Кукла Роузи

Жизнь с двух сторон

Об авторе

Имя сербской писательницы Роузи Кукла или как она себя просит называть — автора произведений, уже известно у нас. Некоторые оценили ее способности, мягко и не роняя достоинства героинь рассказывать об эротической стороне их жизни. Все героини произведений автора, как правило, — наши современницы, которых Роузи описывает в их ощущениях и открытиях своего тела, переживаниях, размышлениях и все они правдоподобно реальны.

Это Кадеточка — подруга курсантов, молодая девушка в автобиографической повести, Вера — современная Золушка из романа о становлении одной из отечественных компаний дома моды. Надя — ощущающая собственное разочарование в поисках ответного чувства, Рая — модель, впоследствии ставшая женой туарега и другие. Всюду рядом: то Зоряна — стюардесса, то Млада — врач, и все они сербские женщины и даже француженка Мари, тоже родом из Сербии, второй Родины писательницы.

Не случайно у Роузи Куклы сплетаются судьбы героинь, на то есть причина — признание за женщиной их особого права выбирать и чувствовать так, как хочется, как велит сердце, как заложено Им от рождения в женщинах. Роузи убеждает нас, и с этим трудно не согласится, что именно женское тело самое совершенное и эротичное, что создано природой, именно поэтому женщины имеют особое право влюбляться по собственному выбору.

Читаешь ее произведения и со многим соглашаешься, с чем–то готов поспорить, но то что все интересно, это бесспорно. Интересны описания, интересны наблюдения, интересны истории иных людей, о которых пишет Роузи, вплетая их в канву своих произведений. Помимо героев мы что–то новенькое для себя узнаем, уясняем в судьбах чьих–то не главных, но неотъемлемо скрепленных с героями ее рассказов. Помимо этого мы знакомимся с фактами, о существовании которых даже не задумывались. Все интересно! К тому же эротично и все у нее в рамках приличия, хотя и с некоторой пикантной изюминкой …

Роузи Кукла

Жизнь с двух сторон

Современная повесть

Посвящается тем, которых жизненные обстоятельства перекинули на вторую сторону жизни, заставив сменить привычные понятия и образы, но готовых при этом всем на свете пожертвовать ради счастья любимых.

Предисловие

Жизнь–копейка! Легкомысленное утверждение! Но так, ведь, только кажется.

А у каждой монеты–две стороны: орел или решка, а по научному — аверс и реверс. И какой стороной она к вам перекинется, так и может сложиться в дальнейшем все в вашей жизни.

И, нередко, подбрасывая монету, мы загадываем, вручая свою судьбу случаю!

— Что? — Спрашиваем, закрыв глаза.

— Орел или решка? И никогда ведь не спросим: реверс или аверс? А почему?

Да потому, что орел и решка, аверс и реверс понятия у нас перепутанные. Все как в жизни! Поймал подброшенную монету, взял в руки и словно судьбу испытываешь: там, где герб — орел, а где номинал — решка, а вот, что аверс или реверс, то все запутывает?

Понятно что две стороны! А вот что выпало судьбой, то и не знаешь?

Жизнь или смерть, делать или не делать, любить или не любить?

А ведь судьба человеком играет, и ты завтра не знаешь, на какой стороне жизни окажешься? Орел или аверс, решка или реверс?….. Орел или решка, или….

Часть первая. Жизнь с одной стороны

Встреча

— Наташка! — Услышала голос такой знакомый с самого детства.

Она повернула голову, нахмурилась и попыталась увидеть того, кто ее звал.

Прямо перед ней, загораживая дорогу, стоял дородный, хорошо одетый мужчина средних лет, а на его согнутую правую руку в локте опиралась довольно высокая девица, бесстыдно выставив свои худые и неприлично высоко обнаженные ноги, торчащие из–под коротенькой темной юбки.

Что за дешевка? Подумала Наташка и еще вдогонку своим мыслям добавила про себя: да она же …..!

Ну, вы поняли, о чем она подумала, глядя на эту девицу? И потом, разве же вам не приходилось встречать таких бесстыжих и наглых девок с ногами, обнаженными до неприличия высоко? А поза? Что это за поза? И рука еще ее вызывающе замерла на бедре? И если бы не милое, но в чем–то приветливое личико девицы, то она бы…

— Наташка, ты что же, меня не узнаешь? — Пронзительно неожиданно прозвучало от этой девицы!

Все что угодно она могла подумать и услышать, но только не это! Это же Его голос, да, именно Его! И от этой догадки ее пронзило словно током!

— Боря? — Неуверенно и растерянно спросила Наташка, пристально вглядываясь в лицо девицы.

