрочем, кто знает? Может, он не хотел никого посвящать в тайны своих

встреч - свиданий? Костя обычно часто разговаривал со старым другом,

веселым, энергичным Ефимом, который всегда знал “последние новости”

городской и институтской жизни и охотно передавал их слушателям... Или

забавлялся со штангой и гирей - в спортивном зале.. Но, пожалуй, более

вероятной была иная причина задержки брата в институте: он, как и другие

студенты, готовился к экзаменам, проводя долгие часы в кабинетах и

лаборатории...

274

3

Отец, как и прежде, чрезвычайно болезненно воспринимал тот факт,

что его дети стали “другими”, “неизвестно какими”. Он обижался, упрекая

нас в том, что мы равнодушно относимся к его “хозяйственным “ советам

и заботам о картошке и сенокосе: “Словно чужие в доме стали... Вроде вам

ничего не надо...Совсем не думаете, что одному тяжело...Но без своей

картошки не прожить...Да и корову надо чем - то кормить...И кто все это

будет делать?..” Иногда с нескрываемой иронией добавлял: “Как же?!.. Вы

теперь ученые...У вас будет чистая работа...Вам срамно копаться в земле, а

отец пусть роется. Он же привык с утра до вечера спину гнуть...”

Отец был прав в своих “горьких” обвинениях и непривычных для него

жалобах. Действительно, его сыновья - студенты думали о другой жизни и

работе.. Не только старший, почему -то решивший, что он обязательно

начнет свою учительскую “карьеру” в далеком, пока еще неизвестном

поселке или ауле.. Но и младший, каждое утро “убегавший” из дома. О

себе не говорю:. привыкший жить отдельно от родителей в чужом доме, я

был постоянно занят подготовкой к очередным лекциям и семинарам... И

помощник в делах отца - плохой.. Если же сказать откровенно, то я вообще

- не помощник. Старался помогать родителям иначе: каждый месяц

отдавая им часть своей зарплаты. Конечно, это - совсем не та помощь, о

которой говорил отец, но все же - пусть небольшая! - финансовая

поддержка...Она особенно радовала маму...

.Календарь показывает последние дни уходящей весны и

приближающиеся -летние месяцы 56-го года.. Ничего особенного они,

кажется, не обещали, кроме государственных экзаменов у студентов -

выпускников. Но, в действительности, наступило непонятное, странное,

плохо объясняемое политиками время - не только для каждого человека -

в отдельности, но и для страны - в целом. Каждый новый день мог

принести и нередко приносил “удивительные” новости.. Радио и газеты

сообщали о событиях, в которых “сам черт ничего не разберет” (по словам

отца). Народ, особенно молодежь, тревожно волновала новая атмосфера (

духовная, нравственная и, может, политическая ), несущая серьезные

(радостные? горестные?) перемены в жизни страны...

Как известно, на протяжении нескольких десятилетий нашим людям

буквально “вбивали” в головы легенды и сказки о “великом и мудром

вожде”, жизнь и дела которого “целиком были отданы трудовому

народу.”.. Все действительные и мнимые успехи в “деле строительства

социализма”, победа в Отечественной войне были неотделимы от имени

275

“гениального лидера”. Но через год - два после смерти Сталина

заговорили прямо противоположное: оказывается, “мудрый руководитель”

- “палач”, “изверг”, “душегуб” .

Неожиданный, можно сказать, болезненный эффект породили

партийные документы и материалы, ставшие известными не только членам

КПСС, но и всем советским людям.. Некоторые “прогрессивно думающие

деятели” после знакомства с “партийными секретами” вдруг заговорили о

необходимых экономических реформах, новом “ духовном облике”

советского человека и “демократических преобразованиях в обществе”...

Секретарь партийного бюро института постоянно и настойчиво повторял,

что все преподаватели института (”вы -.воспитатели молодого

поколения...”) должны хорошо знать (из советских газет, конечно, а не из

“голосов...”) последние события в нашей стране и за рубежом и отвечать на

любые серьезные (именно такие !..) вопросы студентов. Наверное, слова

секретаря дошли до наших “учеников - воспитанников”. . И теперь лекции

и практические занятия (особенно часто) легко превращались в заседания

клуба вопросов и ответов... Преподавателю нередко приходилось говорить

о “героях” и событиях, не имеющих отношения к “основному предмету

изучения”. Так, на занятиях по древней русской литературе - не столько об

особенностях художественных произведений времен Киевской или

Московской Руси, сколько об “освободительной борьбе” народов Азии и

Африки... Вопрос студента не имел никакого отношения к “Слову...” или

“Задонщине”, но отвечать на него необходимо, поскольку ”каждый

преподаватель должен знакомить молодое поколение с событиями наших

дней и воспитывать будущих строителей...”

Весной того “исторического” года студенты и преподаватели

института еще раз подверглись “массированной атаке” партийного

комитета, проходившей под знаком “глубокого изучения материалов 20-го

съезда КПСС ”: проводились “дополнительные” лекции и семинары в

студенческих группах, заседания кружков, собрания, конференции и пр.

Радио и газеты несколько месяцев “смело” говорили о “преодолении

культа личности и его последствий.”

В родительском доме будущие учителя неохотно, но внимательно

читали и запоминали текст Н. Хрущева и цифры Н. Булганина: ведь о них

обязательно пойдет речь на трудном для выпускников 56 -го года экзамене

по истории партии (ведь пришлось по - новому характеризовать некоторые

факты и события, о которых некогда говорилось на лекциях).

Костя, иронически улыбаясь, рекомендовал родственникам : “Учите

активнее старательнее... Ведь обязательно начнут спрашивать, сколько,

когда, где и пр. Все цифры надо знать...Иначе пропадете...” Он, как и

брат, еще не знал, что многое из партийных “документов” будет

представлено в таблицах и схемах на стенах “экзаменационной “

276

аудитории. На улицах и базаре между стариками нередко возникали

жаркие споры и высказывались различные, не лишенные болезненного

интереса вопросы типа: “Что еще придумает Москва?.. И как теперь будут

жить люди?..” Молодые, безусые, знающие разнообразные факты

современной ( не только нашей, но и зарубежной) жизни “ораторы”

пересказывали “темным людям” новости, “случайно” услышанные по

“Голосу Америки” или “Свободе”( но, конечно, без ссылок на источник)...

Отца, видимо, заинтересовали шумные разговоры - споры: он не

привык быть только слушателем, иногда ему хотелось и говорить. Но не о

власти, партии и политике...Этих вопросов отец старался не затрагивать:

жизнь давно приучила его “держать язык за зубами”.. Его интересовали

конкретное, близкое его сердцу и характеру: семья, домашнее хозяйство,

бахча, сенокос, налоги и т. п. Такие простые вопросы, как, например:

“Где купить(или “достать”) доски и гвозди для ремонта дома?.. Продаются

ли сейчас на базе дрова и уголь?. Сколько будет стоить осенью

картошка?..“ , - его волновали значительно больше, чем “современное

международное положение” или “революционная ситуация” в далеких

африканских и азиатских странах.

Видимо, под влиянием постоянных улично - базарных политических

“бесед” отец стал прислушиваться к радио (газеты не читал, поскольку

никогда не верил им ), расспрашивать своих “ученых” детей о “нынешней

настоящей” жизни и “рабочих людях”. Задавал простые, но для него

чрезвычайно важные вопросы: “...Скажите, коли вы такие умные, когда все

наладится? Сократят налог на землю и за дом? Разрешат власти свободно

косить траву в лугах на бухарской стороне?. В каком магазине можно

купить постное ( т.е. растительное) масло? Скоро ли пропадут очереди за

сахаром?..”

На эти и подобные вопросы отцу следовало отвечать откровенно и

конкретно.. Но они казались члену партии Владимиру довольно

странными, наивными и далекими от нашей “героической” современности:

“Почему ты всегда одно и то же спрашиваешь? Конечно, жить станем

лучше. Посмотри, что вокруг делается... Молодые ребята на целину

приехали, новые совхозы в районах появились. А ты только про корм для

кур и сено для коровы, про цены на базаре и налог за дом все время

спрашиваешь. Разве так теперь живут люди?..”

Слова будущего учителя не успокаивали отца... Наоборот, они

раздражали его. Недоверие к “глупым рассуждениям” взрослого сына еще

больше усилилось, когда отец услышал от Владимира очередной лозунг,

обещавший “светлую”, “радостную” жизнь в стране через 5 -10 лет: “Не

можешь мне сказать, каким - таким путем твоя жизнь наладится? Реки

молочные сами потекут? Или сладкий пирог в рот прыгнет? Пшеница и

просо без ухода вырастут?.. Ты, видно, успел забыть, как лошадь тащит

277

нагруженную подводу в гору?.. Через силу... Вся - в мыле.. Дрожит...

Надрывается...Но тянет - и обязательно вытащит воз наверх... Вот так надо

всем работать, а не заманивать людей хорошими словами и приятными

обещаниями какой - то новой и радостной жизни, которой у нас никогда

не было и не будет...”

Шумные споры в нашем доме порою напоминали “скандальные”

беседы и вызывали чувство обиды у родителей.. Дети - студенты

воспринимали “неправильные слова” отца о тяжелой жизни “простых

людей” как идущие из “старого” мира. Владимир же и Людмила знали, что

их ждет совершенно иное- творческая, интересная работа в школе и

наполненная радостью и счастьем семейная жизнь...

Отец обычно не выдерживал “газетных” речей старшего сына и, чуть

ли не крича, заканчивал “пустой разговор откровенно “жесткими”

словами: “Ну, и бестолочи вы, как я погляжу.. Ни черта не знаете

настоящей жизни.. И дальше своего носа не видите... У вас голова,

наверное, не тем концом к плечам приставлена? Никого из серьезных

людей не слушаете, а на самом деле вы вот такие, - отец постучал

кулаком по столу, - дубы... Начитались своих книжек и думаете, что все

знаете... Привыкли верить каким -то съездам... А там собрались сплошь

бездельники - говоруны... Вот раз - другой прижмет вас беда или укусит

комар в известное место, вот тогда поговорим...”

Мама, как всегда занятая своими делами, интуитивно чувствовала,

когда нужно остановит и успокоить спорщиков: “... И что ты, Семеныч,

как малый ребенок, шумишь, кричишь, сердишься... Зачем? Толку - то

никакого.. Лучше бы занялся делом...”

Мама не разбиралась в политике (и никогда не интересовалась ею), но

она знала, что “пришло” другое время, в котором будут жить ее дети...

Она всегда защищала своих “неразумных мальчишек” от гневных и

несправедливых слов отца, сердцем чувствуя его неправоту... Но теперь,

когда дети стали “почти взрослыми”, мама строже и требовательнее, чем

прежде спрашивала и с них... Обычно после резких и громких споров -

разговоров, едва скрывая обиду на старшего сына, тихо говорила: “ Не

стыдно тебе так с отцом разговаривать? Уступить трудно?.. Спина

переломится?.. Язык не поворачивается сказать: да... Отца обидеть

легче?..”

Владимир, выслушав маму, решал больше не спорить с отцом о

современной жизни: “ Бесполезное занятие... Сколько ему ни говори, он

будет твердить одно и то же.. Как будто ничего не замечает вокруг...” Но

отец все знал и видел, но воспринимал и оценивал современную жизнь

совсем не так, как его старший сын...Может, намного глубже и полнее, чем

Владимир, - без идеологической, партийной путаницы, опираясь на свое

многолетнее знание того мира, в котором он жил и трудился .

278

... Споры между “представителями двух поколений” прекращались...

Но только на два - три дня..

4

Хорошо знавший степные просторы бывшего Войска, старый казак -

труженик явно недоверчиво, иногда насмешливо слушал слова своих

взрослых детей (к старшему сыну иногда присоединялся младший) о не

тронутой плугом целине и молодых энтузиастах, приехавших “покорять

”полупустынные степи“.. Как известно, весной 1954 - го года пленум ЦК

партии принял специальное постановление, в котором самыми значимыми

словами были такие, как “производство зерна”, “освоение целинных и

залежных земель”. В не тронутые человеком степные районы страны

(Поволжье, Казахстан, Алтай, Сибирь и др.) отправились десятки тысяч

юношей и девушек - энтузиастов и романтиков.. Они мечтали “вдохнуть

новую жизнь” в “дальние“ просторы” нашей Родины

Будущие “покорители целины” появились и в нашем городе... Их

торжественно встречали на вокзале. На центральной площади проходили

шумные митинги, организованные местными властями и комсомолом В

руках уральцев - карты, плакаты, флаги, портреты партийных

руководителей... Торжественно гремела музыка.. Выступали областные

партийные и комсомольские руководители, директора совхозов и

председатели колхозов. Они горячо приветствовали мужественных ребят

и девушек - будущих “героев “целины ”. В речах командиров молодежных

отрядов торжественно звучали слова клятвы - обещания честно выполнить

свой патриотический долг и никогда не отступать перед трудностями,

которые могут возникнуть в первые дни - недели их жизни и работы в

дальних, полупустынных районах области...

На площади господствовала атмосфера романтического восторга,

деловой веры в энергии и творческих способностях будущих

“покорителей целины” Звучали широко известные песни, призывающие

“молодых хозяев земли...мечтать”, ”хранить беззаветно Отчизну свою”,

“покорять пространство и время” :

Нам нет преград ни в море, ни на суше,

Нам не страшны ни льды, ни облака...

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесем через миры и века...

279

Несколько позднее появятся песни, прославляющие мужество и

трудолюбие современных героев - целинников, способных выдержать

любые испытания в “полях бескрайних “.. И вновь прозвучат в городе

звонкие голоса, воспевающие “молодых тружеников”:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес грустит,

Едут новоселы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит...

...Вьется дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная,

Здравствуй, простор широкий,

Весну и молодость встречай свою!..

Митинги на центральной площади повторялись ... И со временем они,

к сожалению, превратились в стандартный, хорошо подготовленный,

знакомый спектакль, лишенный элементов новизны: на сцене - старые

ораторы и старые по содержанию и исполнению речи... В нем принимали

участие и местные студенты, которым обычно отводилась роль

театральных “статистов”. Их настойчиво приглашали (или отправляли) на

митинг, когда появлялся в городе новый отряд “целинной” молодежи и

многолюдный любительский “спектакль” еще раз повторялся.

Пусть несется весть:

Будут степи цвесть!..

Партия велела -

Комсомол ответил: ”Есть!..”

После митинга уральские студенты шумно и весело приветствовали

будущих “хозяев новых земель”, охотно знакомили их с городом и

институтом. Географы и ботаники рассказывали об особенностях тех мест,

где придется жить и работать молодым “героям”. В этих беседах обычно

принимали участие и некоторые преподаватели, лучше студентов знающие

особенности тех мест, где в ближайшее время должны создаваться новые

хозяйства...

...Отец, нахмурив свои седоватые мохнатые брови, слушал

стандартные слова о “молодых строителях коммунистического общества”

и “смелых покорителях целины”(рассказывал младший сын, принимавший

участие в митингах) и откровенно зло замечал: ”Об чем вы все говорите?..

Какая целина?. Да они, эти приезжие, даже пахать совсем не умеют. Видел

я таких раньше - в колхозах. Запустят трактор и стоят, веселые,

280

довольные... Как вы только не поймете: они ведь - не работники, а

настоящие гулебщики... Покрасуются... Расковыряют степь - и уедут домой

...Нам достанутся только пыль да грязь.. А ведь тут люди живут и долго

еще будут жить...”

Осенью 57-го я вместе с группой студентов “оказывал практическую

помощь” одному из новых, прогремевшему на всю область совхозу

(кажется, он назывался “Ульяновский”) и имел возможность убедиться в

том, насколько прав опытный, знающий родную землю отец. Осенние

работы в нашем отделении проводились плохо. Их организацией никто из

руководителей по - настоящему серьезно не занимался: “комсомольцы -

добровольцы”, плохо знающие сельское хозяйство и местные условия,

неохотно и неумело работали и в поле (на тракторе и комбайне), и в

зернохранилище (хотя в их распоряжении находились триер, веялка и

автопогрузчик), и на стройке (неуверенно и неумело держали в руках пилу,

топор и молоток, видимо, не понимая, как и что можно ими делать).

Может, до приезда в далекий совхоз некоторые молодые энтузиасты

никогда не занимались физическим трудом?. И совсем не чувствовали

“землю - кормилицу”, как некогда умел чувствовать и понимать ее

настоящий пахарь - крестьянин или местный казак из далекого хутора ...

Да, отец не ошибался, когда говорил о печальном будущем родного

края: через несколько лет “целинную эпопею” пришлось “расхлебывать”

местным жителям. Летние пыльные бури стали постоянными спутницами

жизни людей в некогда богатом плодородными землями краю... Власти

неохотно, лишь под давлением “общественного мнения”, через 10 - 15 лет

признали “некоторые ошибки в работах на целине”, объясняя их

“сложными климатическими условиями региона...”

***

Жизнь постоянно подбрасывала новые “любопытные”, ранее

неизвестные факты, демонстрируя свое разнообразие и богатство...Не

самое радостное...

В Уральск возвращались бывшие “враги народа”. Среди них были

рядовые рабочие и колхозники. Как, например, мой дядя - шофер Саша, о

котором я уже говорил... Он возвратился домой раньше многих других,

пробыв десять лет на лесоповале в Сибири. Реабилитировали его лишь

после 55-го года... .. “Оправдали” родителей старой подруги моей Оли -

Евы: ее отец, доцент Р. Штамм был арестован и осужден во время войны и

погиб где -то далеко от Уральска

281

В конце пятидесятых годов Уральск не только встречал, но и

провожал своих “невольных” жителей...Оказывается, мой город и в

далекое царское, и в близкое советское время был местом политической

ссылки. Среди уезжавших - преподаватели института ( географ А. Королев,

математик Н. Чайковский). Лингвист - доцент Н. Малеча, многие годы

работавший над “Словарем говоров уральских ( яицких) казаков”, остался

в городе, мечтая завершить свой многолетний научный труд. Опытному

специалисту - историку Я. Фейгельсону, кажется, некуда было

возвращаться, и он продолжал работать в педагогическом институте..

Местные власти старались не говорить публично о преступлениях

“сталинской эпохи”. В областной КГБ иногда приглашали людей,

выступавших на судебных процессах 30-х годов в качестве свидетелей. Их

вновь допрашивали, заставляя вспоминать подробности прошлого, о

которых им хотелось навсегда забыть. В душах людей еще сохранялся

прежний страх, и они не знали, что и как можно ( или нужно) говорить во

время “беседы” со следователем... .

Рядовые члены партии (таким был мой старший брат) болезненно

реагировали на “загадочные”, “жестокие” события прошлого и как - то

пытались объяснить их.. Летом 56-го года Костя (а не Володя), по просьбе

отца, подробно рассказал о последних партийных решениях, особое

внимание уделив только что появившемуся постановлению ЦК КПСС “О

преодолении культа личности и его последствий”.. Оказывается, его сейчас

особенно активно обсуждают в базарных рядах и очередях около

магазинов... Владимир (вслед за младшим ) попытался сообщить отцу что -

то новое о прошлом. Но старый казак, знавший те времена значительно

лучше своих детей, не стал его слушать: “ И об чем нынче с вами

говорить?.. Тогда в городе многие знали, что сажают всех подряд.. Одних -

за дело.. А других - просто так, для счета... Как вашего дядю...За

пригоршню проса и пшеницы, за кусок угля, за десяток картошек... За

слова, которые сказал в сердцах, сгоряча.. А начальники, которых теперь

оправдали?.. Сначала они сажали, а потом их посадили...Тут рядом с нами

жили председатель Горсовета, областной прокурор, начальник из НКВД.

.И все вдруг куда -то подевались... Как в драке на улице: кто посильнее да

похитрее, - тот и одержит верх... Вот весь сказ... Только вам, глупым, все в

новинку...”

5

Думается, что следует возвратиться к уже сказанному и вспомнить

наиболее характерные черты бытовой казачьей жизни.. Вспомнить - и

понять положение, в каком оказалась молодая невестка. Старшая (моя

282

Оля), никогда не жившая в нашей семье, не могла поделиться с Люсей

опытом “вхождения” в родительский дом. Так что ей пришлось

самостоятельно знакомиться с ним. Насколько легко и удачно?.. Или,

наоборот, трудно и не совсем успешно? - на эти вопросы могла ответить

лишь сама невестка...

... Теснота, давно поселившаяся в небольшом, постаревшем доме, не

лучшим образом сказывалась на жизни и настроении его обитателей. Но,

кажется, только стремящаяся к свободе и самостоятельности молодежь

понимала, что спокойной жизни для пяти взрослых людей здесь не может

быть. Как и при Шуре, никто не мог остаться наедине с самим собой,

заняться своими делами, не мешая другим. Но лучшего дома или

отдельной квартиры новая семья не имела и, видимо, в ближайшие годы

не найдет...

В традиционной казачьей семье не привыкли объясняться в любви

друг к другу.

Слово “любовь” произносилось редко. Случайный, “посторонний”

человек мог подумать, что мир настоящих чувств вообще неизвестен

“природным” уральцам - как взрослым, так и детям.. Но это совсем не

так...Человек, живущий рядом с ними, должен был хорошо знать твердый,

самостоятельный характер (“норов”) старых казаков - “Горынычей”, их

спокойный, деловой взгляд на мир - в целом и на особенности местного

быта - в частности. Традиционная семья держалась на взаимном уважении

родителей и детей (особенно взрослых), на помощи друг другу,

выражающейся не в “пустых” словах, а в конкретных поступках и делах...

В любом старом доме можно было услышать слова известной среди

уральцев поговорки: “... Сколько воду не толки, все равно масла в ней не

будет”. Она воспринимались всеми как доказательство простого правила:

”... слова без дела - бесполезны “, как строгое, но справедливое требование

постоянно выполнять работу, нужную дому... Наши родители никогда не

забывали, что “... дела сами не ходят, - водить их надо...”.

В семье существовало не заявленное, но всем известное требование

(условие): человек, входивший в наш дом, должен был принимать и

исполнять “нормы поведения”, давно сложившиеся здесь. Невольно

вспомнился зять, с ранних лет знавший особенности местной жизни. Но,

оказавшись в нашем доме, он понял, что легко и быстро и привыкнуть к

ней невозможно. Чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно, ему

потребовался не один год..

Любой человек, ранее не бывавший в таком доме, как наш,

родительский, испытывал противоречивые, трудно объяснимые странные

чувства... ..

Так произошло и с молодой невесткой...

283

Людмила (Люся) пришла в новый для нее дом из семьи, живущей по

иным эмоциональным и бытовым правилам. По “каким -то другим, не

нашим” ( как заметил отец), “новым”, далеким от взглядов и привычек

моих родителей... .. ..

Сват Алексей, человек грамотный, работал “партийным

начальником”: руководил городской почтой, общался с местной властью,

в его подчинении находились десятки людей, т. е. занимался иными

делами и встречался с другими людьми, нежели мой отец. Бытовые

условия, в которых жила и воспитывалась будущая невестка вместе с

двумя сестрами ( удобная, относительно свободная городская квартира)

отличались от тех, с которыми она встретилась в доме мужа В семье

“почтового” начальника, наверное, никто не заботился о покупке и

заготовке дров и каменного угля, ремонте печки и дымоходов, не знал тех

сложных, неприятных проблем, с которыми постоянно сталкивались

десятки тысяч уральцев (среди них - и мои родители)... “Все удобства - во

дворе, вода - в колодце за три квартала”, - это о них (и о нас) сказано...

К домашним “трудностям”, с которыми столкнулась молодая

женщина в новой семье, добавились и чисто психологические сложности..

”Душевные загадки” и “открытия” порою оказывались менее понятными,

чем бытовые...

Люся с большим трудом привыкала к неизвестной для нее жизни:

знакомилась со странными, на ее взгляд, правилами и порядками...И не

только знакомилась, но и “училась” выполнять их без “напоминания”

свекрови.

Наверное, невестка впервые увидела в одной из комнат лампаду,

постоянно горевшую перед иконами... Для нее непривычно было видеть

родителей мужа, которые, садясь за обеденный стол и покидая его,

крестились и произносили слова благодарственной молитвы.

Дома Люся каждый день встречалась и весело разговаривала с

сестрами. Они охотно рассказывали ей (старшей) о своих сердечных

тайнах, знакомых ребятах, школьных оценках, собраниях и пр. В новой

семье “душевные” разговоры велись очень редко. Да и с кем можно было

говорить о “тайном”, “личном”?.. Мама, конечно, слушала бы невестку, но

вряд ли поняла бы ее непростые, неясные слова - размышления о

“сердечном”, “семейном” и страхи,. связанные с экзаменами и будущей

работой в незнакомом месте ( деревня, аул ).

Вечерние беседы и споры детей и отца Люсю не интересовали. Они

были о совершенно другом: - о хозяйственных или политических

вопросах...Но не о чувствах и будущем, не о мечтах и желаниях... Их не

принято было открыто обсуждать в доме на Плясунковской улице...

Да, многое в семье мужа оказалось для Люси неожиданным,

незнакомым и даже чужим.. И требовалось время (месяцы?.. годы?..),

284

чтобы хорошо узнать и понять, какой может стать ее новая жизнь.

Конечно, если молодая семья решит надолго остаться в нашем доме...

6

Как было сказано, мой рассказ о нашей семье - свободный..

Хронологическая последовательность событий мной иногда сознательно

нарушается.

Некоторые

отдельные,

разновременные

события

представляются мне внутренне едиными, связанными, и потому я

рассказываю о них, нарушая их хронологическую последовательность..

Провинциальный Уральск в середине 50-х годов решил сознательно

менять свой внешний облик... Конечно, в лучшую сторону... Как и вся

страна.. Знакомый голос диктора ликующе сообщал, как свободно и

счастливо теперь стал жить советский народ, радостно и подробно

рассказывал о его “великих победах в строительстве самого справедливого

общества на земле”. Но для большинства уральцев оставалось

непонятным, почему же эта новая, хорошая жизнь так неторопливо и

неохотно приближается к их родному городу. Наверное, временно

приостановилась на дальних перекрестках?.. И даже базарные “всезнайки -

предсказатели” не решались сказать, когда она появится в Уральске..

Бывавшие в столице горожане по-прежнему привозили оттуда килограммы

продуктов и чемоданы с т. н. “промтоварами”, которые нельзя было

купить в нашем городе. Обычный мужской костюм, красивую женскую

кофту или легкую летнюю обувь лишь немногим (обычно чиновникам)

удавалось “доставать по знакомству”.

Впрочем, о чем говорить?.. Все советские люди ( и не только в

провинции) запомнили шумное время “шустрых”, “лихих” людей... Оно

оказалось лишь началом нового “исторического этапа” в жизни страны,

связанного с именем “великого реформатора и “знаменитого кукурузника”

Никиты Хрущева...

Руководитель партии объявил себя “крупным специалистом” и

“тонким знатоком” в различных областях народного хозяйства

(промышленность, строительство, агрономия ) и культуры ( литература,

музыка, живопись и пр.)... На протяжении 10 лет “рекомендовал”,

“советовал”, “требовал” настолько энергично и бесцеремонно, что люди и

страна устали от него. Некоторые идеи “вождя страны” казались, мягко

говоря, странными. Кажется, Н. Хрущев стремился обогнать “медленно

идущее” время и подчинить своей власти (желанию) окружающий

мир...Он надеялся осуществить “мечту советского народа” - привести

285

страну к коммунизму...Ведь было известно, что “все дороги ведут к

коммунизму ” - не так ли?.

Но они должны быть обязательно чистыми, свободными, доставлять

людям радость и удовольствие...Вот только неизвестно, почему многие

местные руководители полагали, что “высокие идеи чистых дорог” не

должны иметь отношения к повседневной жизни рядовых граждан

страны....

Известно, что жить обеспеченно и спокойно в небольшом городе или

поселке невозможно без налаженного личного хозяйства (огород, бахча,

скот, птица и пр.). Большая семья могла чувствовать себя, уверенно лишь

тогда, когда все - и родители, и дети- постоянно работала не только на

предприятии или в конторе, но и дома, в поле, в лесу, на реке.. Так был

всегда и в нашем доме, но в последнее время многое изменилось: сыновья

- студенты “взбунтовались”, отказавшись “работать летом на земле”...

Успешно учась, они получали стипендию, ставшую их “долей” в семейном

бюджете.. В его “формировании” принимал участие и я, каждый месяц

(как я уже говорил) передавая родителям часть своей зарплаты... Наша

семья, кажется, не должна была испытывать никаких трудностей. Однако

они нередко возникали. Как выяснилось позже, причина их - не в деньгах.

Отец, всю жизнь увлеченно работавший на бахче, не хотел оставлять свое

любимое занятие, хотя мама часто и настойчиво требовала “бросить это

дело”. Где -то за Уралом отец “поднял под картошку” небольшой участок.

Там он отдыхал душой и успешно “боролся” с сорняками и сусликами. И,

как рачительный, “настоящий” хозяин - работник, заранее старался

определить, на какие урожай и прибыль он может рассчитывать. Обижался

на детей, которые не хотели помогать ему в уходе за картошкой: отец не

понимал их равнодушного отношения к “земле - кормилице” .

До конца 50-х отец по - прежнему продолжал работать кучером -

грузчиком: каждый день спокойно отправлялся на “больничной” лошади за

продуктами и лекарствами и чувствовал себя нужным человеком. Но

неожиданно наступили “новые” (по выражению отца, “глупые”) времена”,

и он лишился своего давно знакомого и привычного транспорта: его

начальник заставил опытного и честного работника “срочно сдать” лошадь

неизвестно кому и куда. Больница и детский сад, как выяснилось, больше

не нуждались в услугах “копытного товарища”: его заменила быстрая

машина...

Через некоторое время нашей семье, как и многим городским

хозяевам, пришлось расстаться с коровой. Нашу ласковую, спокойную,

добродушную кормилицу Буренку отец вынужден был куда -то отвести..

Оказывается, местные власти включились в борьбу “за повышение

культуры быта и производства”: они выполняли решение центральных

властей, запретивших держать крупный скот (коровы, лошади и пр.) в

286

областных центрах и больших городах, поскольку животные “ухудшают

экологическую обстановку” в них. Наверное, московские и алма -

атинские руководители не знали своей страны (особенно ее окраины) и

приняли не самое умное и не нужное людям постановление...

“Скотский “ запрет был воспринят уральцами резко отрицательно.

Некоторыми - откровенно враждебно: “Какая грязь от коров?.. Кто

ухаживает за ними?.. Сами ведь ухаживаем и за порядком следим, а не

власти... Просто им (начальникам) не нравится, что молоко и сметана на

базаре лучше и дешевле, чем в магазине. Туда привозят из совхоза всегда

разбавленное молоко. И как везут?.. Обязательно расплещут... Вот и

запретили наших коров....”

В прохладные осенние дни горожане (женщины- со слезами на глазах,

мужчины - ругаясь) вынуждены были отправить своих “любимиц” и

“кормилиц” в неизвестное “общественное стадо”. Официально считалось,

что хозяева продавали своих животных...Но, в действительности, просто

отдавали, - почти бесплатно ( “задарма”, - как говорили уральцы). Зимой

по городу прошел слух, что большая часть животных погибла от голода

или была “пущена под нож”: в совхозах и колхозах не успели (или не

смогли?) запасти нужного количества кормов...

Родители по - разному восприняли непонятное решение властей.

Отец, как всегда, был откровенно недоволен происшедшим: в нашем

дворе “пропала” последняя настоящая “живность”. Не признавать же

десяток кур с петухом за серьезное хозяйство...К ним отец всегда

относился равнодушно..

Мама жалела свою любимую Буренку, расставаясь с ней, но

одновременно чувствовала и некоторое облегчение: “... Зачем нам теперь

корова?.. Дети выросли... Пусть сами думают о себе... И не только о себе,

но и о нас...”

Мама никогда не жаловалась на свою нелегкую жизнь, но в последние

годы и отец, и дети видели, что она стала уставать от домашних и

кухонных забот... Возраст и болезни (сердце, давление, ревматизм)

сказались на ее здоровье. Она уже не занималась “большими” делами так

регулярно и настойчиво, как прежде. Но не хотела никому (кроме отца)

признаваться в том , что ей становится трудно выполнять привычные,

давно знакомые дела и поддерживать строгий порядок в комнатах...

7

Отец, привыкший всегда “держать” (т. е. иметь) хозяйство и

заботиться о лошади, был недоволен своей “вольной”, “ленивой” (по его

287

мнению) жизнью - без традиционного летнего сенокоса и обязательных

зимних поездок в луга за сеном или дровами. Хмурый, подавленный новой

(“чужой” - для него) жизнью, заметно растерявшийся, он не хотел

соглашаться с безмолвием, царившим во дворе, и с “пустыми” базами, где

когда -то стояли сытые лошадь и корова.. У отца сохранилась старая

привычка: он, как и раньше, глубокой ночью выходил во двор, наверное,

надеясь на “волшебное чудо”, - на тихий, приветливый храп Сивого и

спокойные, почти бесшумные вздохи Буренки...

Отца можно было понять: ведь он смотрел на себя как на

самостоятельного, обеспеченного, всегда занятого и знающего свое дело

хозяина - работника.. Именно так: хозяина и работника - одновременно...

Человека, способного собственным трудом обеспечить с в о е й семье

вполне благополучную жизнь...

Пустые базы и тихий двор угнетающе давили на душу...Старый казак

видел в них страшное и горькое доказательство своей унизительной

бедности.. Даже не бедности, а оскорбительной нищеты.. Ведь в хозяйстве

ничего не осталось..

...Впервые за многие годы наша семья лишилась серьезных

хозяйственных забот. И что же теперь делать с остатками былого

“богатства” - телегой, плугом, косилкой, граблями?.. Продавать?.. Но кому

они нужны, когда все старые друзья и приятели тоже остались

“совершенно голыми”?..

Старший сын попытался “популярно” объяснить отцу смысл и

значение новых партийных решений: “Ты же не маленький и должен

понимать, что все делается для таких, как ты.. Тебе же легче будет. Ведь

тяжело ездить за Урал, на бухарскую сторону, договариваться с лесником,

косить траву и привозить сено... А теперь... Пришел в магазин, и,

пожалуйста, все готово для тебя...”

На слова Владимира лишь раздражали отца, и он сердито говорил: “Да

не пойду я в твой магазин. Какой же ты дурак, если не хочешь понимать,

что я хочу иметь с в о ю лошадь, мне нравится с в о я корова и с в о е

молоко... И не нужны мне твои, казенные... Раньше выйдешь во двор, -

сразу слышишь живое.. А сейчас - одна мертвечина... Этак скоро и кур

запретят. А там и кошек с собаками...От них - тоже грязь... Да и запах

плохой... Начальству покажется вредно...”

Мама старалась успокоить отца... Она понимала справедливость его

слов, хотя не все в них принимала...И не в первый раз строго

разговаривала с сыном :”... Скажи мне, зачем ты снова споришь с отцом?..

Он - человек пожилой, много видел за свои годы - и хорошего, и плохого...

Больше плохого...Не по душе ему все ваши новости...Отец любит живое

дело и с в о е хозяйство.. А теперь кругом - одно только мертвое... Ни у

288

кого ничего нет...Представь, что у тебя в доме - лишь голые стены и

пустота... Понравится тебе?..“

Владимир, не сдержав себя, резко ответил маме: ” А у меня и так в

доме ничего своего нет...” Она, успокаивая сына, произнесла : ”Не надо

кричать.. У тебя еще все впереди...Бог даст - и дети будут... И квартира...

Ты больно торопишься...Все сразу хочешь получить? А так не бывает.

Вот мы больше десяти лет прожили в родительском доме... И сколько

всякого разного было, - не пересказать...Ничего... Пережили...А ты только

начинаешь... Не спеши... Все будет - в свой срок...”

... Впрочем, некоторые события, о которых я рассказываю здесь,

произошли в разное время: одни - раньше, другие - позже... Но все они

случились в нашей семье в середине прошлого века...

“Безработный” отец не знал, как теперь отвечать на главный для

него вопрос: что все - таки делать, чем заниматься. Неопределенность

завтрашнего дня пугала его: “Как будем жить дальше?.. Ведь без работы и

денег не проживем... Ладно, Николай помогает, но ведь и собственные

деньги, пусть небольшие, надо обязательно иметь... Старики на базаре все

о пенсиях говорят...Но как ее получить?.. Властям надо показывать

казенные бумаги...А где их взять?..”

Отец никогда не собирал и не хранил “справки с работы”. И не было у

него постоянной трудовой книжки...Может, затерялась где -то вместе с

артелью “Гуж”?. Да и какой “трудовой документ” можно было оформить,

когда временно работал в случайно созданной им артели или бригаде?..

Лишь в больнице выдали, но там был указан небольшой трудовой стаж

(около десяти лет): его для пенсии, наверное, будет маловато..

В старой зеленой папке отец хранил только налоговые квитанции за

многие годы (с середины 20-х)...Опытный уралец знал, что в любой

момент может придти “дотошный” (знающий свое дело ) ревизор или

старый инспектор и потребовать отчет. Вот тогда эти бумаги обязательно

пригодятся. Но “проверяльщики” давно не приходили: они знали, что

серьезным хозяйством отец не занимается. И уже никогда не будет:

возраст не позволял ему исполнять “настоящее “ дело..

...Костя, услышав печальные слова отца о пенсии, постарался

успокоить его: “ Ты, кажется, о трудовой книжке и старых справках с

места работы говоришь? Ну, что ж... Попробую поискать...Но только после

экзаменов. Ты не беспокойся... Обязательно найду все нужные тебе бумаги

и документы ...”

8

289

Наши студенты одновременно заканчивали институт и надеялись (

говорил Костя) “без осложнений” получить дипломы... Последнюю

сессию успешно “скинули” в апреле. Май - время обзорных лекций и

подготовки к последнему испытанию - к государственным экзаменам. О

них выпускники прошлых лет (теперь учителя) говорили разное: одни -

пугали студентов ( “... задают много вопросов”), другие - весело

посмеивались ( “...никто из членов комиссии не слушает...”, “ ..все

разговаривают, понимают, что надо всем диплом дать и отправить в

школы...”)

“Опытные товарищи” были правы: “провалы” на государственных

экзаменах случались, но крайне редко. Директор института и деканы

факультетов обычно “рекомендовали” членам комиссий не “задерживать”

выпускников в институте .На заседании Ученого Совета откровенно

“разъяснялся ” вопрос о т. н. “слабых студентах”. Дескать, они проучились

в институте четыре года, успешно сдавали курсовые экзамены (правда, с

оценкой “удовлетворительно” - после двух - трех встреч с

преподавателями ) и зачеты.. Их следует более внимательно слушать на

государственных экзаменах и не лишать дипломов. Пусть едут в сельские

школы. Там постоянно не хватает “настоящих” учителей: они работают в

поселке два - три года - и затем уезжают в город. Уроки там иногда

проводят вчерашние школьники.. Наши “троечники” окажутся, бесспорно,

лучше их.. Со временем, лет через пять - шесть, и эти выпускники

института могут стать хорошими учителями...