— Ну, слава богу, признала наконец–то! Познакомьтесь, это мой муж, Альберт…

И от этих слов, таких нелепых и несопоставимых по смыслу, которые никак не укладывались, не доходили до сознания Наташки, она растерянно отступила, почти отшатнулась назад. Потом недоуменно уперлась тупым и ничего не понимающим взглядом в лицо девицы. Секундами спустя, обвела всех, стоящих перед ней, недоверчивым и полоумным взглядом, испытывая некоторое оцепенение и шок.

Догадка, так резко поразившая ее, становилась реальностью и выплывала теперь перед ней чертами такого знакомого и близкого с самого раннего детства лица.

— Боря? Что это за маскарад? Ты зачем это ….

— Да, дай же я тебя поцелую, а то не по — христиански как–то получается…

Борька, или что он собой представлял сейчас в этом удивительном женском наряде, наконец–то отделился от своего спутника и, сделав небольшой шажок, пристукнув каблучком туфель на шпильке, приблизился к ней лицом. Затем, как в замедленной съемке: припал к ней, обхватил и тут же, обдавая ее запахом дорогих дамских духов, прикоснулся своими накрашенными губами к ее лицу…

Она уловила необыкновенно чарующие и нежные запахи дорогой парфюмерии, ощутила необыкновенную мягкость кожи его лица и непривычное, не сильное, совсем уже не Борькино соприкосновение с его телом.

А может это не Борька? — Мгновенно вспыхнула такая спасительная мысль.

Но, неожиданно, почти в самое ухо она услышала от него горячий и страстный шепот:

— Это я, я, дорогая моя девочка! Не бойся! Просто я сейчас стала немного другая…

Шок! Самый настоящий шок испытала Наташка, отчего замерла, не понимая и не ощущая свое тело, почти ничего не соображая.

Этот шок как следствие — от всего происходящего, нелепости услышанного и увиденного!

Потом она почувствовала, что ее тело начало предательски сотрясаться от дрожи, словно в лихорадке. А от ощущений тепла его тела и запахов его лица, которое все еще прижималось, она, испытывая сильное потрясение, обмякла и растерялась. Дрожь в теле усилилась. Потом неожиданно, сама удивляясь своему непривычному тембру и дрожи в голосе спросила:

— Боря! Это ты, ты зачем? — Прошептала, стараясь освободиться с поворотом головы от его лица.

— Все потом! Потом! — Сказал, а потом словно из тумана перед ее глазами снова выплыло, удаляясь, его накрашенное и такое, вместе с тем необычное и в чем–то привычное лицо.

— Что потом? — Спросила неожиданно грубо и резко.

— Все!

— Что все? Объясни? — Снова резко и в том же тоне.

— Все потом!

И обернувшись, все еще удерживая руки Наташки, как бы остерегаясь ее побега, сказал какую–то фразу на английском своему спутнику. Она только успела отметить высокий тембр его голоса и вспомнить смысл этих слов его о дружбе и о детстве.

И они, его слова, такие странные, непривычные, произнесенные с сильным акцентом на английском, произнесенные с его интонацией, и в тоже время почти не похожие на его голос, из–за этого непривычно высокого тембра, запомнились и почему–то врезались в память.

Наташка беспомощно, вибрируя каждой частичкой своего тела, все еще не могла сдвинуться, пошевелиться, опомниться.

Она смотрела и не видела, слушала и не слышала того, кто стоял перед ней, кто разговаривал, спрашивал. Наконец, до нее дошло обращение, несколько раз повторенное и обращенное к ней. Ей запомнилась Борькина фраза о том, что это событие и встречу надо бы отметить.

Отметить? Как странно? — Спросила себя.

А что странного?

Да все! И встреча эта и такой необычный, и непривычный в женском костюме Борька…

Начало знакомства

Высокий и немного сутулый, чернявый мальчишка сиротливо стоял у доски, уставившись немигающим взглядом в пол.

— Знакомьтесь дети, это наш новый ученик! — Дети оживились и зашумели.

— Тише, тише! А как зовут тебя? — Стараясь как можно спокойней и ласковее, спросила учительница.

— Болька. — Довольно смешно и коверкая свое имя, пропищал это мальчишка.

Тут же поднялся смех и дети наперебой принялись передразнивать, повторяя в разных вариациях это его — Болька…Наташе стало жалко этого мальчишку и она, откинув крышку своей парты, встала и громко, чтобы слышали все сказала:

— Татьяна Петровна, а можно Боря сядет ко мне?

Дети еще сильнее заерзали и кто–то, кажется, второгодник Старкин с последней парты:

— А что? Татьяна Петровна, пусть он садится к Наташке, ведь все равно с ней никто не хочет сидеть! Она же у нас бешенная!

Дети снова засмеялись, но Борьку уже направляла учительница в сторону Наташки.

— Садись! Садись, мальчик. Будем знакомы, меня зовут…

— Знаю, Наташей! — Пробурчал Борька и с благодарностью взглянул на свою спасительницу.

С этого дня началась их дружба, Борьки с Наташей, которая переросла потом, классу к восьмому, в самую первую и такую страстную юношескую любовь. Любовь, не любовь, но в привязанность, это уж точно!

Да и ведь было к чему привязываться!

Борька, к тому времени еще больше вытянулся и со стороны вовсе не производил о себе впечатления как о мужчине, скорее напоминал своей тонкокостной фигурой девушку, с пышной копной кучерявых и почти смоляных волос, которые вечно неухоженными ручьями рассыпались по его плечам. Он был от рождения худым, и никакими усилиями не удавалось поправить его конституцию хотя бы на пару килограммов. Борька оказался одаренным с детства к музыке. Стоило ему где–то услышать первые музыкальные нотки, как он тут же их подхватывал и напевал своим тоненьким, но красивым голоском, будь то песня или какая–то иная мелодия.

Наташка представляла собой к тому времени просто идеал красоты. Недаром на нее засматривались окружающие: мужчины подолгу разглядывали вслед ее прекрасную фигурку и ноги, а женщины просто сгорали от зависти при виде такого природного совершенства. Единственное, о чем сожалела Наташка, так это о том, что никак не увеличивалась ее грудь. Все в ней изменялось и похорошело, но вот грудь так и оставалась по — девичьи маленькой, и, как ей казалось, какой–то недоразвитой. А это ее огорчало, но совсем не расстраивало Борьку. Наоборот, при виде девушки с иными формами он терялся, становился застенчивым, умолкал и больше наблюдал, чем принимал участие в разговорах и действиях. Об этом знали ребята из класса и часто подтрунивали над природной застенчивостью Борьки.

Но ей эта его застенчивость все больше нравилась, к тому же, она уже не раз слышала в свой адрес грубые намеки от мужчин, и унижающие достоинства женщин их безобразные выходки в форме свиста вслед, громкого матюга или иной гадости, сказанной за глаза, в спину. Ведь согласитесь, что это не только портит нам настроение, но и коробит, заставляет опасаться их выходок, этих противных мужчин.

Потому такое мирное и застенчивое поведение Борьки ее устраивало и нравилось.

Поначалу они просто дружили, как дети: вместе ходили в школу и сидели за одной партой на уроках, частенько вместе делали уроки и подолгу гуляли на улице, пока матери кого–то из них первыми не звали домой. А домой — это в соседний подъезд.

Семьи их родителей проживали в одном доме. Только, Борькина семья ютилась на первом этаже первого подъезда, а Наташкина на пятом, во втором. Вот так они и взрослели вместе.

Потом родители Наташке купили скрипку, и ей на выручку пришел Борька. Все что у нее не получалось, он тут же проделывал необъяснимым образом удачливо и, как оказалось, правильно. Как–то поджидая Наташку из музыкальной школы, он увлекся и сам не заметил, как оказался втянутым в жизнь этой самой музыкальной школы.

Поначалу он вместе с ней ходил на хор и пел, выделяясь среди ребят своим чистым и красивым, ангельским голосом. Его не могли не заметить и заметили. Так, спустя некоторое время, его стали приглашать принимать участие в хоре, затем он осмелел и заявился без спроса к Наташке на занятия по скрипке.

Счастливый случай и судьба вмешались, и вскоре Борька уже с удовольствием и необыкновенным рвением осваивал, и догонял Наташку в занятиях музыкой на скрипке. Родители его и знать не знали, где и с кем пропадал Борька. А так как они все равно бы не заплатили и рубля, то Борьку стали учить бесплатно из уважения к его одаренности.

Семья их была многодетной, с какими–то цыганскими корнями. Обрусевшой когда–то, она напрочь сменила весь свой жизненный уклад, теперь жили как все остальные в то время и работали на заводе. По крайней мере — Борькин отец, мать и старший брат.

Потом Борьке, по окончанию очередного класса, вручили старенькую скрипку, которую он бережно хранил и никогда не забирал из школы.

Время летело, вместе с тем росло мастерство, и все ярче проявлялся талант Борьки. Потому, после окончания восьмого класса его, на этот раз уже с согласия родителей, определили в музыкальное училище. А Наташка оставалась заканчивать десятый класс школы, и пути их разошлись.

Но! Вот с этого самого но все и началось. Ну, а что вы думаете? Об этом нетрудно было и догадаться. Привязанность в детстве переросла с годами в чувства!

А так как эта повесть все–таки эротическая, да и мне интереснее описывать чувства героев моего повествования, то и мы с вами погрузимся в мир любовных переживаний и чувств наших героев. Итак!