В речах институтских руководителей, наверное, заключалась некая

“сермяжная правда”, но нужная больше для оценки их работы глазами

алма - атинских чиновников из министерства, нежели для школы: ”план

выпуска специалистов выполнен, - значит, коллектив работал успешно,

добился нужных результатов...”

... Старший брат постоянно беспокоился, думая о приближающихся

экзаменах.. И вместе с ним переживала его страхи Люся. Первую

практическую проверку их профессиональных знаний и навыков (т. н.

“фронтальный диктант”) они ждали с нескрываемым беспокойством.. Но

тревожились, как выяснилось, напрасно: письменную работу будущие

учителя выполнили успешно: никаких замечаний от преподавателя,

проверявшего страницы их текста, не услышали. Люся была особенно

довольна, так как полагала, что полученная мужем положительная оценка -

это результат ее постоянных занятий с ним по грамматике и синтаксису.

Бесспорно, она была права: его успех - это и ее серьезная победа как

учителя - консультанта и репетитора...

...Теперь можно было спокойно готовиться к устным экзаменам.

Владимира серьезно волновал экзамен по русскому языку (первый в

расписании) с его сложными, не всегда понятными (ему) теоретическими

290

проблемами и историческими экскурсами. Брат упорно готовился к нему

около трех недель.. Но по его невеселому, хмурому лицу можно было

понять, что не все удалось выучить и не во всем разобраться достаточно

хорошо... Наверное, старые школьные знания забылись во время

армейской службы и теперь восстанавливалось с большим трудом... Да и

учиться по - настоящему серьезно Владимир не смог . Регулярным

занятиям и хорошей подготовке к ним мешала “общественная” работа. Но

энергичная и самолюбивая жена все же помогла мужу накануне трудного

экзамена по русскому языку разобраться в “сложных” спряжениях, в

“хитрых” склонениях, в предложениях различных типов и пр.. И под

влиянием Людмилы старший брат, кажется, избавился от “студенческого

страха” и почувствовал себя более уверенно накануне серьезного события

в его институтской жизни... И успешно выдержал эту трудную для него

проверку...

....Костя, в отличие от Владимира, перед экзаменами почти не

волновался: он всегда спокойно, но без зазнайства верил в свои знания и

успех. Младший брат не был “образцовым” студентом, но и никогда не

ходил среди “академических должников” и “профессиональных

троечников”: всегда без особых усилий “зарабатывал” стипендию,

получая на экзаменах свои “хорошо” и “отлично” (последних было

больше)... Знакомый со многими студентами прошлых лет и молодыми

преподавателями - физиками, он прекрасно понимал, что экзамен по

“основному учебному предмету” - “дело тонкое и трудное”: сначала надо

основательно разобраться в теоретических разделах курса, а позже -

внимательно просмотреть все “описательные” главы учебных пособий...

...Конечно, и другие экзамены - “не сладкий сахар”. Ведь в комиссии

сидят не только “институтские”, но и “чужие” преподаватели. Но все равно

не следует пугаться до “потери сознания”. Костя полагал, что надо просто

верить в себя как студента, как будущего учителя - и тогда все

получится...Так что - “вперед без страха и сомненья...”

... Первые экзамены наши студенты спокойно выдержали... Владимир

теперь смотрел на будущее более уверенно: он поверил, что и с другими

“учебными предметами” ( русская литература, история КПСС, педагогика)

сможет вполне успешно справиться..

....Жаркое экзаменационное лето 56- го года оказалось трудным и для

меня... Психологически трудным и - неприятным. Как член

экзаменационной комиссии литфака я присутствовал на всех экзаменах,

выслушивал и оценивал ответы студентов, среди которых были и мои

родственники. Такая, не совсем нормальная (на мой взгляд) ситуация

беспокоила не только меня и брата, но и родителей: “Ишь чего

придумали!.. Младший судит старшего... И ему не стыдно.. Когда такое

бывало?.. ” Пришлось найти разумное (как мне казалось) решение: во

291

время ответов брата и невестки выходил из аудитории, вызывая заметное

недовольство председателя комиссии. Но я не обращал серьезного

внимания на его слова: “ Члены комиссии должны внимательно слушать

ответы всех студентов, чтобы затем справедливо оценить их...” Не стану

же я объяснять совершенно незнакомому человеку ( председатели

комиссии всегда приезжали из других республиканских вузов) причину

моего странного поведения во время ответов некоторых студентов..

Лишь во время экзамена по русской литературе я не выходил из

аудитории: мне было интересно знать( как профессионалу ), насколько

успешно подготовлены невестка и брат к будущей работе преподавателей

литературы в школе.. И был удовлетворен ответами моих родственников,

хотя, конечно, можно было найти в них и отметить некоторые

“мелкие”ошибки, несколько прямолинейный анализ теоретических

проблем, “конспективную” характеристику конкретных произведений и

пр.

Напряженное время закончилось для моих родственников вполне

благополучно

.. Особенно уверенно прошел сложный путь государственных

экзаменов Костя: его не пугали ни математико - физические сложности, ни

историко - партийные проблемы, ни педагогические загадки...

... После трех месяцев (апрель - июнь) нервной, изнурительной

“гонки” по экзаменационным вопросам и ответам наступило время

желанного отдыха и беззаботной свободы. Бывшие студенты (теперь -

бывшие!) были довольны результатами прошедших профессиональных

испытаний, родители - счастливы. Особенно мама: в нашей семье

появились новые “ученые люди” ..

Однако, молодые учителя испытывали не только радость, но и

разочарование и обиду. Дело в том, что лишь некоторые выпускники

получили дипломы в светлом и празднично украшенном актовом зале - под

веселые возгласы своих товарищей и торжественные мелодии небольшого

оркестра. Большинству выпускников руководители института обещали

вручить “ главный документ профессии” в следующем году, когда они

“документально подтвердят”, что работали весь год в той школе, куда их

“официально направила комиссия ”. Такое решение приняло наше

“мудрое” начальство, создав для выпускников дополнительные

трудности.. Видимо, оно опасалось, что не все бывшие студенты приедут

на “свои” рабочие места...

.... И все же прощальный вечер прошел весело, - с “лихими”

современными танцами и задорными молодежными песнями: молодые

учителя искренно радовались своей будущей самостоятельной жизни.. И

сердечно благодарили своих учителей, бескорыстно “передавших” им

292

необходимые для работы в школе знания.. Братья дружески и тепло

распрощались с однокурсниками...

... В родительском доме наступило радостное спокойствие.

Воцарилась беззаботная тишина. Молодые учителя отдыхали... Были

забыты учебники и конспекты.. Прекратились “профессиональные”

беседы. На некоторое время забылись политические споры поколений...

Молодым учителям хотелось провести несколько дней на Урале и

Чагане: там можно радоваться прохладной воде и яркому солнцу, не

думать о скором отъезде в далекие края и предстоящей работе в

незнакомой школе...

Мама по - прежнему каждый день молилась... Молилась - и плакала,

вспоминая Гриню и с тревогой в душе и с болью в сердце думая о детях,

которые вот - вот уедут из города: “...Так уже было. Увезли сына - и

пропал.. Как бы и с младшими плохо не случилось...Ведь в чужие края

едут... Матерь Божия, защити и верни их здоровыми назад, в родительский

дом и в семью...”

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

З Д Р А В С Т В У Й, В С Е Г Д А З А ГА Д О Ч Н А Я ЖИ З Н Ь.!...

.

.

293

Перед молодыми учителями “открылась дорога в светлое будущее” - в

трудовую, самостоятельную жизнь. Их всех ждали пока неизвестные, но

обязательные (по решению руководства института ) школы в далеких

казахстанских поселках и аулах. Мама, радовалась, рассматривая дипломы

своих детей, отец отнесся к их успеху спокойно: “ Ведь посылали сынов в

институт за делом, а не гулять...”

Душевное спокойствие у родителей, однако, не стало прочным и

крепким: теперь их тревожили мысли о будущей жизни и работе детей в

чужих краях.

Мне казалось, что настоящая причина беспокойства роди родителей

была несколько иной: психологически - более сложной и болезненной, чем

294

горькая печаль при мысли о будущем расставании. Положение родителей

становилось совершенно непривычным: ведь они никогда не оставались

одни, т. е. вдвоем в своем доме и потому не могли представить себе жизнь

без детей, без шумных споров, деловых разговоров и общих семейных

забот... Теперь же немолодым родителям предстояло познакомиться с

новой, ранее неизвестной жизнью, в которой им предстояло найти свое

место.. Наша семейная “крепость” впервые подвергалась такому жесткому

душевному испытанию: поверялась на прочность ...Выдержит ли ?..

..

1

Быстро приближалось время неизбежного расставания. Бывшие

студенты вот - вот покинут родной дом. Родители, кажется, уже не

смотрели на своих взрослых детей как на “малых несмышленышей”,

нуждающихся в их советах и поучениях. Но для мамы они по - прежнему

оставались такими же, какими были пять - десять лет назад. Отец, как и

раньше, говорил, что сыновья еще не знают той настоящей” жизни, с

которой им предстоит встретиться в поселке или в ауле... Он привычно

бранил свою “молодежь” и упрекал ее в “неумных” и “пустых” ожиданиях

будущей счастливой жизни в чужих краях: ”Вас там никто не ждет. Может,

только начальники, которым надо заткнуть дыры? Да вы и сами скоро

увидите и поймете, кому и зачем нужны...”

Владимир и Людмила серьезно готовились к жизни и работе в

далеком поселке. Они надеялись, что знакомство с учениками и коллегами

в незнакомой (пока незнакомой!..) школе поможет им окончательно

определиться со многими профессиональными интересами и найти свое

место в педагогическом коллективе... Собираясь покинуть родной дом,

конечно, они не знали, как долго будут “учительствовать по направлению”

и когда смогут возвратиться домой... Да и вернутся ли, если попадут в

хорошую среднюю школу (“десятилетку”) и познакомятся с опытными

учителями?..

Молодые супруги уезжали в Северный Казахстан: туда их направила

( “распределила”, как говорили студенты) официальная комиссия. Они

заранее серьезно и профессионально готовились к работе в школе:

вооружились

новыми

учебниками,

методическими

пособиями,

“разработками” трудных уроков, общими тетрадями (“найдутся ли на

новом месте?..”) и пр. Встретились и поговорили с городскими учителями,

когда -то работавшими в сельских школах. Хотели лучше узнать, что их,

молодых специалистов, может ждать в незнакомом месте...

295

Владимир и Людмила должны работать в поселке с непонятным,

странным названием - Мамлютка. Так распорядилось областное школьное

начальство в далеком Петропавловске.. Удивительное название места

будущей работы и жизни молодые учителя рассматривали как некий

загадочный символ пока неизвестной судьбы. Трудно понять его смысл и

происхождение ( неужели - производное от слов “мамля, мямля”, т. е.“

вялый, нерешительный, безучастный человек, разиня, рохля копун”? ), но

мои родственники не задумывались над такими ненужными (по их

мнению) “мелочами”. Их влекло вперед давно ожидаемое счастливое,

“светлое” будущее, которое они обязательно создадут собственными

силами и знаниями...

Книги (справочники, энциклопедия) содержали краткие сведения о

далеком поселке. Удалось лишь узнать, что Мамлютка - один из

районных центров Северо - Казахстанской области (через пятнадцать лет

республиканские власти ”преобразуют” поселок в город) при станции на

“перекрестке” железнодорожных линий Курган - Петропавловск и

Петропавловск - Кустанай, что находится он недалеко от областного

центра (45 - 50 километров), население - несколько тысяч человек, в

поселке -две школы (средняя и начальная), рабочий клуб с кинотеатром,

завод по ремонту сельскохозяйственной техники и депо..

Знакомство с “географией” будущей работы встревожило будущих

учителей. Особенно Людмилу...Она, редко покидавшая родной город

(обычно на несколько дней), теперь с едва скрываемым беспокойством

думала о жизни и работе в небольшом рабочем поселке. Владимира, в

отличие от жены, предстоящая поездка нисколько не волновала. Он

обычно говорил о ней как об интересном и веселом приключении, как о

неожиданной возможности узнать новые места родной республики.

Бывший солдат за долгие годы службы привык ничему не удивляться,

никого серьезно не расспрашивать о происходящем вокруг ( “надо самому

узнавать...”) и спокойно принимать перемены в жизни. Не раз говорил

жене: “Что и кого нам боятся?. Мы же вдвоем.. Поработаем сначала в

сельской школе...Для нас будет даже лучше, чем в городской...Может,

научимся чему - то хорошему в этом поселке. Опыта наберемся...Через год

получим диплом и тогда вернемся домой. Или поедем в другую

школу...Сами ее найдем...Так что не стоит раньше времени пугаться

неизвестно чего...”

Неоднократно повторяя ставшие привычными для него “радостные”

слова о будущей успешной работе и счастливой жизни, Владимир, на

самом деле, скрывал от жены свою тревогу перед поездкой в далекую

область. Наверное, он рассчитывал на другое будущее после окончания

института . За несколько недель до “распределения” выпускников

института брат побывал в горкоме комсомола, надеясь, что ему как

296

знающему местные спортивные кружки и секции и известному (правда, в

прошлом) среди молодежи человеку предложат работу в Уральске. Но его

желание не нашло отклика: в знакомом кабинете за четыре года в

руководстве комсомолом произошла “кадровая перестановка”. Прежние,

знакомые руководители как -то незаметно “ушли в тень”: одни - лишились

своих “рабочих мест”, другие - “поднялись” в партийные кабинеты (как

правило, в районные)..Старые “ответственные товарищи“ забыли своего

“соратника”, нынешние - плохо знали его. Или, может, не хотели знать: в

городе формировалось новое поколение комсомольских “активистов”...

Они были моложе и энергичнее Владимира и лучше его знали правила

своей “творческой” работы, характер официальных и внеслужебных

отношений между многими партийно - комсомольскими чиновниками...

Выпускнику института не нашлось места в их несколько “загадочном”

кабинетном мире...

...В середине августа учителя - супруги покинули Уральск.... Дорога в

Мамлютку оказалась трудной, - с мучительными ожиданиями поездов и

“пересадками” на вокзалах городов, знакомых лишь по названиям... Через

неделю после отъезда молодых супругов родители получили короткую

телеграмму: “...Доехали благополучно... Устраиваемся с работой и

жильем...”

О конкретных событиях в своей новой жизни сын не рассказывал в

своих письмах. Неохотно и коротко, после настойчивых расспросов мамы,

кое - что сообщит лишь после возвращения в родной город..

2

Костя, в отличие от старшего брата, не спешил начинать свою

“школьно - трудовую карьеру”. И даже не очень активно готовился к ней.

Родные и приятели знали, что торопливость - не в характере Кости: “Надо

все делать основательно, обдуманно, иначе ничего серьезного не

получится..” Молодой учитель - физик надеялся встретить на областных

педагогических чтениях (обычно проводились в середине августа)

руководителя Чапаевского районо, познакомиться и поговорить с ним о

том ( пока неизвестном) поселке, где ему придется работать, о школе и

классах, о “нагрузке” и жилье: “Может, отправит туда, куда Макар телят не

гонял...В глушь беспросветную, в забытый Богом поселок или дальний

аул...Что ж, поеду... Не страшно.. Со временем все обязательно

образуется.... А пока надо заняться другими делами...”

“Младшенький” не торопился с отъездом еще и потому, что дома на

нем “висели” не выполненные в свое время “обязательные” дела:

297

небольшой ремонт летней кухни и базов, порядок и чистота на заднем

дворе и др. Одно из дел было незнакомо ему, но сам Костя считал его по -

настоящему серьезным и нужным. Прежде всего - отцу..

Думая о расставании с сыновьями, родитель испытывал постоянное

тревожное чувство: “Как станем жить дальше? На какие шиши?.. Зарплата

(еще продолжал работать) маленькая... Пособие за Гриню еще меньше.

Какие это деньги?!. Так, одни слезы... Правда, Николай помогает.. Но все в

жизни не так, как надо.. ”.И вновь и вновь в своих размышлениях отец

возвращался к постоянным разговорам на базаре и рассказам старых

приятелей о пенсии: “ Ее обязательно придется хлопотать, но без бумаг

ведь не дадут... ”

Старый казак самостоятельно, конечно, ничего не мог сделать... По

причине “чисто душевной”, психологической: он умел и любил серьезно

работать, но не “бегать по учреждениям”, разговаривать и унижаться перед

“конторщиками”...

С этим непростым делом способен был справиться лишь наш Костя:

он, единственный среди братьев, мог терпеливо и обстоятельно

разговаривать и с приятелями, и с незнакомыми людьми, спокойно

беседовать с чиновниками, неторопливо уговаривать стариков и пр... Он

успел

внимательно

изучить

список

необходимых

документов,

познакомиться с некоторыми “специалистами по пенсиям”, получить их

“ценные” советы - рекомендации...

Но довести “пенсионное дело” до его полного завершения Костя не

успел... Неожиданно в его жизнь вмешались силы и обстоятельства,

которые не хотели подчиняться его желанию “кончить все быстро”: лето -

время массовых отпусков, нужных людей на рабочем месте невозможно

найти... Успокаивая встревоженного родителя, сын уверенно говорил: “

Ты не беспокойся... Сделаю все сам...Обязательно.. Как обещал... Только

никого не проси, особенно Колю. Он лишь книги умеет читать да статьи

писать... Твоего дела совсем не знает... Все испортит, напутает..”

.За неделю до предполагаемой встречи с заведующим районо Костя

задумал новое “веселое дело”, которое отвлекло бы его от мыслей о

школе в далеком, поселке (ауле) и о пенсии: “Поговорю с Ефимом (он

оставался в городе: больная мать, единственный сын)... Решим, что можно

еще сделать.. Может, на лодке спустимся по Уралу... Поживем два - три

дня у знакомых ребят. Поищем рыбные места... Сеть на соседнем озере

поставим, спиннинг побросаем, поплаваем, позагораем... Полностью

отдохнем от экзаменов... Ну, а там и работа рядом...”

План сына вызвал возмущение отца : “...Отдыхать вздумал? От чего

отдыхать?

От каких - таких дел и забот? Вот уж, действительно, устал? Воду что

ли на тебе возили или целый день дрова пилил?..”

298

.... Путешествие по любимому стремительному и капризному

Уралу в не состоялось....

Наверное, не все наши студенты тех лет знали, что в некоторых

(столичных) университетах и институтах тогда имелись военные кафедры..

На них ребята два - три года изучали оружие, уставы, наставления и пр.,

летом, во время каникул, - “загорали” на лагерных сборах. На последнем

курсе выдержавшие испытания “военной практикой” сдавали специальный

экзамен, и им присваивалось воинское звание (младший лейтенант) и

вручалась офицерская книжка с указанием военной специальности...

В местном педагогическом институте такой кафедры не было. Правда,

старые преподаватели вспоминали, что накануне и во время войны она

работала. Но после 45-го кафедру “закрыли”...

Выпускников нашего института после сдачи государственных

экзаменов сразу призывали в армию. Молодые учителя тех лет не

уклонялись от военной службы, но и не стремились посвятить ей

несколько лет своей жизни. Наверное, поэтому некоторые бывшие

студенты (теперь - молодые учителя), получив необходимые документы,

не задерживались в Уральске, но быстро уезжали в “свой” район...Там

закон об обязательной воинской службе нередко нарушался..

“Дипломированного” специалиста могли освободить от призыва в армию:

местные военкоматы, по “просьбе” или “рекомендации” партийных

комитетов, “шли навстречу” жалобам директоров сельских школ...Через

два - три года молодые учителя, ставшие опытными профессионалами, уже

не опасались, что их “отправят” в воинскую часть...

У выпускников , задержавшихся в городе, жизнь “двигалась иначе, -

по другому маршруту...” Если кто - то из них до поступления в институт не

служил в армии, то был обязан выполнить “свой гражданский долг” -

после получения диплома... Через две - три недели после государственных

экзаменов бывшие студенты держали в руках повестки из военкомата - и

оказывались далеко и от родных мест и от “своей” школы, которую они не

сумели узнать... Мне невольно вспомнились земляки Ким и Николай,

встреченные в Ленинграде летом 55- го года: там они проходили

армейскую службу.. Им, бесспорно, повезло...

Большинство молодых учителей оказывалось в далеких от родного

города, неизвестных местах...

Именно так произошло с Костей.. Около месяца его нисколько не

тревожили рассказы о том, что знакомые ребята - однокурсники получили

“приглашение” из военкомата .. Но маму слухи об армии беспокоили

серьезно: она не хотела надолго расставаться с младшим сыном и видеть

его в солдатской шинели... Владимир перед отъездом в Мамлютку

неоднократно предупреждал брата: “Смотри, допрыгаешься со своими

299

планами до военкомата... Собирайся в дорогу побыстрее... Съездишь в

район, все выяснишь... Потом вернешься домой на неделю - другую ...”

Выслушав совет старшего, Костя спокойно, почти равнодушно

отвечал: “ Не убежит от меня школа. Зачем торопиться? Еще успею

познакомиться и с ней, и с поселком...” Но не успел.. Опоздал с

путешествием по Уралу, встречей с заведующим районо и поездкой в

школу... Получил небольшую стандартную бумагу - предложение

“прибыть” (именно “прибыть”, а не придти) в военкомат (указана дата),

“имея при себе паспорт, военный билет, копию диплома....” Дальше -

хорошо известное всем призывникам: короткий разговор, медицинская

комиссия, признавшая молодого специалиста “годным к несению службы в

рядах доблестной Советской Армии”... Врачи не ошиблись в своем выводе:

Костя был, действительно, здоров и потому “полностью годен...”

Мама несколько дней тихо плакала, вспоминая, чем закончилась для

Грини “эта проклятая служба”. Боялась повторения тех давних

трагических лет. И на слова Кости: “Ведь сейчас не война, а мирная

жизнь...” ответила коротко: “...И тогда тоже войны не было, а через год она

случилась...”

Отец хмурил свои темные мохнатые брови и, успокаивая маму, гладил

ее плечо: ”... Ну, что ты, мать, раньше времени над сыном причитаешь,

будто хоронить собралась...Грех так убиваться...” Сам новобранец

выглядел удивительно спокойным. Даже пытался шутить: “.... В армии

сейчас как раз такие, как я, нужны...Кто в полку станет таскать гирю и

толкать штангу?.. Не пропаду...”

Но шутки любимого сына родители не приняли: для них все

происходящее было невыносимо горько и тяжело... В доме они оставались

теперь одни, что было для них непривычно и болезненно: родители не

могли представить себе дом пустым, без громких голосов взрослых

детей..

“... Да, с ними порою бывало тяжело, но без них еще тяжелее”, -

думал отец..

3

Команда Кости формировалась медленно... Наверное, таких, как он,

будущих солдат с высшим образованием, оказалось меньше, чем

предполагалось в военкомате. И потому “дипломированное пополнение”

не смогли быстро отправить в армейскую часть. Ждали, возможно, и

прихода “новобранцев” из районов области..

300

Через полторы недели томительной неопределенности ребят ( в

коридоре) и шумных, непонятных споров военных (в кабинетах) было

найдено стандартное решение - в духе “целинно - патриотического

времени”: будущих защитников Родины во главе с офицером (капитан)

отправили в один из новых совхозов, расположенных недалеко от

Уральска, - “для оказания практической помощи труженикам сельского

хозяйства” . Отец быстро узнал, что сын и его новые товарищи работают в

небольшом, но известном (в прошлом) казачьем хуторе, ставшем

отделением крупного совхоза имени какого - то партийного деятеля.... В

“старое” время отец бывал в тех местах.. Он хорошо знал не только

ближний Новенький, но и дальние - Теплый, Б. Усов и др. В 20 - 30-е

годы, занимаясь извозом, поставлял туда грузы и товары “Потребсоюза”.

После войны вместе со старыми товарищами и родственниками все лето

работал в том районе (сенокос, уборка хлеба и пр.). Тогда там были лишь

колхозы (о хуторах говорили мало: они бесследно “пропали”), позже -

появились совхозы. Впрочем, отец не видел разницы между ними: ” Сам

черт не разберет.. Что в лоб, что по лбу - один резон... И всегда -

негодный...”

Мама, узнав, что Костя работает недалеко от города, ни минуты не

колеблясь, сказала отцу... Нет, не сказала, а решительно потребовала:

“Завтра же поезжай в этот самый совхоз... Только не один.. Вдвоем. с

Колей... Одного не пущу...Мало ли что в дороге случится. Узнай, на чем

добираться. Гостинцы захватите. Вечером сама приготовлю.. А то,

небось, на пайке, на черном хлебе да на пустом чае сидят ребятишки?...”

Отцу не хотелось ехать: стояла невыносимо жаркая погода. И он

попытался возражать: ”Сын - уже большой, в армии служит, а ты за ним с

соской ходить собралась...” Слова мамы, как никогда, прозвучали твердо,

даже непривычно жестко:”... Надо будет, не только с соской, а и с грелкой

похожу...И накормлю, и напою, и согрею...А как ты хочешь?.. Скажи мне,

как?.. Я же мать... И кто, кроме меня, все это сделает?...”

Я, узнав о предстоящей поездке в совхоз (отец назвал несколько

старых хуторов), охотно согласился: интересно было увидеть незнакомые

места. Я, проживший в Уральске больше четверти века, к сожалению, не

знал бывших казачьих хуторов и поселков, расположенных на северо -

западе области.. Мне были известны и знакомы лишь те, которые

находились недалеко от города (Подстепное, Новенький, Коминтерн,

Трекин, Круглоозерное и др.), ближние озера на “бухарской стороне” (

Песчаное, Едучее, Буренино ) и реки - Урал, Чаган, Деркул...Горожанин,

книжник, я знакомился с “новыми мирами”, в основном, на страницах

художественных произведений. И если быть откровенным, то должен

признаться, что не любил длительных “путешествий” на машине или

подводе... Давно привык к поезду и самолету..

301

Но поездка к брату - это особый случай... Мы должны были за день

(или за два?) “проскочить” 80 -100 километров. Может, и больше? Или

меньше? .Отец на мой вопрос ответил коротко: “ Сколько получится, - все

наше... Сначала доедем до Новенького, а потом - свернем в сторону

прежних хуторов...Как нынче они прозываются, - не знаю. Может, их

давно сломали. Вот там и поищем поселок, где Константин веселится...”

В нужный нам поселок автобус не ходил. Решили ловить попутную

машину на железнодорожном переезде, - подальше от милиции...Отец

остановил старую полуторку и поговорил с пожилым шофером. Объяснил

просто, не вдаваясь в подробности: “ Сына - новобранца надо увидеть..

Говорят, работает вместе с ребятами в совхозе, на току...”

До нужного места добирались... Не бесплатно, конечно. Но водитель

машины не стал запрашивать слишком много: все - таки понимал, что

отец едет к солдату... Для меня “путешествие” оказалось не столько

тяжелым, сколько неприятным: жаркое, ослепительно яркое солнце - в

небе, постоянная пыль - на дороге и в воздухе, скрипящая и прыгающая

машина - на ухабах, грязная лавка - в кузове... Такими запомнились мне

“прелести” и “радости” первой поездки по широким просторам родного

края..

Шофер высадил нас на окраине небольшого поселка, получил

“заработанное” и покатил дальше. Мы старательно почистили свою

одежду и, подхватив сумку с мамиными гостинцами, отправились на

поиски местной власти, которая, как известно, “всегда все знает”. На

пустынной улице - ни одного взрослого...Даже дети куда -то попрятались.

Как говорил в таких случаях отец, “ни жужленка не видать”. Около

некоторых домов лежали собаки. Они равнодушно смотрели на нас: им не

хотелось ни лаять, ни двигаться в этот изнурительно знойный, душный

день.

...Я увидел небольшой дом с бесцветным флагом над ним. Видно,

пылающее летнее солнце и холодные осенние дожди превратили красный

символ нашего государства в простую тряпку . “Значит, нам туда, - решил

отец. -. Там власть... Она скажет нам, где ребята...” В крохотной,

темноватой (на окнах - плотная бумага) комнате за старым письменным

столом сидела “власть” - в образе немолодой женщины. По внешнему виду

и речи можно было легко определить: местная казачка. Она удивилась,

увидев нас: “...Откель такие добрые молодцы к нам пожаловали?.. Неужто

прямо из города?.. Какая честь!.. И в чем нужда?..” Узнав, что отец приехал

навестить сына - солдата, заговорила приветливо: ”Здесь они, родимые.

Куда им деваться?.. С версту пройдете туда, - женщина махнула рукой

вправо, - они там на току работают и живут. С хлебом все возятся. У них

весь день машины шумят. По вечерам наши девки к ним бегают... Ребята

танцы там вроде устраивают... Дело - то молодое...”

302

Мы издалека услышали шумное дыхание машины и крики

полуодетых ребят. Одни “кормили” триер зерном, другие собирали

пшеницу в высокие гурты, готовя ее к отправке на элеватор...

Костя, конечно, не ждал ни отца, ни меня. Удивился - и обрадовался :

“Каким это образом вы здесь оказались?.. Зачем приехали?.. Ведь совсем

недавно расстались..” Но, услышав от меня: “ Мама настояла.. Приказала

нам съездить, узнать, что и как...”, - не стал дальше расспрашивать. Сразу

было понятно: мама беспокоится, хочет знать, как живется - служится

сыну.

Прекратив работу, нас окружили молодые солдаты. Впрочем, они еще

не были солдатами, но только - “новобранцами” (так когда - то говорили)...

Перебивая друг друга, засыпали меня вопросами: ” Как там живет город

без нас, веселых и красивых?.. Что показывают теперь в “Кзыл - Тане” и

“Краме”?.. А в парке и фурмановском по - прежнему танцы? И без драк?..

Как выступают наши футболисты?.. ” Но я не мог ответить на такие

вопросы ребят: ни танцы, ни футбол меня не интересовали...

Из поселка пришел офицер...Увидев, что ребята прекратили работу,

начал сразу кричать.. Но, узнав о приезде родственников одного из

будущих солдат, сразу успокоился и объявил: ”.Небольшой

перерыв...Поговорите и отдохнете заодно...”

Ребята жаловались: работа непривычная, однообразная, тяжелая,

грязная, весь день, с утра до захода солнца: “...Каждый вечер на озеро

бегаем, чтобы хотя бы чуть - чуть вымыться и искупаться...Перед

девчонками неудобно..” Отец спокойно объяснил: ”А чего вы хотели?..

Работа не всегда чистой бывает.. Но когда увидите, что сделали, сколько

зерна почистили и отправили в Уральск, обрадуетесь...”

Городские “посетители” пробыли среди новобранцев до вечера.

Посмотрели, чем кормят будущих солдат. Отец заметил: “... Ну, что

ж...Грех жаловаться..

Конечно, не дом и не сладкое угощенье на столе...Одним словом -

армия... Она и здесь - армия...” После обеда передал Косте “гостинцы”,

любовно приготовленные руками мамы. При виде кокурок, пирожков,

ватрушек, булочек и пр. ребята загрустили: видимо, вспомнили свои дома.

Костя пригласил ребят “попробовать” привезенное отцом: “...Не есть же

одному под одеялом.. Зачем жадничать? Пусть все хоть немного

порадуются...”

Отец хотел узнать у офицера, как долго ребята пробудут в совхозе: “

Если долго, еще раз приедем..” Но услышал неопределенный ответ:

”Может, завтра отправимся в другое место...Куда?.. Куда прикажут ..Так

что приезжать сюда смысла нет... Впрочем, если вам захочется

прокатиться на попутной, то почему бы и не прибыть...”

303

Перед окончанием работ, когда солнце уже катилось к горизонту,

капитан отправился в контору узнать о “дальнейшей организации

коллективного труда” для своей команды... Возвратился быстро. Подойдя

к нам, сказал : ”В город сейчас уходит грузовик.. Пустой... За

запчастями...Шофер согласился захватить вас... Другая машина будет

только завтра...”

Отец хотел было остаться в лагере до утра, но Костя поддержал

предложение офицера: “Отправляйтесь сейчас...Что ждать? Следующая

машина может пойти с хлебом.. И вас не захватит.. Так что поезжайте. Да и

мне спокойнее, если буду знать, что вы уехали на знакомом грузовике...”

Пока еще не солдат, но привыкающий к армейским порядкам, брат

проводил нас до конторы. Мы крепко пожали друг другу руки и обнялись..

Поднимаясь в кузов, я сказал Косте: “Пиши почаще...Родители теперь

одни в доме...Будут беспокоиться, скучать, ждать от тебя известий... Ты же

для них всегда был и остаешься “младшеньким”... Особенно для мамы. Она

уже сейчас места себе не находит... Все время думает только о тебе...”

Мы возвратились домой глубокой ночью. Мама, конечно, не спала,

дожидаясь нас...Сразу же стала расспрашивать:” Что видели? Как живется

и служится Косте?..” Любая подробность, рассказанная отцом, беспокоила

и радовала ее...

4

... Итак, летом 55-го года родители - впервые в своей жизни -

остались одни в нашем постаревшем доме, грустно смотревшем своими

небольшими окнами на заросшую сорной травой тихую улицу.. Ему,

наверное, было так же одиноко, как и его немолодым обитателям, как и

всему кварталу, где давно не звенели веселые детские голоса...

Мальчишки и девчонки прошлых лет выросли. Одни отправились в

дальние края на поиски своей “счастливой доли“. Другие стояли за

станками на местных заводах, сидели в тесных конторах и кабинетах,

сначала объясняли школьникам новый учебный материал, а затем слушали

ответы своих воспитанников... .

Нынешние подростки были совсем другими, чем мы...Улица, когда -

то воспитывавшая энергичных и задиристых, находчивых и смелых ребят,

теперь становилась чужой для многих современных ребят. Они никогда не

называли себя “уличными”, но стали “культурными”, “воспитанными” и

“грамотными”. Старые игры и забавы моих сверстников теперь казались

слишком простыми и потому неинтересными. Что же скажешь?..

Наверное, так и должно быть в постоянно меняющейся жизни?. Но в

304

душах моих старых товарищей было печально: как будто они безвозвратно

потеряли что - то светлое и дорогое, важное и нужное - и не только им...

...Отец сразу же после поездки к Косте решил поговорить со мной о

том, что же будет дальше: ведь только я, единственный из сынов, мог

теперь сделать жизнь родителей спокойной и устроенной.. Но поговорить

быстро не удалось... Сначала я принимал экзамены у студентов заочного

отделения, потом вместе с Олей и дочкой отправился в Ленинград: нужно

было получить в университете диплом кандидата наук...Как выяснилось,

он был необходим руководству института как доказательство моего

”обоснованного” и “законного права” на должность старшего

преподавателя кафедры литературы..

Лишь в начале сентября отец и я сумели объясниться. Наш разговор

никому радости и спокойствия не доставил. Я услышал старое, хорошо

известное мне предложение: “Нынче в горнице никто не живет...

Переезжайте вы, поживете без забот...В доме тепло, светло, чисто... Внучка

будет при бабушке... И Оле станет легче.. Зачем вам тесниться в чужом

доме, когда есть свой?..” Конечно, отец по - своему был прав. Но я,

выслушав и поблагодарив его - не согласился Бесспорно, предложение

родителей, если бы я принял его, значительно облегчило бы жизнь нашей

семьи... Но я не мог ответить отцу, не поговорив с Олей... Да и самому

следовало окончательно определиться: со своей жизнью на будущее: я уже

привык действовать самостоятельно, всегда рассчитывать на свои силы и

на помощь и поддержку любимой жены. И должен откровенно признаться:

во мне отцовское, старое казачье начало (“норов”) проявлялось сильнее и

заметнее, чем в моих братьях. Я редко был мягким или нежным, но часто

проявлял себя жестко и требовательно и к себе, и к окружающим.

Наверное, поэтому меня в институтском коллективе уважали, но редкий из

моих товарищей стремился сблизиться и подружиться со мной..

Я знал, что жизнь и работа в родительском доме организованы совсем

иначе, чем в нашей семье... На следующий день я постарался объяснить

родителям, почему мы не сможем переехать в н а ш дом: ” Простите

меня...Но мы живем по - другому, не так, как вы.. У нас - особая,

странная, на ваш взгляд, работа: оба сидим над книгами и тетрадями до

поздней ночи... А иногда и до утра... Ведь каждый день следует готовиться

к занятиям со студентами... Я по - прежнему люблю вас и буду помогать

всегда и во всем. Но, как вы в свое время, так и мы сейчас хотим жить по -

своему, своей семьей. Конечно, комната, в которой живем, темная, низкая..

Но там мы спокойно готовимся к занятиям... Да и дочкой есть кому

заниматься.. Наверное, скоро в детский сад скоро отправим. И еще вот что

скажу: предположим, что мы переедем сюда, а через год Владимир

возвратится... Что тогда?. Делить с ним горницу?. Или уезжать? И кому?

305

Ему или нам?.. Ссориться с братом из - за комнаты я не хочу и никогда не

буду... Пусть остается так, как есть..”

Родители были недовольны и обижены моими словами.. Особенно

отец.. Он надеялся, что я соглашусь с ним: ведь они стараются облегчить

нашу жизнь, сделать ее более благополучной и обустроенной...Но старый

казак, видно, забыл, что я - его сын, что характером похожу на него, -

своего отца...

Мама, конечно, тоже хотела видеть рядом с собой и меня, и мою

семью.. Она с нескрываемой теплотой и сердечным радушием относилась

к старшей снохе..

И Оля отвечала ей глубоким уважением и душевной теплотой.. В

годы, когда я учился в Ленинграде, она часто бывала в доме свекрови..

Там ее всегда встречали приветливо, гостеприимно.. Большую радость

вызывал и приход ( вместе с мамой) маленькой Наташи: ведь для .дедушки

и бабушки она была не только красавицей и забавной малышкой, но и

единственной тогда “н а ш е й” ( т. е. Фокиной) внучкой, чему они

придавали серьезное значение...: .

Мама мало и сдержанно говорила во время этой моего объяснения с

отцом, внимательно выслушала мои возражения, хотя я знал, что она

полностью поддерживает отца. Мама старалась найти и в моих, и в

отцовых словах справедливый общий “резон”, способный несколько

успокоить и примирить спорщиков. Но, кажется, не находила его... .

Однажды, после очередного бурного “мужского” разговора, мама

решительно повторила те слова, которые и раньше: говорила: “..Хватит

вам обоим головами крутить. Хочет сын жить отдельно, - что ж, пусть

живет...Думаю, нас не бросит и без денег и помощи не оставит. Дочь с

зятем рядом... Да и сами еще что - то можем делать... Нечего тащить сына

в дом... Может, старший скоро совсем вернется...”

Кажется, мама своим беспокойным и чутким сердцем могла

предугадать и предсказать будущее: она была уверена в том, что Владимир

с женой не задержится в далеком поселке...

5

В год “домашнего одиночества” родители, конечно, жили несколько

труднее,

чем

прежде..

Не

материально,

а

психологически,

духовно...Впрочем, когда им было легко и просто?.. Вся жизнь протекала в

постоянных делах, заботах и тревогах Они не забывались и сегодня...