Мир первых

— Борька! Я же просила тебя не оборачиваться! А ты, противный, все равно подглядываешь!

— И ничего я не подглядываю…

— Нет, подглядываешь! Я что же не вижу, как ты меня разглядываешь?

— Как же ты можешь видеть, когда ты с головой закуталась в платье?

— И не закуталась, а просто переодеваюсь. Ты бы лучше помог мне, а то платье застряло и не пролазит.

— Меньше надо кушать, Ната!

— Это точно! Но я ведь кушаю не потому, что хочу, а потому что мне надо!

— Ага! Скажи еще, что ты кушаешь, чтобы у тебя росли сиськи.

— Ну, все! Я пошла! Не трогай меня! Я обиделась!

— Ната, прости! Ну не хотел я, вырвалось как–то само! — Картавит привычно Борька.

Несколько секунд она делает вид что собирается и, наклонившись, ищет что–то из вещей на песке. А потом, улыбнувшись, присаживается рядом с ним, аккуратно поправляя на обнаженных коленях свое новенькое платье. А вокруг прекрасная природа! Река, ивы склонились почти к самой воде, прикрывая своими длинными и густыми, зелеными от массы листьев ветвями воду и их, таких мирных и влюбленных.

Накануне, еще вчера они допоздна гуляли и даже попали в кино, а потом, возвращаясь, Борька предложил ей с утра вместе поехать купаться на реку. Вот они и купались. И хоть все, что происходило теперь между ними, было как в детстве, и ей казалось, что все оставалось по–прежнему, но на самом деле она уже испытывала с ним какую–то необъяснимую неловкость и стеснение. При этом она по–детски могла еще с ним разговаривать, особенно не задумываясь о своих вопросах, а он ей так же, не задумываясь — отвечал. Все как в детстве…

Они уединились и сидели теперь рядом на невысоком песчаном берегу, под раскидистыми ивами. Болтали о чем–то, как им казались важном, но…. Вот это самое «но» в них уже присутствовало и неожиданно выскакивало. Сначала в поступках, а потом в разговорах. Это проявлялось затяжными паузами и неожиданными вопросами. Вот и на этот раз это в ней выскочило неожиданно и обернулось таким простым и незатейливым, словно детским вопросом.

— Боря! А ты правда меня любишь? — Внезапно спросила.

— Конечно, Ната! — Так же просто, без всякого иного смысла ответил Борька.

Она ждала, надеялась в душе услышать другое и, не услышав, тут же все переиграла.

— А почему ты тогда подглядываешь? — Срезала его ехидно. — Сам же сказал, что у меня не растут груди.

Борька покраснел и, отвернувшись, пробурчал куда–то в сторону.

— И ничего я не говорил…

— Нет, говорил! — Снова его зацепила Наташка.

Наступила неловкая паузу, которая уже не раз почему–то образовывалась в их разговорах в последнее время. Они молча сидели рядом, и Наташке показалось, что за этим молчанием она теряет с ним что–то такое очень хорошее, доброе, что связывало их между собой все прошедшее время…

— Боря!

— Что?

— Ты обиделся?

И не дождавшись ответа, сама приложилась ладонью к его голове и стала нежно поглаживать его пышные и такие красивые волосы. При этом почувствовала какое–то волнение в животе, необъяснимое тепло снизу.

— Нет, ты прав! Они в самом деле не растут…

Он повернул к ней лицо и уже хотел что–то возразить, но она, опережая его слова, прикрыла его рот отставленным вверх пальчиком:

— Не растут и, наверное, никогда не вырастут! Как же ты будешь со мной дальше с такими?

Спросила и сама утонула в его взгляде, полном какого–то необъяснимого ожидания и, как ей показалось, — страдания.

— Ну и как ты будешь? — Переспросила еще раз, вкладывая в свои слова иной смысл, какой–то волнительно и необъяснимо приятный для нее.

— Что?

— Ну что ты все: что, что?

— А что?

— Тьфу ты, противный! Ты ничего другого не хочешь мне сказать? Или ты так и будешь мне до самого дома …

— Нет! Ты хочешь уже уйти? Не уходи, давай еще посидим немного. Смотри, как красиво!

— Очень.… А я? — Почему–то опять вырвалось у нее.

— Очень…Ты, Ната, очень красивая!

Сказал и так посмотрел на нее, что она хоть и смотрела в сторону, на реку, но этот его, такой долгожданный и волнительный взгляд сразу же почувствовала, словно его горячее дыхание… От такого сравнения вспыхнула и зарделась, ей как–то стало неловко и в тоже время необъяснимо приятно, тепло…

— Ты так считаешь? — Спросила покорно, с замиранием, ожидая большего…

— Я тебя поцелую…

— Что ты спрашиваешь, дурачок…

Она опомнилась только после того, как его лицо стало, наконец–то, отдаляться, оставляя неизгладимое удовольствие и чувство только что перенесенного потрясения…

В мыслях, в ее голове все сразу спуталось. Ничего больше не видя и не слыша, ничего не соображая, она, поддаваясь какому–то ей неведомому инстинкту, навалилась на него всем телом. Заваливая его на спину, и, сопя носом, сама коснулась его лица, потянулась к его полуоткрытому рту и таким манящим губам….

Ее сознание отключилось, исчезло окружающее пространство, и словно маленький молоточек легонечко стукнул снизу — раз, потом еще и еще. Потом эта неведомая ей жизненная природная женская сила сжала, схватила и потянула ее снизу, сминая все понятия и представления о приличии, сомнениях поведения, правилах…

Они целовались не отрываясь. И только носом учащенно какое–то время пытались вдыхать живительный воздух, которого им так не хватало все время и, наконец, задыхаясь, разъединились,…Отпали на спину, но тут же по песку заерзали руками, нашли руки друг друга и сжали их, испытывая необъяснимую радость…

Потом, так все время, не отрывая рук: шли, ехали на катере, опять шли, но уже к дому, и в ее подъезде, не остерегаясь, потянулись снова…

Его поцелуй кружил, отключал в ней какой–то механизм управления, и она, не слыша и не видя ничего вокруг, погружалась в него своими зацелованными и жадными губами, ощущая лишь запах и тепло родного ей теперь тела. Оно ее потрясало еще в большей степени, и ей хотелось втискиваться в него, вдавливаться до боли ногами, бедрами, дрожащим от ожидания близости животом, и она это делала, ощущая его мужскую реакцию…

Разговор с матерью

Домой зашла вроде бы она и не она! Мать сразу же это почувствовала в ней, это ее изменение. Оно каким–то немыслимым образом передалось ей, заставило встревожиться за необъяснимое состояние дочери.

— Наталья? — Спросила тревожно, хотя та, только что переступила порог и топталась, торопливо готовясь присесть в нетерпеньи на заветный кружок…

— Я мама! — Крикнула ей, расслабляясь.

Ручеек весело ударил, зажурчал, смывая все опасения и расслабляя.

— Доченька! Что–то случилось? — Услышала ее тревожный вопрос.

— Ничего, мама! Все хорошо!

Ответила, оправляясь и удивляясь тому, что трусики все–таки обмочились. Нет, не обмочились! Как–то радостно догадалась. Потом постояла и, не зная, что же с ними делать, стала стягивать, сама себе улыбаясь, своему радостному отражению в зеркале. Трусики хоть и намокли, но пахли как всегда, в чем она еще раз убедилась.

А что должно было произойти? Спросила себя мысленно. Нет! До этого не дошло, но трусики ее выдавали с головой…

Мама уже приготовилась и как только Наташка вышла, скрывая за спиной скомканные свидетельства ее прелюбодеяний, как она тут же принялась за нее с расспросами: где же она была, с кем, что делала. После нескольких ничего не значащих вопросов она перешла в решительное наступление.

— Покажи, что там ты прячешь? — Наступала на нее с вопросами.

— Что там ты прячешь? Почему сняла трусы? — Не успокаивалась и даже протянула руку.

— Просто трусики обмочила. — Сказала как можно спокойнее.

Сейчас! Какой там спокойнее? За ее внешним спокойствием мать все равно уловила ее возбуждение.

Потом целых полчаса она, огрызаясь, оправдывалась, спасая свои и его чувства и защищая их от таких обидных и, как ей показалось, даже злобных нападок на нее и на ее Борю. А о Боре мать знала и теперь пыталась выведать в ответах дочери насколько далеко зашли их отношения. А о том, что такие отношения были, она, конечно же, догадывалась.

За эти минуты, что мать распекала и, угрожая ей, беспардонно высказываясь насчет ее отношений с Борей, она еще раз услышала все, что уже не раз по этому поводу выслушивала. И что она такая и разэтакая! Что у нее одно только на уме! И что, хотя еще сиськи свои не отрастила, а уже туда же! И все дальше в том же духе! Мать вошла в раж и все повторяла обидные сравнения. Наконец, мать выдохлась и демонстративно присела, уставившись в окно глазами полными слез. А свой задушевный разговор с дочкой закончила окончательной фразой о том, что дочь ее не жалеет и не любит.

Наташка, прощая ей все это, обескураживая и разметая тучи раздоров и подозрений, обняла ее и тихо, только на ушко, шепнула ей о том, что она ее любит.