В повседневных делах родителям помогали Шура и зять, я и Оля...В

доме и во дворе, как и раньше, царил привычный порядок. Накануне

306

родительских праздников объявлялась “кампания за красоту и чистоту” на

всей нашей территории. Однако отец, всегда ревниво относившийся к

своему хозяйству и “богатству”, неохотно и нечасто обращался к

“молодежи” за серьезной помощью: самолюбие не позволяло ему

признаваться в физической слабости...

У родителей, по их признанию, постоянно “болела душа”.. Наверное,

поэтому они теперь не могли найти для себя спокойного, тихого дела : оно

в отсутствие детей часто становилось бесконечно тягостным и

безрадостным..

Мама тяжело чувствовала себя в серые осенние дни и бесконечно

длинные зимние вечера, когда все домашние дела были выполнены и

невольно возникали беспокойные мысли.. Конечно, о детях.. Постоянная

(особенно в первые недели) тревога беспокоила и отца: он не сразу

избавился от чувства обиды, возникшей после разговора со мной, и

примирился с моими “пустыми” речами. Осенью он еще несколько раз

возвращался к разговору о “совместной жизни”... И вновь обижался на

меня.. Внешне тихая, “бездетная” жизнь воспринималась отцом тяжело.

Тишина, царившая в доме, действовала на него болезненно.. Осенние и

зимние ночи не приносили и ему внутреннего успокоения и

облегчения...Отец, как всегда, просыпался рано, задолго до рассвета. И

сразу же отправлялся во двор, но старые хозяйственные “владения” и

заботы уже не радовали отца так, как в “прежние” годы... Единственное

семейное “богатство” ( корова) его не особенно интересовало: ведь

Буренка полностью принадлежала маме.. Отец выходил на пустынную

улицу, чтобы убедиться, что тротуар перед домом чист. Соседние дома

виднелись в сумрачной полутьме как - то загадочно, дальние - казались

призрачными...Кое - где тускло светились огоньки: видно, кто -то, такой

же беспокойный, как отец, просыпался рано... Все было давно знакомо,

привычно... И уже не слишком сильно радовало. Наступивший день

разворачивался по известной “схеме”. И сразу предъявлял строгие

требования отцу...

Приведя себя в “порядок”, отец приступал к быстрому, “легкому”

завтраку ( хлеб без масла, стакан чая с долькой “кускового” сахара), затем

сразу же отправлялся в конюшню ( во дворе больницы) , готовил лошадь

(Карего) к поездкам по городу, обязательно проверял сбрую ( дуга, хомут,

вожжи и пр.) и телегу ( “...Не смазать ли колеса?.. Не проверить ли

спицы?.. Нет ли трещин в оглоблях?..”).. Дальше - база: продукты для

детского сада и больницы... Свою простую, но нужную многим работу

(“...ведь каждый день и детей, и больных надо кормить”) отец привык

выполнять аккуратно, добросовестно.

Поездка отвлекала его от печальных мыслей, заставляла

сосредоточить силы и внимание на “нонешних” делах. На некоторые из

307

них отец вынужден был обращать меньшее внимание. Так, реже, чем

прежде, стал развлекать детей веселыми поездками на телеге...Как - то

воспитательница пожаловалась, что после “прогулки с дедушкой” один из

детей стал кашлять. Отец воспринял ее слова как некое предупреждение -

и решил, что катать воспитанников в открытой телеге не следует...

Значительную часть рабочего времени он проводил во дворах

больницы и детского сада. Положение и обязанности отца, как некогда в

военкомате, стали теперь загадочно неопределенными. Он трудился как

рабочий - “многостаночник”: не только как возчик - снабженец... Охотно

занимался давно знакомыми, привычными делами...

Отец не хотел встречаться с больными, смотреть на их бледные,

страдающие лица, выслушивать жалобы на однообразную жизнь в

больнице и плохих врачей, успокаивать собеседников “разумными”

речами, которые они слушали неохотно: больным нравились собственные

речи..

Чтобы не слушать жалобы больных, отец уходил во двор детского

сада.. Там он охотно “боролся” за чистоту и порядок на его небольшой

территории: “готовил” к зиме деревья, осматривал песочницу, сжигал в

металлической бочке сухие листья и траву, проверял и укреплял забор и

калитку, засыпал песком лужи около здания ; накануне Нового года решил

поставить снежную бабу и построить небольшую ледяную горку... Когда

дети выходили на прогулку, внимательно наблюдал за ними, опасаясь, что

кто - то из прохожих может обидеть его “подопечных”... Внимательно, как

и раньше, выслушивал просьбы малышей “покатать на лошади”, но теперь

редко соглашался выполнять их желания...

Отец давно “перешагнул” шестой десяток жизни.. Но он по -

прежнему не мог и не хотел жить без привычной работы... Дорожил

“полезным” временем, особенно когда находился “при деле”. Не раз

спрашивал своих детей (или объяснял им?): “Как вы можете попусту

тратить целый день?.. “ Однажды, уже в начале 60-х, племянник, которого

мои родители не видели многие годы, пригласил их погостить у него ( в

небольшом городке соседней Оренбургской области) одну - две недели...

Возвратились родители домой радостные, довольные и поездкой по

железной дороге (мама - впервые, отец - после полувекового перерыва), и

радушием родственника и его семьи. Но, как позже признался отец, уже

через два - три дня веселое “гостевание без дела” стало для него

непривычно тягостным: отец не знал, как можно распорядиться своим

свободным временем в чужом доме...

... И сейчас отец находил радость и удовлетворение для себя лишь в

постоянной работе.. Возвращался вечером домой, уставший, задумчивый,

сосредоточенный на чем -то своем, важном... Поужинав вместе с мамой,

поговорив с ней о дневных делах и заботах, отец - после короткого отдыха

308

- обычно выходил во двор, где находил для себя “срочную” работу

(укрепить плетень, переложить дрова, проверить баз, подобрать остатки

сена и пр.)..Но, на самом деле, никакой важной и нужной работы у него не

было. Отец просто старался освободиться от постоянно тревоживших

душу мыслей: “Что делать теперь?. Как будем жить дальше, когда рядом

никого из детей нет?..”

Изредка, надеясь узнать радостные новости, слушал радио.. Но быстро

уставал ( как говорил) от “шумной хвальбы” и однообразных репортажей:

ведь каждый вечер сообщалось об “успехах и завоеваниях на трудовом

фронте”, о “подвигах героической советской молодежи” на целине и в

Сибири, о строительстве новых совхозов и заводов... Многое из

услышанного по радио отцу было уже известно, но в несколько ином,

“улично - базарном” толковании. И неизвестно было, кому можно верить...

Мама, глядя на усталого, подавленного, хмурого отца, пыталась

“вразумить”, успокоить его: “Остановись ты с этой своей работой...

Отдохни от нее...Много ли нам надо?..” Но старый упрямый казак думал и

поступал по - своему: “Надо дело исполнять, а его всегда много,

невпроворот...” Наверное, он был по - своему прав: ведь всегда

находилось что - то “несделанное”, но непременно “нужное”, если не

сегодня, то завтра... И к каждому дню работы следует быть готовым . Не

так ли? Иначе дела застанут человека врасплох... А отец не любил ничего

неожиданного, случайного...

6

Мама переживала разлуку с сыновьями, проводя большую часть дня в

полном одиночестве. И потому намного труднее и болезненнее, чем отец.

В отличие от него, который весь день был “на людях”, мама встречалась

(на короткое время) лишь с Шурой, со мной и Олей, изредка - с

некоторыми соседками и родственницами..

Она была по - прежнему приветливой, доброй, заботливой,

хозяйственной...Но за внешним спокойствием мамы скрывались

постоянная несколько болезненная напряженность и пугающий, но

тщательно скрываемый страх за детей, которых ее сердце воспринимало

такими же, какими они были для нее более десяти лет назад..

Привыкнув всю жизнь заботиться о муже и сыновьях ( дочь слишком

рано стала самостоятельной), исполнять нужные дому дела, она не могла

спокойно и терпеливо слушать и переносить тягостную тишину, царившую

вокруг нее. - в доме.. Конечно, разумом мама уже давно поняла, что дети

выросли и стали взрослыми, но душой никак не хотела примиряться с их

309

отсутствием, с отъездом “не весть куда”.. Некоторое успокоение она, как и

отец, находила в своей давно знакомой, “бесконечной” работе.. Каждое

утро мама вновь и вновь что - то мыла и чистила в комнатах, протирала

стекла окон и плиту -“голландку”, поливала цветы в горшках и пр.

Бережно ухаживала за Буренкой: до поздней осени каждое утро отгоняла

ее в табун, “пропускала” молоко через сепаратор, привычно ставила

кубатку (глиняный горшок) в печку и пр. Присматривала за курами,

имевшими “дурную привычку” незаметно убегать на соседний двор. И

через несколько минут оттуда до мамы доносились знакомые слова: “

Катенька, твои - то куры вместе с петухом опять к нам забрались...

Прогони их к себе, а то они все поклюют...”

.... Закончив все домашние дела, усталая, печальная мама - незаметно

для себя - погружалась в воспоминания о своей прошлой жизни, которая

состояла, в основном, из бесконечных забот и болезненных тревог... В

молодые годы она шила для “чужих” красивые наряды, позже - “гнула

спину” на своей бахче, ухаживала за коровами и телятами... Когда

появились в семье дети, постоянно беспокоилась об их здоровье:. “Не дай

Бог случится беда...” И она случалась - и не раз...Одна война, другая,

третья... Грабежи красных (“словно бандиты..”) во время “освобождения”

города... Голодные года. Смерть малышей... Неизвестно, как выжили

старшие: “Продали все, что имели и сумели продать...”

В минуты горьких воспоминаний страшная боль охватывала сердце и

душу.. Боль становилась совершенно невыносимой, когда вспоминала

Гриню.. Мама вновь и вновь жестко судила себя за то, что в том

“проклятом” сороковом году не сумела настоять на своем, и за то, что до

сих пор не узнала, когда погиб сын и где его могила: ”Только кто скажет?

И как это - пропал без вести?.. Неужто мой сын - вещь, а не человек?..

Может, еще живой, но почему же не пишет?

Боится?.. Но кого нынче бояться?...” Вопросов было много. Только

ответы на них мама не находила. И, не сдержав усилившейся душевной

боли, начинала плакать... Через несколько минут, чтобы успокоиться,

уходила в горницу. Там, склонившись перед иконой, она вновь и вновь

молилась.. О ком и о чем просила Матерь Божию, - никогда не говорила..

Но и без слов было понятно.. Конечно, о здоровье и благополучии детей.

Молитва успокаивала маму. На два - три часа забывалось горестное и

тревожное. Но настоящие радость и спокойствие приходили редко, -

только тогда, когда мама читала письма детей. И тогда она верила в их

скорое возвращение домой...

Постоянно, каждый день, в родительский дом “забегала” Шура. “На

часок”, - как она говорила: у нее своих дел много, и “от них никуда не

денешься”. Маленький сын требовал постоянного внимания... Дочь вот -

вот возвратится из школы. И муж обязательно придет на обед. Всех надо

310

было встретить, приласкать и накормить... Шура любила своего Ваню и

прощала ему “маленькие грешки” и “случайные срывы”... И мечтала о

своем собственном доме, где она была бы “полной хозяйкой”

Я, в отличие от сестры, не так часто посещал родителей, как хотелось

им... Заходил обычно днем, чтобы помочь маме в некоторых домашних

делах, требующих физических усилий (принести воду, дрова, уголь,

вынести золу, мусор и пр.). Или поговорить с ней о своей жизни и работе.

Отца видел редко: он обычно “путешествовал” по городу, выполняя “

важные” и “нужные” поручения заведующего больницей..

Но в воскресные дни мы, Оля и я, обязательно посещали моих

родителей вместе с дочкой. Они всегда приветливо встречали нас. Мама

.была по - настоящему счастлива, празднично настроена.. К нашему

приходу всегда готовила особый “гостевой” стол: только что испеченные

румяные пироги (с рыбой, мясом или капустой), пышные лепешки,

круглые ватрушки с ягодой, кипящий самовар и чашки.. Главной

“гостьей” для бабушки была, конечно, нарядно одетая внучка....

Мама подробно расспрашивала нас о работе, о студентах, которым я

читал лекции, и ученицах - медиках, с которыми занималась Оля...И

неоднократно задавала мне один и тот же вопрос: ”Почему так редко

заходишь? Ведь всегда есть дела, которые мне трудно исполнять без твоей

помощи...”

Мама, бесспорно, была права, упрекая меня в том, что я не понимаю,

как тяжело родителям без детей. Пытался найти “веские” оправдания,

ссылался на работу в институте, на трудности при подготовке новых

лекций, постоянные заседания и пр. Тогда эти объяснения казались мне

серьезными и справедливыми. И лишь годы спустя понял, что был не

прав и как одиноко чувствовали себя родители в своем опустевшем доме.

И испытывал запоздавшее чувство стыда и вины...

Мама, как и раньше, была недовольна тем, что мы “снимаем”

маленькую комнату в плохом (по ее мнению) доме и далеком районе, но

старалась не расспрашивать ни меня, ни Олю о нашей бытовой жизни. И не

предлагала “переехать” в родной дом.. О своих же делах обычно говорила

неохотно и коротко: “ Кручусь с утра до вечера, а сделанного вроде бы и

нет...” Было видно, что мама устает, чувствует себя плохо, особенно в

холодные и непогожие дни... Уже тогда она страдала от гипертонии, но

скрывала свой недуг ...

Изредка в наш дом приходила жена младшего брата - шумная Татьяна

Егоровна... После возвращения мужа из Сибири и рождения дочери она

уже не “гоняла коров” за Чаган, а целиком посвятила себя семье... Ее

громкий и грубоватый (привыкла кричать на строптивых животных) голос

быстро утомлял маму: ей, вообще, не нравились “кричащие”, “орущие”

женщины.. Рассказы родственницы о городских новостях маму не

311

интересовали. Тетя обычно повторяла базарные сплетни или “магазинные”

слухи о “дефицитных” товарах и “высоких” ценах. И каждый раз

жаловалась на “Шурочку”, не дающую ей, якобы, спокойно жить. Мама

благодарила Бога и судьбу за то, что наша семья никогда не была связана

с шумным, многолетним конфликтом родственников. Как старшая

невестка, она не раз пыталась “урезонить” младших, взывала к их совести,

говорила о семейном долге, многолетней дружбе и пр. Но примирить снох

удавалось лишь на короткое время. Через месяц - полтора шумные крики

возобновлялись - в более жесткой форме... Мама хорошо знала основную

причину скандалов: старый договор о порядке поочередного проживания

на этажах, с которым братья когда - то согласились, уже давно не

выполнялся.. И достаточно было незначительного повода, чтобы шумная

“беседа” двух невесток вновь и вновь повторилась. Иногда доставалось и

маме: “ Тебе, Катюша, хорошо говорить...Ты же одна живешь, ни с кем ни

дом, ни двор не делишь...Поэтому и не споришь...А ты попробуй у нас

навести порядок...”

Мама старалась не обращать внимания на упреки родственниц Ее

заботило совсем другое , -.будущая радостная встреча с сыновьями,

живущими где - то далеко - далеко... И обещавшими скоро возвратиться

домой Только никто из них не сказал, когда случится это счастливое

ожидаемое “скоро”...

7

Дети вернулись в родной дом в разное время: Владимир с женой -

через год, Костя - значительно позже, отслужив в армии положенный

срок.... О своей жизни и работе (службе) вдалеке от родного города оба

рассказывали неохотно и мало. Видимо, встреча с неизвестными местами

оказалась иной, - не столь веселой и удачной, как предполагалось ...

Костя, вообще, не часто вспоминал годы, проведенные в холодном

сибирском городе. Да и раньше, в “армейских” письмах, почти ничего не

рассказывал о своей жизни - службе. В них читались лишь общие,

успокаивающие родителей слова: “... все в порядке”, “... идет нормально”,

“... волноваться не следует.” Действительно, служба младшего сына

оказалась удивительно спокойной, без видимых осложнений и серьезных

трудностей...

В начале 59-го Костя приехал к родителям, получив “краткосрочный

отпуск как “отличник боевой и политической подготовки”. Перед ними

стоял высокий, широкоплечий, бравый ефрейтор с небольшими усиками,

спокойно и уверенно смотревший на окружающих. Армия помогла

312

формированию самостоятельного и волевого характера и преодолению

ранее проявлявшегося в молодом уральце чувства робости и

неуверенности...И одновременно - сохранила свойственные ему

добродушие, спокойствие и терпение..

Бывший студент оказался не только старше, но и грамотнее многих

солдат, служивших вместе с ним. Он быстро привык к армейским

порядкам и не особенно тяготился строгой дисциплиной. Как - то

однажды, уже в Уральске, откровенно признался: “ Конечно, не родной

дом и не своя улица, но и не так тяжело и сложно, как болтают

некоторые...” Думается, неслучайно перед демобилизацией Косте

предложили остаться в полку, но он решительно отказался...

В армии, как известно, все люди делятся на две категории: на тех, кто

командует и приказывает, и на тех, кто выслушивает команды и исполняет

приказы. Ни к тем, ни к другим мой младший мой брат не хотел

относиться...И широкие, но непривычно темные (по мнению Кости)

таежные просторы не покорили сердце и душу человека, привыкшего к

солнечной реке и светлым, свободным степям..

О месте службы и армейской части брат говорил спокойно, но при

этом всегда избегал каких - либо подробностей . Лишь иногда замечал, что

Иркутск - город большой и красивый, но холодный и неприветливый... В

том краю - несколько широких рек (но они не похожи на наши), главная

среди них - шумная, беспокойная Ангара. Недалеко - известное (говорят,

красивое) большое озеро, “славное море, священный” Байкал, но брату не

удалось побывать там: когда получал “увольнительную”, старался

получше узнать город - с его бульварами и парками, мостами и улицами,

старыми музеями (среди них самый интересный - историко -

краеведческий) и новыми кинотеатрами.. Общий его вывод о тех далеких

местах - сдержанный: “Лето там - прохладное, зима - суровая, холодная. ...

Одним словом - Сибирь.. Что еще скажешь?..”

Младший брат никогда не говорил родственникам об армейских

смотрах и парадах, об учениях и походах и лишь изредка называл имена

своих товарищей по армейской части... Но однажды признался, что

служилось ему легко . Костя пользовался уважением среди однополчан

(старше, грамотный) и вниманием замполита части (как спортсмен): он

всегда успешно выступал на соревнованиях по тяжелой атлетике, защищая

честь своей части. Изредка, когда нужно было решить сложные задачи по

физике и математике, “дипломированный” ефрейтор помогал офицерам -

заочникам и их детям - ученикам старших классов...

Но Костя никогда не забывал, что служит в военной части:

добросовестно освоил оружие (автомат, пистолет, винтовка и пр.),

научился быстро владеть разными способами его применения и во время

учебных занятий в “классе”, и на стрельбище.. Брат чувствовал себя

313

уверенно в многокилометровом кроссе, в различных “марш - бросках”,

когда от всех солдат требовались скорость, сила, выносливость и

терпение. Всеми этими физическими и духовными качествами

“младшенького” наделила и природа, и семья...

Позже Костя не без гордости говорил, что он отслужил ”свое” так,

“как должен служить каждый парень”. Но никогда не уточнял, что это

такое- “.как должен...” Наверное, полагал, что бывшие солдаты поймут его

и без объяснений. А т. н. “белобилетникам” бессмысленно что - либо

говорить: они в армейских делах никогда не разберутся.

8

Старший брат и его жена также редко вспоминали свое “сельское”

прошлое и неохотно рассказывали о коротком пребывании и работе в

небольшом районном центре Северного Казахстана. Но иногда в бывших

молодых, не нашедших своего места в школе учителях пробуждалось

чувство горькой обиды и печального разочарования, и тогда они все же

говорили о своей невеселой жизни в далеком рабочем поселке.

Действительно, у них были серьезные причины обижаться на

происшедшее с ними Приехав в Мамлютку, уральцы неожиданно узнали,

что средней школе нужен только один “руссист”. Ему находились “часы”

(т. е. уроки, “учебная нагрузка”).. Второго преподавателя русского языка и

литературы, как откровенно сказала директор Вера Григорьевна, “ школа

принять не может”.. Таким образом, этот второй (им оказался брат)

почувствовал себя свободным от министерского “направления” и

директорского решения и получил право покинуть (вместе с женой) место

своей некогда предполагаемой работы, поскольку власти не выполнили

тех обязательных, “стандартных” условий, о которых говорилось в

официальном документе...

Школьное и районное руководство “наробразом” - в случае отъезда

молодых специалистов - должно было объяснить республиканским и

областным чиновникам причины “неприятного эпизода” и признаться в

неумении “решать кадровый вопрос.” Но в кабинетах Мамлютки сидели

не наивные любители, а хорошо знающие сложное дело руководства -

подчинения профессионалы, умеющие преодолевать возникавшие перед

ними “конкретные трудности и сложности”. Первый секретарь райкома

партии Кенес Жердашев (по просьбе заведующего районо и директора

школы) решил оставить Владимира в поселке и назначить его (члена

КПСС “со стажем”) инструктором одного из отделов райкома партии. Его

новая обязанность - “курировать” (любимое слово бюрократов середины

314

20-го века) работу домов культуры, кинотеатров, клубов и библиотек.

Брат, приглашенный на заседание бюро, пытался возражать, но на его

слова никто не обратил внимания. Партийные работники “местного

масштаба” охотно согласились со своим лидером, выступившим с

небольшой “воспитательной” речью (любил говорить на заседаниях и

собраниях): ”.Вы, должны знать, что существует такое понятие, как

партийная дисциплина, обязательная для всех коммунистов... Вы должны

работать там, куда Вас пошлет партия... Так что не спорьте, а знакомьтесь

с людьми и районом и приступайте к делу.. На местах Вам всегда

помогут...”

... Брат проработал в райкоме партии около года. И это время

показалось ему более трудным, чем многолетняя служба в армии или

учеба в институте. Приступая к новой для него “деятельности”, Владимир

не знал ни района, ни совхозов и колхозов, ни людей, с которыми ему

предстояло постоянно трудиться и выполнять “важное партийное

поручение”. Никто из руководителей райкома не мог (или не хотел)

объяснить молодому инструктору, в чем конкретно состоит его работа, но

охотно повторял всем известное: “Нужно знакомиться с местными

работниками... Руководить... Курировать...Контролировать исполнение...”

Мамлютский район - сельскохозяйственный. Здесь недавно появились

новые, целинные совхозы...Некоторыми руководили люди, плохо знающие

как сельское хозяйство, так и особенности края, местного быта и

народных традиций. Среди новоселов, как и везде на целине, встречались и

романтики - энтузиасты, будущие герои “небывалых урожаев”, и

случайные люди, по разным причинам ( добровольно или “под давлением

обстоятельств”) вынужденные оставить знакомые места и отправиться в

“дальние просторы”. В коллективах будущих “мастеров целины”

Владимиру

предстояло

организовывать

и

вести

традиционную

просветительскую, культурно - воспитательную работу....

Но руководителей колхозов и совхозов пока не интересовали ни

культура, ни воспитание.. Их, как всегда, заботило лишь выполнение

планов “сдачи” хлеба, мяса, молока и пр. Наступила “горячая пора” -

осень, когда особенно активно проводились, как писали тогда газеты,

“заготовка кормов для скота и уборка зерновых “ О занятиях в школах или

работе библиотек и клубов никто из партийных “деятелей” района не

вспоминал и не заботился. Они не возражали, если руководители совхозов

и колхозов, договорившись с директорами школ, отправлял учеников в

поле, на одну - две недели забывая об уроках:: “... Хлеб - превыше всего...

Хлеб - всему голова... За выполнение плана его сдачи я несу

персональную ответственность... А школа?.. Что школа?.. Ребята и

учителя могут потрудиться в поле и подождать с уроками...”

315

Новый инструктор райкома партии чувствовал себя в незнакомой

обстановке не совсем уверенно.. Правда, с нужными ему людьми он

познакомился довольно быстро и через две - три недели знал

председателей колхозов и директоров совхозов, работников “культурного

фронта” и некоторых учителей... Но испытывал внутреннее стеснение,

когда в очередной раз (на совещании) говорил об их “важной,

ответственной роли” в жизни села или ставил перед библиотекарями

“очередное серьезное задание”

В первые месяцы своей новой работы Владимир пытался установить

“легкие”, товарищеские “правила общения” с “коллегами”, хорошо

известные ему как по солдатской казарме, так и по горкому комсомола и

студенческому общежитию . Но в райкоме, как выяснилось, царила иная,

плохо знакомая ему атмосфера , - атмосфера “строгой служебной

дисциплины”, партийной “табели о рангах” и “административного

восторга”.. Руководители (особенно секретари) обычно не разговаривали

со своими “подчиненными”, а “авторитетно” давали им “ценные указания”

и “серьезные поручения”, не особенно затрудняя себя в выборе

выражений: их откровенная грубость рассматривалась многими

инструкторами как свидетельство серьезной, деловой требовательности,

циничная брань - как “народная форма” выражения служебного

недовольства или одобрения..

Время в стране как будто менялось (в газетных статьях и речах

известного “любителя преобразований”), но здесь, в степной казахстанской

глубинке, еще сохранялись традиции прежних десятилетий. И все же “зуд

реформирования” и “желание разоблачать прошлое” неторопливо, как

будто незаметно проникали и сюда и в любой момент могли затронуть

давно сложившиеся, привычные правила и нормы местной партийной (и не

только партийной) жизни и работы.

В среде районного руководства ожили старые страхи и ожидания:

ведь никто не мог предсказать сегодня, что же случится завтра.

Неожиданно заговорили о новых руководителях республики. Заволновался

Кенес Жердашев, спокойно сидевший уже около десяти лет в кресле

первого партийного руководителя района.. Встревожился и второй

секретарь Сергей Мартынов, опасаясь потерять служебное место, к

которому успел привыкнуть и которым дорожил............

Досужие “умники”- сплетники и приезд Владимира в Мамлютку

загадочным образом связали с возможными переменами в местном

руководстве. Партийные коллеги начали посматривать на него с

нескрываемым интересом и некоторой тревогой: “...Зачем этот учитель

здесь?.. Не из ЦК ли к нам прислали? Или из обкома?.. Кто скажет, что

будет через один - два дня?..”

316

9

Людмила медленнее и труднее, чем муж, привыкала к жизни в поселке

и к работе в школе. Возникли и ранее неизвестные “сложности”: ей

пришлось заниматься малоинтересными, но необходимыми бытовыми

делами, от которых в Уральске ее освобождала сначала мать, а затем -

свекровь. Надо было

постоянно не только искать находить в учебных пособиях (обычно

вечером или ночью) необходимый для очередного урока новый материал,

но и заниматься “домом”, т.е. топить печь, готовить обеды и ужины,

покупать продукты в местной лавке, выслушивать в магазине различные

рассказы, больше похожие на скандальные сплетни и невероятные слухи,

отвечать на вопросы родителей и пр... Людмила тревожилась, ожидая

возвращения мужа из очередной поездки в неизвестный совхоз или колхоз:

“Мало ли что может случиться!.. Места новые, чужие...Да и люди разные

встречаются...”

Возникли серьезные профессиональные вопросы, требовавшие

быстрых ответов и решений. Неопытная, но болезненно самолюбивая

выпускница уральского института старалась действовать самостоятельно,

когда встречалась с интересным “учебным материалом”, знакомым только

по методическим “разработкам”, или открывала для себя “стандартные”,

но чрезвычайно любопытные рекомендации по структуре уроков

(объяснение нового материала - в классе, выполнение заданий- дома и

пр..). В ней пробуждалось желание как - то особенно, по - своему провести

урок, - так, чтобы заинтересовать учеников...

К сожалению, вчерашняя” студентка не сразу нашла “общий язык”,

разговаривая с местными коллегами. Впрочем, и они не особенно

приветливо, с едва - едва скрываемой настороженностью встретили

Людмилу. Через несколько месяцев они довольно недоверчиво и

насмешливо оценят ее “методические поиски”...

В обеих поселковых школах работали хорошо знающие друг друга

немолодые учителя. Некоторые уже достигли “критического” возраста, но

не хотели оставлять школу. Из разговоров местных учителей можно было

понять, что их волнуют не только учебные проблемы и школьные дела, но

и разнообразные бытовые и хозяйственные вопросы и заботы. ведь

Мамлютка для них - это не только работа, но и постоянная, нелегкая

жизнь...

Появление новых специалистов не могло не вызвать болезненной

тревоги и ревнивого чувства у старых учителей. Они, по многолетнему

опыту, знали, что для большинства “приезжих” их родная Мамлютка

317

является “временным пристанищем”.. Для местных новые коллеги -

одновременно и радость, и опасение за свое будущее. Ведь вчерашние

студенты могут оказаться не только товарищами, готовыми познакомить

коллег с новыми методиками, но и возможными соперниками -

конкурентами..

Уральский педагогический по праву считался одним из лучших вузов

Казахстана в системе народного образования... Его выпускники,

получавшие хорошую теоретическую подготовку, после двух - трех лет

работы в школе становились настоящими профессионалами. Но их

высокое мастерство не всегда радовало учителей сельских школ. Порою

оно вызывало у них болезненную ревность и серьезную, злую обиду.

Некоторые бывшие студенты педагогических училищ (среднее

образование) или недавние школьники, неожиданно ставшие учителями в

далеком поселке, но не имевшие ни необходимых теоретических знаний,

ни серьезной практической подготовки, часто довольно сдержанно

встречали наших выпускников...

С подобным отношением Людмила столкнулась в Мамлютке... В

школьном коллективе царила спокойная, можно сказать, “семейная”

атмосфера, к которой местные учителя давно привыкли. Они уже не

искали современных методов и новых приемов преподавания и не спешили

использовать на уроках в классе “рекомендации и разработки”, о которых

писали “Учительская газета” и методические журналы: “ Все это надо

только Москве и Алма - Ате... А нам - то зачем?..”

Энергичная, но совершенно неопытная в общении с коллегами

молодая выпускница Уральского института стремилась быть педагогом -

новатором, добросовестной ученицей вузовских преподавателей -

методистов М. А. Фоминой и К. Я. Суровой. Людмила привезла в поселок

новые учебные пособия и решила использовать предложенную ими

методику и материалы на уроках литературы в старших классах. Но

выяснилось, что учебных “часов” по литературе, нужных для “полной

нагрузки”, явно недостаточно. И желание молодой учительницы “вести”

только литературу (а не русский язык в 5- 6 - м классах) натолкнулось на

серьезное недовольство старых преподавателей: ”Вот еще...Приехала - и

сразу решила командовать... Одно - хочет, другое - не хочет...Не будет так,

как ей нравится...”

Моя невестка, недавняя студентка имела бесспорное преимущество

перед местными учителями - в знании новых методических идей и

современных художественных произведений.. Совсем недавно, на

последнем курсе, она прослушала спецкурс по советской литературе

последних лет, хорошо знала повести, романы и поэмы, о которых

спорили ее товарищи - студенты факультета... Некоторые произведения

(полагала Людмила) могли бы вызвать интерес и у ее старшеклассников.

318

Однако учителя - “литераторы” в Мамлютке плохо знали современную

литературу и поэтому болезненно реагировали на вопросы своего

молодого коллеги:” Что Вы думаете о современной прозе? Вам нравятся

молодые поэты и их стихи?. Надо ли говорить о них на уроках в 10-м

классе? ” Ответы местных “литераторов” показались Людмиле странными

и непонятными: ”... Разве у нас одна литература и школа в голове? Ведь мы

не только готовим уроки и ходим в класс, но и ведем хозяйство, растим

детей, занимаемся мужьями...”

.

10

..Закончилась первая половина учебного года...Людмила так и не

смогла найти “своего места” в коллективе. .В разговорах с мужем она уже

не раз жаловалась на своих коллег: “...Ничего нового не знают и не хотят

знать.. Используют старые материалы и учебники пятилетней давности.

Новые методические разработки в руки не берут. Говорят, что они им не

интересны...” Владимир, стараясь успокоить жену, посоветовал: ”Выступи

с докладом на педагогическом совете. Поговори серьезно и не раз с

опытными “литераторами” о новых произведениях и о современных

методах преподавания литературы в старших классах... Может, что - то

изменится...”

Людмила воспользовалась рекомендацией мужа: рассказала об

интересных (по ее мнению ) “разработках” - советах известных педагогов

- на ближайшем совещании преподавателей литературы и языка,

организовала и провела две читательские конференции школьников,

подготовила трех учеников, которые выступили с интересными

сообщениями о новых произведениях .. Но общий результат серьезных и

нужных (по мнению моей невестки) “мероприятий” оказался (если

говорить откровенно) незначительным, почти “нулевым”. Молодая

учительница вновь натолкнулась на непонятное равнодушие коллег и

большинства старшеклассников.. Выяснилось, что многие ученики не

привыкли читать, и книги их не интересовали и не привлекали. Даже с

“программными”

произведениями

знакомились

далеко

не

все,

пересказывая друг другу основные эпизоды и запоминая имена “главных”

героев... С Пушкиным и Лермонтовым, с Толстым и Чеховым своих

товарищей обычно знакомил тот единственный в классе ученик, который

еще не потерял интереса к художественной литературе и, может, сам

пробовал свои силы в “сочинительстве” стихов и прозы...

Людмила поняла, что сельские школьники думают и учатся не

совсем так, как городские. И художественная литература занимает в их

319

жизни незначительное место. Для большинства учеников она оставалась

обычным “учебным предметом”, -таким же, как история или биология и

химия. Старшеклассники не имели ни времени, ни условий, необходимых

для чтения. Они были постоянно заняты (по требованию родителей)

нужными их семьям делами, о чем не раз откровенно говорили новой

учительнице: ”Нам не до чтения книг...Дома и без них работы всегда

много.. Хозяйство надо держать в порядке... Уроки выучить... С

товарищами на улице встретиться и поиграть ...” Литературный кружок,

организованный бывшей студенткой, просуществовал лишь до первых

теплых весенних дней... После уроков ученики вместе с родителями,

вооружившись лопатами, граблями и мотыгами, отправлялись в поле: они

готовили свои земельные участки под огороды и бахчу.. Местных жителей

можно было понять: они заботились о завтрашнем дне.

Молодая учительница впервые серьезно столкнулась с жизнью, ранее

ей неизвестной и далекой от нее и родительского дома. С намеком (только

с намеком ) на иное понимание современной “сказки - были” она впервые

встретилась в нашей семье, но тогда не сумела ( или не хотела) понять

смысла “малопонятных” и “неприятных” речей свекра - старого казака о

необходимой постоянной работе в артели и летнем сенокосе в лугах за

Уралом, о хорошей “молочной” корове и спокойной рабочей лошади.

Тогда Владимир решительно защищал свою жену от “старых”,

“неправильных” и “ненужных” слов, нередко звучавших в нашем доме. И

неслучайно Людмила говорила своим сестрам, что ее семья жить т а к, как

живут родители мужа, никогда не будет. Она уверенно утверждала, что ее

будущее обязательно будет радостным, красивым и богатым на серьезные

дела и нежные чувства, чего никогда не было (как ей казалось) в нашем

доме...

Жизнь в Мамлютке совершенно не походила на “розовые” мечты -

ожидания молодой женщины. Поселковый мир уже через пять - шесть

месяцев жизни и работы воспринимался ею как утомительно

однообразный и скучный. Ничего интересного, по - настоящему

радостного для Людмилы здесь не происходило. Все быстро стало

известным и уже не новым: привычные уроки и опросы учеников,

однообразные педагогические советы и разговоры с директором школы

Верой Григорьевной о дисциплине и успеваемости, традиционные встречи

и беседы с родителями школьников, стандартные выступления лекторов

общества “Знание”, случайно, “попутным ветром” занесенных в поселок, -

именно так воспринимала свою жизнь в Мамлютке моя невестка .

Делового профессионального (и теплого дружеского) общения с коллегами

и в конце учебного года по - прежнему не получалось..

Возникала непонятная обида (на себя? на учителей?): как же

произошло, что за многие месяцы она не сумела найти ни одного человека

320

(кроме мужа), с кем хотела и могла бы поговорить откровенно обо всем,

что волновало и заботило ее, не опасаясь быть неправильно понятой.. В

сердце Людмилы возникала непривычная боль, в душе - необъяснимая

грусть и ранняя, но постоянная усталость. Часто вспоминала далекий

родной город и веселых сестер.. В разговорах с мужем Людмила стала

невесело, но настойчиво повторять: “Надоело. Устала... Скучно...Надо

возвращаться домой.. Там найдем новую работу - такую, какая обязательно

понравится. Здесь мне не выдержать весь срок.. Не смогу....”

Желание покинуть поселок и школу особенно усилилось, когда моя

невестка поняла, что скоро станет матерью. И сразу же возникли новые

вопросы: “ Как здесь жить с ребенком?.. Кто станет ухаживать за ним,

когда мы уйдем на работу?.. В Уральске - сестры и мама... А здесь?.. Надо

обязательно уезжать...”

Уговаривать мужа долго не пришлось: он, как Людмила среди

учителей, не нашел “своего места” среди партийных “деятелей районного

разлива”. Может,. потому, что редко бывал в райкоме и редко встречался

со своими партийными товарищами?. Владимир постоянно выезжал из

Мамлютки в дальние колхозы - совхозы, чтобы выполнить стандартное

“задание” заведующего отделом (провести совещание, получить сведения,

познакомиться с планами и пр.), или весь день сидел в кабинете,

составляя нужный ему отчет.. Для моего брата составление “бумаги” -

привычное дело: в горкоме комсомола его хорошо учили такому

“бюрократическому искусству”..

Во время разговоров о возможном отъезде в Уральск Владимир не

скрывал своего беспокойства: “А где будем жить?.. У моих родителей?..

Как там сможем устроиться?..”

На вопросы мужа Людмила отвечала неопределенно... Было видно,

что ей не хочется думать о том, какой будет их жизнь в родном в городе:

“Приедем - посмотрим и решим на месте, что и как делать...”

***

Владимир опасался, что его заявление об отъезде вызовет

недовольство и возражение со стороны Кенеса Жердашева. Приготовился

к долгому, тяжелому разговору и с секретарем, и с заведующим отделом.

Но почти сразу, после первых их слов понял, что местных руководителей

сейчас волнует совсем другое: они живут и работают в беспокойной,

нервной обстановке, ждут серьезных перемен в обкоме (может, и в ЦК, о

чем все неофициально говорили уже несколько месяцев).. Какими могут

быть пока неизвестные, но пугающие многих “кадровые перестановки” и в

райкоме?.. Кто останется в Мамлютке?.. Кого “перебросят” в новые места?

321

Или отправят “отдыхать”?.. Вопросов, как всегда, было больше, чем

ответов...

Приезжий, “чужой” ( конечно, не совсем “чужой”, а член партии, но

все же не местный) человек в нынешней ситуации мог оказаться лишним.