— Правда? — Как–то наивно спросила мама, все еще тревожно всматриваясь в счастливые глаза дочери.

— Правда, мама! А кого же еще я могу любить? — Сказала и осеклась.

Мама тут же эту оплошность заметила и по новой, с вопросами и подозрениями. Спустя час, ее такого прекрасного настроения как ни бывало. Несмотря на ее прекрасное состояние и благодушие, мама все–таки добилась своего. Поэтому она с облегчением согласилась сходить в магазин и тут же, не дослушав всех ее наставлений, прихватив кошелек, выскочила с облегчением за дверь.

— Уф! — Сказала и весело поскакала на улицу, перепрыгивая сразу через несколько ступенек лестницы.

Рассуждаем вместе о жизни

Как только вышла, то сразу же закрутилась под его окнами. Ноги сами не могли отвести ее от него дальше, она ходила, переступала и так до тех пор, пока не услышала радостное восклицание из подъезда в приоткрытую дверь.

— Наташка, я сейчас!

Сердце тут же подскочило и забилось с удвоенной радостью.

— Представляешь, — говорила ему, возмущаясь, — Мама мне целую лекцию прочитала о том, как нам не надо быть вместе и что получается в результате такой дружбы девочки с мальчиками.

— Ну, а ты? — Спрашивал он, немного волнуясь, с вопросом.

И ей всю дорогу пришлось пересказывать неприятный разговор с матерью, умолчав, конечно же, о трусиках. При этом она колебалась, принимая такое решение. А потом снова вернулась к тому же, и уже набравшись смелости, не смолчала и добавила ему, рассказав, что обнаружила на своих трусиках.

— Ты меня осуждаешь? — Спросила тревожно.

— Ну что ты! — Сказал, слегка покраснев. — У меня тоже такое… ну, ты поняла, о чем это я?

Она остановилась, повернула его к себе требовательно и как можно спокойнее, но, в тоже время, настойчиво спросила:

— Ты что же, тоже, как и я ….? Ты тоже это…… от того, что мы целовались? Спрашивала, не понимая еще и не зная, что ни он, ни она по настоящему еще не испытали этих чарующих ощущений разрядки в близости.

Борька опустил глаза и зарделся как рак. Такого откровенного вопроса от нее он никак не ожидал.

— Знаешь, я так решила, — сказала Наташка уверенно и твердо, — Раз мы вместе, то между нами не должно быть никаких тайн! Никаких, даже об этом! Ты меня понял, Бориска?

Он кивнул и вздохнул с облегчением, так как не мог себе даже представить, что он ей должен был отвечать.

Потом в магазине, он смотрел на нее, любуясь, а она ему, замечая, как он на нее смотрит, подавала какие–то необычные, но обоим понятные знаки: движениями рук, поворотами тела, кивком головы. Так она обозначала свое волнение и признание его внимания к ней. Им обоим это необычайно нравилось.

По дороге домой болтали по пустякам, и все время старались избегать этой темы, но мысли их все время крутились вокруг произошедших с ними событий. Событий впервые в их жизни.

Расставаться так просто не хотелось, и Борька, набравшись смелости, предложил ей выйти и где–то еще погулять, уединиться. Она тут же с радостью согласилась, только сказала, о том, что заскочит домой, отдаст продукты маме и выйдет к нему.

Борька уже полчаса расхаживал перед ее подъездом, с надеждой поглядывая на ее окна. Стемнело. У нее на кухне загорелся свет. Потом начал накрапывать мелкий и колючий дождик. Он стоял у дверей исписанного кем–то подъезда и ждал ее. Ждал и надеялся на скорую встречу. Ему грезились картины их поцелуев и необычайно волнительные картины какой–то загадочной близости. Но время шло, и она все не выходила. Наконец, он решился и, поднявшись на одном дыхании на пятый этаж, страшно волнуясь, потянулся дрожащим пальцем до кнопки звонка.

— Дзинь! — Неожиданно резко прозвенело за дверью.

— Я открою! — Услышал за дверью ее голос и легкие, такие невероятно знакомые шаги.

— Кто? — Спросила.

Он уже хотел ответить, как тут же услышал тяжелые шаги ее матери к двери, которая вместо нее открывала дверь. В следующую секунду он не выдержал.… В два прыжка, слыша, как открывается дверь, он кинулся прочь, успевая перехватываться руками за поручни…

Выскочил на улицу, и быстро проскочив несколько метров, что отделяли подъезды, ворвался домой, громко хлопнув за собой дверью.

— Боря? — Спросила тревожно мама. Что–то случилось, сынок?

— Ничего не случилось! — Отвечал ей из туалета. При этом его трусики оставались все же чистыми.

Мама его ждала на кухне и приготовила ужин.

— Садись сынок и покушай, набегался, наверное. — Говорила мать, ласково поглаживая слегка мокрые волосы сына.

— Ну и как вы с Наташкой? У вас все хорошо с ней, и ты ее не обижаешь?

— Мама…?

— А что мама? Сынок, я знаю, какими бывают невыдержанными мужчины.

— Мама?

— А что мама? Ты кушай сынок, кушай. Запомни, девушку, особенно такую, как твоя Наташка, нельзя обижать ни словом, ни…

— Мама! Ну что ты заладила? Кого обижать? Ты вообще думаешь, когда мне такое говоришь о Наташке?

— Знаю сынок, знаю! Ты у меня умница, ты талантливый и ты весь ведь в отца своего!

— А что в этом плохого?

— Что ты, что ты! — Тут же запричитала мать, вскидывая руки. — Разве же я такое говорила? Я, наоборот, похвалила тебя и сказала, что ты весь пошел в отца! А отец твой горячий, он…

— Мама, к чему ты начала этот разговор? По–моему, нет для этого никакого повода!

— Конечно сынок, что ты, я и подумать такое не смею. Ведь все мои дети воспитаны и очень хорошие…. — Говорила, притянув к своей груди голову сына.

— Вот окончишь училище и станешь музыкантом, и будешь потом свою мамочку на концерты водить… — Сказала мечтательно.

С чего все началось

Мы сидим с ним, и я все никак не могу отделаться от ощущения маскарада. Мне трудно смириться с самим фактом его окончательного перевоплощения, и я расспрашиваю его.

— С чего все началось? Неужели с того школьного вечера?

— И да, и нет.

— Тогда с чего? Неужели с тех детских забав?

А забавы наши были в продолжение того самого школьного вечера с переодеваниями.

В школе готовился традиционный вечер, посвященный дню восьмого марта, и нас с Борькой снова, и уже в который раз, пригласили сыграть дуэтом. Как нам сказали:

— Сыграйте что–нибудь на своих скрипочках, а мы вас послушаем.

Борька как всегда возмутился. Ему не нравился сам подход такой со стороны одноклассников к серьезной классической музыке. Потому он встретил меня, и как только я ему сказала, что нас пригласили что–нибудь сыграть, он тут же мне заявил, что играть для неучей не будет. Потом мне пришлось его долго переубеждать, и только после вмешательства устроителей вечера он согласился, но только при одном условии. Вот о том, как мы его выполнили, я вам и собираюсь рассказать. Итак…

— Дорогие женщины! Поздравляем вас с праздником восьмого марта! — Торжественно объявил ведущий вечера.

В актовом зале набилось много народа: школьники старших классов, родители, учителя и всем им хотелось поскорее уже начать само празднование, а не слушать какую–то официальную речь. Тем более, не все одобряли шутливую направленность, которой придерживались на этот раз устроители праздника для женщин. Приглашенные гости на вечер сразу же столкнулись с шутовством при входе. Смешные плакаты, картинки на тему ухаживаний и любви, все настраивало посетителей на веселый лад.

В актовый зал пропускали только парами, а тем, кому не хватало пар, тем добавляли переодетых в мужские и женские костюмы ребят. Причем, мальчикам добавляли мальчиков, переодетых девочками, и девочкам девочек, переодетых мальчиками. Странная история. Но тогда нам казалось, что так всем будет весело. Самое трудное было убедить ребят так переодеться и только немногие согласились. Всего набрали пять мальчиков и три девочки, среди которых были и мы с Борькой.

Я переоделась в парня и это у меня здорово получилось. Груди никакой и я натянула на себя тесную облегающую футболку, а волосы смочила и зализала, стянула сзади косичкой. Потом надела довольно свободные джинсы и папины старые туфли на каблуках, предварительно забив их газетой, чтобы они не сваливались. Мой папа стеснялся, что мама его выше, и поэтому всегда на выход с ней надевал эти туфли. Для убедительности мне приклеили усы. И я в таком виде думала, что всех просто покорю своей мужской сутью. Даже приготовила несколько грубых фраз, типа: отвали, ну ты, пацан…

Но когда я обозналась с Борькой, то поняла, что мне за ним просто не угнаться. Его я опознала только после сказанной им фразы, в которой он, как всегда, подменял местами буквы: эр на эл.

— Чего толкаешься? — Так я отреагировала на накрашенную девицу.

— Ну что, я тебе такой нравлюсь?

— Борька, ну ты даешь! Я тебя не узнала…

Потом мы в зале все время с ним переглядывались и, несмотря на некоторое смятение в рядах ребят, нас с ним очень тепло приняли на сцене. Мы так и вышли переодетыми, под одобрительный смех ребят и бодро дуэтом сыграли Чардаш.