И вообще, неизвестно откуда и зачем он появился в районе.. И нужен ли

сейчас местным товарищам по партии?.. Трудно сказать что - либо с

полной уверенностью... Лучше, наверное, вообще не следует думать о

новом работнике.. И товарищ Жердашев, недолго поразмышляв, решил

“удовлетворить”

просьбу

молодого

партийного

работника...Вера

Григорьевна, конечно, не стала возражать против отъезда новой

учительницы, узнав, что она ждет рождения ребенка и что райком “уже

отпустил” ее мужа.

... Людмила успешно завершила свой первый учебный год.. В конце

июня она и Владимир получили необходимые документы и справки...

Среди них - и те, в которых объяснялись причины “прекращения их работы

в определенном месте” ( “возвращение ряда партийных работников по

завершении учебы в Москве”, “уменьшение количества часов по

литературе и русскому языку в следующем учебном году” и пр.).

Расстались (и в школе, и в райкоме) спокойно, традиционно пожелав

друг другу успехов в работе, семейного благополучия и здоровья... Одна из

старых местных учительниц, проводив уральцев, равнодушно заметила:

”Как всегда... Приехали - уехали...Не первые - и не последние. Пришлют

новых. Только Алма - Ату надо настойчиво попросить....”

....

..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Н О В Ы Е В С Т Р Е Ч И С Р О Д Н Ы М Д О М О М...

322

Возвращение старшего сына и невестки в дом на Плясунковской

улице стало неожиданной радостью для родителей. Встреча (Владимир не

сообщил о приезде) оказалась не просто удивительно теплой, но по -

настоящему нежной и сердечной...

Отец, никогда не любивший открыто выражать свои чувства, крепко -

без слов - обнял сына и расцеловал Людмилу. Мама чувствовала себя

счастливой: она устала от длительного печального одиночества и

беспокойных дум о детях, неизвестно где и как живущих. Внимательно

посмотрев на уставшую в дороге, бледную невестку, задала ей лишь один

вопрос: ”Когда ждете?.. Наверное, уже скоро?..” И нежно прижала ее к

себе, пряча набежавшие на глаза слезы: маму давно беспокоило отсутствие

323

детей у старшего сына: “... Какая это семья, если мальчишки или девчонки

рядом не бегает?..”

На следующий день (после короткого разговора с отцом) Владимир

сказал жене, что младший брат возвратится из армии через полтора - два

года, и предложил остаться в нашем доме: “Родители будут рады...

Особенно мама. Поможет тебе в первые месяцы. Скажет, как ухаживать за

малышом...Покажет все нужное.. “ Людмила, подумав, согласилась с

мужем: “Что ж.. Пусть будет так, как ты сейчас хочешь.. Позже -

посмотрим и окончательно решим, где и как будем жить...” Но ее

невеселое лицо и серьезные глаза явно говорили о том, что жить в нашем

доме ей не хочется, что она рвется в свою квартиру, к сестрам.....

1

Молодая семья вновь заняла горницу, в которой жила до отъезда в

Мамлютку.. Родители возвратились в узкую “проходную”, опять ставшую

для них знакомой спальней...Они давно привыкли к неудобствам и тесноте

в доме и смотрели на происходящее как на что - то обычное и необходимое

в нашем доме Людмила чувствовала себя здесь менее свободно, чем

прежде (привыкла к самостоятельной жизни в Мамлютке? ). Уже через

неделю после возвращенияв Уральск стала каждый день уходить к своим

родителям. В знакомой с детства квартире она держалась более радостно и

уверенно, чем в доме мужа... Сестры расспрашивали ее о работе и жизни в

рабочем поселке, по - прежнему охотно пересказывали городские новости,

называли ребят и девчат, с которыми Людмила училась в студенческие

годы и часто встречалась на факультете. Веселые лица младших сестер, как

ни странно, рождали в душе старшей чувство необъяснимой, легкой

грусти. Почему?. Недавняя ( в Малютке) и нынешняя жизнь казалась

молодой женщине слишком однообразной и утомительно скучной, хотя

она и понимала, что главное для нее теперь - не в этом невеселом чувстве и

не в воспоминаниях о прошлом, а в совсем другом, - в радостном

будущем...

Молодые супруги (как и будущая бабушка) жили в ожидании

младенца, хотели по каким - то признакам определить ( угадать):

”...Девочка или мальчик?..:” Невестка, по мнению нашей опытной мамы,

переносила беременность тяжело: Людмила не могла понять, почему в

некоторые дни ей бывает особенно трудно. Сердце и легкие начинали

“работать” беспорядочно, нарушая привычный ритм.. Становилось

страшно, но будущая мать, преодолевая “мрачное”, “пугающее” душу

чувство, старалась убедить себя в том, что ” все идет так, как должно, как

324

положено”. Действительно, младенец родился здоровым, в “свой срок”, как

сказал врач. К возвращению еще неопытной мамы из роддома все нужное

младенцу (кроватка, ванночка, пеленки и пр.) было приготовлено. Ребенок

- красивая белокурая девочка, пухлые щечки, светлые выразительные

глаза, яркие губы, - вызвал шумный восторг всех родственников,

пришедших в родительский дом.. Шумно, восторженно радовались

молодые тети: они уже видели себя в роли помощниц старшей сестры -

добровольных воспитательниц маленькой красавицы...

Бабушка радовалась рождению внучки, но несколько странно,

руководствуясь своим жизненным опытом: “С мальчишками - одно

беспокойство... Девочки - всегда радость...” Дедушка же был несколько

разочарован и даже как будто обижен: ему хотелось видеть рядом с собой

мальчишку, внука - “продолжателя нашей фамилии...”

Малышку (так решила ее мать) назвали непривычным для

“природных” уральцев именем - Лариса ( для близких - Лара, Ларочка).

Людмила, видимо, верила, что имя (оно означало - “веселая) поможет

дочке быть здоровой, жизнерадостной, чувствовать себя счастливой и

успешной. Моим родителям “тайный” смысл имени был неизвестен, и оно

показалось им странным. Но спорить с невесткой не стали: ”Ведь девочка

- ребенок невестки, и пусть называет так, как ей хочется...” Но,

примирившись с именем внучки, бабушка серьезно обиделась, когда

узнала, что родители не хотят крестить младенца: “Как же так? Неужели

внучка останется некрещеной?.. И как она тогда будет жить?.. Об этом вы

подумали ?..”

Мама настойчиво пыталась уговорить сына сделать все “как надо”,

“как следует”, но ее слова не влияли на Владимира: он не хотел спорить с

женой, зная, что она настроена против религиозных “предрассудков” и

церковных обрядов. Да и ему, члену КПСС, тоже “не положено верить...”

А партия, как известно, всегда вела борьбу против религии и церкви в

нашей стране. Она заметно усилилась в “хрущевское” время. Именно при

этом Генеральном секретаре партии власти нашего города закрыли

Старый собор, превратив его в филиал краеведческого музея....

...Жизнь в доме вновь незаметно менялась - и внешне и внутренне,

становясь то радостно - счастливой, то беспокойно - тревожной. Теперь

она подчинялась новому порядку, который целиком зависел от младенца..

Известно, что грудной ребенок в доме - это череда бессонных ночей,

постоянных забот и “тяжелых” вопросов (”не кашляет ли после прогулки?..

не поднялась ли температура?..

почему плохо спит?.. как сосет грудь?...”). К такой жизни с ее

меняющимися “правилами” быстрее, чем молодые родители, привыкли

бабушка и дедушка: они уже неоднократно проходили непростую, но

необходимую “школу” воспитания детей и воспитания детьми.

325

....Можно было заметить, что молодежь чувствовала себя рядом со

старшими

несколько

стесненной,

внутренне

подавленной.

Год

самостоятельной жизни и работы в далеком поселке не мог не сказаться на

взглядах и поведении сына и невестки. Положительно или отрицательно?..

На этот вопрос вряд ли кто - либо из них дал бы однозначный ответ.. Но

было видно, что их отношение к жизни и требования к людям теперь

несколько отличаются от тех, с которыми жили и живут родители,

особенно отец: рачительный и энергичный хозяин, он часто вспоминал

свое далекое по времени, но оставшееся внутренне близким прошлое, для

него более светлое и радостное, чем непонятный, загадочный советский

мир. Отец оставался таким же, каким был 20 - 30 лет назад, - в своем

отношении и к казачьим “вольным” традициям, и к “нынешней” власти:

“Уже поздно думать иначе, чем наши деды и отцы.” Душой он не

соглашался с нынешним временем, хотя и выполнял его жесткие (по

мнению отца) требования и неправильные законы. Вести споры с сыном не

хотел, поскольку считал их ненужными и бесполезными: “ Ишь ты!.. Еще

больше научился в том поселке языком болтать, а толку никакого нет.. Где

твое дело - то? Покажи... Его всегда надо исполнять. А ты что делаешь?..”

Сам отец по - прежнему постоянно занимался делами, имевшими

прямое отношение к семье и дому : ремонтом сараев (базов), заменой

старых плетней новыми, косьбой травы в лугах, прополкой картофеля на

бахче, заготовкой овощей “на зиму” ( вместе с мамой) и пр. И

одновременно - выполнял ставшую привычной работу в больнице и

детском саду: ведь отец дорожил “своей” лошадью... “Может, она

последняя у меня... Лошадей в городе совсем не осталось,” - грустно

сообщал отец..

Он вновь стал говорить, что ему одному, без помощи сына, трудно

справляться с “серьезными делами” ( “...силы уже не те...”), но, кажется,

Владимира сейчас не волновали никакие другие заботы, кроме тех,

которые имели прямое отношение к жене и дочке.. И слова отца о тяжелой

жизни и работе звучали для сына настолько привычно и знакомо, что он

не обращал на них внимания. Естественно, у родителя возникала обида

на равнодушие сына к “нынешним нуждам” семьи, и он откровенно

выражал свое недовольство: ”Тебе лишь бы ничего не делать.... Манны

небесной небось ждешь... Все думаешь, что кто - то поднесет ее тебе ...Но

так не бывает... Работать надо.. Делом заниматься...” Но слова отца пока

как - то неслышно “проходили мимо ушей” Владимира...

Невестка, кажется, тоже не слышала и не понимала слова свекра..

“Запоздалые”, “устаревшие” взгляды и требования старого казака,

обращенные в прошлое, воспринимались ею как совершенно ненужные и

неинтересные “молодому поколению советских людей”. Наверное,

326

неслучайно Людмила вместе с малышкой часто уходила к своим

родителям:...

Невестка не решалась оставлять девочку с бабушкой... Видимо,

опасаясь, как бы она не окрестила внучку в ее отсутствие.. Но она плохо

знала свою свекровь: моя мама вряд ли совершила обряд крещения, не

получив согласия родителей.. А Владимир и его жена такого согласия

никогда не дадут..

2

Как уже говорилось, отец не знал, что такое “трудовой отпуск”. Во

времена давнего артельного весеннего “отпуска” обычно говорил, что

надо обязательно “исполнять” полезное и нужное дому дело...Некий

“трудовой максимализм” заставлял честолюбивого и нетерпеливого

уральца всегда предъявлять строгие ( даже жесткие) требования не только

к себе и товарищам по артели, но и к своим детям - подросткам...И позже, в

отличие от мамы, он, не всегда желая признавать, что сыновья - уже

взрослые люди, что они могут и должны принимать самостоятельные

решения, заниматься своими делами и отвечать за их результаты, по -

прежнему настойчиво не только подсказывал сыновьям деловой совет, но

и требовал его точного и быстрого выполнения...

....Через две недели после возвращения “молодежи” из далекого

поселка отец спросил Владимира: “Не устал отдыхать?.. Как думаешь жить

дальше?.. Что будешь делать?.. В школу пойдешь?. Или в каком - то

другом месте поищешь работу?..” Сын выслушал вопросы родителя

болезненно. И его ответ прозвучал быстро - непривычно холодно и жестко:

”... Не бойся... На твоей шее сидеть не будем... Скоро обязательно найду

работу...Свою семью сумею прокормить. сам..”

Через несколько дней после разговора с отцом Владимир отправился в

горком партии: “Надо сначала встать на учет...” В известном (по

комсомольской работе) кабинете он надеялся откровенно поговорить о

своей работе с заведующим отделом, старым знакомым, некогда бывшим

активным “деятелем” в партийном комитете института. Однако

доверительной и спокойной деловой беседы не получилось. “Хозяин

кабинета” не хотел вспоминать общее прошлое. И брат услышал лишь

предложение придти еще раз - через неделю: “...Тогда, возможно, что - то

найдется для тебя...”.

Состоялась новая встреча... В том же кабинете на втором этаже..

Владимир рассказал о своей жизни в Мамлютке: ” Работал в райкоме

партии.. Инструктором... Организовывал и проводил культурные и

327

праздничные мероприятий в колхозах и совхозах... Вечера, юбилеи. Сам

читал лекции о современной советской жизни и политических событиях в

мире. Курировал районный комсомол...” Сказанное братом, кажется,

заинтересовало хозяина кабинета: “Что ж, опыт работы и общения с

молодежью у тебя есть.. Именно такие работники нам сейчас нужны ...”

Местный “деятель” был, кажется, прав: уральская молодежь

середины 50 -х годов требовала больших внимания и заботы, чем

прежде...Она остро, порою болезненно воспринимала “новое время” и

иногда слишком активно, даже агрессивно отвергала давно знакомые

стороны жизни и труда старшего поколения. Может, стихийно, не совсем

привычно думающие и говорящие юноши и девушки выступали против

жестких идеологических “ограничений”, болезненно реагировали на

различного рода запреты в области т. н. “массовой” культуры. В Уральске

появились “странные”, “загадочные” модники - “стиляги”, “независимые”

поэты и “смелые” любители “свободных голосов”..

Бывший приятель Владимира стал привычно говорить, что сейчас

“следует постоянно и активно работать среди нашей молодежи”...И брат в

“нынешних обстоятельствах” может оказаться нужным горкому партии как

“опытный идеологический работник”. Но конкретное предложение

будущей работы еще не прозвучало, когда в кабинет неожиданно заглянул

старый “уличный” знакомый брата, директор строительного училища -

техникума (горожане называли его и ПТУ, и ФЗУ ) Борис... Присел рядом с

собеседниками, прислушался к их разговору - и через несколько минут

спросил Владимира: ”Не хочешь поработать у меня?.. Заместителем по

политической и воспитательной работе...Так сказать, замполитом... Ты же

раньше работал с ребятами и знаешь, с кем и с чем встретишься у меня...

Честно скажу, мои - не самые спокойные... Таких, наверное, не раз

встречал - и на улице, и в клубе... Если захочешь, можешь вести русский

язык и историю: мои ученики получают не только профессию, но и

среднее образование. Работы на всех хватит..”

Заведующий отделом поддержал Бориса: “Что ж, хорошее

предложение... Как раз по твоей специальности, Владимир... И новый опыт

работы с молодежью в будущем может пригодиться...”

Брат вновь столкнулся со знакомой ситуацией, когда: “...откажись -

себе будет дороже .. .Игнорируешь, мол, мнение руководства...

Нарушаешь партийную дисциплину...” Неохотно, но все же принял

предложение Бориса. Будущий замполит, наверное, уже тогда

догадывался, какой тяжелый груз ляжет на его плечи.. Но другого решения

для себя пока не видел и не находил. Но в будущем (“. когда - нибудь...”)

он обязательно постарается найти более спокойную работу, “по душе...”

Только вот когда? Как долго ее ждать?..” Никто не мог сказать ничего

определенного.....

328

Отец внимательно выслушал рассказ сына о будущей его работе. Как

многие уральцы, он знал мрачноватое двухэтажное здание, рядом с

“басссейкой” и пушкинским садиком (через несколько лет училище

переведут в новое, современное здание, а здесь организуют медицинский

вытрезвитель), не раз проезжал мимо него и наблюдал за шумным

поведением

будущих

строителей:

”...

Никаких

приличий

не

знают...Говорить, как люди, совсем не умеют.. Один мат - перемат только и

слышишь...”...

Действительно, училище пользовалось шумной, скандальной

известностью в городе. Его жители знали, что в нем учатся, в основном,

“приезжие” - юноши и девушки из дальних аулов и поселков. Местные

ребята (не закончившие - по разным причинам - среднюю школу)

старались не бывать около “популярного” здания и не учиться в

строительном техникуме. Они старались поступить в более “престижные”

(по мнению их родителей) медицинское и педагогическое училища, в

кооперативный техникум или уезжали в Саратов и Чкалов...

Лишь некоторые городские ребята (из числа “любителей легкой и

свободной жизни”) оказывались в строительном... Причем не всегда

охотно и добровольно. “Сложная” личная жизнь и “неприятные” (для

них) действия милиции ставили перед некоторыми ребятами “непростой”

вопрос, на который следовало обязательно отвечать: “...техникум или

колония для малолетних преступников? “ Конечно, выбор оказывался в

пользу техникума. Энергичные, скандальные и шумные раньше, подростки

и здесь не успокаивались. Продолжали жить по хорошо известным

“законам улицы”: часто устраивали драки, возвращались в общежитие

после “небольшой прогулки” с разбитыми носами и синяками на лице,

попадали в милицию. Необъяснимо странно вели себя и некоторые

ученики, приехавшие из дальних районов: убегали “на волю” (т. е. в

родные поселки и аулы), прятались на вокзале или на базаре, через

несколько дней или недель возвращались назад (т. е. их возвращали) и т.

д..

Жители соседних домов не любили “училищных”. Продавщица

небольшого ( “пушкинского”) магазина Раиса внимательно следила за

“строителями”, когда они покупали жесткие ириски или дешевые

папиросы и сигареты: ”Не углядишь, - обязательно что - нибудь

стащат...Мелочь, но украдут.. Зачем ?.. Никто не знает...”

3

329

Уже через неделю работы в техникуме Владимир понял, куда он

попал и что его ждет.. Оказывается, у замполита не было ни четкого

графика работы, ни твердого расписания уроков (русский язык и история),

ни дней отдыха: он отвечал за все, что делали (или “творили”) вчера и

сделают сегодня и завтра ученики - в классах и мастерской, в столовой и

общежитии, на улице и в кинотеатрах, в клубе и на городском базаре...

Утром и вечером, днем и ночью... И тогда, когда директор и преподаватели

находились рядом, и тогда, когда покидали училище, а Владимир

оставался наедине со своими воспитанниками, на 5 - 7 вечерне - ночных

часов, до прихода дежурного мастера...

Ни жена, ни родители не могли сказать, когда муж - сын возвратится

домой... И, даже находясь дома, Владимир знал, что в любой час дня и

ночи ему придется идти (“бежать”) в техникум и разбираться в очередной

неприятной истории. Нередко шумные разговоры - споры (т. н.

“разборки”) учеников в общежитии кончались традиционно - известной

среди подростков и юношей “коллективной работой кулаков”.. Довольно

быстро замполит убедился в том, что в техникум принимались и

принимаются “не самые лучшие представители советской молодежи..”

Каждую неделю Владимир проводил занятия с учениками, плохо

владеющими русским языком... А таких оказалось немало. Они приехали

из дальних районов области (Каратюба, Джамбейта, Карачаганак и др.),

большинство жителей которых говорило, в основном, только на казахском

языке... Лишь некоторые будущие строители брали в руки нужные им

учебники и справочники. Большинство учеников любило лишь жаловаться:

”Надоело учиться... Что это за жизнь - все время класс и мастерская?..

Сиди все время над книгами, читай правила и запоминай какие - то

нормы.. Совсем не видим развлечений....”

Директор не раз называл ( специально для своего заместителя) одну

из самых “ важных задач“ работы педагогического коллектива: ”... Из

наших ребят мы должны сделать людей, способных сознательно трудиться

на благо нашего общества. Не просто хороших специалистов, а настоящих

советских рабочих...И мой заместитель должен ими руководить...”

Нравоучительные “рекомендации” Бориса Владимир иногда

пересказывал отцу. Говорил о них насмешливо - иронично: мой брат

болезненно реагировал на “идейные монологи” директора, так как был

уверен, что знает современную молодежь и ее взгляды на жизнь гораздо

лучше своего начальника: “ Ему не мешало бы отказаться в разговоре со

мной от указующих жестов и пустых, бессмысленных слов...”. Отец с

нескрываемым интересом слушал рассказы сына и делал свой невеселый,

однозначный вывод. Говорил жестко и откровенно: “... Будущие

бездельники у тебя растут.. А ты еще заботишься о них... Бегаешь с утра до

вечера...А дело - то настоящее когда - нибудь будет?....”

330

Людмила, постоянно занятая дочерью, кажется, не обращала особого

внимания на рассказы мужа о техникуме. Она думала совсем о другом,

более важном и необходимом для семьи, - о том, что Владимир должен

искать другую работу... Такую, где можно было бы получить квартиру..

Правда, Борис обещал “похлопотать” в горсовете, но пока никакой

квартиры не видно и даже разговоров о ней почему - то не слышно: “...

Жить надо одним...Своей семьей.. Самостоятельно... Вот Коля давно живет

так - и неплохо.. И нам уже пора...”

4

Отец хорошо знал все районы нашей области. Но особенно подробно

- ее европейскую часть ( “самарская сторона”). Конечно, и за Уралом ему

были знакомы многие поселки и аулы. В каждом из них он мог найти

старого знакомого - бородача или аксакала. Но бывал отец в тех районах

неохотно “Бухарская сторона”, за исключением ближних лугов и озер, ему

были “не по душе”. Наверное, в нем жила историческая “общинная”

память, не позволявшая забыть сложные и трагические события прошлых

веков, когда кочевники, приходившие из Средней Азии, нападали на

хутора, захватывали и угоняли в “неведомые края“ женщин и детей, когда

и уральцы громили и грабили казахские аулы, воевали против Хивы,

Бухары и др.

В местных народных песнях и преданиях (“Мы, уральские казаки,

идем радостно в поход..”, “Царь послал нас в степь Зиатску...”, “Хвала

вам, герои Икана” и др.) далекие ханства характеризовались как “дикие”,

“проклятые”, “басурманские”, как враги, постоянно воевавшие не только

против казаков, но и против всей России .... .

Славно, братцы, пришло время,

Мы идем все на Хиву...

. .Истребим хивинское племя,

Наживем себе похвалу...

Или:

В степи широкой под Иканом

Нас окружил коканец злой,

И трое суток с басурманом

У нас кипел кровавый бой...

331

О непростых отношениях со Средней Азией в далеком прошлом

людям старшего поколения напоминали и “прежние”, дореволюционные,

но не забытые ими названия некоторых городских улиц. Конечно, отец не

знал подробностей местной истории, но известные всем уральцам

рассказы - воспоминания тревожили и его душу, заставляя сдержанно

относиться ко всему, что было связано с “бухарской стороной”. Он, как и

мама, серьезно забеспокоился, когда Владимир и я в начале 60-х годов

поехали в Южный Казахстан..

В наше “героическое” время широко использовалась такая форма

“трудового воспитания молодежи” (обычно называемая “шефской

помощью селу”), как ее участие в сельскохозяйственных работах.

Будущие учителя, строители, медики и др. в летние и осенние месяцы

отправлялись в совхозы и колхозы республики. Вернее, их отправляли.

Там студенты и ученики выполняли работу, не всегда связанную с уборкой

урожая. Обычно жили до наступления дождей и холодов в “спартанских”

условиях (палатки, сараи или “времянки”). Питались “временные

труженики села” довольно однообразно. Голодными никогда не бывали, но

и каких -либо “разносолов” никогда не получали (.”...суп да каша - пища

наша”). Студенты и ученики обычно работали в совхозах и колхозах

нашей области. И лишь иногда молодые “работники села” совершали

путешествие в далекую южную область республики, чтобы работать в

хлопководческих совхозах ( как “Пахта - Арал” и “Тас Кудук”)..Однажды

отрядами таких ”тружеников” руководили два брата - Владимир и я.

Директора южных совхозов рассматривали “присланных” молодых

людей как дешевую рабочую силу, нужную лишь для выполнения (и

перевыполнения) “годового задания по производству хлопка” Будущие

“строители коммунизма” были обязаны энергично и постоянно трудиться

до “нужного” срока, т. е. до того дня, когда “производители белого золота”

могли рапортовать Алма - Ате и Москве о своих “трудовых победах” - о

“досрочном” выполнении не только “планового задания”, но и “высоких

социалистических обязательств”, принятых коллективом в честь

очередного партийного съезда или какого - либо юбилея...

Для молодых уральских “героев труда” обстановка в совхозе, где они

работали, порою складывалась непредсказуемо сложно и малопонятно: они

сталкивались с неприветливым и даже враждебным отношением к себе со

стороны местных ребят ( казахи, узбеки, чеченцы, осетины и др.)...Они,

как подростки и юноши во всех городах и поселках, и дружили, и

враждовали между собой.. Но почему -то всегда объединялись против нас,

“чужих”, “приезжих”, как будто мы прибыли в их совхоз или колхоз не

работать в поле, а что -то отнимать у них.... В клубе, во время

танцевальных вечеров, на улице, около магазинов, в центре и на окраине

332

поселков нередко возникали шумные ”разговоры”, переходившие в

настоящую драку....

Руководителей групп (еще в Уральске) предупредили о непростой

обстановке, которая может возникнуть вокруг наших ребят и девчат. Я

после долгих, не совсем приятных споров с ректором института Иваном

Федоровичем возглавил группу студентов первого курса ( т. е. вчерашних

школьников).. По дороге на юг поговорил с будущими “тружениками

полей” и предупредил их, что без моего разрешения никто не должен

покидать хлопковое поле (где работали студенты) и наш лагерь ( во время

отдыха)...Вместе со мной в рабочей группе оказались молодые

преподаватели (Л. Черкашина, В. Костюков и др.), которых я также

познакомил с предполагаемыми условиями жизни и сбора хлопка в

“нашем” отделении...

В совхозе я быстро убедился в том, что руководить студентами “на

воле” гораздо труднее, чем в учебной аудитории: у некоторых из них

после окончания “рабочей смены”, в вечерние часы, вдруг появлялись

“неотложные”, “срочные”, “важные” дела, которые можно было

выполнить только в поселке.. Причем ребятам нужно было побывать там

обязательно сегодня, а не в какой - либо другой день.. Может, им хотелось

что - то купить в поселковом магазине, поговорить по телефону с домом ( в

почтовом отделении) или узнать “свежие” новости в местной газете?..

Избежать “горячих” встреч и неприятных столкновений с “храбрыми”

местными ребятами уральцам не всегда удавалось. Особенно в первые дни

нашей жизни и работы, когда преподаватели и студенты еще не

познакомились с характером и настроениями молодых задиристых

“аборигенов”. Тогда нередко возникали шумные скандалы и короткие, но

горячие “стычки” между парнями. Их результаты можно было заранее

предсказать, а позже увидеть на “цветных” лицах и руках моих ребят... Но

через неделю обстановка резко изменилась. Я встретился с местной

властью и участковым милиционером, поговорил с родителями и

учителями “забияк”. Объяснил, что мы приехали помогать местным

хлопкоробам и не собираемся менять их привычную жизнь своим

“загадочным“ поведением или какими -то непонятными действиями.

Оказалось, что и местные жители не меньше нас заинтересованы в

спокойствии и порядке в поселке. Наверное, родителям удалось серьезно и

строго объясниться со своими мальчишками.. И уже через неделю мы

чувствовали себя в поселке совершенно спокойно...

...Ситуация в другом совхозе, где работали будущие строители,

сложилась более тревожно и трудно, чем у нас. Воспитанники

Владимира, люди “смелые” и “решительные”, привыкли действовать

самостоятельно: они могли не предупредить своего руководителя, когда

333

уходили в поселок (в поисках “веселых развлечений” и “новых

впечатлений”)... И нередко возвращались в лагерь, избитые и грустные...

Как большинство уральских “уличных” мальчишек (в незабытом

прошлом,), замполит умел хорошо и зло драться.. И теперь едва

сдерживал себя, когда видел своих пострадавших учеников. Появлялось

желание показать местным забиякам и драчунам, что приезжие могут

постоять за себя...Но от привычных, простых действий молодых лет не без

сожаления брату пришлось отказаться. Владимир решил сначала

поговорить с родителями поселковых подростков: “Нас направили сюда

работать в поле и помогать здешнему совхозу... Ваши ребята постоянно

устраивают драки при встрече с моими... Вам хочется этого?.. Нам не

надо...Но если ваши пацаны по - прежнему станут задирать моих, то мы

молчать и получать синяки да шишки больше не будем...Уж тогда вы не

жалуйтесь, если вашим умным деткам придется плохо. Понятно?.. Да

еще...Если у кого найдем нож, то ему мало не покажется. Без

милиции...Она нам не нужна... И вам тоже, наверное... Итак, я

предупредил вас. Теперь думайте...Мне нужен ваш ответ в ближайшие

дни...”

Видимо, родители провели “соответствующую работу” среди своих

подростков Желание драться и обижать уральцев у местных ребят

пропало.... Наступило время активного “производительного труда” на

хлопковых полях и мирной жизни в поселке... Трудно сказать, насколько

наши ребята помогли совхозу, но свою работу они выполнили честно, не

жалуясь на трудности непривычного дела.

... Домой будущие учителя и строители возвратились, усталые,

почерневшие, но радостные и довольные тем, что их пребывание в

незнакомом месте закончилось благополучно. Руководители “хлопковых

отрядов” испытывали чувство удовлетворения: все предложенные им

работы выполнены, юноши и девушки возвращаются в Уральск

здоровыми...

.Отец с нескрываемым интересом расспрашивал нас о поездке и

работе в далеком краю.. Ему хотелось узнать, какой мы увидели

неизвестную, загадочную Азию. Недоверчиво выслушал наши рассказы о

том, что люди там живут и трудятся так же, как везде, что мы встречались

и разговаривали с обычными рабочими и колхозниками...Поговорив со

мной, отец недовольно произнес: “ Ну -ну, пусть будет так, как ты

говоришь, но кто знает, что дальше получится...” Неужели он смотрел на

десятилетия вперед, предвидел серьезные перемены в нашей общей

жизни?..

5

334

“Поездка на хлопок” для меня была и вынужденной, и необходимой.

Причина - довольно простая, бытовая.. И одновременно - сложная... К.А.

Утехина, неохотно принявшая меня на работу в институт решительно

отказала в комнате общежития: “Мест нет...Пусть устраивается с жильем

сам...” В то же время она всегда находила места для молодых выпускников

алма - атинского университета или таких же, как я, кандидатов наук...

Около пяти лет наша семья не раз переезжала из одного дома (мы

“снимали” в них небольшие комнаты) в другой...Жили в старых,

неблагоустроенных, но близких к институту. ”Светлой жилищной

перспективы” в ближайшее время не предвиделось. Но преемник Ксении

Афанасьевны И. Ф. Черкашин в разговоре со мной был более приветлив и

даже сказал, что если институту “выделят” несколько квартир, то тогда,

может быть, одну из них получит наша семья... У меня уже не раз

появлялось злое желание покинуть Уральск, переехать в другой город, где

обещали быстро “дать” квартиру... Например, в Астрахань или в Уфу.. Но

Оля решительно возражала против отъезда: она не хотела расставаться с

родителями и оставлять их в одиночестве..

Но нам все же “повезло”: в конце 50-х мы получили квартиру в

старом, ветхом доме. После капитального ремонта квартира стала,

бесспорно, лучше... Особенно радовало “централизованное” отопление,

появившееся в доме благодаря поддержке соседа - известного в городе

хозяйственника М. Мачевского. Но хорошо известно, что старое остается

старым, как бы его не поддерживали...

Как раз в это время началось строительство большого жилого дома

для преподавателей института рядом с главным учебным корпусом... Я

обратился к ректору с просьбой включить меня в список будущих

жильцов этого дома: “... Мы, Ольга Всеволодовна и я, работаем в

институте, у нас двое детей - девочка и мальчик. В старом доме и после

ремонта живется трудно...” Иван Федорович сразу отказал мне, сказав при

этом, что желающих получить новую квартиру слишком много. И

значительную часть их составляют старые преподаватели, десятки лет

работавшие в институте. Но вдруг где -то наверху решили отправить

наших студентов на уборку хлопка в Южный Казахстан (о пребывании и

работе там я рассказал). Ректор пригласил меня и сообщил, что я должен

быть руководителем отряда первокурсников. Разговор (вернее, спор)

получился долгим и трудным: я отказывался от “почетной роли” и поездки

на юг, Иван Федорович - настаивал. Договорились, приняв решение,

которое обрадовало меня и, кажется, успокоило ректора... Правда, мне

было не совсем понятно, зачем руководитель института отправил вместе со

мной свою дочь, преподавателя кафедры английского языка... Проверять

335

мое поведение как руководителя отряда?.. Или умение работать со

студентами?

Ректор выполнил данное мне обещание... В конце 61-го года наша

семья переехала в новую, по - настоящему современную (по уральским

стандартам) квартиру, светлую, чистую, но, к сожалению, небольшую и

тесную для нас - четверых.

Бесспорно, было трудно, но довольно привычно, так как за

прошедшие годы самостоятельной жизни мы смирились с различными

бытовыми испытаниями и неудобствам.. И понимали, что другой

квартиры, способной удовлетворить наше желание в полной мере, в

ближайшие годы не увидим... И необходимо на некоторое время

успокоиться и заняться теми делами, которые мы считали наиболее

важными и главными в нашей тогдашней жизни...

Прошло более пятидесяти лет с того памятного времени...Наверное,

многое забылось...Но я до сих пор благодарен Ивану Федоровичу,

сумевшему понять мои бытовые трудности и помочь нашей семье...

6

В родительском доме жизнь через полтора - два года спокойствия и

взаимного понимания вновь стала тревожной и трудной. Его молодым

обитателям могло даже показаться, что отдельные бытовые проблемы

имеют довольно странную “привычку” возвращаться к прошлому...

Добавлю, не к самому лучшему своему прошлому....

Братья испытывали трудности совершенно иного характера, нежели я

и моя семья. Ни Владимир с женой, ни Костя, недавно возвратившийся из

армии, не знали, как будут жить дальше. Родной дом, как и прежде,

оставался для них приветливым и теплым, но все же теперь

воспринимался ими как неудобный для работы и отдыха. Как ни печально,

но следует признать, что оба брата чувствовали себя явно не совсем уютно

в р о д н о м доме... Взрослые люди, они по - прежнему были ограничены

в своих желаниях строгими домашними правилами - традициями, которые

продолжал настойчиво защищать отец... Иначе жить, работать и строить

быт он уже не мог и не умел... Или, может, и не хотел?..

Вспоминая когда - то бывшее, давно ушедшее, но и теперь дорогое

его душе, отец не видел ничего плохого и сложного в нынешней

домашней, семейной жизни. Старался успокоить своих “неразумных”

детей не раз сказанным: “Вот так, несколькими семьями мы жили десять

лет вместе с родителями...И ничего страшного не случилось...”

336

Но ушедшее, старое время никому из молодых не хотелось ни видеть

и ни признавать... Они думали и чувствовали совсем по - другому.. И

надеялись жить не так, как их родители в пору своей молодости.

Болезненно воспринимал слова отца о “справедливых давних порядках”

Владимир. Он открыто не жаловался на свою жизнь, поскольку не хотел

обижать родителей, но и не мог не видеть, что его Люся после Мамлютки

не находит себе места в доме, где глава семьи (ее свекор) настойчиво

пытается сохранить “правила” казачьего традиционного быта. Она не

понимала и не принимала их, странных, несколько загадочных и в целом -

внутренне чуждых ей...Устававшая и от постоянных забот о дочери, и от

тягостных раздумий о будущем, невестка настойчиво искала и не находила

ответов на главные (по ее мнению), жизненно важные вопросы: “Что

следует делать сейчас? .Как будем жить дальше? Когда сложится наша

настоящая семья? Она должна быть и обязательно будет другой, -

самостоятельной...”

....Быть лишь помощницей свекрови в домашних делах невестка не

хотела.. Ей казалось, что опытная, любящая с в о й дом хозяйка не

доверяет ей серьезных дел: за многие годы семейной жизни наша мама

привыкла все необходимое семье и дому выполнять сама (“своими

руками...”). В ее характере, добродушном, спокойном и приветливом,

нередко пробуждалось ревнивое и самолюбивое чувство (потомственная

казачка!..), не позволявшее ей уступать даже дочери (невестке - тем более!)

свои “владения” (кухню), “власть” и “важные”, “нужные” дому и семье

дела...

Людмила болезненно воспринимала ”самовластие” свекрови. Уже

привыкшая (в Мамлютке) к самостоятельным решениям, к иному образу

(и режиму) жизни, она вдруг почувствовала себя подавленной и

одинокой...

Молодой женщине хотелось светлого, радостного разнообразия в

своей жизни: встречаться не только с сестрами и родителями, но и со

старыми подругами, бывать в театре, видеть новые кинофильмы, слушать

интересные радиопередачи и пр.. И постоянно - главное, никогда не

забываемое желание Людмилы: жить с в о е й семьей, иметь с в о ю

квартиру, где она могла быть настоящей хозяйкой. Желание вполне

понятное, но пока совершенно не выполнимое ..

Вспоминая (неизвестно кого?) и обижаясь (на мужа?), говорила: “... А

вот Коля после хлопка получил квартиру со всеми удобствами..” Но моя

невестка, кажется, не знала (или забыла?), что мы, Оля и я, долгие годы

“снимали” чужие комнаты - без каких -либо т. н. “удобств”. И не думала о

том, каких нервных усилий стоила мне небольшая квартира в

“институтском” доме ...

337

К сожалению, Владимир не мог “снимать комнату ”: его зарплата

замполита, бывшая чуть больше “стандартного жалованья” учителя -

“предметника” в средней школе, полностью “уходила” на незаметные,

мелкие, но необходимые покупки. Брат (как некогда договорился с

Борисом) проводил в одной группе занятия по русскому языку и истории,

но его “почасовые” никак не могли серьезно “подкрепить” скромный

семейный бюджет .

Отец, хорошо знающий положение старшего сына, поддерживал его,

но возможности старого бахчевника были невелики. Он еще мог

“заготовить на зиму” картофель и тыквы, купить на рынке лук, морковь и

пр. В распоряжении мамы имелись продукты, нужные лишь для скромного

“стола”, но они не могли удовлетворить желание и вкусы сына и невестки.

“Разносолы” предлагались редко, - лишь в праздничные дни. “...Жить надо

на свои, заработанные деньги. И нечего влезать в долги, .”- не раз говорил

отец своим детям. И одновременно - самому себе...

Думаю, что Владимиру и Людмиле непросто жилось в родительском

доме. Они внутренне стремились к самостоятельности и свободе (прежде

всего семейной, бытовой), но их не было. Однако каких - либо серьезных

внешних причин жаловаться на трудное положение у них, кажется, не

было. Думаю, что родители (прежде всего отец) не поняли бы “молодых”,

если бы услышали от них слова недовольства или обиды..

Молодая женщина несколько болезненно реагировали на вопросы

родственниц и старых знакомых о жизни в родительском доме. Ответы

Людмилы звучали всегда коротко и спокойно “Хорошо... Нормально...”

Хотя, на самом деле, в ее жизни далеко не все было так радостно и

успешно, как говорила моя невестка...

Но ничего другого сказать она не могла и не хотела :”... Неужели

обязательно нужно жаловаться на свою жизнь... На мужа, который

постоянно работает, но которому пока не везет.. Видно, удача где -то

задержалась... На какой срок ?..

Вряд ли кто может сказать...”

7

Уральск в конце 50-х - 60 -е годы настойчиво стремился изменить

свой прежний облик казачьего города - станицы. Менялся национальный

состав его населения.. Особенно заметно этот процесс ускорился под

воздействием “целинной эпопеи” и недавно (1963 г.) организованного

сельскохозяйственного института .

338

На востоке Уральска поднялись корпуса крупной ТЭЦ, ставшей

своего рода символом его развития и преобразования . На окраинах города

возводились корпуса новых промышленных предприятий и многоэтажные

жилые дома...

Асфальт покрыл не только центральную (официально названную

“проспектом”), но и ряд соседних “рядовых” улиц. Над главной рекой

поднялся постоянный железобетонный мост: теперь можно было всегда

спокойно и легко переехать или перейти на “бухарскую сторону”. ..

Горожане, кажется, серьезно поверили в свое счастливое, радостное

будущее..

С откровенным восторгом встретили сообщения об “околоземных”

полетах Ю. Гагарина и Г. Титова, В. Терешковой и В. Быковского: уральцы

рассматривали эти события как некий знак наступления новой жизни. И

даже “исчезновение” животных (прежде всего коров), бывших для многих

горожан одним из постоянных и проверенных источников их

благополучной жизни, теперь рассматривалось иначе - лишь как “активная

борьба” местных властей за современный, культурный Уральск..

Но, к сожалению, жизнь менялась положительно как -то медленно и

незаметно..

“Бездомные” учителя и врачи по - прежнему лишь надеялись в

скором времени стать владельцами квартир. Ее ждал и старший брат.

Соглашаясь работать в училище, Владимир, конечно, рассчитывал, что

быстро получит столь необходимую и желанную “жилплощадь”, некогда

обещанную директором. Но замполиту не везло: прошло более пяти лет - в

бесконечных заботах и тревогах, а нелегкие разговоры о квартире по -

прежнему оставались лишь “беспредметным сотрясением воздуха”.

Как стало известно, городское руководство совсем не беспокоило

положение дел в строительном училище. О нем, по мнению председателя

ГорИсполкома, обязано думать и проявлять заботу министерство,

расположенное далеко от Уральска, - то ли в Москве, то ли в Алма - Ате.

Но и столичных чиновников совсем не интересовали и не волновали

“жилищные проблемы” преподавателей и мастеров провинциального

училища... Борису в местном Совете объяснили: если директор хочет

получать квартиры для своих сотрудников, то обязан перевести

определенную ( значительную) сумму в “фонд строительства”... Но таких

денег училище не имело и вряд ли когда - либо будет иметь ...

“Квартирный вопрос” превратился в постоянный, болезненный для

Владимира и его жены. Разговор о нем обычно начинала Людмила,

уставшая, по ее словам, от постоянной тесноты в “вашем” доме, от

требований свекрови поддерживать чистоту и порядок в комнатах. Жена

настойчиво предлагала свой “вариант” семейной жизни: “...Давно пора

жить отдельно... Давай снимем рядом с твоей работой комнату или

339

небольшую квартиру...” Но Владимир не соглашался с ней: ”... Где мы

найдем деньги, чтобы платить хозяевам? Да и родителей обижать не

следует...Ведь они привыкли, что мы всегда рядом...Бабушка любит нашу

дочку и помогает тебе ухаживать за ней... ” Объяснение мужа Людмила

нередко встречала насмешливо: “...Ну, что ж... Хорошо... Пусть так.. Но

ведь Костя по - прежнему будет жить здесь, вместе с родителями. Он

один.. Ему намного легче и проще, чем нам...”

После резкого разговора, похожего на небольшую ссору супругов, она

решила действовать решительно, не обращая внимания на Владимира:

“...Мы теперь станем жить у моих родителей...Наша квартира просторнее,

чем ваш дом. Да и с Ларисой там будет полегче, чем здесь: ее можно

оставлять с сестрой...” Что мог сказать муж в ответ на слова жены? Только

еще раз вспомнить старое обещание, в которое уже и сам давно не верил?..

Видимо, после разговора с дочерью тесть предложил зятю одну из

комнат в своей квартире: “...Поживите пока у нас. Когда получите свое

жилье, будете отдельно... Тамара (одна из сестер Людмилы) переехала к

мужу.. Так что можете чувствовать себя спокойно и свободно...” У

Владимира не было выбора: какого - либо другого решения предложить он

не мог, ссориться с женой не хотел...

Начался новый “этап” в жизни его семьи, радостный и легкий - для

Людмилы, непривычный - для Владимира...

... Родители, конечно, были серьезно обижены (нет, не обижены, а

оскорблены) решением старшего сына уехать из с в о е г о дома в “чужую”

квартиру... Мама обвиняла в происшедшем невестку, но не произнесла ни

одного ”громкого” слова в ее осуждение, хотя и было заметно, что она

болезненно переживает “равнодушное” поведение Людмилы... Отец же

открыто упрекал Владимира в неблагодарности: “... И какого рожна тебе

надо?.. Отдали вам горницу...Мать каждый день готовит обед.. Печка

зимой всегда протоплена...Сноха по дому почти ничего не делает...Лишь

иногда у себя пол подотрет да цветы польет... Все больше с дочкой

возится...Да и ты, кажется, дома не устаешь. И куда собрался переезжать?..

В неизвестно какой дом.. Неужто там будет лучше?..”

На вопросы отца сын не ответил: он и сам еще не знал, как сложится

семейная жизнь в квартире, которая ему не принадлежит, где он для всех,

бесспорно, близкий человек, но все - таки лишь временный гость...

Владимир, уехав из знакомого с детских лет родного дома, оставил в

душах родителей чувство обиды на несколько лет. Происшедшее стало для

них, особенно для отца, тяжелейшим душевным ударом. Родители никогда

раньше не воспринимали так болезненно “расставание” с сыном, как

сейчас. Они не видели “настоящих”, серьезных причин, объясняющих и

оправдывающих отъезд Владимира: , кажется, у него все было хорошо и

спокойно: отдельная комната, “все готовое” для обеда и ужина. Как же

340

могло случиться, что сын “природного” казака оказался в квартире тестя?..

В каком положении там находится?.. Родители не хотели отвечать на эти

вопросы, жалея и себя, и сына...

...В родном доме остался лишь один младший сын...Надолго ли? Не

пойдет ли он вслед за старшими братьями, у которых теперь

складывалась(или сложилась?) отдельная, особая жизнь...За свое будущее (

как и за будущее своих детей) они теперь отвечали сами... Да, именно так:

они сами, а не их пожилые родители...

8

В небольшом одноэтажном здании, недалеко от центральной улицы и

кино - театра “Кзыл - Тан”, находилась т. н. “детская комната милиции”.

Подопечные замполита, хотя и не признавались “малолетками”, все же

нередко попадали в этот скромный дом. Конечно, не по своему желанию

(“совершенно случайно...”, “ничего не делали...”, “схватили прямо на

улице и притащили ...”). Замполиту техникума каждую неделю

приходилось “спасать” своих скандальных питомцев от возможного

наказания.. И выслушивать обвинения дежурных милиционеров в том, что

учителя и мастера не занимаются воспитанием “своих” ребят ( “не следят

за их поведением.”).

За годы работы с будущими строителями брат успел хорошо

познакомиться с этим “интересным учреждением” и понять, что оно в

своей работе мало чем отличается от его “воспитательных” бесед и дел в

техникуме. И не удивлялся, когда сотрудники “детской комнаты”

предлагали ему: ”Давай переходи к нам... Здесь все же веселее, чем у тебя...

Разных пацанов встретишь... Ты же еще не всех и не все знаешь...”

Как выяснилось позже, эти разговоры не были “пустыми” и

случайными: братом заинтересовалось местное милицейское начальство.

Но сам Владимир ничего не знал, ни о чем не догадывался и поэтому был

серьезно удивлен и даже несколько встревожен, когда получил

приглашение в городской отдел . Во время непонятного (для брата) )

разговора о его работе в техникуме знакомый офицер (начальник одного из

отделов) неожиданно сказал, что “ его вопрос согласован с горкомом

партии и его директором и никаких препятствий для перевода в органы не

имеется.”, что он “направляется в детскую комнату для работы с

подростками...”

Брата возмутило “волевое” решение, принятое (горкомом партии?) без

разговора с ним, без его согласия. Вновь возникла странная, но давно

известная ситуация типа “без меня - меня женили.” Владимир, однако,

341

решил не возражать, поскольку устал от “деловых” советов - требований

директора и однообразных разговоров с учениками во время дневных

занятий и вечерне - ночных дежурств. Устал не столько физически,

сколько духовно, поскольку ничего нового для себя в коллективе будущих

строителей уже не находил и не видел...

... Согласие “служить (или работать?) в милиции” брат дал настолько

быстро,что даже не успел подумать о том, как Людмила встретит его

“переход” из одного “закрытого учреждения” в другое... Но он хорошо

знал, как его родные (особенно отец) относятся к милиции..

Как бывшему военному Владимиру присвоили офицерское

звание.(старший лейтенант). Назвали (приблизительно) сумму будущего

“жалованья” (больше, чем у замполита ) и обещали “предоставить”

квартиру в ближайшие годы.. Но такие “приятные” слова брат слышал уже

не раз.. И воспринимал их теперь несколько иронически и недоверчиво...

Брат хорошо знал родной город (от Куреней до вокзала, от

мясокомбината до Казенного сада ) и места постоянных встреч и нередких

драк задиристых уличных подростков. Был знаком с “вождями” и

“покровителями” молодежных групп, праздно шатающихся по проспекту.

С молодых лет понимал блатную “феню”. И не только понимал, но и

разговаривал на этом условном, непонятном для многих языке.

Все это должно было значительно облегчить положение Владимира в

“детской комнате”... Так рассчитывал он, но серьезно ошибался: новая

работа - служба оказалась нисколько не легче, а значительно труднее и

сложнее прежней . Как и раньше, брат возвращался домой в

неопределенное время. Но теперь это был другой, малознакомый дом,

живший и говоривший иначе, чем родительский. К его правилам -

требованиям, более свободным и понятным, нужно было также

привыкать...

.

9

Младший сын за годы армейской службы в далекой Сибири заметно

изменился и внешне, и внутренне. К родителям возвратился не

простодушный, несколько наивный юноша, а знающий жизнь взрослый

человек...Выглядел он незнакомо и непривычно, - заметно иначе, чем во

время своего короткого отпуска. Его усы (а не нежные усики) казались

лишними: они делали его лицо жестким и суровым.. Родственники и

приятели

привыкли

видеть

Костю

открытым,

добродушным,

улыбающимся, а не таким строгим и сдержанным, каким он предстал

перед ними в первые дни домашней жизни. Как говорил отец, сын стал

“серьезным, крепким парнем”, “настоящим работником”. Но для мамы он

342

по - прежнему оставался “младшеньким”, нуждающимся в постоянной

опеке и поддержке... Через неделю Костя “возвратил” свой прежний облик.

Видимо, понял, что усы не соответствуют его характеру, и уничтожил свое

“армейское украшение”. На предложение отца оставить “мужское

достоинство” спокойно сказал: “ Надоело отвечать, зачем и почему

отпустил усы...Вот и решил прикончить эту историю... Да и служба уже в

прошлом...Надо начинать новую жизнь. Но кто скажет мне, какая она

получится?..”

Дни радостных встреч и веселых разговоров со знакомыми парнями и

девушками пролетели незаметно быстро. Возвратилась полузабытая жизнь

с ее заботами и делами. Не всегда приятными... Так, Костя сразу же

столкнулся с прежними бытовыми “сложностями”: в доме ему не

находилось места: ни для дела - днем, ни для отдыха - ночью. Но когда

Владимир уехал к тестю, младший брат почувствовал себя невольно

виноватым: в случившемся. “.Надо бы сделать как - то иначе...” Вот

только как “иначе?..” - на этот вопрос никто не находил ответа..

В отличие от своих братьев, сдержанных, а иногда и холодных в

отношениях с людьми, даже с близкими, Костя при встрече со всеми

(знакомыми и незнакомыми) всегда был одинаково приветлив и

добродушен. И теперь, когда в доме царили пустота и тишина, когда

родители тяжело переживали отъезд Владимира, младший сын старался

поддерживать их не только “утешительными” рассказами о военной

службе и городских новостях, но и выполненными хозяйственными

делами: ими Костя регулярно занимался не только ради порядка и

чистоты во дворе, но и ради “физической нормы”: не хотел “терять силу”,

которая могла оказаться нужной и в мирной жизни...Он знал, что ничего

плохого с ним в родном городе не может произойти, но все же следует

чувствовать себя по - прежнему таким же уверенным в своей силе, как и

раньше, - в те дни, когда он ( еще студент) “развлекался” в спортивном

зале...

10

Как раньше отца тревожило будущее старшего сына, так и сейчас его

беспокоил “неустроенный” младший. И родитель не смог удержаться от

“серьезного” и нужного”, по его мнению, разговора с Костей: “ Что

думаешь делать?.. В школу пойдешь?.. Или другое место подыщешь?..“

Сын спокойно выслушал вопросы

и быстро ответил отцу: “Надеюсь, что скоро найду место. В институте

хотел бы работать, на своем факультете. Но не знаю, что и как получится...

343

Примут ли?..” И быстро сменил разговор: “... Меня сейчас больше

беспокоит совсем другое, - твоя пенсия.. Как быть с ней?.. До армии

начинал заниматься ею, но тогда не успел... Теперь надо все заново...

Только быстро не удастся... Придется бегать по конторам, но лишь в

свободное время, если начну работать... Обещаю сделать все обязательно,

но не так скоро, как тебе хочется.. Так что потерпи...”

Отец давно вступил в пенсионный возраст: ему шел восьмой десяток

лет. “Трудоголик” по складу характера, “вечный” работник, он, по

собственному признанию, в последние годы стал “немного уставать”,

“слегка побаливать”.. Неожиданно для родных ( привыкшим видеть отца

здоровым и энергичным) на две недели попал в больницу, где

познакомился с молодым врачом, у которого было “непонятное” имя -

Игорь. Пожилой уралец называл его Пигарем ( видимо, искаженное от

“пигалица” или “пигаль”, т. е. быстрый).. Доктор, брат школьной подруги

Оли, внимательно отнесся к нашему отцу...Были проведены все

необходимые анализы и исследования, позволившие установить причины

“усталости” отца. Общий вывод врачей оказался малоутешительным:

сердце “как лепешка”. И серьезное требование - обязательное соблюдение

“строгого режима” и отказ от тяжелой физической работы... Родные

решили не сообщать отцу о его болезни и “жестких” рекомендациях

Игоря, поскольку знали, что он не сможет отказаться от привычного образа

жизни: жалеть себя на бахче или сенокосе не привык да и не умел....

Главу семьи, однако, тревожило и заботило не столько собственное

здоровье, сколько пенсия и будущая домашняя жизнь. Отец опасался, что и

младший сын через несколько лет, вслед за старшими, может оставить

родительский дом.. И как тогда жить?

Все старые приятели и знакомые отца на базаре часто говорили о

пенсии...Но как получить ее? - отец никогда не задумывался над этим

сложным и неприятным для него вопросом... Оказывается, надо принести

в специальную контору десяток разных бумаг, которых у отца никогда не

было... Разве в молодости кто - то думает о старости, стаже, справках и

пр.? В молодые годы просто работаешь, совершенно не заботясь о том, что

произойдет через десять - двадцать лет...

С середины 20-х годов в доме бережно хранились лишь те квитанции,

которые доказывали, что отец честно платил все налоги.. Он берег эти

“ненавистные бумажки” только потому, что знал: вдруг в дом нагрянет

ревизор или инспектор (кто их разберет?) и потребует нужный ему

“документ”... Квитанции постоянно находились в большой красивой папке

(кажется, еще дореволюционной)... Но среди них не было ни одной

“трудовой”, “рабочей”, нужной для оформления и получения пенсии.

Отец никогда не скрывал место и время своей работы... В 1910 - 1918

г.г. - войсковая мастерская ( шорник: ”...изготовление ременной упряжи,

344

седел, уздечек и пр.”), в начале 20 -х - городская милиция, позже -

различные артели ( “Искра”, “Заря”, “Первое мая”, “Гуж” и др.),

пригородный совхоз “Коминтерн”, во время Отечественной войны -

мастерская ЮжУрВО ( как “мобилизованный трудармеец”), после войны -

совхозы и колхозы области (по найму), сейчас - больница и детский сад...

Но все некогда известные в Уральске артели давно и бесследно исчезли. А

где хранятся их документы (и хранятся ли?), - никто из бывших

сослуживцев отца не знал...

Заранее (еще до начала “поисковых работ”) с полной уверенностью

можно было сказать, что такое сложное дело отцу “не по плечу”, так как

оно требовало и специальных знаний, и опыта общения с сотрудниками

различных контор и управлений, и унизительных просьб, т. е. всего того,

что старый самолюбивый казак никогда не умел и не хотел исполнять

В .роли делового ходатая пришлось выступать младшему сыну...

Костя почти целый год разговаривал с чиновниками, чтобы получить в

областном архиве копии некоторых нужных бумаг, отыскивал людей,

знавших отца в годы его работы в артелях ( Матросов, Покатилов,

Самарцев, Феклистов, Черыкаев и др.)..И не только отыскивал, но и

уговаривал их написать “свидетельские показания” (время и место работы

вместе с отцом), ходил с ними в знакомую нотариальную контору (печатью

“закрепить” рукописный документ). Пожилые свидетели никогда не

занимались “письменными делами”, и было видно, что они боятся

подписывать нужные отцу бумаги: ”Мало ли что потом может случиться...

А нам придется отвечать...”

Костя разговаривал с незнакомыми людьми обстоятельно,

неторопливо, объясняя им, зачем и кому нужны их “свидетельские

показания”... Только спокойный характер и “педагогическая” выдержка

помогли младшему сыну успешно выполнить “пенсионное дело” отца и

довести психологически тяжелое “хождение по учреждениям ” до

радостного завершения ...

Итак, в середине шестидесятых годов в нашем доме появился

официальный пенсионер... Мама несколько лет получала пособие, - как

она говорила, -“ за Гриню...”

Пенсия, как и предполагалось, оказалась небольшой. Но для отца

были важны не только деньги, но и сам факт их “получения от власти”, на

которую он всю жизнь “гнул спину”, хотя эта власть и не “нравилась” ему :

была “не по душе..” Старый казак рассматривал пенсию как некий знак

признания местными чиновниками “нужности” и “полезности” его

многолетнего труда ”для всех людей... ”

Родные внимательно наблюдали за длительным пенсионным

“путешествием” Кости и пытались помочь ему. Больше “хорошими”,

“умными”, но бесполезными советами, нежели конкретными делами..

345

Реальную поддержку младшему брату иногда оказывал старший, хорошо

знавший многих городских руководителей, “ходы” и “выходы” в разных

конторах - канцеляриях.. К просьбам Владимира чиновники относились

внимательно: они раньше других узнавали о “служебных подвижках” (

кажется, так говорили в то время?) членов партии. И, наверное,

догадывались о возможностях Владимира на новой работе - службе в

детской комнате милиции...Ведь у многих горожан росли мальчишки, и

было еще неизвестно, как может сложиться их уличная жизнь.

11

Одновременно с “пенсионным делом” Костя занимался поисками

работы, которая была бы ему интересна и знакома. Серьезной, постоянной

работы - на долгие годы. Хотел и надеялся найти ее в педагогическом

институте...Там совсем недавно он учился, хорошо знал преподавателей

физмата... И почему бы ему теперь не поработать на кафедре физики?..

Младший брат часто встречался и разговаривал со своим старым

другом, теперь преподавателем этой кафедры. Ефиму, можно сказать,

повезло: институт в конце 50-х покинула группа молодых физиков и

математиков, выпускников КазГУ. Они приехали в Уральск в середине

десятилетия по министерскому направлению, “отработали положенный

срок” и покинули город, не ставший для них близким. “Не вижу здесь

дальнейшей научной перспективы...”, - так объяснил свой отъезд

болезненно самолюбивый Яша Грановский, недавно успешно защитивший

кандидатскую диссертацию и мечтавший заниматься “серьезными

исследованиями” в одном из московских НИИ ( его желание не

осуществилась).

Преподавателями (ассистентами) кафедр физмата стали недавние

выпускники института, подготовленные для работы не только в школе, но

и в вузе... Среди них оказался и Ефим...

Костя плохо знал городские школы. Вернее, совсем не знал как

будущий учитель. Но, кажется, и не пытался знакомиться с ними...Быть

школьным учителем брату не хотелось, хотя он хорошо знал физику и

математику и обладал таким спокойным, уравновешенным характером,

который как раз был необходим для работы в старших классах. Костя

хотел видеть себя среди преподавателей, которых хорошо знал, рядом с

бывшими товарищами по факультету и курсу... Однако выяснилось, что

все должности на кафедре физики уже заняты..

Примириться с неудачей не хотелось... В душе брата еще сохранялась

робкая надежда - на счастливый случай. И он, неизвестный,

346

непредсказуемый и загадочный, неожиданно произнес свое нужное Косте

слово..

Недавно организованному на физмате отделению общетехнических

дисциплин (ОТД) требовался учебный мастер. По мнению декана М. А.

Данилова, он должен быть не только хорошим инженером - “технарем”, но

и педагогом, способным читать лекции - в студенческой аудитории и

проводить практические занятия - в мастерской...

... В конце 50-х - начале 60-х советские газеты и радио активно

заговорили о необходимости и важности трудового воспитания учащихся..

Средняя школа подверглась критике: она, дескать, “не уделяет должного

внимания этому серьезному вопросу”. Директора школ, вынужденные

соглашаться со многими острыми замечаниями по поводу школьных дел

(попробуй не согласиться, если критика - на страницах “Правды” и

“Комсомолки”), справедливо жаловались на отсутствие условий,

необходимых для организации и проведения такой работы (классы -

мастерские, приборы и пр.), на нежелание педагогических институтов

“готовить учителей новой специальности”. Реакция министерства

образования Казахстана оказалась удивительно быстрой: в УПИ

появились новое отделение и кафедра ОТД...

Следует, однако, возвратиться к младшему брату......

Декан и преподаватели факультета знали Костю как хорошо

подготовленного и добросовестного в учебных делах студента - физика (в

прошлом).и были согласны пригласить его на работу в качестве учебного

мастера - члена кафедры ОТД... Но серьезное беспокойство у них

вызывала “узкая” специализация брата, указанная в дипломе. Он не был

специалистом в области современной техники и формально не имел права

руководить практическими занятиями студентов в учебной мастерской...

“Недостаток” своего образования Костя надеялся исправить. Свое

обещание он начал быстро выполнять: через два - три месяца после

разговора в деканате поступит в Саратовский политехнический институт

(его вечернее отделение работало в Уральске).....

Руководство факультета, выслушав слова своего выпускника,

обратилось в ректорат с соответствующей просьбой, - и вопрос был решен

положительно: Костя был принят на кафедру ОТД как учебный мастер.

Первые шаги в новом (и частично старом) коллективе оказались для

молодого вузовского работника непривычными и трудными, но в течение

месяца ему удалось познакомиться и сблизиться с опытными

преподавателями кафедры. Со временем некоторые из них ( Т. Абилов, Н.

Дробышев, В. Самохвалов и др.) станут не только добровольными

консультантами, но и близкими товарищами. Кости . Они охотно делились

с ним своими профессиональными знаниями , помогли быстро

познакомиться с ”секретами” вузовской профессии, с методикой чтения

347

лекции и работой в мастерской. Серьезную роль в судьбе Кости как

вузовского преподавателя сыграл заведующий кафедрой ОТД, кандидат

наук Г. М. Могилевский, бывший армейский офицер, хорошо знавший

современную технику и думающий методист...

Учебный мастер сумел завоевать уважение и авторитет среди

студентов не только ОТД, но и всего факультета. Они увидели в нем

молодого, но знающего свое дело педагога и приветливого, спокойного и

умелого учебного мастера... Эти качества характера Константина

Ивановича с большей силой проявятся позднее, - в те годы, когда будет

работать заместителем декана факультета, а затем - руководить кафедрой

ОТД.

Институтская мастерская нуждалась в современных приборах и

оборудовании, в новых материалах (дерево, металл, сплавы и пр.) и

пособиях (таблицы, схемы) Их невозможно было найти в городских

магазинах, и Косте не раз приходилось обращаться за помощью к

инженерам и бригадирам местных предприятий. Студент “политеха”, он

познакомился с ними во время т. н. “предварительной” учебной практики

на городских заводах и фабриках. Брат был настойчив, когда попадал со

своими просьбами в шумные цеха или в тихие кабинеты. В условиях

“постоянного дефицита” на приборы и механизмы он находил и покупал

все необходимое для работы в мастерской...

Постоянно занятый работой в институте (лекции и практика иногда - в

две смены), Костя, как и в студенческие годы, приходил домой поздним

вечером, а иногда и ночью... Дважды в неделю, сразу после занятий в

мастерской, спешил в “политех” слушать очередные лекции . Дома,

преодолевая чувство усталости, сын быстро “расправлялся” с ужином

(мама осуждающе говорила: ”Разве так можно есть?..”) и садился за

письменный стол: нужно было готовить очередную лекцию, которую

предстояло завтра прочитать в “своем” институте, или писать контрольную

работу студента - заочника... А ранним утром, как обычно, по просьбе

отца, быстро выполнял несложные и легкие домашние дела..

Родители сначала смирились с поздним возвращением Кости домой и

ночным “сидением” над книгами и тетрадями... Но вскоре его “странная”,

“непонятная” жизнь стала вызывать у них беспокойство.. Особенно

сильно встревожился отец :”...Бегает неизвестно где, а говорит, что

работает... Разве так работают? ” Он по - прежнему не мог понять

очевидного: все дети (и “младшенький” тоже) давно выросли и теперь

живут “по - своему”. И Костя вынужден был еще и еще раз объяснять,

почему “так долго сидит” в институте, почему не находит “свободного

времени” для дома, “тратит много электричества допоздна” и пр.

Объяснения сына успокаивали родителей... Но, как обычно, только на

короткое время: беспокойство, тревога никогда не покидали их.. Может

348

быть, родители так болезненно реагировали на работу и занятия Кости

потому, что они опасались: как бы он, увлеченный “своими делами” не

стал забывать о них, уже давно немолодых и порою слабых и

беспомощных даже в привычных, но не всегда легких делах... Но все же

главное в их беспокойстве состояло не в мыслях о своем

личном...Родители больше думали о дочери и сыновьях и их

будущем... Как говорила мама, “ за всех детей душа постоянно и

одинаково болит..., дай Бог им счастья ...”

12

Костя - в первые годы работы в институте держался внешне

незаметно скромно, старался не привлекать к себе внимание коллег и не

принимать участия в их шумных беседах - спорах. На собраниях

коллектива и заседаниях Ученого Совета держался спокойно, как будто

равнодушно, но внимательно выслушивал речи наших ”записных

ораторов”. Сам выступал редко, лишь тогда, когда было необходимо, - при

обсуждении конкретных “рабочих” вопросов.

Брат осуждал меня, имевшего “дурную привычку “откровенно, порой

вызывающе откровенно выражать свое мнение по спорным, на мой взгляд,

предложениям и решениям ректората: “... И зачем ты выступаешь,

говоришь совсем не так, когда многие соглашаются со сказанным

начальством и принимают его предложения...Ты хочешь иметь еще больше

завистников и недругов, которые только и ждут, как ты сам споткнешься

или тебе в ректорате набьют новые шишки?... Старых мало?.. Уже

проваливали тебя на выборах, а ты все никак не успокоишься...”

Несмотря на различие в возрасте и характерах, младший сын

походил на родителей в главном: он, как отец, предпочитал заниматься

серьезным, “необходимым делом”, но никак не “ пустыми разговорами”,

и, как мама, обладал спокойным, приветливым, добродушным характером

....

... Костя пользовался не только уважением сверстников и товарищей

по работе, но и вниманием девушек. С последними ( школьными

знакомыми, давними соседками и студентками факультета) он всегда

разговаривал, не скрывая своего интереса.. Но, кажется, совсем не замечал

их веселых улыбок и загадочных взглядов, не слышал сказанных ими

“приятных”, “приглашающих” слов. Видно, ни одна девушка еще не

затронула сердце Кости. Да и думать ему о них было некогда. Тогда (

начало 60-х) его волновали не девушки, а работа в мастерской и учеба в

“политехе”...

349

Но мама думала и воспринимала жизнь совсем по - другому. Она

стала все чаще говорить, что ее “младшенький” - давно уже не мальчик, а

взрослый человек, что и ему “пора жениться”, что “ей одной тяжело

справляться со всеми делами”, что “дому нужна молодая хозяйка ...”

Мама была права, когда говорила о трудных “домашних” делах и

заботах. Она уже давно знала, что серьезно больна.. Тяжелая жизнь не

лучшим образом сказалась на ее здоровье. Однако, говоря о будущей

молодой хозяйке в доме, мама сознательно “ошибалась”, говорила не всю

правду...Бесспорно, мама хотела женить Костю, видеть в доме новую

невестку и маленьких внуков. И только.. Но никак не “хозяйку”... Свою

роль “домоправительницы”, несмотря на постоянную слабость, наша

любимая немолодая уральская казачка не собиралась никому уступать..

Такой была традиция “прежних” семей, и мама старалась не забывать и не

нарушать старые “правила” местной жизни. Новая невестка, как прежде

Люся, могла быть лишь добросовестной помощницей и старательной

исполнительницей просьб - указаний свекрови.. Единственной хозяйкой в

нашем доме, как и раньше, по - прежнему оставалась мама...

Отец не поддерживал разговоров о женитьбе младшего сына: ”Вечно

ты, Катюша, торопишься... И куда?.. Конечно, сын - не маленький.. Армию

уже отслужил...Но пусть сам и решает.. Придет время, -женится.. И нас не

спросит...

А пока не до женитьбы...Дома дел невпроворот...Одному никак не

справиться...”

О делах отец говорил ( наверное, больше по привычке) всегда: он

никак не мог примириться с тем, что во дворе и базах теперь стоит тишина.

Любимую Буренку, как известно, недавно отвели в “общественное стадо”.

Теперь везде - пусто и чисто...И отец не может занять себя работой...

Иногда, размышляя о хозяйстве и доме, он предлагал: “Может, на заднем

дворе нам следует разбить небольшой сад или бахчи... Все - таки какую -

никакую пользу получим... И дело настоящее тогда найдется...”

А пока где - то за Уралом беспокойный старый бахчевник в

очередной раз нашел и обработал небольшой участок земли ( картошка,

тыквы)...Каждую неделю обязательно бывал там: “...Надо посмотреть, как

и что.. В порядке ли?..”

Никто из детей не помогал отцу во время прополки картофельной

делянки... Он, конечно, обижался: “... Совсем обленились .

Бездельники...Живете без интереса.. Только нонешним днем... Не

привыкли думать о завтрашнем...”

Но взрослые дети старались не обращать внимания на обидные слова

родителя. Они привыкли к тому, что он часто бывает недоволен, - не

столько их работой (хотя милицию вместе со старшим сыном по -

350

прежнему ругал), сколько равнодушным отношением к земле, которая “

нас всех кормит..”.

13

Отец, опытный, знающий жизнь и людей человек, сумел предвидеть

будущее нашего дома, когда говорил о младшем сыне: “...Сам решит

жениться, и нас не спросит.” Именно так и произошло: Костя, как некогда

его братья, неожиданно заявил родителям, что намерен жениться.

Оказывается, он уже около двух лет встречается с красивой и

жизнерадостной лаборанткой из санэпидстанции: “По вечерам...После

работы.. С Ирой всегда интересно и весело разговаривать.. Она умеет

рассказывать.. Провожаю до дома...”

И зачем - то стал объяснять, что она - местная, моложе его на

несколько лет, работящая, энергичная, скромная, закончила медицинское

училище в Алма - Ате, живет с матерью - детским врачом (многие

женщины в городе знали Александру Федоровну как опытного и

внимательного специалиста) и бабушкой в небольшом старом доме на

северо - западной окраине Уральска, недалеко от Чагана. .

Мама радовалась и печалилась, слушая сына: “... Наконец - то решил...

Не хочу спрашивать, любишь ли...Знаю: ничего не скажешь.. Пусть

согласие и любовь будут в сердце каждого из вас. Тогда и в доме - радость

и спокойствие...” Отец задал Косте лишь один, важный и всегда

болезненный для него вопрос: “И где собираетесь жить?..”, на который

сразу же последовал ответ: “Как где?.. Здесь, конечно. Другого дома у нас

нет и не скоро будет...” Сказанное сыном сразу же успокоило родителя....

Братья, узнав о скорой женитьбе младшего, удивились его “завидному

искусству” маскироваться: “Даже не познакомил с будущей невестой...

Где -то, видно, прятал ее от нас. Не зря служил в армии...”

Через несколько дней началась традиционная предсвадебная суматоха

- деловые разговоры, житейские советы, ненужные и разумные

предложения и пр. Состоялась радостная встреча - знакомство моих

родителей с будущей молодой невесткой. Костя, преодолевая смущение,

представил им девушку - невысокую, с беспокойно (или испуганно?)

глядевшими серыми глазами, яркими, румяными щеками, пышной

прической... Ира волновалась, оказавшись в непривычной и незнакомой

обстановке, но все же старалась держаться и говорить спокойно - о доме,

матери, бабушке и работе...

Через два дня мои родители побывали в доме невесты. Их встреча и

разговор с ее матерью несколько напоминала сцену сватовства. Только

351

настоящих сватов не было... Отказались от их услуг...И мама, и Александра

Федоровна говорили о том, что они верят в счастливое будущее своих

детей. Отца же больше, чем далекое будущее, заботило приближающееся

настоящее - свадьба. Молодые не хотели шума вокруг их женитьбы -

замужества, но мои родители настаивали на соблюдении известных

местных традиций: “... Может, последний раз побываем на свадьбе... И

больше никогда не увидим... Старшая внучка неизвестно когда выйдет

замуж...” После долгих разговоров - объяснений решили многолюдное

торжество не устраивать: надо обязательно пригласить только

родственников, друзей жениха и подруг невесты...

Свадьба состоялась в назначенный родителями день... Наш дом в

последний раз слышал радостные короткие речи - искренние пожелания

молодым: ”Долгого счастья и большой любви вам...”, ответные

взволнованные слова благодарности, знакомые требовательные возгласы:

“Горько!.. Горько!..”, “острые комментарии”, когда молодые неумело

целовались, шумные разговоры гостей (их оказалось значительно больше,

чем предполагалось) и, конечно, традиционные казачьи песни.

Инициатором их исполнения, как всегда, был жизнерадостный

энергичный зять, хорошо знавший старые, забытые многими уральцами

песни.. Шура, как и на свадьбе Владимира, была руководительницей

богатого застолья: весело улыбаясь, предлагала гостям “попробовать”

блюда, приготовленные мамой и ею. Я, глядя на радостную и энергичную

сестру, вспоминал ту, давнюю свадьбу : как быстро и незаметно бежит

время..

Давно в нашем доме так свободно и весело не звучали голоса гостей и

хозяев.. Всех захватило чувство безудержной радости и светлой надежды

на счастливое будущее... Сложности и печали жизни на короткое время

исчезли, растворились в солнечном сиянии того счастливого летнего дня.

Родители чувствовали себя как никогда легко и свободно. Они были

счастливы в эти светлые часы семейного праздника. Прежние тревоги за

будущее детей, кажется, полностью забылись. Отец ( что было

непривычно для него) не хмурился, но охотно и азартно подхватывал

слова любимых песен. Мама, выражая свое сокровенное желание, тихо,

как будто только для себя, сказала: “Слава Богу, теперь все

пристроены....А как дальше жить - это их дело. Пусть сами думают... Разве

угадаешь?.”...

14

352

... В наш дом возвратился старый, привычный (по мнению отца)

порядок: рядом с родителями теперь постоянно находились сын и

невестка... Днем все - и старшие, и младшие - работали. У каждого - свое

обязательное дело. Его надо было выполнить аккуратно и в срок. Семья ( в

полном составе), как в давние времена, собиралась вечером.

Молодая невестка как - то незаметно и спокойно вошла в

родительский дом. Веселая,. жизнерадостная, иногда несколько шумная,

она охотно разговаривала со свекром, подробно отвечала на его многие

“медицинские” вопросы, делилась “последними” новостями и слухами из

городской жизни. Всегда приветливо встречала родственников мужа и

доброжелательно говорила с ними о самом разном.. Невестка иногда

помогала свекрови на кухне, стараясь освоить “тайны” приготовления

некоторых “загадочных” местных блюд, поддерживала порядок и чистоту

в доме. Но, как некогда Людмилу, мама редко и неохотно допускала Иру к

своим “кухонным” делам: она, не смотря на возраст и постоянное чувство

усталости,

по

-

прежнему

оставалась

самолюбивой

“домоправительницей...”

Семейная жизнь заметно изменила Костю: он старался не

задерживаться в институте, если не проводил “дополнительных” занятий и

работ со студентами или не оставался на заседание кафедры...Как и до

женитьбы, вечерами на проспекте встречал жену, неторопливо, устало

идущую домой: работа в лаборатории ( с микроскопом) требовала

постоянного напряжения... В первые месяцы замужества Ира часто

уходила (”убегала”) на час -два в свой маленький дом, где по - прежнему

жили дорогие ей люди - мать и бабушка ...

Через несколько месяцев Костя должен был закончить учебу в

“политехе”. Но пока, как в прежние годы, ночью сидел над учебниками и

пособиями, решал уравнения, выводил графики и думал над чертежами.

Иногда он рассказывал домашним о своей будущей дипломной работе, но

ни родители, ни Ира не понимали сложных технических терминов и

запутанных математических расчетов...И тогда казалось, что студент и его

близкие говорят на разных языках...

На последнем курсе студенту - “вечернику” несколько раз пришлось

ездить в Саратов: видимо, руководство института решило поближе

познакомиться со своими будущими выпускниками из Казахстана и

организовало для них цикл

“специальных” лекций и семинаров, а также “практику” в своей

лаборатории. Уральцы рассматривал занятия в институте как

предварительную проверку их знаний накануне защиты дипломных

проектов. Семинары и лабораторию мои земляки “прошли” вполне

успешно, не вызвав серьезных замечаний у местных преподавателей

353

...Дальше

-

как обычно на последнем курсе института

(университета), накануне защиты дипломного проекта...

Костя неоднократно встречался и беседовал со своим научным

руководителем, выслушивал замечания профессора по своей будущей

работе, - иногда резкие, критические, но чаще одобрительные... Мой брат -

студент чувствовал себя более уверенно, чем многие его товарищи -

однокурсники: он хорошо знал математику и физику, что значительно

облегчало ему работу над дипломным проектом....

Учеба в политехническом была успешно завершена.. Наш

саратовский студент получил документ инженера, что серьезно укрепило

его положение на кафедре и факультете: теперь он рассматривался как

специалист, не только знающий современные механизмы и приборы, но и

умеющий работать с ними...

Семейная жизнь Кости складывалась счастливо: через “определенное

время” после свадьбы он стал отцом. Родился мальчик, названный

Андреем....”Почему выбрали именно такое имя ?..” - на этот вопрос

бабушки родители не могли или не хотели отвечать. Может быть, так

решила другая бабушка - Александра Федоровна? Но многие (если не все)

Фокины знали, что в их роду это имя, кажется, никогда не встречалось и

не произносилось. Наша мама ни слова не сказала о том, согласна или не

согласна с именем нового внука: она не хотела повторения не забытого ею

давнего неприятного разговора со средней невесткой..

Рождение мальчика по - настоящему обрадовала деда...Он надеялся

увидеть в малыше будущего продолжателя нашего казачьего рода и

честной фамилии. Наверное, он не верил, что старший внук Саша,

которого Оля и я воспитывали в “нынешнем духе”, сможет успешно

справиться с такой “серьезной ролью”. Но дед ошибся: Андрей, как и его

двоюродный брат, не чувствовал внутренней близости к казачьему миру и

войсковым традициям..Оба они были устремлены в своих мыслях и

желаниях не в прошлое, а в будущее, в котором им предстояло жить и

трудиться...

Рождение сына (как некогда рождение Ларисы ) изменило строгую,

привычную, упорядоченную жизнь в доме.. Младенец оказался

беспокойным. Впрочем, разве кто - то видел тихих малышей -

“грудничков”?.. Не плачущих, не кричащих - днем и ночью?.. Не

требующих постоянного внимания и заботы родителей?. Наверное,

спокойные, тихие младенцы встречаются, но чрезвычайно редко...

Маленького Андрюши не оказалось среди них...

...В молодой семье, живущей в небольшом старом доме с тремя

окнами, смотрящими на тихую улицу, после рождения сына появились

новые радости, заботы и тревоги... .

354

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Р А Д О С Т Н Ы Е И Т Р А Г И Ч Е С К И Е ДНИ ...

355

Во второй половине шестидесятых судьба старой казачьей семьи,

кажется, ”современно” определилась, оставаясь при этом, как и раньше,

внутренне, психологически сложной и противоречивой. Завершился

“естественный процесс взросления” братьев, как заметил один из нас. Но

он явно ошибался: этот “процесс” продолжался и позже, - в семидесятые

годы, до кончины родителей, впрочем, не затрагивая наиболее

существенного в характере и жизни каждого “доброго молодца”..

Мы по - прежнему относились к маме и отцу с чувством неизменной,

искренней любви и глубокого уважения, возникших еще в наши давние

годы и до сих пор согревавших и их, и наши сердца Заботились об их

материальном благополучии (пенсионных денег не хватало для привычной

жизни), иногда старались помочь отцу в его простых домашних делах... Но

встречались не так часто и спокойно, как хотелось маме.. Отец, как и

356

раньше, недовольный “непонятной”, “путанной” жизнью, обычно вступал

в бесконечные “идеологические” (на самом деле - чисто бытовые) споры

со старшим сыном. Наверное, полагал, что Владимир как член партии

обязан “подробно” объяснить отцу все трудности (“заковыки”, по его

выражению) нынешнего времени..

Братья (больше в собственных, нежели в родительских глазах) уже

давно были взрослыми людьми: все работали и отвечали за спокойствие и

благополучие своих семей. Для всех наступила трудное время, когда

нужно было принимать самостоятельные решения и активно действовать.

Но родители думали совсем иначе. Так, отец настойчиво убеждал нас в

том, что мы совсем не знаем и не понимаем “настоящей” жизни и поэтому

часто допускаем “нелепые промахи”, совершаем “глупые”, трудно

объяснимые ошибки...А для мамы мы по -прежнему оставались просто

любимыми детьми, за которых “вечно душа болит”

Родители не могли спокойно думать и говорить о нашем будущем.

Оно по - прежнему беспокоило их, хотя, кажется, все дети нашли свое

место в жизни..

Волновало родителей и их собственное будущее, крепко, неразрывно

связанное с нами. Каким оно может быть? - на этот простой вопрос ни

отец, ни мама не находили нужного ответа. В их душах невольно

возникало чувство тревоги перед быстро меняющейся, “мелькающей”,

непонятной жизнью... Иногда отец высказывал услышанные на базаре

вздорные слухи - сплетни, обидные для детей предположения -

догадки...И дочь, и сыновья старались объяснить родителям, что наша

жизнь не такая мрачная и трудная, какую постоянно “придумывал” отец.

Но говорили, наверное, слишком легкомысленно, не совсем

убедительно и верно - по мнению родителей. Причина поспешности в

наших разговорах с ними объяснялась довольно просто: ни у кого из нас

никогда не было свободного времени слушать и сильного желания

“разбирать” и опровергать странные родительские догадки о будущем.

Нам предстояло “строить” (или укреплять) свои семейные “крепости”,

которые были так же дороги, как старый родительский дом. Впрочем, мы

никогда не обсуждали вопрос, что или кто для нас является самым

главным, более нужным... Но давно поняли, что старого казачьего дома с

его традициями, несмотря на все усилия отца, не существует и он уже

никогда не восстановится.. Судьба каждого молодого представителя

нашей некогда сплоченной, крепкой семьи, вступившего в большой мир,

будет складываться по - разному. Следует, однако, сказать, что в наших

характерах сохранилось и иногда заявляло о себе (правда, по - разному)

несовременное духовное “родительское начало” ( постоянный интерес к

истории родного края, к быту, труду, песням и преданиям казаков ). И оно

нередко вступало в противоречие с деловыми особенностями того мира, в

357

котором мы все жили и трудились, и со взглядами, господствовавшими в

современном обществе....

Впереди нас, детей “природного” уральского казака, ждала большая и

непростая жизнь...И только она была способна сказать что- то верное и

справедливое как о прошлом наших предков, так и о загадочном нашем

будущем...У каждого брата будет своя, особая жизнь...К сожалению, она

оказывалась не всегда такой, какую хотелось бы создать и увидеть ...

1

... Невольно вспоминаются некоторые, может, не самые важные и

серьезные события нашей семейной жизни 60-х годов...

Итак, молодые преподаватели (такими мы считались на протяжении 5

- 7 лет работы), Оля и я после длительных скитаний в поисках комнаты -

“угла” и в чужих домах оказались в квартире нового дома, построенного

рядом с основным учебным корпусом института... Квартира оказалась

небольшой, слишком тесной для нашей семьи . Но мы спокойно прожили в

ней почти десять лет, надеясь, что когда -нибудь удастся найти другую,

большую, где детям было бы свободно и спокойно. Пока же в крохотной

детской поставили небольшую кровать для сына. Дочь спала на

“раскладушке”, которую вечером “разбирали” в комнате, а утром -

складывали и убирали в коридор (или ванную комнату)..

Но Наташа никогда не жаловалась на неудобства в квартире и свою

сложную жизнь: трудолюбивая, уверенная в себе школьница, самолюбивая

и красивая девочка с выразительными карими глазами, она успешно

училась все годы, никогда не позволяя себе опускаться ниже завоеванной

ею еще в младших классах “вершины отличницы”. В субботу дочь часто

уезжала к бабушке и дедушке, живших на противоположном конце

города... Для того, чтобы “отдохнуть” от нашей постоянной тесноты и

встретиться с подругой - сверстницей...

Школа (№ 1), в которой училась Наташа, - восьмиклассная, т. н.

“неполная средняя”. После ее окончания все ученики выпускного класса

“перешли” в школу (№ 6), находившуюся в центре города. Но Наташа

поступила по - своему: она решила продолжить учебу в другой (№17): там

имелся класс с “углубленным изучением математики”, которой она тогда

увлекалась.. Дочь мечтала поступить в Московский университет. И ради

осуществления своего желания готова была терпеть все трудности,

связанные с учебой в новой школе и незнакомом классе...

Семнадцатая школа находилась на севере Уральска. Наташа каждое

утро ехала в автобусе, терпеливо выдерживала давку в толпе пассажиров и

358

тряску на неровностях нашего “проспекта”. Лишь в последнем классе она

почувствовала себя “территориально свободной”: наша семья “получила”

трехкомнатную квартиру, расположенную рядом со школой..

Новые учителя неоднократно проверяли знания “чужой” отличницы .

Лишь убедившись в ее хорошей подготовке по всем учебным

дисциплинам, поверив, что она разбирается в самых сложных вопросах,

приветливо приняли новую ученицу... .

Через два - три месяца учебы Наташа успешно “вписалась” в новый

коллектив и сумела завоевать уважение одноклассников. Доброжелательно

настроенная, приветливая по отношению к товарищам, она охотно

помогала им в решении сложных задач по математике и в выполнении

трудных упражнений по английскому языку. Но о своих планах

предпочитала не рассказывать. .

...В отличие от организованной и спокойной дочери, наш малолетний

сын был способен на неожиданные и разнообразные “фантазии”...Он, как и

его сестра в свое время, посещал детский сад.. Небольшой, уютный,

знакомый многим уральским родителям, небольшой двухэтажный дом

находился, как говорится, в двух шагах от нашего дома... Воспитательницы

сохранили самые добрые воспоминания о нашей дочери и часто

сравнивали Сашу с ней. Бойкий малыш уступал своей сестре в

дисциплине, у него был трудный (по мнению работниц сада) характер.

Беспокойный выдумщик, он не хотел соблюдать “стандартный режим” и

выполнять требования - приказы “взрослых людей”.. Строгая дисциплина

и четкий распорядок игр и дел мальчику никогда не нравились. В четырех -

пятилетнем возрасте Саша уже считал себя “самостоятельным” человеком,

имеющим свои особые взгляды и интересы. Физически крепкий (для

своего возраста), он старался доказать свое превосходство перед

товарищами по группе, смелость и решительность во время прогулок.

Вызывая беспокойство воспитателей, сын нередко убегал из детского сада

на улицу, в соседние кварталы. Побеги объяснял просто и кратко (говорил

убедительно): “ Там совсем неинтересно. Спать заставляют... Я играть хочу

с мальчишками, а они ничего не умеют делать... Лучше на улице...”

Доказать Саше, что он не прав, что все дети ходят в детский сад - не

удавалось.. Наши уговоры - объяснения и требования на него почти не

действовали.. Обычно после “нравоучительного” разговора с мамой сын

несколько дней аккуратно и спокойно посещал нелюбимый детский сад, но

затем повторялось знакомое: улица, поиски...Нам пришлось отступить..

Саша охотно оставался дома.. Играл во дворе со своим ровесником

Димкой, таким же фантазером, как наш малыш... Мы не могли чувствовать

себя спокойно, уходя в институт, так как знали, что сын обязательно

придумает что - то новое, непонятное.. Иногда - совершенно ненужное и

ему, и квартире.. Как, например, “игры” с электрическими приборами,

359

газовой плитой или водопроводным краном... Так бывало - и не раз - в

раннем детстве, так будет и значительно позже...Только “фантазии” сына

станут другими, иногда - слишком опасными...

2

Работа в медицинском училище не принесла Оле радости и

удовлетворения .. Хороший преподаватель химии, она постоянно

сталкивалась с “нулевыми”

знаниями школьного “материала” у студентов училища. Некоторые,

приехавшие из отдаленных поселков и аулов будущие медики плохо знали

русский язык и не всегда могли понять рассказ преподавателя, химические

формулы

и

научную

терминологию...

Регулярно

проводимые

дополнительные занятия, бесспорно, помогали первокурсникам, но вряд ли

можно было говорить, что они хорошо знают химию.. Директор училища

Алибаев требовал от Ольги Всеволодовны “высоких показателей”

успеваемости учащихся, но их не было и не могло быть. В течение

учебного года не раз возникала несколько странная ситуация,

свидетельствующая о том, что руководитель училища и преподаватель по -

разному смотрят на подготовку будущих специалистов.

Оля, после разговора со мной, решила оставить работу в медицинском

училище и весной 1957-го года перешла в педагогический институт, на

кафедру ботаники, которой руководил ее отец, профессор В. В. Иванов,

известный геоботаник, более двух десятилетий изучавший степи Западного

Казахстана. Заслуженный деятель науки Казахской ССР, он создал свою

научную школу, успешно руководил аспирантами. Конечно, ему хотелось

видеть среди учеников и собственную дочь, которая могла бы стать

продолжательницей его научных исследований...

Всеволод Вячеславович предложил своей дочери, как выяснилось

позже, неизвестную местным ботаникам, сложную тему - изучение

гидрофлоры степных рек, луговых прудов и озер области. Оле предстояло

заниматься определением и анализом многочисленных видов альгофлоры

Приуралья. Молодая, еще неопытная будущая исследовательница охотно

согласилась заняться поисками и систематизацией неизвестных

материалов, не подумав о том, какая трудные - “на природе” (сбор

“материала” - водорослей, анализ воды, характеристика рек, озер и пр.) и

сложные наблюдения и выводы - в лаборатории ожидают ее. На

протяжении более десяти лет, помимо основной педагогической работы

(лекции, семинары, полевая практика и др.) молодая исследовательница

занималась изучением водорослей: готовила образцы, сидела над

360

микроскопом, систематизировала полученные материалы и пр.

Неоднократно бывала на степных озерах (15), прудах ( 40) и реках (10), - в

разное время года и местах (постоянного транспорта не было).

Неоднократно ездила в Ленинград, чтобы сначала “выдержать”

кандидатские экзамены в Ботаническом институте, а затем - советоваться

со специалистами...

Научная работа выполнялась в странных, непривычных условиях.

Лаборатории (или кабинета) на кафедре не было... Ее пришлось

организовать в собственной тесной квартире. На небольшой кухне,

ставшей на многие годы лабораторией, проходили исследования, каждый

день начинавшиеся после возвращения из института и продолжавшиеся до

позднего вечера... Члены семьи относились к ученой жене - маме спокойно

- терпеливо и старались не мешать ей, когда она сидела над микроскопом...

Работа с водорослями неожиданно увлекла молодую вузовскую

преподавательницу. Оля поверила, что способна заниматься научной

работой самостоятельно, открывать нечто новое, неизвестное гидрологам

(не только местным) и геоботаникам.. Возникло чувство ранее

неизвестного творческого удовлетворения... На некоторое время были

отодвинуты в сторону домашние заботы..

Часть материалов своей работы Оля опубликовала в научных

сборниках или сообщила на конференциях в Ташкенте, Ленинграде,

Одессе и др. Специалисты из научных центров (Ботанический институт,

Лаборатория озероведения АН и др.) положительно оценили

предварительные результаты, полученные молодым альгологом...

Результаты напряженной многолетней работы Оля обобщила в

кандидатской диссертации “Фитопланктон Северного Прикаспия”,

успешно защищенной в декабре 1971-го года в пединституте им. А.

Герцена (Ленинград)... Одним из официальных оппонентов уральской

исследовательницы был известный ботаник, Заслуженный деятель науки

СССР, профессор М. М. Голлербах.. Его согласие выступить на заседании

Ученого Совета само по себе стоило многого. Оно подтверждало научную

ценность и новизну работы, выполненной моей женой - настоящей

труженицей.

После защиты диссертации Оля настойчиво продолжала изучение

альгофлоры степных рек и озер родного края. Итог ее работы - более 20

статей, опубликованных в коллективных сборниках, а также доклады на

различных научных конференциях .

К сожалению, доцент кафедры ботаники (с конца 1974 -го года)

оказалась единственным ученым, занимавшимся изучением водных

“богатств” родного края.. Ольга Всеволодовна надеялась, что ее нужная

науке и практике работа будет продолжена : ведь она сделала практически

первые шаги в изучении природы водоемов родного края.. Однако никто

361

из молодых коллег не решился идти по ее действительно сложному и

трудному научному пути и продолжить изучение фитопланктона

Западного Казахстана. Видно, слишком долгим и тяжелым показался им,

нетерпеливым и самолюбивым, путь изучения рек и озер Приуралья ..

3

Мое положение на кафедре литературы на протяжении почти десяти

лет казалось мне (может, и было таким?) несколько странным,

неопределенным, не имеющим серьезной профессиональной и научной

перспективы Специалист в области русской литературы 19-го века ( по

своей подготовке в аспирантуре), я рассчитывал “читать” студентам

именно этот историко - литературный курс. Но он постоянно мне не

“доставался”, поскольку рядом со мной работали опытные преподаватели,

много лет “читающие” этот курс и успешно занимающиеся научной

работой...

Пять лет мне пришлось знакомить первокурсников с фольклором и

древней русской литературой. Кажется, я уже уверенно разбирался в их

сложных проблемах, свободно и профессионально проводил занятия в

студенческой аудитории. Почувствовал себя среди коллег достаточно

уверенно и спокойно. Надеялся, что со временем более глубоко и детально

разберусь в конкретных художественных и методических “загадках” моих

учебных “предметов”... Но неожиданно все мои планы и надежды

рухнули.. .Из Алма - Аты возвратился аспирант - ученик Е. Е.

Соллертинского, занимающийся изучением фольклора как профессионал,

и заведующий кафедрой решил передать ему м о и курсы. Мне же было

предложено заниматься новым учебным курсом - литературой 18-го века (

М. Ломоносов, Г. Державин, Д. Фонвизин, А. Радищев и др.), которая меня

совершенно не интересовала: казалась слишком рассудочной, холодной,

лишенной (может, за исключением Д. Фонвизина) эмоционального

начала...

Я обратился к заведующему с просьбой доверить мне преподавание

других литературных “курсов”, более разнообразных и богатых по своей

основной проблематике и художественным решениям, чем 18-й век...

Такой мне виделась литература 20-го века, - как предреволюционная, так и

советская. Я получил эти курсы, но не сразу и не так просто и спокойно,

как хотел: после долгих, горячих споров и неприятных, “жестких”

разговоров и объяснений - на заседаниях кафедры и совещаниях в

деканате..

К сожалению, в первые годы работы в институте мне нередко

отводилась роль “добросовестного крайнего”, “старательного мальчика для

битья” или для “решения острых и трудных профессиональных задач”. Я,

362

как правило, был нужен заведующему кафедрой тогда, когда возникали

“сложные учебные проблемы” в виде новых историко - литературных или

теоретических курсов, неожиданно появлявшихся в вузовской программе.

Так, никто из опытных преподавателей не согласился читать лекции по

теории литературы. Их “доверили” мне. Так же, как и новый, совсем “не

разработанный” (говорилось на заседании кафедры) “специальный курс”

по современной ( 50 -х - 60-х г. г.) советской литературе...

Наверное, такое отношение ко мне можно объяснить довольно просто:

я более пяти лет рассматривался как самый молодой член кафедрального

коллектива ( и был таким), недавно возвратившийся из “второй” столицы,

где слушал лекции известных ученых и познакомился с новыми идеями и

работами в области литературы...Поэтому мне должно было легче, чем

моим старшим коллегам, понять современные профессиональные

проблемы... Так ли было на самом деле, - не знаю. Но помнится, что

приходилось напряженно работать и думать над каждой новой лекцией,

разыскивать и критически оценивать разнообразные статьи и

монографии.. Впрочем, я не имел привычки “радовать” моих коллег

жалобами на трудности, возникавшие во время любой работы.. Обязан был

сам успешно справиться с ними... И подготовить ряд лекций, содержание

которых отвечало бы требованиям современной науки..

Должен не без сожаления отметить, что после успешной защиты

диссертации я стал привлекать к себе пристальный, не всегда

положительный интерес ряда преподавателей института. Я не жалуюсь на

свое сложное и трудное положение в первые годы работы, но и не могу

забыть той атмосферы откровенной зависти и злой, несправедливой

“критики”, которая сложилась вокруг меня. Некоторые преподаватели ( в

основном - историки) не могли “простить” мне слишком ранней (по их

мнению) кандидатской степени и должности старшего преподавателя:

“Подумаешь, ученый!.. И высокое положение на кафедре занял слишком

быстро...Просто выскочка...Кто - то, конечно, помог... Не зря же после

окончания института несколько раз ездил в Ленинград.. И там, и здесь у

него своя рука...” И старательно искали эту “руку”, но, не найдя ее,

обижались... на меня: видно, я слишком тщательно “спрятал концы в

воду...”

Через несколько лет, в конце пятидесятых, институтские “зубры”

сказали мне свое “приветливое “ и “доброе” слово: на заседании Ученого

Совета радостно “прокатили” мою кандидатуру, когда я обратился в

ректорат института с просьбой обсудить вопрос об избрании меня

доцентом кафедры. И позже, через десять лет, подобная “веселая история”

повторилась: “опытные” члены Совета не доверили мне руководство

кафедрой литературы, старательно защищая одного из своих старых

товарищей, хотя, по вузовскому уставу, он уже не имел права занимать эту

363

должность... Тогда, по приказу ректора В. К. Сидорова, я был назначен

“исполняющим обязанности” заведующего кафедрой. Через четыре года я

уверенно “прошел” через тот же Совет. И, кажется, успешно руководил

кафедрой 14 лет, до весны 1982- го года...

Не скрою: я хотел возглавить кафедру литературы, чтобы сделать ее

по - настоящему современной и профессиональной. Надеялся несколько

изменить ее состав, привлечь к работе успешных выпускников

факультета, направить их в аспирантуру, помочь стать настоящими

современными специалистами Планы по обновлению кафедры мне

удалось осуществить... Но потребовались немалое время, постоянная

настойчивость и твердое терпение, чтобы увидеть серьезные

положительные результаты своей работы. Мне удалось добиться

некоторого изменения состава кафедры за счет молодых преподавателей -

кандидатов наук (Н. А. Выдрина, Э. Г. Габбасов, А. А. Дырдин, А. Н.

Евстратов, Н. М. Щербанов ). На кафедру были приглашены опытные

кандидаты наук - З. И. Туаева ( методика преподавания литературы) и А. И

. Сторожев (русская литература 19 -го века). Последний многие годы

работал над докторской диссертацией, посвященной сатире в творчестве

Вл. Маяковского...

... Руководство кафедрой занимало много времени... Нужно было

постоянно решать конкретные, “сиюминутные” вопросы, проверять работу

преподавателей, наблюдать за “учебным процессом” и пр. Я овладел

некоторыми “простыми законами” контроля кафедрой (“... никогда не

забывать ничего и никого...”) и деловых отношений с деканатом и

ректоратом. Так, всегда, в “определенное время”, составлял для учебной

части расчет часов (лекции, практические занятия и т.д.), нагрузки

преподавателей, планы работы кафедры; аккуратно писал разные отчеты и

справки.. Многие (не всегда нужные, на мой взгляд) бумаги я передавал в

канцелярию и руководству института в назначенный ими срок - не раньше,

но и не позже, что рассматривалось нашими чиновниками как некая

насмешка над их “рабочими” требованиями. Но критиковать меня было

трудно...Какие замечания можно высказать мне?. Недовольны.. Но чем? Я

же был исполнительным заведующим кафедрой...

“Сделать” кафедру такой, какую хотелось мне видеть, в полной мере

не удалось.. Пожалуй, по причинам трудно объяснимым - и не всегда по

деловым и профессиональным... В 70-е годы ухудшилось мое отношение с

руководством института. Почему? Надо было молчать или соглашаться,

когда ректор или секретарь парткома на собрании высказывали странные

или спорные предложения, а меня почему -то “тянуло за язык”, как будто

заставляло говорить что - то свое и не соглашаться.. “Мудрые”

преподаватели, не разделявшие взгляды руководства, но никогда открыто

не выступавшие против его предложений и идей, советовали мне: ”... Не

364

надо бы так говорить...“ Но я не мог изменить свой “строптивый”,

“вздорный”, ироничный, “неуемный” (фокинский) характер...

В конце 60-х годов я коллектив института избрал меня

председателем месткома.. Теперь я должен был говорить на заседаниях и в

кабинетах не столько о делах кафедры литературы, сколько о положении

дел в институте. Вступал в серьезные споры с руководителями института

(особенно часто с проректором по хозяйственной части)... И быстро был

“наказан”: через год беспокойной работы в месткоме меня освободили от

профсоюза, посоветовав “сосредоточить свои силы и время на работе со

студентами”. Некоторые “умные языки” стали громко объяснять причину

моей быстрой “отставки”: оказывается, я “не оправдал доверия нашего

большого коллектива”, ректората и парткома. Что ж? Может,

действительно так... Не обижался на “обвинения” и не сильно печалился,

так как профком не доставлял мне ни радости, ни удовлетворения...

...Руководя кафедрой, постоянно читая курс советской литературы, я

не забывал о научной работе. Еще в начале 60-х годов наш коллектив

установил творческие связи с объединением литературоведов Поволжья..

Вместе с моими коллегами я не раз участвовал в научных конференциях (

Казань, Куйбышев, Саратов. Волгоград и др.)..Позднее я познакомился с

учеными Оренбурга, Челябинска, Омска (в сибирском городе работал Э.

Шик). Интересно было встречаться с молодыми литературоведами на

“герценовских чтениях” (Ленинград), которыми руководил профессор А. И

Хватов....

До сих пор не могу понять и объяснить самому себе, как же

получилось, что я прекратил заниматься исследованием прозы времен

Пушкина... Может быть, на меня сильно повлияла неожиданная смерть

моего учителя Б. В. Томашевского?

...Я искал “своего” нового писателя, - искал и не находил... Увлекся

ранними рассказами М. Шолохова, историческими поэмами Л.

Мартынова, творчеством молодых поэтов 50-60-х годов и т.д. Если

признаться откровенно, то следует сказать, что я просто “бездарно

разбрасывал” свои творческие силы и время... Позднее энергично занялся

изучением русской поэмы 30-х годов нашего века, надеясь написать что -

то серьезное... Но, к сожалению, я опоздал со своими научными планами...

А, может, все значительно проще: я - не серьезный исследователь

литературы прошлого, а критик - публицист, постоянно выступавший на

страницах местной газеты со статьями, знакомящими читателей с новыми

произведениями оветской литературы и спектаклями местного театра?..

4

365

В начале 70-х к профессиональным проблемам добавились семейно -

бытовые вопросы. Семья переехала в квартиру, расположенную в новом

районе города... Далеко от института, но рядом со школой, где учились

наши дети, требовавшие постоянного внимания. Особенно сын, по -

прежнему “фантазер”, “выдумщик”. Ему, как некогда простые игры в

детском саду, были скучны школьно- домашние задания и давно знакомые

требования и запреты взрослых.. Отдельные желания и поступки Саши не

всегда радовали родителей. И учителя вынуждены были более

внимательно наблюдать за его поведением, в котором ощущалась сильное

воздействие улицы...

Дочь успешно (золотая медаль) закончила среднюю школу.

Неожиданно ( для меня неожиданно) решила поступать не в МГУ, о чем

всегда мечтала, а в ленинградский “политех” (как некогда ее дядя), но

быстро поняла, что выбор института и будущей профессии - серьезная

ошибка. Возвратилась в Уральск, обрадовав маму и встретив насмешливые

улыбки и “веселые” речи бывших школьных подруг: “ А еще

медалистка...” Год Наташа работала библиотекарем, постоянно занималась

математикой и физикой, аккуратно выполняла задания заочных

подготовительных курсов при университете, иногда обращалась за

помощью и консультацией к знакомым преподавателям и пр. Дочь крайне

болезненно реагировала на любые разговоры о Ленинграде и

политехническом институте: она не могла простить себе прошлогоднего

решения. Она поставила перед собой старую задачу - обязательно

поступить и учиться в МГУ. Успешно выдержала сложные вступительные

экзамены (пришлось сдавать, так как “привилегии” медалистов

действовали лишь один год после окончания школы) и стала студенткой

нового, недавно созданного факультета вычислительной математики и

кибернетики... Привыкала к самостоятельной жизни в столице ( в

студенческом общежитии) тяжело, болезненно: трудно давался ей “отрыв”

от семьи .

На втором курсе вышла замуж за однокурсника. На зимние каникулы

приехала домой с мужем Георгием (Жорой) и чудесной трехмесячной

девочкой.. Мы, молодые бабушка и дедушка, решили (после короткого

раздумья) оставить Алену у себя: пусть студенты спокойно учатся...

Через несколько месяцев в нашей квартире появилась еще одна,

непривычная для нас забота: приятель привез из Москвы “подарок” -

небольшого, месячного, беспомощного щенка.. О нем когда - то мечтал

Саша. Но, конечно, не думал, что за ним следует постоянно ухаживать,

каждый день (и не раз) кормить, выводить на улицу и пр. Через полтора -

два месяца сын “устал” от непривычной для него “работы”, и ее пришлось

выполнять родителям...

366

Наступили не самые легкие времена. Но мы, кажется, успешно

справились со всеми новыми трудностями и дома, и в институте. Как

удавалось?.. Вряд ли стоит об этом говорить... Кому интересно знать, что

ранним утром ( до ухода в институт) и поздним вечером я “прогуливал”

Джека и разогревал молоко для внучки? Или что Оля торопливо

возвращалась домой после занятий, а я спешил на очередную лекцию?. И

как иногда мы не успевали встретиться дома, и тогда приходилось внучку

передавать из рук в руки в автобусе?.. Пассажиры, с нескрываемым

любопытством наблюдая за этим “процессом”, спрашивали одного из нас,

почему мы так делаем...

Через год “жестко организованная” жизнь стала намного легче: нам

удалось найти для внучки опытную няньку, живущую в нашем подъезде...

4

Про свою единственную сестру я не раз говорил, но, кажется,

торопливо и не так подробно, как она того заслуживает... Ведь Шура

воспитала ( вместе с мамой) всех братьев, нисколько не жалея себя.. О

своем нелегком детстве она не любила вспоминать, но все знали, что

сестра хотела учиться в школе, но вынуждена была (по жесткому

требованию отца) лето и осень проводить на бахче, зимою - заниматься

домашними хозяйственными делами. Девочка - подросток, она рано стала

работать на валяльной фабрике ...

Когда Шура вышла замуж, у нее появилась мечта о собственном м

доме, в котором могла бы жить вместе с любимым Ваней и детьми - так,

как ей нравилось и хотелось.. Но длительное время мечту не удавалось

осуществить: в семье никогда не было “лишних” денег, необходимых для

покупки хотя бы небольшого домишка...Многие годы сестра с семьей

“кочевала” по городу, переезжая из одной небольшой “съемной” квартиры

в другую, из одного дальнего, окраинного района в другой. И все же в

середине 60-х годов старое желание Шуры исполнилось: Ваня ( при

поддержке родственников и друзей) купил старый, полуразрушенный

небольшой дом, с неухоженным, но отдельным двором. Он находился на

известной (Комиссарской) городской улице, недалеко от родителей.

Шура невесело смотрела на ветхие, готовые развалиться ворота и

забор, темные кирпичные стены дома, грязные рамы и полуразрушенную

крышу, но все же испытывала чувство тихой радости и спокойного

удовлетворения: наконец - то, она будет настоящей хозяйкой в с в о е м

доме и станет жить совершенно свободно и независимо ..

367

Приобретенные “владения” нуждались в серьезном ремонте.

Следовало многое менять, восстанавливать, укреплять, красить и пр.

Прежде всего часть стен и крыши - снаружи, пол и потолок - в комнатах,

ворота и забор - на улице, сараи - во дворе. Старая хозяйка (дом

принадлежал пожилой женщине) не могла поддерживать дом и двор в

хорошем состоянии: думается, что у нее просто не было ни желания, ни

сил, ни денег для их ремонта..

Будущие тяжелые работы (на долгие годы) не страшили новых

владельцев: Шура и Ваня привыкли постоянно и усердно трудиться, не

думая об отдыхе и развлечениях, не зная усталости.. Они могли

рассчитывать (и рассчитывали) лишь на свои силы, умение и терпение...

Небольшую помощь (сказывались возраст и собственные дела) зятю мог

оказать тесть, имевший серьезный опыт не столько в ремонтных работах,

сколько в поисках нужных материалов . Но. как выяснилось Ваня в такой

помощи не нуждался..

От братьев жены серьезной поддержки зять не надеялся получить: они

- люди, бесспорно, неглупые и сильные, но в его строительном деле

совершенно бесполезные: “Чем они помогут? Ведь ни один шурин не

умеет по - настоящему завинтить гайку, прочно и аккуратно прибить

доску или хорошо заточить топор.. Кирпичи и дрова с одного места на

другое переносить?.. Лучше самому все делать. Так будет спокойнее и

быстрее... Не надо ничего объяснять и переделывать...”

.... Ваня, наверное, был прав в своем недоверчивом отношении к

молодым родственникам... Ему приходилось надеяться только на свои

силы, на советы и помощь жены...

Комнаты обустраивала Шура. По ее предложению (настойчивой

просьбе), муж перебрал полусгнившие доски пола. Многие пришлось

выбросить (позже сжечь), заменить новыми, которые найти в условиях

Уральска было нелегко, но они все - таки нашлись. Старый пол когда - то

“сложили” из удивительно прочных, специальных досок, отличающихся от

тех, которые теперь используют при его строительстве (настилке). Зять

хотел найти “старые”, прочные доски. Каждый человек, занимавшийся

строительством и ремонтом, знал, как трудно купить нужные материалы..

Но Ване оказалось несколько проще и легче, чем многим горожанам: он,

как и тесть, знал загадочные “ходы - выходы” многих местных контор и

баз, так как не раз бывал в них. Его как “классного” и нужного

специалиста часто приглашали туда для ремонта электросетей и

оборудования...

Зять отправился на одну из крупных баз (рядом с железной дорогой),

встретился с ее заведующим, без “пустых” разговоров оплатил

“дополнительные расходы” и пр. Купленный строительный материал

требовал серьезной обработки. Сам Ваня выполнить такое “тонкое дело”

368

не мог и пригласил знакомого специалиста - опытного столяра Петровича,

который в течение недели успешно выполнил привычную для него работу.

Вслед за ремонтом пола - установка новой печки. На семейном совете

решили отказаться от традиционной русской и поставить “голландку”,

укрепив и украсив ее цветными изразцами. Ее ставил старый, известный

всему городу печник из Куреней.. Выполнял свое хитрое дело спокойно,

неторопливо, говоря, что “спешка повредит красоте и теплу...” Шура не

спорила с Данилычем: “... он - мастер и знает, как и что надо делать...”

После окончания “больших ремонтно - строительных” работ Ваня

проверил оконные рамы и двери, заменил некоторые детали, а Шура

покрасила их белой краской...Новый хозяин несколько раз поднимался на

крышу дома и убедился в том, что необходимо заменить три - четыре

чердачных стропила и несколько железных листов на скатах ...

Ремонт дома, как оказалось, был лишь началом тяжелых работ,

рассчитанных на многие годы... Зять как заботливый и ревнивый хозяин не

мог примириться с тем, что его “обновленный” дом находится на

неухоженном дворе, рядом с ветхим забором и полуразрушенными

сараями. Хотелось все старое заменить - улучшить быстро, но,

единственный мужчина в семье, он был не в состоянии справиться с той

работой, которая требовала и длительного времени и постоянного

физического напряжения... Можно было лишь позавидовать той

настойчивости, с какой Ваня выполнял все сложные и трудные

строительные работы, успевая при этом успешно справляться и со своей

основной ...В отличие от нетерпеливой, азартной Шуры, он не спешил

“переделывать” двор. Сначала определил, где должны находиться колодец,

сад и огород, как следует укрепить или перестроить сараи, где проложить

неширокую бетонную дорожку и пр.

Через несколько лет городское “имение” сестры заметно выделялось

среди соседних домов: прочный, аккуратный белый дом, красная крыша,

крепкие ворота и забор зеленого цвета невольно заставляли прохожих

думать о “крепком хозяине” - владельце небольшого, скромного

“богатства”. В зяте пробудился “деловой” азарт. Позднее, когда основные

работы в доме и во дворе были закончены, он решил, как многие уральцы

тех лет, “взять” дачный участок. И стал постоянно трудиться на нем,

превратив через несколько лет свою дачу в небольшое образцовое

хозяйство, полностью обеспечивавшее семью ягодами и фруктами..

Работал обычно один: тогда можно было полностью сосредоточить свое

внимание на том необходимом и конкретном, что хотелось выполнить

быстро и аккуратно...

Ваня лишь изредка привлекал своего сына к “делу”, которое

признавал особенно трудным или сложным . Шура иногда поручала

дочери выполнять “небольшую”, “простенькую” ( как она говорила)

369

работу, не требовавшую особого физического напряжения.. Родители

знали, что не следует торопить рабочее время...Оно придет к детям само, и

тогда они станут так же много и добросовестно работать, как их отец и

мать

....Прошло незаметно почти полвека.... Многое, наверное, забылось..

Но в моей памяти сохранились сестра и зять тех далеких лет, -

вспоминаются близкие и дорогие моему сердцу люди, построившие

своими руками светлый, счастливый дом...Настойчивые труженики,

энергичные умельцы, никогда не боявшиеся жизненных испытаний и

трудностей, терпеливо преодолевавшие их, - такими они были всю свою

жизнь..

5

Пожалуй, более подготовленным (среди братьев) к новой жизненной

ситуации и самостоятельным действиям оказался Владимир.

Подростковый уличный опыт, служба в армии, работа в училище и

“детской комнате” познакомили его с разными социальными и бытовыми

сторонами

жизни

и

территориями

города,

“вооружили”

профессиональными знаниями, что, бесспорно, повлияло на его характер...

Болезненно самолюбивый, порою вспыльчивый и откровенно циничный в

разговорах, ироничный и недоверчивый в отношении многих людей, -

таким помнится мне старший брат.. Член КПСС, бывший работник

“идеологического фронта”, он, кажется, хотел верить в прекрасную

“конечную цель созидательного творчества” советского народа

(“построение общества добра и справедливости”), но как активно

действующий сотрудник милиции - практик каждый день сталкивался с

различными (обычно не с лучшими) представителями местного общества и

разбирался в событиях, которые не могли украшать людей и город... .

В “детской комнате” Владимир работал недолго: еще раз ( после

училища) убедился в том, что многие воспитально - поучительные беседы

с подростками обычно оказываются бесполезны и положительный

результат дают крайне редко... Внешне наивные, простоватые (на первый

взгляд) ребята всегда охотно соглашались с офицером милиции, обещали,

что больше “никогда не будут...”, но через неделю опять оказывались в

хорошо знакомом кабинете. Однообразные “театральные” сцены регулярно

повторялись: знакомые персонажи, привычно звучащие речи, интонации

“кающегося грешника”, известное развитие событий и знакомый “финал”, -

ничего нового для себя в “детско - комнатной” работе Владимир не

находил

370

Затем последовала служба в странном учреждении, которое в городе

называли просто “медвытрезвитель”: старший лейтенант милиции

вынужден был вести работу с местными пьяницами, посещать “опасные”

дома и квартиры, бывать в разных районах города, разбирать скандальные

ситуации и пр. Служба показалась брату однообразной, неинтересной, но

довольно шумной и даже по - своему “боевой”

Как только представилась возможность, Владимир охотно перешел в

отдел уголовного розыска..

Служба сына в милиции (как раньше работа в училище) вызвала

недовольство и осуждение родителей. Если они довольно спокойно

смотрели на “детскую комнату” ( “сын занимается школьниками...”), но

теперь серьезно возмутились. Отец, вообще, не считал милицейское “дело”

серьезной работой. Он шумно выражал свои негодование и обиду:

“...Господи!.. И нашел же себе работенку...

Не мог посоветоваться ?!. Как же?.. Мы делаем все сами, не

советуясь!.. Не хватало нам своего милиционера!.. Теперь будешь нас

охранять ?..”

Отец не любил ни царской полиции, ни советской “народной”

милиции, хотя и сохранил приятельские отношения с некоторыми,

знакомыми по 20 -м годам “служителями и защитниками закона”.

Впрочем, и к ним относился несколько сдержанно: милиционеры, по

мнению старого казака, только мешают людям жить: “Не работают вовсе, а

только бездельничают и прохлаждаются...И всегда кричат: не ходи - туда,

не ступай - сюда, не бери - одно, положи - другое...”

Мама, как обычно, не вступала в мужские разговоры, но ее грустное

лицо и печальные глаза ясно говорили, что новая работа сына ей тоже не

по душе.

Она внимательно слушала нашего отца - своего Семеныча, когда он

ругал сына, и лишь в минуты особенно громких и гневных его слов

старалась успокоить недовольных друг другом спорщиков, говоря о более

“важных” и “неотложных” делах...

О своих конкретных милицейских делах Владимир никогда не

говорил ни родителям, ни братьям.. Предпочитал хранить в своей памяти

увиденное, услышанное, сделанное, но публично (в газетах, докладах) не

высказанное. Лишь изредка сообщал своей Людмиле самое “интересное” -

безопасное, грустное или смешное: старался не беспокоить ее рассказами о

трудных или опасных делах, которыми иногда приходилось заниматься...

Родители, конечно, знали, что работа старшего сына милиции-

беспокойная.. Мама заметила , что служба не лучшим образом сказывается

на его здоровье: он “выглядел” так, как в последние армейские годы,

иногда с трудом дышал, порою хрипел и кашлял, но не обращал внимания

на признаки возвращающейся тяжелой болезни. Отказываться от службы в

371

отделе уголовного розыска , заниматься “мирным”, “тихим” делом брат

уже не хотел: его азартный характер, который раньше (в училище, детской

комнате, ”медвытрезвителе”) приходилось постоянно подавлять, теперь

проявлялся в активных действиях и рискованных поисках... Он чувствовал

себя совершенно здоровым, лишь тогда, когда преследовал и задерживал

хулиганов, воров, бандитов, наркоманов и пр. Они могли иногда появиться

на главной улице, но гораздо чаще скрывались на окраинах города или в

шумной базарной толпе. Местных своих “подопечных” Владимир хорошо

знал, как и они его. Сложнее было искать “гастролеров”, на короткое

время оказавшихся в Уральске, особенно торговцев наркотиками из

Средней Азии: они, “выполнив свое “дело”, старалась быстро уехать в

“новый район”. Мой город рассматривался ими как некий “перевалочный

пункт”, откуда наркотики можно было переправить в Центральную

Россию. К сожалению, и в Уральске появились и свои наркоманы, которых

здесь никогда не было...

Находить и задерживать поставщиков и потребителей “дурного

зелья” - дело, бесспорно, трудное, но интересное и выполнимое... Так

рассуждал старший брат, не раз принимавший участие в сложных

операциях

.

6 .

..Милицейское руководство выполнило свое обещание: после трех лет

службы Владимир получил (наконец - то!..) двухкомнатную квартиру в

новом городском районе. Она, кажется, устраивала - пока! - старшего

лейтенанта и его семью. Людмила сразу активно занялась обустройством с

в о е й (первой в ее жизни !) квартиры. Она старалась все сделать так,

чтобы было “не хуже, а лучше, чем у других” Моя невестка хотела видеть

комнаты светлыми, уютными, красивыми и - обязательно! -

современными: “Надо кое - что новое присмотреть и купить в магазине, а

затем получше поставить или укрепить - в н а ш е й квартире...”

Для дочери - школьницы родители купили небольшой письменный

стол. Когда -то давно ее, еще трехлетнюю, они отправили в детский сад,

уверенные в том, что именно там Лариса получит начальные знания,

нужные затем для успешной учебы в школе.. Так и произошло: девочка

успешно преодолела все сложности подготовительного “периода” и

хорошо училась - и не только в первых классах. Тихая, спокойная,

старательная, успешная в учебе, она не создавала каких - либо проблем для

родителей.. Как и для учителей школы...

372

...Закончив свои бытовые, “квартирные” дела, Людмила, привыкшая

работать активно, стала жаловаться мужу на однообразие и скуку

домашней жизни, на постоянное одиночество: он - на работе, дочь - в

школе. Частые встречи и беседы с сестрами вносили некоторое

разнообразие в ее быт, но новых впечатлений от их рассказов Людмиле

было недостаточно. Воспитанная в “передовых” традициях своего

времени, она вновь стремилась к “обычной”, “нормальной” жизни в

трудовом коллективе, среди знакомых и близких по духу и взглядам

людей, хотела заниматься серьезным, нужным не только ей делом.

Желание моей невестки исполнилось, но не совсем так, как хотелось:

место учителя русского языка и литературы удалось получить в вечерней

школе. Как преподаватель Людмила пользовалась уважением коллег и

учеников, способных оценить ее профессионализм и мастерство... Однако

она не испытывала удовлетворения от однообразной ( как казалось

Людмиле) работы в вечерней школе, и потому через два года пребывания

в школе покинула свой класс.

Неожиданно выяснилось, что школа перестала интересовать и

привлекать мою невестку.. .Работа с учениками теперь представлялась ей

“рутинной”, лишенной творческого начала, не приносящей внутреннего

удовлетворения и нужных результатов. Такие грустные мысли возникали,

наверное, потому, что Людмила не успела увидеть серьезных

положительных перемен в знаниях своих взрослых учеников. Могла

возникнуть и заявить о себе и другая, совершенно простая причина

нежелания “работать по специальности”: место в “хорошей” городской

школе невестка не нашла, а быть учителем - “вечерником” ей не

хотелось...

Следует заметить, что в Уральске в 60-е годы объявились десятки

“безработных” учителей, значительную часть которых составляли

литераторы и словесники. Некоторые выпускники института, “отработав”

в сельских школах “положенный срок”, возвращались домой, в город - и

начинали поиски работы. “Вакантные” часы находились лишь для

некоторых “счастливчиков”. Обычно ими оказывались мужчины -

физики, математики . Некоторые учителя, имеющие опыт работы в

сельской школе, “ устраивались” в Уральске так, как удавалось, а не так,

как хотелось. “Дипломированных” учителей можно было встретить в

организациях и конторах, не имеющих никакого отношения к школе. Так,

одну учительницу видели сидевшей за кассой в небольшом

продовольственном магазине...Другую - секретарем в приемной конторы

ГорЖУ, третью - торговкой на городском базаре и т. д... Но Людмила не

хотела “служить” в конторе, писать официальные отчеты и справки,

выслушивать, а затем выполнять распоряжения начальника и пр.

373

Случайно, встретив на улице знакомую женщину, работавшую в

институте (кажется, Галину Николаевну из учебной части), моя невестка

узнала, что в заочном отделении появилась “свободная” должность

секретаря - методиста. Конечно, это совсем не то, о чем думалось.. Но все

же намного ближе к ее профессии, чем что - то другое... Например,

библиотека или клуб...Людмила надеялась, что со временем ее положение

в институте может измениться, и она может стать преподавателем русского

языка. Но это самолюбивое желание ей не удалось осуществить... Кто - то

в ректорате заметил, что в институте работает слишком много моих

близких родственников. Четыре человека... Но откровенно скажу, что все

они пришли в наш большой коллектив вполне самостоятельно... И мне

никогда не приходилось за них просить ни деканов, ни проректоров.. Еще

замечу, что никаких жалоб на их работу и претензий к служебным делам

никогда не было... Мои родственники всегда честно и добросовестно

выполняли свои обязанности... Так было и с Людмилой...

Будучи секретарем - методистом, она быстро познакомилась с делами

заочного отделения, разобралась в своих служебных обязанностях..

Несколько месяцев в учебном году - относительно легкие: контроль за

выполнением студентами письменных работ, своевременная их проверка

преподавателями. Напряженная работа - в январе и июне - июле, во время

учебных занятий и экзаменационной сессии. Моей невестке особенно

нравился летний, шумный, горячий период работы, когда рядом

оказывались сотни студентов, обеспокоенных одними и теми же

вопросами и заботами: лекции и семинары, курсовые и контрольные

работы, зачеты и экзамены... И, конечно, встречи и расставания старых и

новых знакомых, приятелей и приятельниц...

Людмила в эти дни постоянно встречалась и разговаривала со

студентами, выслушивала их жалобы и просьбы - и чувствовала себя

нужной людям, думающим о занятиях, консультациях и встречах с

преподавателями. Она легко подсказывала заочникам ответы на сложные

литературные вопросы, делилась знаниями правил русского языка,

рекомендовала новые учебные пособия и пр... Радовалась вместе с

уставшими, но веселыми выпускниками, когда они, успешно выдержав

трудные государственные экзамены, получали дипломы...

Наверное, можно было сказать, что жизнь моей средней невестки

стала иной, бесспорно более интересной и веселой, чем в первые годы

после возвращения в Уральск..

....Владимир, занятый ”бесконечной борьбой” с преступностью в

городе, и Людмила, увлеченная своей новой работой, значительно реже,

чем прежде, посещали родительский дом. ”Забегали редко - и лишь на

минутку...”, что вызывало явное недовольство отца и тихую печаль

мамы...Она видела, как внешне незаметно, но внутренне “видимо”

374

менялись, отдаляясь от родного дома, сыновья. Понимала, что так бывает -

и довольно часто... Прежней откровенной ясности и светлой радости,

привычной уверенности и душевного спокойствия в отношениях детей к

родителям уже не чувствовалось Мама понимала, что дочь и сыновья

становятся (или уже стали?) другими, хотя они по - прежнему любят и

уважают своих немолодых отца и маму.. Но примириться и согласиться с

теми переменами, которые происходило в детях, ее сердце не могло и не

хотело ....

7

.

Летом 65-го года Шура и братья решили устроить особый семейный

праздник, который, в родительском доме (как помнится) никогда не

отмечался... Вообще, многие важные события и даты в жизни рядовых

казачьих семей часто не признавались... “Не до веселья и праздника

нынче... Дело надо исполнять, а не прохлаждаться.”, - так обычно говорили

отцы ..

В нашем, как и во многих других казачьих домах, торжественно и

традиционно отмечались лишь “большие” религиозные праздники и

именины родителей (позже - скромно дни рождения детей), но не каждый

год. Приглашались родственники и приятели. В основном, казаки с

женами...Веселое застолье всегда сопровождалось рассказами мужчин о

работе, городской жизни и поездках в районы области и беседами женщин

о семейных делах и детях..

Исполнялись некогда широко известные: их по - прежнему любили

старики - Горынычи, еще не забывшие времена войсковой “вольницы”,

багренье, плавни и пр.

Наши родители прекрасно помнили далекое, солнечное и счастливое

для них лето пятнадцатого года, но очередную годовщину своей

совместной жизни обычно встречали в постоянной работе и привычных

заботах... Почему? - на этот вопрос они не отвечали...Но хорошо знали,

что “работе - время, досугу - час...”

И все же полувековую годовщину этого семейного праздника было

решено отметить так, как хотелось детям...

Инициатором и главным устроителем торжества выступила

энергичная сестра. Она лучше братьев знала родителей. На ее глазах, при

ее постоянном и активном участии прошли многие годы их жизни. Часто -

тяжелые, трудные, сложные, в бесконечных заботах. И редко - радостные,

спокойные, легкие. Впрочем, о своей жизни родители не любили

рассказывать. Отец на вопросы детей отвечал сдержанно: “О чем

375

говорить?.. Работал... В разных местах приходилось бывать. - в лугах и

степи, в поселках и аулах... Кормить, обувать и одевать вас надо было...”

Мама иногда все же рассказывала о своем прошлом. И перед нами

возникала грустная, порою трагическая картина жизни, состоявшей, в

основном, из нескончаемых хозяйственных забот и дел в доме и во дворе и

тревог о детях... Многие события, наверное, забылись...Или их не хотелось

вспоминать?.. Но все же самые значительные для нее и семьи сохранились

в памяти мамы... Запомнились, естественно, свадьба, устроенная в тяжелый

год войны...Позже мама признавалась взрослой дочери: “Вроде нехорошо

быть свадьбе во время войны...Но ведь и тогда женились и выходили

замуж. И детей рожали.. Наш покойный Пиля, например, во время смуты

женился... А тогда война была совсем рядом ..”

... Сестра решила организовать праздник, несколько отличный от

привычных, традиционных.. Наш, “чисто семейный”, без гостей -

родственников и друзей. . “Особое домашнее мероприятие”, посвященное

50 - летию совместной жизни родителей.. ..

Шура сообщила братьям о своем плане. Они охотно, без колебаний

согласились с ней... Удивили и обрадовали отца “непонятным”,

“странным” делом: без его подсказки провели домашний субботник,

очистили двор и базы от мусора и грязи. Невестки под руководством

опытной золовки мыли, чистили и стирали в доме, стараясь придать

комнатам веселый, праздничный вид. Внуки и внучки приготовили букеты

цветов и подарки для любимых бабушки и дедушки...

Родители, узнав о “затее” дочери, попытались возражать: “Зачем?..

Мы и так знаем, что прожили вместе много лет. Никогда их не считали...

Просто жили... . Работали, растили детей, как все люди...” Особенно долго

не соглашалась мама: она привыкла самостоятельно готовить праздничный

стол и не хотела допускать дочь и невесток к своим “кухонным

владениям”. Но все же была вынуждена на несколько дней уступить

традиционное место в доме настойчивой дочери, уже привыкшей

чувствовать себя настоящей хозяйкой в своем доме: “.Не каждый день

бывает пятьдесят лет.. Когда еще с детьми и внуками соберетесь.. Все уже

разбежались по своим углам. Может, больше не увидим друг друга так

близко, за таким праздничным столом...”

Слова дочери убедили родителей. И хотя они еще не раз повторяли:

“Зачем?..

Не надо бы... Лишние хлопоты...”, - было видно, что им приятно и

радостно видеть внимание и заботу детей...

Юбиляры, согласившись с проведением семейного праздника, не

хотели примириться с ролью “приглашенных” гостей в собственном доме.

Первой не выдержала мама. Вместе с Шурой, отказавшись от помощи

невесток (“...не к чему всем на кухне толпиться...”), принялась готовить

376

любимые блюда и угощения....Как всегда перед “гостями”, отправила отца

на базар.. Через час он возвратился... Купил и принес необходимое, но был

недоволен: не нашел “настоящей” рыбы: “Боятся ее продавать открыто...

Милиция там ходит. Кого - то, кажется, ищет...” Еще отец пытался

оправдать себя за то, что для внуков не привез из садов яблоки: он привык

ездить за свежими плодами (бархатный анис, душистая малиновка, алый

ранет и пр.) значительно позже, накануне второго Спаса, в середине

августа...

... В тот летний день :65 -го года в родном доме собрались лишь

члены нашей семьи: сестра с мужем, братья с женами. Рядом - молодое

поколение: внуки и внучки.. Своего рода демонстрация или смотр нашего

рода.. К сожалению родителей, так и не ставшего большим... Они были

счастливы видеть всех нас, веселых, успешных - рядом с собой. Теперь

они не беспокоились за будущее своей “молодежи”. Все, как говорила

счастливая мама были “при хорошем деле...”

На короткий срок забылись повседневные заботы и “срочные” дела..

Все наше внимание было сосредоточено на родителях, - на внешне

спокойном, серьезно глядевшем, но явно растроганном вниманием детей

отце и на смущенной и несколько растерянной, но и радостно

взволнованной и улыбающейся маме... Подарки вызвали привычные

вопросы и сдержанное осуждение: “.. Ну, зачем покупали?.. Ведь денег

стоит... У нас все есть...Да и много ли нам надо?..” Но дети видели, что не

столько вещи и предметы, врученные родителям, радовали их, сколько

забота и память...

Наш праздник получился веселым и грустным - одновременно...

Глядя на родителей, я с большим трудом верил, что их совместная жизнь -

это половина беспокойного, наполненного трагическими событиями века..

Но эти годы, кажется, по - разному запомнились родителям.. Так, отец

охотно и добродушно рассказывал о работе в мастерской и артелях, на

сенокосе и бахчах...Было видно, что воспоминания о далеком прошлом

доставляли ему и сегодня радость...Маме же минувшее виделось совсем

другим... Не столько светлым и веселым, сколько тяжелым и печальным:

она до сих пор переживала смерть своих детей, особенно старшего,

неизвестно где похороненного... Рассказывала мама о своей жизни со

слезами на глазах, с трудом сдерживала рыдание...Отец, успокаивая ее,

говорил: “...Что ты, мать, опять мучишь себя?.. Ничего ведь уже не

исправишь...”

Дети, желая отвлечь маму от горестных воспоминаний, заговорили о

своих делах.. Костя вспомнил и рассказал что - то веселое и смешное из

своей практики в мастерской. Оказывается, некоторые студенты (не только

девушки, но и ребята) до сих пор не знают, с какой стороны подойти к

станку, что и как можно делать на нем, хотя преподаватель неоднократно

377

объяснял устройство и работу всего механизма... Я же делился с

родителями своим впечатлениями от встреч со студентами - заочниками на

экзамене...

Воспоминания родителей о печальном прошлом незаметно забылись.

Дальше пошел душевный, взволнованный разговор, какого давно не было

в нашем доме... Обычно обсуждались нужные дела, делились друг с

другом городскими новостями и пр. Сейчас же все то, что когда -то

интересовало и беспокоило, как будто забылось.. Вспоминалось совсем

другое - прежние чувства, отношение к родителям, их забота и

требовательность. Даже о невеселых и тяжелых событиях. детства и

юности говорили по - другому, чем раньше. Несколько насмешливо

вспоминали работу “на земле”, бахчу и сенокос, тяжелые военные

и первые послевоенные годы, учебу в школе. Ваня рассказал о нищих

китайцах, с которыми встречался во время войны, Володя вспомнил

военное училище в Тоцком, а мне припомнился строгий Ленинград..

Братья говорили о прошлом совершенно спокойно, несколько иронично ,

как будто происшедшее относилось не к нам, а к другим людям из

далекого времени и неизвестного мира

Мы благодарили родителей за то, что научили нас работать,

надеяться на свои силы и способности, всегда выполнять порученное нам

дело... Особенно маму - за ее сердечную, душевную теплоту и щедрость...

Только став взрослыми, мы поняли, как трудно было ей с нами,

беспокойными мальчишками, и сколько сил и времени мама потратила на

то, чтобы воспитать нас разумными и добрыми.

Она, как известно, не разбиралась в политике и никогда не

интересовалась ею, но хорошо знала, что такое совесть и честность, правда

и доброта, любовь и семья.....

Из соседней комнаты доносились громкие детские голоса.. Наше

младшее поколение решало свои вопросы, далекие от семейного юбилея..

Кто -то пытался читать стихи, но его не хотели слушать: “.Знаем их

давно...Сами, если захотим, можем прочитать...” Увлеченные шумными

спорами, дети, однако, не забывали о “гостинцах”, которые бабушка

поставила на стол

.Старшие внучка и внук делились рассказами о школе и классе,

товарищах и учителях, вспоминали веселые игры, которыми забавлялись

на улице в летние теплые дни...О школьных отметках почему - то не

говорили... Младшие иногда заглядывали в горницу: им было интересно

узнать, о чем так долго говорят взрослые... ...

... Песни в тот день в нашем доме не звучали...Правда, зять попытался

было пропеть первые слова традиционного казачьего “гимна”, но его никто

не поддержал.. Наверное, потому, что за праздничным столом

господствовала не совсем привычная, тихая, задумчивая атмосфера

378

радости и грусти, настоящего и прошлого.. И не сразу можно было понять,

в каких годах мы сейчас находимся.... Прошлое и настоящее

соседствовали, помогая лучше понять сложное время, в котором жила и

живет наша семья..

Приближался вечер жаркого июльского дня...Ветки деревьев едва -

едва шевелил легкий ветерок... Прозрачные облака медленно проплывали

по небу... На улице стояла тишина...Лишь изредка с шумом и криком

пробегала мимо нашего дома ватага мальчишек...

Расставание с родителями вечером было как никогда теплым и

сердечным. Мы в тот день лучше узнали их и серьезно задумались об их

нелегкой жизни и своем будущем..

Светлый, радостный день 65 -го запомнился сестре и братьям на

долгие годы... Повторить семейный праздник мы не решились Наверное,

невозможно было еще раз отметить его так, как в том памятном году : ведь

многое в нашей жизни стало быстро и порою загадочно, непредсказуемо

меняться...И не всегда удавалось разумно, спокойно разобраться в

происходившем.. Наверное, не следует говорить о том, что не произошло,

и строить систему загадок и предположений по поводу того, чего не

было?.. .

.

8

В день “свадебного праздника” родители и дети остро почувствовали

внутреннее единство поколений нашей семьи.. Однако внешнее (только

внешнее!) проявление духовной близости и родства позднее несколько

ослабело. Оно уже выражалось не столь откровенно и сильно, как в тот

памятный летний день...

Жизнь, как известно, состоит не только из веселых праздников. Вслед

за ними следуют рядовые рабочие будни. И в такие дни нужно выполнить

постоянно нужное, о чем в радостные дни забывается... Так случилось со

мной и моими братьями после семейного торжества...

Занятый работой на факультете и кафедре и воспитанием дочери и

сына, я, к большому сожалению, не смог уделять постоянного внимания

маме и оказывать помощь отцу. Оправдываться не стану... Да и вряд ли

возможно. Конечно, при желании всегда можно найти “серьезные”

причины коротких и непостоянных встреч с родителями и помощи им. И

сказанное мной (или братом) объяснение, наверное, прозвучало бы

убедительно и верно, но чувство стыда и вины перед мамой и отцом не

оставляет меня до сих пор... Почему я не оказался рядом с ними в тот

момент, когда они нуждались в моей поддержке? Видимо, полагал, что

379

они по - прежнему способны справиться с любым - и простым, и сложным

- делом...

..Владимир бывал в родном доме тоже нечасто. Может, даже реже,

чем я. Приходил узнать, что родители “живы - здоровы”, выслушивал их

редкие

просьбы,

обещал

быстрое

выполнение

необходимого

(действительно исполнял, но не так быстро, как говорил), расспрашивал о

сестре и братьях. Находился в родном доме недолго: офицер милиции

всегда спешил в свою “контору”. Иногда “забегал накоротке”, чтобы

передать нужные родителям вещи - предметы...

Конечно, и Владимир, и я испытывали чувство серьезной тревоги,

думая о родителях. Но были уверены в том, что маме всегда поможет дочь,

а отцу - зять, жившие недалеко от нашего дома..

Но особые надежды мы возлагали на младшего брата и его жену,

живших вместе с родителями...Они могли в любой момент (если были

дома, а не на работе) поддержать их, выполнить несложные просьбы...

Костя - человек внимательный и заботливый, особенно по отношению к

родителям. У него - мягкий, заботливый, мамин, ”русаковский” характер,

позволявший довольно быстро и легко сближаться с людьми. Дома

“младшенький” был всегда спокоен, терпелив и приветлив. Редко спорил с

отцом, справедливо полагая, что поздно и бесполезно воспитывать его в

“современном духе” или рассказывать ему о нелегкой жизни “простых”

современных тружеников, которую отец, наверное, знал гораздо лучше,

чем его дети.. Костя выполнял все необходимое дому и хозяйству, никогда

не отказывался как от простой и легкой, так и от сложной и тяжелой

работы...

Пожалуй, в несколько непривычном положении оказалась младшая

невестка. Активная, жизнерадостная, она довольно быстро нашла “общий

язык” со свекром: у них обнаружились общие знакомые, жившие недалеко

от Чагана, их одинаково интересовали и беспокоили повседневные

домашние дела. Ира охотно рассказывала о своей работе в лаборатории,

болезнях, которые “открывались в микроскопе” и пр. И молодая мать, и

дед с нескрываемой любовью относились к сыну - внуку..

Несколько труднее и сложнее, чем со свекром, складывались

отношения невестки со свекровью... “Единственная хозяйка в доме”,

строгая “домоправительница”, наша мама, как известно, неохотно

допускала дочь и невесток к “кухонным делам”, поскольку не видела в них

серьезных “мастериц”, способных приготовить вкусные блюда из

“ничего”: продуктовых “излишеств” и особых “деликатесов” в доме

никогда не было.. Приветливая, добродушная в общении с людьми, мама

становилась непривычно ( для нее ) требовательной казачкой, когда речь

заходила об ее “владениях”. Ира никак не могла да и не хотела привыкать

к “жестким”, по ее мнению, бытовым правилам, когда нельзя что -то

380

необходимое самостоятельно исполнять в доме (особенно на кухне) .Она

иногда бурно протестовала, уходила (вместе с сыном) на несколько дней к

своей матери.. В обветшалом маленьком домишке, где Ира совсем

недавно жила, царили атмосфера любви, уважения и взаимопомощи: здесь

бытовыми делами (и приготовлением пищи) занималась та обитательница

дома, у которой оказывалось свободное время. И кухня никогда не

признавалась “личной” собственностью бабушки или матери....

Костя вынужден был не раз спокойно объяснять жене особенности

жизни в родительском доме, в бывшей ( уже бывшей!..) казачьей семье,

сохранившей, однако, некоторые традиции. Что могла сделать и изменить

в нашем доме младшая невестка, если она еще не имела опыта

самостоятельной жизни?.. Лишь, подобно Людмиле, надеяться что через

несколько лет ее семья заживет отдельно - и так, как ей захочется... Пока

же - терпеливое ожидание и неясные надежды на “свободное”,

”независимое” будущее.

Старшие братья порою ставили младшего в трудное положение: они

охотно говорили, как и чем следует помогать отцу и успокаивать маму..

Объясняли сказанное иногда слишком подробно. Но выполнять свои

“рекомендации” не всегда спешили, оставляя конкретные дела младшему..

При этом нередко забывалось, что Костя - тоже семейный человек, что

рядом с ним жена и сын, требующие постоянных внимания и заботы. Но,

видимо, такова судьба младших (брата и сестры) в традиционной семье.

Изменить (т. е. улучшить) положение Кости и его семьи, наверное, можно

было, но не быстро.. Да и кто мог знать, как нужно жить и действовать в

непростой ситуации, когда родители - пожилые люди?..

8

Жизнь нашей семьи к началу 70-х годов осложнилась.. Даже не

столько осложнилась, сколько серьезно ухудшилась. Родители, особенно

мама, почувствовали себя намного слабее (порою беспомощнее), чем в

прежние годы. Их здоровье как - то незаметно быстро “пошатнулось”(

сказал отец). Они физически ослабели... Обычные, давно знакомые дела

уже не выполнялись так быстро и аккуратно, как прежде. Вновь “заявили о

себе” давние болезни, от которых даже опытные врачи не смогли избавить

их. Да и родители настолько привыкли к ним, что перестали обращать

внимание на недуги....

У отца - слабое сердце. Оно теперь часто напоминало о себе. Но глава

нашей семьи, однажды побывав в больнице и выполнив под наблюдением

медиков ряд процедур, “твердо” решил, что теперь совершенно здоров, что

381

следует забыть о болезни, а надо работать ( “не до лекарств, - исполнять

дело надо...”) Но со временем все же стал работать более осторожно, чем

раньше: отец не отказывался от нужного дому, но теперь выполнял все

осторожно: уже “не взваливал на себя” тяжелый груз. Но ожидаемого

быстрого улучшения здоровья не наступало..

Старый возчик - грузчик нередко обижался ... на себя: он не мог

примириться с “дурацким” (по его выражению) положением: хотел

быстро и самостоятельно выполнить знакомое, не очень тяжелое и

сложное дело, но не мог и тогда был вынужден терпеливо ждать

возвращения Кости из института или надеяться на “визит” старших сынов:

они охотно помогали отцу. Наступившая слабость раздражала ревнивого

труженика, делала его жизнь непонятной и, кажется, даже ненужной ( по

его мнению): зачем жить, если нельзя заниматься “работой для дома...” И,

обманывая себя и родных, отец настойчиво искал, находил и старался

выполнить “срочное”, “важное” дело.. Может, оно и не было нужно, но в

те минуты казалось ”вечному работнику” крайне необходимым нашей

семье.. Выполненное дело успокаивало отца...И он тогда вновь радостно

смотрел на свою жизнь, уверенный в том, что “все в ней обязательно

будет хорошо...”

У мамы - высокое артериальное давление с частыми, пугающими ее

головными болями и большей (по длительности), чем у отца, непривычной

физической слабостью. Раньше, в 50 - 60- е годы, преодолевая очередной

приступ болезни, мама не позволяла себе расслабляться, перемогала

неожиданно возникшие страхи и трудности. Потомственная уралка,

вечная работница в доме, она не могла и не хотела признавать себя

больной и беспомощной. Иногда, оставаясь одна в доме, :задавала себе

простые вопросы, ответы на которые знала заранее: “А кто будет без меня

готовить обед и кормить семью? Топить печку?.. Следить за порядком в

избе?..” Мама всегда полагала, что такими делами может и должна

заниматься только она одна . Дочь и сноха должны лишь исполнять - по ее

советам и под ее наблюдением: “Ведь они совсем не умеют поддерживать

порядок и чистоту в комнатах так, как надо...” Вот и “крутилась” мама

весь день, с утра до вечера, с трудом, но все же выполняла все

необходимое дому и семье...

.... Так было раньше, на протяжении многих лет. Теперь привычная

жизнь в доме менялись: в середине дня мама должна была обязательно

отдыхать два - три часа, чтобы к вечеру чувствовать себя по - прежнему

якобы здоровой и сильной и заниматься привычными домашними делами..

Волевым усилием, преодолевая головокружение и общую слабость, она

поднималась с кушетки.

Но пунцово красные щеки, тусклые глаза, припухшие губы,

прерывистое, тяжелое дыхание - все говорило об очередном “остром”

382

приступе болезни. Мама пыталась обмануть себя:, не желая признавать

болезнь и подчиняться ей. Способ “самостоятельного” лечения - отдыха

и самообмана с “возвращением” здоровья действовал положительно, но

лишь на короткое время. Затем вновь возникало ощущение физической

усталости... .

Здоровье родителей требовало иного - постоянного внимания врачей и

серьезного лечения. Но мама и особенно отец, соглашаясь на встречи с

медиками и внимательно выслушивая их советы, почему - то не всегда

соглашались принимать нужные лекарства. Даже тогда, когда чувствовали

приближение (обострение) болезни, спокойно говорили (себе?.. дочери?..

сыновьям?..): “ Нынче не до докторов. Обойдется... Полежим , отдохнем -

и будем здоровыми...”

Родители серьезно никогда не лечились. Они “просто отдыхали” в

середине трудового дня. Такого “лекарства”, по их мнению, было

достаточно, чтобы чувствовать себя здоровым.. На вопросы детей, почему

они отказываются по - настоящему лечиться, когда начнут серьезно

“заниматься собой”, отвечали вопросом, в котором уже содержался ответ:

”Кто, кроме нас, все во дворе, в доме, на бахчах сделает?...”

Отношение отца (но не мамы) к болезням детей - подростков было

приблизительно таким же, как его взгляд на свое нездоровье: “... Хворать

не следует... Вы все - здоровые парни, и нечего говорить о каких - то там

хворях - болезнях...Кому они нужны, эти ваши бестолковые, пустые

разговоры?.. Дело надо исполнять, а не болтать языком...”

Невольно вспоминается, как я болел и “лечился” летом 43-го года.

Жил - один - на бахче. Болел малярией - “лихорадкой” ( в Уральске она

тогда превратилась в настоящую эпидемию) и с большим трудом

переносил ее холодно - жаркие приступы. Они обычно начинались в

полдень. Меня буквально всего трясло, бросало то в жар, то в холод. В

темной, прохладной лачужке мне становилось невыносимо плохо. Я

выходил “на волю”, ложился на землю под яркие, жгучие солнечные лучи.

Старый полушубок служил мне и матрасом, и одеялом. Дрожа, я то

засыпал, то терял сознание. Через час - полтора, беспомощный, мокрый от

пота, поднимался и сразу заставлял себя выполнять знакомую работу. Я

знал, что никто, кроме меня, ее не выполнит. И поэтому не надо думать о

болезни и жаловаться, но следует заниматься “серьезным делом”. Отец,

приехавший на бахчу, не станет слушать объяснения, почему я не сделал

необходимое... И мои “печальные слова” он не станет принимать всерьез...

Отец, кажется, признавал болезнью лишь “членовредительство” -

серьезные ушибы, открытые раны, поврежденные руки и ноги , т. е. все

то, что мешало трудиться. Но и в этом случае долгое “выздоровление” не

разрешалось, так как дело “не терпит промедления”, и его следует

выполнять всегда, при любых обстоятельствах...

383

Можно было бы сделать невеселый вывод: отец слишком сурово, а

порою и жестко относился к своим детям. Но это не совсем так. Он был -

одновременно - и требовательным, и заботливым : думая о нашем

будущем, настойчиво воспитывал нас энергичными и самостоятельными

работниками, не боящимися ни тяжелой работы, ни сложных ситуаций.

Мой родитель знал, что первым пропадает в жизни не только слабый,

плачущий, жалующийся, неспособный выполнять необходимое ему и

другим дело, но и хитрый, оправдывающий свое “неудобное” или

“невыгодное” положение среди людей придуманными болезнями и

обстоятельствами. Отец готовил нас к непредсказуемой, загадочной,

разнообразной жизни, - к легкой и тяжелой, простой и сложной, радостной

и печальной, успешной и неудачной.. Человек, по его мнению, всегда

должен спокойно и уверенно встретить и принять мир таким, каков он

есть, и найти для себя “живое” рабочее место в постоянно меняющихся

событиях..

Мама смотрела на жизнь несколько иначе... Она, также привыкшая

постоянно заниматься делом, готова была соглашаться с каждым сыном,

как только тот начинал разговор о серьезных трудностях и неожиданных

болезнях. Признавая за нами “право на страдание”, мама жалела нас,

спорила с отцом, когда тот насмешливо говорил о больных детях (

“главная их хворь - лень и безделье...”), и своей нежностью и любовью

помогала нам преодолевать любые недуги...

Пожалуй, невозможно с полной определенностью сказать, кто из них

( мама или отец) был прав в своих рассуждениях о человеке и его деле..

Наверное, они дополняли друг друга, желая видеть своих детей

добросовестными и честными работниками и людьми, не боящимися

трудностей, способными чувствовать себя спокойно и уверенно в разных

жизненных ситуациях., никогда не забывающими о доброте и

справедливости по отношению к любым ( знакомым и “чужим”) людям...

Наши родители были бесспорно умными и опытными педагогами,

владевшими различными приемами воспитания своих детей. Самый

главный среди них, хорошо знакомый нам с ранних лет - воспитание в

труде и через труд...

9

Тяжело, с острой, постоянной болью в сердце рассказывать о

последних годах жизни родителей. Не хотелось бы говорить о тех

печальных временах, но надо хотя бы ради того, чтобы несколько

облегчить душу и память, освободить их от воспоминаний о страшных

384

днях и месяцах (но знаю, невозможно выполнить это желание)..

Невыносимо тяжелых - для страдающих, больных родителей, печальных,

горестных - для живших в постоянной тревоге детей...

Бесспорно, на здоровье и самочувствии родителей в начале

десятилетия не мог не сказываться их серьезный возраст. В давней

привычке “заниматься делом” они “подчинялись” лишь своим

самолюбивым характерам, не позволявшим им меняться под грузом

нелегко прожитых лет, но никак не уходящим физическим возможностям.

Родители, как и раньше, хотели бы выполнить многое, но время и

здоровье выдвигали свои условия и предъявляли не совсем привычные и

знакомые пожилым людям требования...

Больная, но по - прежнему приветливая мама оставалась духовным

центром и моральной опорой нашей семьи, хранительницей бытовых

традиций, но с середины 70-х годов была “неработающей хозяйкой ”. Она

хорошо понимала, что необходимо поручить все домашние дела младшей

невестке. Но уступить привычное место в жизни семьи мама не могла и не

хотела: “ Не положено... Так никогда не делали...” Ее взгляды казались

детям странными и непонятными: ведь она сама в молодости страдала от

“традиционных требований” в доме, где всем хозяйством руководила

свекровь. Но то далекое время, видимо, забылось. Традиционное казачье

честолюбие (“гонор”?) и личный семейно - бытовой опыт заставляли маму

вновь и вновь думать о своем доме и привычном порядке и

руководствоваться им в семейной жизни....

Внимательно, подавляя в себе чувство ревности, больная мама

наблюдала за тем, как трудилась (“копошилась”, по ее мнению) на кухне

младшая невестка. Ира, конечно, варила и жарила так, как привыкла в

родном доме, под руководством своей бабушки. Несколько иначе, чем

наша мама. Хуже или лучше хозяйки дома - кто скажет? Можно было

лишь отметить, что никто из близких никогда не жаловался на суп, кашу,

плов, рыбу, салат и пр., приготовленные руками невестки...

Находиться под постоянным “контролем”, слушать “рекомендации” и

замечания свекрови(справедливые? несправедливые?) молодая женщина не

хотела и не любила, хотя еще не все умела делать на кухне. Так, накануне

пасхи выяснилось, что Ира не знает, как приготовить сдобное тесто и

испечь высокие куличи, что вызвало искреннее удивление старой казачки:

“Ну, как же так?. Ведь это должна уметь любая хозяйка... Разве дома у тебя

не пекли куличи? Не делали хворост?..”

... В последние два - три года жизни мама намного беспокойнее и

труднее, чем прежде, переносила свои болезни, к которым, казалось бы,

давно привыкла... Высокое давление держалось постоянно, и никакие

лекарства уже не помогали “снизить” его. Постоянно болела голова, и

было невыносимо тяжело на душе.. Стала “вдруг чувствовать”, как

385

говорила мама, сердце...Но она все же надеялась обязательно “подняться

на ноги”, преодолеть старые и новые невзгоды: “...Надо лишь немножко

полежать, а там все пройдет и будет, как прежде...” Действительно, нечто

подобное уже бывало - и не раз, но только в другое время Сейчас же, в

середине 70-х, все проходило как -то иначе - особенно тяжело,

непривычно и болезненно..

Мама лежала на кушетке, беспокойно думая о будущем нашей

большой семьи. Вспоминала все когда - то “не сделанное по дому”, и уже

заранее намечала то “важное и нужное”, что предстояло выполнить сразу,

как только “поднимется” . Беспокоилась, видя незначительные изменения в

комнатах. Все знали, что мама привыкла к строгому и постоянному

“порядку” в доме, когда :каждый предмет - “на своем месте”, и его можно

легко и быстро найти... А что сейчас? “Сплошной кавардак.”, - как

говорили казаки. Конечно, никакой “неразберихи” в доме не было.. В маме

говорило ревнивое чувство, не позволявшее ей смириться со своим

болезненным, “нерабочим” состоянием . Она оправдывала и осуждала

(одновременно) сына и невестку, видя, что они равнодушно (по ее

мнению) относятся к домашним, хозяйственным делам...

Молодые члены семьи вынуждены были несколько иначе

организовать свою жизнь в доме и расположить в комнатах некоторые

вещи и предметы так, как им казалось более удобно и свободно для

маленького сына. Однако их “новины”- преобразования мама, привыкшая

к своему “порядку”, не приняла. Она не раз говорила отцу: ”Семеныч,

сделай так, как у нас было раньше. Как мне нравится.” Выполнить просьбу

мамы не всегда удавалось, так как отец не интересовался и не занимался

“внутренним”, домашним порядком ( “мамино царство”) и не знал, что и

где находится. Такое несложное “занятие”, как выполнение маминых

просьб переставить стулья, передвинуть стол, положить в шкаф или в

горку названную мамой вещь, - он не рассматривал как “серьезное дело”.

Однако “возвращение к давнему, знакомому ” успокаивало хозяйку

дома...Разговоры о привычном в доме на некоторое время отвлекали ее от

других, более серьезных, но еще не названных и не совсем понятых

тревог...

Мама случайно обратила внимание на взволнованный голос сына и

радостные возгласы невестки (судила по их интонации). Не желая, но

невольно вслушалась в разговор “молодежи” и открыла в нем нечто новое,

напугавшее ее: Костя говорил жене, что скоро (через год? или два?.) он

“получит” квартиру в новом институтском доме: “Такую же, как у

Владимира... Две светлые комнаты - с окнами на юг и на запад. На

четвертом этаже... Рядом будут жить только наши преподаватели ...”

Известно, что “жилищный вопрос” на протяжении многих лет

оставался для коллектива института одним из острых и трудно решаемых.

386

В квартирах дома, построенного при И.Ф. Черкашине, поселились

немногие ( в основном старые).наши сотрудники. Напряженная

атмосфера вокруг “квартирной проблемы” нисколько не улучшалась.

Молодые коллеги, приехавшие из Алма - Аты по направлению

министерства, не один год жили, “снимая” комнату в старых, обветшалых

домах.. Институт нуждался в квалифицированных специалистах. Ректорат

не раз объявлял конкурс “на замещение вакантных должностей”. Но

обычно - безрезультатно: никто не стремился в Уральск, не решив -

заранее, предварительно - “квартирного вопроса”.. Городская власть не

оказывала серьезной помощи институту: лишь иногда “отдавала” ему 2 - 3

квартиры, что нисколько не изменяло общей трудной ситуации в

коллективе...

Положение стало меняться в середине 70-х годов, когда ректор В. К.

Сидоров “выбил” из министерства средства на строительство большого

жилого здания для сотрудников института...

Пятиэтажный дом было решено возводить рядом с главным учебным

корпусом. На том месте, где совсем недавно стояло небольшое кирпичное

здание. .Здесь некогда размещался караван - сарай, позднее - войсковой и

армейский арсенал, а в последние годы находились магазины..

Предполагалось, что все “бездомные” преподаватели института

смогут получить квартиры в новом доме. Нам, двум кандидатам наук,

ректорат заранее пообещал трехкомнатную, но мы не приняли этого

заманчивого предложения, хотя и жили далеко от института. Мне не

хотелось “постоянно находиться на работе”, т. е. встречаться и

разговаривать с преподавателями о лекциях и экзаменах - вне института

Перед будущими новоселами проректор по хозяйственной работе

поставил широко известное тогда условие: каждый обязан принять

активное участие в строительных работах. Так как будущий “хозяин”

заранее знал, какую квартиру он получит, то, работая на строительстве

дома, он практически занимался нужным делом и “для себя”.

В списке претендентов на “квадратные метры” оказался и мой

младший брат. Он, действительно, нуждался в квартире...И жена, и сын -

подросток не раз говорили мужу - отцу, что хотят жить так, как живут

многие их знакомые и близкие уральцы... Как его старшие братья,

например..

Отец, наверное, догадывался о желании “младшенького” и старался

всеми силами удержать его рядом с собой. Мама легко и быстро

“прочитала” простую понятную ей мечту Кости: жить самостоятельно. .В

другое время она, конечно, поддержала бы сына. Но только не сейчас,

когда серьезно болела и нуждалась в постоянном внимании и уходе...

Об услышанном разговоре сына с невесткой и своих печальных

думах и чувствах мама не стала рассказывать отцу, поскольку еще не

387

приняла (не хотела принимать!..) всерьез эту неожиданную (горькую,

тяжелую для нее) новость...И предвидела возможный очередной скандал в

доме :она могла заранее знать, насколько болезненно и шумно будет

реагировать на эти “проклятые, пустые выдумки” ее любимый Семеныч..

Несколько дней мама напряженно думала, грустно смотрела в окно, горько

вздыхала. И решила, что пока не нужно никого тревожить: “ Может, все

как -то по - другому устроится...И младший останется дома...Не бросит

же он нас...”

К маме часто приходила, как всегда, шумная, крикливая,

громкоголосая Татьяна Егоровна. Она, как всегда, охотно сообщала

последние городские новости и сплетни, но они и прежде, не интересовали

маму, а теперь были совсем не нужны ей, так как, слабая, беспомощная,

она жила только радостями и горестями своего родного дома,

воспоминаниями о далеком прошлом и погибшем Грине ( “ когда убили и

где похоронили?.. как узнать?..”) и размышлениями о будущем взрослых

детей...

Старшая невестка, моя Оля, которую свекровь всегда встречала с

душевной теплотой и нескрываемой, откровенной радостью, регулярно

бывала в родительском доме вместе с нашей маленькой (недавно

исполнилось три года) внучкой, ласковой, красивой, немного похожей на

смуглолицую и черноглазую Шуру (в детстве)...Когда прабабушка

смотрела на Алену, на ее бледном, усталом от болезни лице появлялась

мягкая улыбка, глаза радостно оживали, руки нежно гладили голову

малышки. Мама просила посадить девочку рядом с ней: “Может,

полегчает... И голова не будет больше болеть...” Алена уже хорошо знала

свою прабабушку и поэтому спокойно сидела на кушетке, радостно и

увлеченно рассказывала о своих игрушках или читала стихи, которые

совсем недавно узнала и запомнила:

Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу...

Все равно его не брошу,

Потому что он хороший..

Бедный маленький верблюд:

Есть ребенку не дают...

Он сегодня съел с утра

Только два таких ведра!..

Прабабушка рядом с девочкой, действительно, чувствовала себя

заметно лучше. Она расспрашивала малышку о том, что ей нравится в

детском саду ( Алена недавно стала ходить туда), какие девочки рядом с

388

ней, чем они все занимаются и пр. И внимательно слушала веселые

рассказы правнучки, которой нравилось “ходить” в детский сад...

Впрочем, я ошибался, наблюдая за несколько повеселевшей, грустно -

радостно смотревшей на Алену мамой. Знал, что ее улучшение - чисто

внешнее, обманчивое, на короткое время... Болезнь не отступала... Но отец

и дети верили в лучшее, надеялись, что мамино “высокое давление”

обязательно снизится, что сердце опять начнет “работать как положено”,

что заботливая хозяйка дома обязательно “поднимется” и наведет строгий

порядок в нем... Тот самый порядок, какой она любила и поддерживала

многие десятилетия...

... В несколько странном (для детей) состоянии во время маминой

болезни оказался отец. Всегда спокойный, организованный, он как -то

неожиданно растерялся. Потому ли, что не верил в силу лекарств, которые

принимала мама? Или потому, что не знал, чем следует вести себя во время

маминой болезни и чем занять себя?.. Привыкший постоянно выполнять

конкретные дела во дворе, работать в больнице и детском саду, наводить

порядок на бахче, косить траву в лугах, он, теперь оставшийся без

привычных забот и интересов, не мог чувствовать себя духовно так

спокойно и крепко, как прежде... Иногда уходил на (и за) Урал, бывал на

близких озерах, встречался со старыми приятелями, интересовался

небольшими земельными участками... Но все это было совсем другое, - не

то, что требовал беспокойный и активный характер отца. Он еще

чувствовал в себе серьезную силу, которая позволила бы ему выполнять

нужную дому работу... Но, постоянно думая о маме и ее болезни, отец не

мог сосредоточиться на чем -то одном, нужном, его желания невольно

“расплывались”, становились неопределенными, малопонятными... Руки

отца опускались, поскольку он не знал , чем нужно заниматься...”Вечный”

труженик не видел большого смысла и необходимой пользы в своей

“нонешней” работе, когда наша мама, а его единственная на всю жизнь

Катенька - Катюша тяжело болела и неизвестно было, как “обернется эта

проклятая хворь..” Отец, как и все мы, долгие месяцы жил ожиданием

радостного ответа на этот вопрос: “ Не до работы, когда душе тяжело и

страшно... Вот полегче станет, тогда что - нибудь полезное дому смогу

делать...”

10

... И вновь в это сложное, тяжелое время открыто и громко вновь

заявил о себе известный, болезненный для взрослых детей (и для

родителей) “ квартирный вопрос”. Тот самый, который, не оставляя ни на

389

минуту, беспокоил маму с тех минут, когда она впервые услышала

радостные слова младшего сына и громкий, восторженный крик невестки..

Весной 76 -го Костя сообщил родителям, что в следующем году он

переедет в квартиру, расположенную в строящемся институтском доме..

Они сначала не приняли слов сына всерьез, растерялись, не зная, как

понимать сказанное им ...

Но одну - две минуты спустя отец обратился к Косте с болезненными

(не только для него) вопросами, на которые будущий житель нового дома

не мог ответить: “... А что будет с нами?. Как мы станем жить дальше, если

ты уйдешь, оставишь нас одних?.. Ты об этом подумал?..” Старый казак

никогда не мог даже и предположить, что они (отец и мама) останутся

вдвоем в своем родном доме: “...Конечно, не думал.. Тебе не до нас... Все

вы одинаковые... Когда что надо, так сразу к отцу с матерью за подмогой

бежите... А теперь что? Не нужны?...” Эти жестокие слова были одинаково

обидны как для младшего, так и для старших братьев. Но отец был

безусловно прав, требуя от всех нас прямого, определенного ответа на

главные и жизненно важные для него и мамы вопросы: “Что же нам,

больным старикам, теперь делать?.. И как жить дальше ?...” Самолюбивый,

привыкший действовать самостоятельно, не спрашивая советов у других,

он теперь хотел услышать ясные, конкретней ответы на нелегкие для него

вопросы. Ответ детей ( отец обращался ко всем) должен был определить

дальнейшую судьбу родителей: “ Как и что делать им ?..”

Дети понимали, что самостоятельно, без их помощи родители (

возраст - более 80 лет) не смогут жить. Особенно мама, тихая, спокойная,

но беспомощная, нуждающаяся в постоянном и бережном уходе.. Сейчас

его обеспечивал Костя, ставший и врачом, и санитаром, и кормилицей. Но

он, как и другие братья, работал: лекции, семинары, консультации,

руководство кафедрой - ежедневно, заседания Совета, собрания,

совещания и т . п. - каждую неделю. В часы и дни, когда он отсутствовал

дома, сиделкой становилась опытная Шура: в прошлом ей не раз

приходилось ухаживать за больными...Оставлять маму без постоянного и

заботливого присмотра - контроля нельзя. Она, серьезно ослабевшая к

середине 70-х, с большим трудом удерживала в своей руке ложку и

стакан...

Дочь настойчиво приглашала родителей переехать к ней: тогда

ухаживать за больной будет намного легче и проще. Мама неохотно, но

все же согласилась жить в светлом, просторном доме на Комиссарской

улице. Отец сразу, после первых слов дочери, решительно отверг ее

предложение.. Причина несогласия вполне понятна: ему было бы

непривычно и трудно находиться в доме, где он - не хозяин... Кем станет

старый, потомственный самолюбивый уралец у зятя?.. Квартирантом,

390

который не может самостоятельно ничего решать и делать?. Такое

положение - совсем не по душе и не в характере отца...

Оля, как и Шура, тоже говорила с моими родителями об их

возможной новой жизни. На этот раз - в нашей квартире: “У нас три

комнаты...Все есть - и вода, и газ, и тепло... Живем свободно и спокойно...

Алена - девочка тихая... Почти весь день в детском саду.. Саша летом

кончит школу и уедет.. Вы можете занять любую комнату...” Старшая

невестка тогда еще не хотела говорить (но родители знали), что пожилые

люди поднимаются на четвертый этаж трудно, медленно и неохотно, но

она надеялась, что со временем все как - то наладится...Может, мы

обменяем свою квартиру и окажемся на первом этаже. Тогда отец сможет

выходить - приходить в любое время.. А маме будет спокойно и на

четвертом этаже: ведь она давно не оставляет дом.

Оле и мне удалось уговорить родителей, и они были готовы переехать

к нам. Хотя отец по - прежнему никак не мог примириться с тем, что ему

предстоит покинуть родной дом, который строил собственными руками и

в котором прожил более полувека.. Я старался успокоить отца: “Когда

захочешь, - будешь приходить сюда... И оставаться несколько дней... Ты,

кажется, не собираешься продавать его?...”

Итак, психологически трудные и неприятные для родителей вопросы

удалось разрешить... Правда, с большим трудом, но вполне успешно, без

каких - либо скандалов и серьезных обид...Летом следующего года мы

сможем организовать “великое кочевье”, и в нашей квартире и семье

начнется новая жизнь... Какая?.. Этот вопрос ни Оля, ни я перед собой не

ставили...И ответ на него не искали. Время само покажет, каким станет

наше общее будущее.. Лишь надеялись, что обязательно оно сложится

счастливо...

11

Однако весной 77 - го года наши “умно разработанные“

переселенческие планы и расчеты рухнули... Неожиданно скончалась

мама...Мы, конечно, знали, что ее болезнь - тяжелая, “запущенная” (как

говорила медсестра, не раз приходившая в наш дом), что врачи вылечить

маму не смогут, но обязательно “поддержат”. И потому отец и дети

надеялись, что она будет жить еще долго. Никто не допускал даже мысли о

том, что смерть может наступить так непредсказуемо быстро. Она пришла

тихо и незаметно для родных: мама скончалась во сне... Заснула вечером,

предварительно, как всегда, пожелав все домашним спокойной ночи, - и не

проснулась...

391

...Утром 31-го марта в родительский дом пришли улыбающиеся,

празднично настроенные Шура и Ваня. Дочь хотела вместе с родителями

отметить очередную годовщину своего рождения: в тот день ей

исполнилось 59 лет... Смерть мамы - в этот день! - стала для нее страшным

потрясением с не до конца разгаданным символическим значением..

Кажется,. Шура увидела в смерти мамы и своем рождении, происшедших в

один и тот же день, некий зловещий смысл, таинственный знак, значение

которого вряд ли можно было понять... Ожидаемый праздничный день

обернулся тяжелейшим горем для всех родных...

...Мама, видимо, чувствовала скорое приближение своей смерти.

Неслучайно в последние дни жизни она не раз просила детей похоронить

(“положить”) ее на старом городском кладбище...Официально оно

считалось уже многие годы “закрытым”. Новое кладбище власти

организовали за Чаганом, недалеко от Горок, но коренные уральцы не

хотели признавать его и старались хоронить родственников на старом,

сознательно нарушая известные, но непонятные им запреты... Здесь в

советские годы - единственная в городе - продолжала действовать

небольшая Спасо - Преображенская церковь...Почему ее не разрушили

или не закрыли в 30-е годы? - на этот вопрос никто не мог ответить.

Накануне и в дни религиозных праздников в церковь приходили сотни

верующих.. И не только они. Появлялись также наряды милиции и группы

сотрудников КГБ. Последние не столько наблюдали за порядком, сколько

старались узнать, кто же в наш атеистический век бывает в

церкви...Может, известные в Уральске люди, члены комсомола и партии?

Отец, потрясенный смертью мамы, не хотел верить в происшедшее.

Для него - потеря мамы была особенно тяжелым, трудно переносимым

ударом... Как же теперь будет жить наш дом без нее, - любимой жены,

заботливой хозяйки, нежной и справедливой матери взрослых детей?!.

Отец, всегда ругавший мальчишек, когда они плакали ( “конечно, больно,

но нечего нюни распускать...”), теперь сам едва сдерживал слезы. Уходил

во двор, где привычно пытался найти “успокаивающее” “отвлекающее”

свое дело, но, конечно, ничего не находил..

Я, как и братья и сестра, не сразу поняли, что мама скончалась.. Мы не

могли поверить, что ее, любившей и прощающей нас, всегда помогавшей

нам, учившей нас жить по совести и правде, - нет и никогда не будет

рядом с нами, что мы больше не услышим ее спокойного, тихого и

приветливого голоса, не увидим на ее добром лице радостной, светлой

улыбки...

Мама

для

нас,

ребят,

всегда

была

справедливой

покровительницей, духовной, нравственной защитницей и убедительной,

авторитетной воспитательницей...Она хорошо знала, “что такое - хорошо,

что такое - плохо” в современной жизни. Мы чувствовали себя спокойно и

уверенно, когда рядом с нами находилась мама.. В сердце - давящая боль, в

392

глазах - постоянные слезы и что -то темное, мрачное... Вновь и вновь

возникают странные, ранее не знакомые нам вопросы: “Как же так?

Неужели больше не увидим и не услышим маму?. .Почему?..” Вопросы ,

на которые никогда не удастся найти нужных нам ответов...

Шура пригласила пожилую женщину, знающую традиционный

староверческий обряд... В горнице перед иконами горела лампада,

опытная “чтица” негромко исполняла молитвы...Приходили и уходили

родственники, знакомые и соседи: они прощались с мамой. Ее любили и

уважали .. Никто не мог сказать о ней ни единого плохого слова...

Владимир выполнил последнюю просьбу мамы.. Ее похоронили на

западной окраине старого кладбища, на небольшом холмике...Все было

выполнено так, “ как положено”...За точным исполнением обряда

наблюдали одна из наших теток - Евгения Ефимовна... Шура руководила

золовками, готовя вместе с ними поминальный стол... Присутствовавшие

на поминках говорили мало.. Не нужны были слова и речи: и без них все

хорошо знали нашу маму. Все были подавлены ее смертью. Расходились,

обращаясь к отцу со словами поддержки.. Но он, кажется, никого не

слышал и не видел...

12

Наш небольшой дом притих и опустел. Дети еще не знали, как дальше

будет жить и чем заниматься отец. Лишь одно было совершенно понятно:

свой дом и двор, к которым давно привык, оставлять не захочет.

Действительно, куда он, создававший и укреплявший своими руками

хозяйство на протяжении полувека, мог пойти?. Теперь, когда рядом с ним

не было мамы, прежнее согласие переехать к нам для него уже не имело

практического значения..

Но и планы младшего сына ( вернее - невестки) не изменились: он

вновь заговорил о скором отъезде в новую квартиру. И ничего другого

сказать не мог: жена и сын уже не раз побывали в с в о е й квартире,

восторженно говорили, как будут жить там ( “...какие удобные и светлые

комнаты!..”), успели перевезти туда часть имущества, познакомились с

соседями - и настойчиво торопили Костю: ” Надо побыстрее переезжать...

Сколько еще ждать?..”

Пятиэтажное здание, в котором предстояло брату жить, недавно

приняла “рабочая” комиссия... И многие жильцы уже успешно “осваивали”

новые квартиры... Но Костя, кажется, единственный среди жильцов, не

спешил, так как по - прежнему было неизвестно, как намерен поступить

отец и где решит жить. Кажется, он решительно отказывался покидать

свой дом... Оставлять его одного Костя, конечно, не мог. На вопрос: “.Что

393

станет с отцом, если младший уедет?..” - никто из братьев ответа пока не

видел... Но все понимали, что необходимо искать и находить нужное

решение, - нужное и отцу, и детям.. Только где оно?.

И жизнь - судьба без наших “умных” советов и ответов произнесла

свое слово: произошли события, которых (как весной смерть мамы) никто

из родных не ожидал...

... Девятое мая... Яркое, солнечное, теплое утро... На небе - ни

облачка...Город шумит, отмечая очередной День победы. На центральной

улице - десятки колонн, тысячи празднично одетых горожан. Над ними -

красные флаги, знакомые лозунги - призывы, пестрые транспаранты,

большие портреты политиков...

В этот светлый, праздничный день Уральск кажется как никогда

единым в своих чувствах и желаниях.. Веселые, радостные лица...

Молодежь восторженно приветствует ветеранов... Она не знает, как их

родители и старшие братья пришли к этому небывало торжественному и

счастливому майскому дню - через смерть и испытания, через голод и

холод.. Но совершенно справедливо видит в каждом участнике войны

заслуженного героя - победителя... ..

...В нашем доме царила иная, совершенно непраздничная атмосфера:

отмечался традиционный, печальный сороковой день после смерти мамы

(т. н. “сороковины”). Братья, плохо разбирались в церковных и

религиозных правилах, но полагали, что отец и сестра знают, что и почему

необходимо отметить этот день как обязательный и значительный...

..Собрались сыновья с женами и дочь с мужем... Детей решили не

брать: отец не хотел шума и крика. Я по - прежнему не мог поверить, что,

придя в родной дом, не увижу нашей заботливой и ласковой мамы. Но и в

этот солнечный день ее не было рядом с нами... Шура сообщила, что рано

утром сходила к знакомой старушке и попросила прочитать “нужные

молитвы”...

За столом - тихо. На нем - традиционные блюда...Привычная,

знакомая посуда ...Мамины тарелка, чашка с блюдцем, маленькая ложка.

“...Так положено...,” - сказал отец... Все понимали, что громко говорить в

эти горестные минуты не следует. Вспоминали маму, ее любовь и

доброту, случаи из нашей жизни, связанные с ней. И вдруг отец, со

слезами на глазах, с нескрываемой обидой в голосе, едва сдерживая себя,

резко сказал: “ Эх, вы, неучи, а еще в институты ходили!.. Какие же вы все

темные и дурные!.. Души и сердца у вас, наверно, совсем нет.. Никто не

пожелал матери Царства Божьего. Язык что ли не поворачивается?. Ради

матери сказать боитесь? Как же?.. Комсомол и партия... ” Растерявшись,

мы молчали. Что можно сказать в свое оправдание?. Действительно, никто

из нас не знал тех традиций, которые следовало выполнять, и тех слов,

которые обычно произносились в этот день за поминальным столом.....

394

Мы, молодые, жили в идеологическом мире, отличном от

родительского, и связь между поколениями, к сожалению, не была столь

духовно естественной и органичной, какой могла и должна быть. Я

попытался что - то объяснить отцу, но он не стал слушать ни меня, ни

дочь, обиженный нашим равнодушием ( как ему казалось) к маме и ее

вечному будущему... Мы вынуждены были сидеть тихо, ничего не говоря,

не оправдываясь..

.... Через несколько минут по окончании поминального обеда отец

собрал во дворе сынов: “ Вот что скажу вам... Завтра мы все вместе поедем

за Урал, картошку надо посадить... Там у меня есть небольшой участок,

недалеко от дороги, рядом с лощиной и озером.. Земля как раз поспела...Я

приготовил все для дела...Ты, Володя, - отец обратился к старшему сыну, -

завтра найди на час грузовик.. Довезет нас быстро... И сразу машину

отпустим... Шуру с Ваней не зову. У них своих дел хватает...”

Никто из нас не понимал, зачем отцу возиться с картошкой, если он

давно решил “оставить” землю: “Разве нужна тебе картошка?..

Обязательно сажать ее, а потом все лето ухаживать?..” Ответ отца был

прост и понятен нам: “... Делом я должен заниматься?.. Или, по - вашему,

сидеть дома и выть волком?.. Без дела у меня никакой жизни не будет, а с

землей и дело, и польза появятся...”

13

... Ранним утром следующего дня Костя встретил меня на улице, около

дома Минут через десять минут подъехал Владимир на старом грузовике.

Мы быстро бросили в кузов мешок картошки, лопаты, грабли. И сами

торопливо забрались туда. Отец сел в кабину: будет показывать шоферу

дорогу к участку, на котором нам предстояло работать. В руках он держал

небольшую хозяйственную сумку: “До полудня поработаем, потом

отдохнем и заодно поедим...”.

Недолго ехали по городским улицам, затем - перебрались по

высокому мосту на “бухарскую сторону” Урала. Дальше, как говорится,

“рукой подать”, - и мы на месте. Спустились с асфальта в лощину,

покрытую молодой, свежей травой и невысокими зеленеющими

кустарниками, за которыми виднелось небольшое, неглубокое озерцо...

Стоял такой же солнечный, теплый день, как и накануне.... Здесь, за

городом , - удивительно тихий, спокойный и приветливый.. Лишь изредка

раздавались резкий скрип и негромкий стук: наверное, какая -то невидимая

птица старательно клевала кору дерева... Чувствовалось легкое, радостное

дыхание приближающегося лета.... Каким оно будет для нас? - на этот

395

вопрос вряд ли кто -то мог ответить... Я боялся загадывать будущее: в

последнее время оно нечасто приносило ожидаемое радостное и

успешное...

Работалось легко...Участок, видимо, кто - то вспахал осенью: земля

была мягкой, чуть влажноватой... Сажали картошку “под лопату”, что

было непривычно для всех, привыкших работать “под плуг”... Братья

перебрасывались веселыми фразами и словами, рассказывали друг другу

интересное и забавное.. Костя - еще раз - об учебной практике в

мастерской и студентах, не умеющих работать на станке (“...одним,

наверное, просто и легко работать с молотком и топором, а другим - с

ученической ручкой и тетрадью...” ), Владимир - только о знакомых ему

(еще с юношеских лет) скандалах и драках в “Кзыл - Тане” и

“фурмановском” саду, в которых приходилось часто разбираться, но не о

серьезном и трудном в своей работе, я - о новых, только что купленных

книгах и прочитанных в последние дни журналах...

Было интересно и свободно работать за Уралом в тот незабываемый

яркий солнечный день. Давно так радостно и дружно братьев не

объединяло общее, не совсем забытое дело.. Отец, думается, специально

собрал всех нас, своих мальчишек, чтобы еще раз посмотреть, как мы

можем выполнять нужную дому работу...Ему, думается, было приятно

видеть нас рядом с собой, занятых тем делом, которое старый казак

особенно ценил и которому оставался верен многие десятилетия своей

жизни....

Отец лишь внимательно наблюдал за тем, как мы “поднимаем” землю,

иногда советовал, на какой глубине и через сколько шагов нужно

закапывать клубни, как граблями выравнивать ряды и “гнезда”.. Может,

мы “сдавали” строгий экзамен по курсу “трудового воспитания”? Или

выполняли практические задания по “землеведению” ?..

В середине дня устроили короткий перерыв на обед. Отец достал из

своей сумки краюху хлеба, небольшой кусок мяса, остатки вчерашнего

пирога и бутылку вина: “Вспомните еще раз свою мать... Пожелайте ей

Царства Божьего и душевного спокойствия.... Пусть молится там за всех

нас, грешных ...” Мы произнесли слова, истинный смысл которых,

кажется, не совсем понимали...

Выпить с нами отец отказался: “Нет, не буду...Скоро пойду домой...

По дороге, может, к племянникам, к Николаю и Константину зайду... Надо

поговорить с ними...А то еще когда придется увидеть?.. Вы тут поскорее

кончайте... Нечего долго возиться...Лопаты и все остальное бросьте в

кусты... Никто не возьмет.. Я через неделю зайду сюда и захвачу их домой

...”

Опытный бахчевник внимательно и бережно осмотрел свой новый

(последний, как оказалось) участок. По его морщинистому лицу мелькнула

396

и быстро пропала улыбка... Мы поняли, что отец доволен тем, как

аккуратно обработана его небольшая картофельная делянка. Но не сказал

нам ни одного радостного слова.

...Через несколько минут он попрощался с нами и неторопливо

зашагал по узкой проселочной дороге к “большому асфальту”. Прошел

лощину, поднялся на невысокий пригорок.. Отец показался мне одиноким,

печальным путником на просторной солнечной земле. Почему - то было

грустно и тревожно смотреть на неспешно идущего отца, покидавшего нас,

своих взрослых мальчишек. Медленно, с заметным ( даже издалека

заметно) усилием он поднялся на высокую дорогу. Постоял несколько

минут, оглянулся, посмотрел на нас - и приветливо махнул рукой.

Подошел небольшой маршрутный автобус... Отец поднялся в него - и

уехал... Никто из нас, его детей, не мог предполагать, что видел своего

родителя здоровым в последний раз...

14

Ранним утром следующего дня (11- го мая) мне позвонил

Костя...Говорил непривычно торопливо и как - то неопределенно. Из

сказанного им я понял лишь одно: нужно как можно быстрее приехать в

родительский дом. Я не стал ничего объяснять Оле и задерживаться в

квартире - и уже через 15 - 20 минут оказался на Плясунковской...

Меня поразила неожиданная, страшная новость...Оказывается, отец

возвратился домой поздним вечером, усталый, чем -то недовольный и

сразу, отказавшись от ужина, решил отдыхать (т. е. спать). Проснулся, как

всегда, ранним утром, спокойно поднялся с кровати, с минуту постоял,

сделал два - три шага - и упал на пол. На минуту потерял сознание, однако

быстро пришел в себя...Попытался встать самостоятельно, но не смог..

Костя с трудом поднял и положил его в кровать.. Ира буквально заставила

свекра принять некогда рекомендованное ему лекарство...

Дальше - хорошо известное: “скорая помощь”, осмотр и

рекомендации врача - строгий постельный режим, особое питание, прием

лекарства и пр. Отец, как всегда, пытался протестовать: он не привык ни к

спокойной, “бездельной” жизни, ни к загадочному режиму, ни к советам

“случайного” врача, которому не доверял. Он хотел видеть лишь своего

старого знакомого Игоря Свиридова (“Пигаря”), когда - то “поднявшего

его на ноги”. Тот, по моей просьбе, пришел в наш дом, внимательно

осмотрел больного, безрадостного отца и, как другие врачи, посоветовал

соблюдать режим: “Вам надо спокойно лежать, аккуратно лечиться и не

волноваться...” Нам же Игорь откровенно сказал: “С сердцем неважно.

397

Хуже, чем в прошлый раз... Ваш отец должен постоянно принимать

лекарства и обязательно выполнять все рекомендации врачей. Никаких

тревог, забот и дел...Постарайтесь, чтобы больного не волновали

родственники и знакомые, когда они приходят к Вашему отцу... Лучше

будет, если они не слишком часто станут появляться у вас доме...”

...Косте пришлось отложить на неопределенное время переезд в новую

квартиру.. Он полностью прекратил разговоры о ней, опасаясь беспокоить

отца...Свекра в эти тяжелые дни постоянно поддерживала младшая

невестка. Энергичная, умеющая весело, увлеченно передавать городские

новости Ира делала жизнь больного несколько разнообразной: невестка

как будто уводила старого уральца из небольшого дома в известную ей

многими и разными событиями городскую современность. Как медик,

Ира могла объяснить свекру, зачем необходимо принимать то или иное

лекарство, почему следует соблюдать “ненавистный” режим и пр.

Наш отец внимательно слушал ее слова, но не все ее требования и

советы выполнял...Он, как и раньше, по - прежнему недоверчиво относился

к медицинским препаратам и неохотно “принимал” рекомендованные

врачами таблетки...

Каждый день в дом приходили старшие сыновья и невестки, чтобы

помочь Косте и Ире. Но, пожалуй, по - настоящему серьезно и постоянно

поддерживала младшего брата и отца (как раньше маму) Шура. Она

аккуратно выполняла все врачебные рекомендации, необходимые

больному... Убедительно говорила, что через две - три недели отец

обязательно “поднимется”, что долго лежать нельзя, так как его ждут

“нужные” и “срочные” дела, которые может и обязан выполнить только

один отец: “Кто, кроме тебя, будет ухаживать за твоей картошкой...Ведь ее

скоро надо будет пропалывать.. Да и дома работа всегда найдется...”

Такие “деловые” разговоры радовали отца.. И он верил, что,

действительно, скоро “поднимется” с кровати, отправится за Урал, “на

картошку” или осмотрит и проверит двор и базы...

Иногда в дом приходили братья отца и их жены. Больной сдержанно

встречал своих родственников ( характер нисколько не изменился): он не

хотел, чтобы они видели его, всегда сильного, крепкого, - слабым и

беспомощным... Одну из родственниц он, вообще, выносил с большим

трудом : “...Все зудит - зудит, как комар...Советует сделать одно - другое.

Зачем -то хочет пригласить чтицу, как будто сам не знаю, что мне надо...

Вот встану - и тогда решу...“ . .. ..

Но встать отцу не удалось... И причина трагического исхода,

наверное, - не только в тяжелой болезни, но и в его душе, в чувствах...

Жизнь без мамы потеряла для отца какой - либо смысл... Оказывается,

“твердый” казак имел тонко чувствующее сердце, но всегда скрывал свои

переживания: он не хотел выглядеть перед артельщиками и приятелями

398

слабым, незнающим и сомневающимся... И только сейчас в нем открыто

проявился спокойный, мягкий и внимательный характер в отношениях с

близкими, в беседах о маме и прошлом нашей семьи, часто - тяжелом,

горьком, редко - светлом, радостном, в интересе к работе своих взрослых

детей... Отец постоянно ругал себя за “нынешнюю бездельную жизнь”, к

которой он, занимавшийся всю жизнь нужным дому делом, не мог

привыкнуть... Мы надеялись, что через месяц - полтора отец почувствует

себя, если не совсем здоровым, то хотя бы способным самостоятельно

двигаться, выходить во двор, дышать свежим воздухом, выполнять легкое

дело и пр.

Наши радостные, светлые ожидания не сбылись.. Через полтора

месяца ( 27 -го июня) сердце отца не выдержало. На нем сказались годы

нелегкой жизни, состоявшей из бесконечной работы, постоянных забот и

волнений о семье и хозяйстве, смерть мамы, его единственной Катюши, с

которой прожил в любви и согласии более полувека...

Для своих детей отец был “вечным”, беспокойным тружеником, не

жалевшим сил и времени ради их спокойной и обеспеченной жизни,

строгим, деловым наставником, утверждавшим, что в жизни “ничего даром

не дается”, умным организатором работы не только своих детей, но и

коллег - артельщиков...

Мы видели в отце еще и “природного” уральского казака,

влюбленного в бескрайние просторы родной земли и в вольный Урал -

Яик Горыныч, сохранившиеся лишь в его грустных воспоминаниях и

традиционных песнях...

...И сестра, и братья пытались, но не могли понять и объяснить

горестные, страшные события, стремительно быстро разрушившие нашу

семью.. Почему неожиданно скончались родители?.. Почему судьба так

жестоко ударила по нашим душам и сердцам? Ответы на эти и другие

вопросы, конечно, никто из нас не знал и не мог найти. Но мы уже тогда

понимали, что со смертью отца окончательно распалась, исчезла старая,

традиционная казачья семья.. Ушел из жизни ее последний активный

защитник в нашем доме.....

Провожали отца в последний путь не только родственники... Пришли

многие соседи, знавшие нашего отца как спокойного и справедливого

человека - работника...Прощались с отцом и его последние, немолодые

товарищи, с которыми он работал вместе долгие годы...Их осталось

немного . Постояли несколько минут около гроба, произнесли известные

слова...

.. Похоронили отца рядом с мамой, - на старом кладбище...Родители и

после смерти, как и при жизни, были вместе...

Со времени их утраты прошло более трети века, но в моей памяти они

по - прежнему остаются живыми, - любимыми и справедливыми,

399

заботливыми и взыскательными по отношению к своим детям... И

невольно вспоминаются самые различные (радостные и печальные)

события уже далекой нашей общей жизни.. И вновь становится

невыносимо тяжело на душе...Никогда мне не освободиться (и надо ли

освобождаться?!.. ) и от этих воспоминаний и чувств...

***

После смерти отца дом на Плясунковской улице опустел. Костя с

семьей через несколько недель переехал в новую квартиру. Сестра

организовала печальные “сороковины”: и она, и братья понимали, что эта

горестная встреча может оказаться последней в нашем родном месте...Мы

предложили племяннику, живущему вместе с тещей, занять семейный

дом. Но тот отказался: через несколько месяцев он надеялся получить

хорошую “казенную” квартиру.. Год спустя мы, дочь и сыновья покойных

родителей, вступили в права наследования. И не знали, что делать с

приобретенным хозяйством... Везде были видны следы приближающегося

полного разрушения... Наши бывшие владения требовали серьезного

ремонта.. Но в нем никто из нас - наследников не был заинтересован... И

все же мы решили очистить и привести в порядок двор и базы: весь хлам и

мусор, найденные там, погрузили в самосвал и отправили за город..

Общими усилиями сумели придать летней кухне, сараям и базам внешний

“благополучный вид”. Плуг, бороны, грабли и пр. мы отдали дяде: он

сумеет распорядиться ими лучше, чем кто -либо из нас..

...Я испытывал странное чувство печали и недоумения, радости и

боли. Ведь совсем недавно мои братья жаловались на то, что им негде

жить, а теперь все отказывались от родительского дома...От того самого,

где прошли наши детство и юность... Теперь мы стали другими:

взрослыми, самостоятельными, совсем не сентиментальными, больше

думающими о настоящем и будущем, чем о прошлом, таком трудном и

легком, грустном и радостном ...

....После невеселого семейного совета - разговора нашли, кажется,

“радикальное решение”, которое устраивало и успокаивало всех

родственников: дом продали соседу, давно мечтавшему об “отдельном”

жилье и дворе, где он чувствовал бы себя полным хозяином...Что ж, у

каждого - своя мечта.. Ведь такая же была и у нашего отца - когда-то

давно, в начале прошлого века...

..Накануне отъезда из Уральска (осуществилось мое старое желание,

но совсем не так, как думалось-мечталось в молодые годы) я часто бывал

на “моей” узкой улице и внимательно рассматривал ставший чужим наш

родной дом.. Сердце начинало беспокойно биться в груди, хотелось

400

прикрыть глаза, чтобы не видеть (не странно ли?) тех давно знакомых

мест, где более полувека жили и работали мои родители...И где

воспитанные ими дети не только делали свои первые шаги, но и

приобретали навыки самостоятельной жизни и начинали понимать, “что

такое - хорошо и что такое - плохо”. Внешне дом и улица, кажется,

нисколько не изменились, но теперь они виделись мне почему - то

далекими, мрачными и безрадостными...Я не встретил ни одного

знакомого лица.. И ни с кем не мог поговорить не только о своих покойных

родителях, но и о молодом поколении родного города, который все

заметнее становился (или уже стал? ) другим, не похожим на тот, каким он

был в годы моих детства и юности... Может, так и должно быть?!..

Содержание

401

Вых_данные

402

Content

Николай Фокин М Ы Р О Д И Л И СЬ И Ж И Л И Н А У Р А Л Е – Р Е К Е ...