Нам хлопали так, что казалось, мы утонем в овациях.

Потом танцы, и я просто в смятении оказалась от самого факта своего успеха. Меня без конца приглашали танцевать, причем мальчики реже, все больше девочки.

Первой меня пригласила девочка старшеклассница, с выпускного класса, и я, смущаясь, еле выдавила из себя.

— Я согласна… Ладно, идем уже танцевать… — Сказала потом грубо, как бы продолжая играть роль мальчишки.

Ее теплая и немного влажная рука с тонкими и изящными пальцами сильно сжала мою руку. Потом я, повинуясь ее настойчивости, следом за ней вышла и…

Вот тут у меня не хватило смелости, потому что я себе четко представила, как мы с ней смотримся рядом. Я — мальчиком и она девочкой: красивой, с распущенными и волнистыми волосами и телом. Телом, которого я сейчас впервые в своей жизни буду касаться и удерживать в своих руках…

— Ну что же ты? — Спросила. — Мы будем уже танцевать или как?

Я на мгновение глянула в ее насмешливые глаза и поняла, что я самая настоящая дура и что я зря согласилась на весь этот маскарад! Перед собой я увидела не просто лицо девочки, а еще что–то за этим. Пока что мной не опознанным и запретным.

В одно мгновенье я отрезвела и уже напряглась, чтобы развернуться и все это прекратить, как тут…

Прозвучали первые звуки красивой песни, и она меня, слегка обхватив за талию, потянула за собой в танце…

Первые минуты я плохо даже соображала, не попадала в такт, сбивалась, а когда она, не отпуская моей руки, притянула меня к себе и прижала….

Мамочки! Что это? — Успела отметить. Почему я так волнуюсь?

От нее на меня повеяло теплом, легким и почти неуловимым запахом духов, но сильнее всего — ощущением ее мягкого тела.

Это мгновение врезалось в память, забилось с перепуга куда–то в глубину моего существа и замерло. Вместе с этим у меня невольно вздрогнула рука, и Лена, так она себя назвала, спросила, наклонив ко мне голову и осыпав меня своими прекрасными волосами.

— Тебе неудобно? Что–то смущает?

Подняла голову и встретилась с ее необычно внимательным взглядом карих глаз. Да, карих, кажется, не помню точно. Но они меня повергли в смятение, и я еле слышно выдавила из себя.

— Ничего, танцуем…

Какой там танцуем? Ноги заплетались от неведомого мне страха, так поразившего меня и налетевшего, коварно сковавшего все мои танцевальные движения.

— Расслабься. — Услышала ее ласковый голос. — Это всего лишь шутка, парнишка!

И остановившись, вытащила меня из танцующих пар. Рука ее ослабла, и я скорее, скорее от нее.… Даже не ответила ей на ее вопрос, который услышала уже вдогонку и в спину.

— Мы еще встретимся?

Не успела опомниться, как снова передо мной выросла фигурка девчонки с параллельного класса.

— Парнишка, а ты танцуешь с капризными девчонками? — Спрашивала, смеясь.

— Что смешного? — Неожиданно грубо ответила, сердясь на свою глупость с переодеванием.

— Ничего, мальчишечка, просто мне хочется с тобой потанцевать. Можно?

— Можно, можно… — Ворчу на нее сердито.

А потом, взглянув, поняла, что она все в шутку, не серьезно. Меня отпустило и я, осмелев, отвечаю.

— А ты хоть умеешь с мальчиками?

— Да, дурачок! Идем уже! — И потащила к танцующим.

Потом еще, еще.…Одни сменялись другими, и все почти, без исключения, одни, ведь, девчонки со мной танцевали!

Одни смеялись, некоторые пытались даже поцеловать шутливо, и у меня однажды от быстрого поворота головы ус отклеился, чем вызвал неописуемую радость очередной нахальной девчонки…

Весь вечер меня напрягало и не отпускало какое–то неведомое мне напряжение и новое необычное чувство острого восприятия окружающих с иной позиции. Позиции девочки, ощущающей себя мальчиком. И особенное необычное ощущение я испытывала от их желания мне понравиться. Которое одни прикрывали шутками, а другие почти в открытую выказывали своим поведением и настойчивостью, домогаясь меня в танце под любыми предлогами. Я даже не представляла себе, что со мной будет после переодевания. Вроде бы в шутку, а как все всерьез разыгралось на самом деле?

Потом долго не могла отойти от ощущений какой–то ждущей, исходящей от девчонок нацеленности на мое тело. Да, да! Именно так! Нацеленности на мое тело! Я это потом уже дома поняла, не успокоившись после вечера и мысленного прокручивания всего, что произошло со мной.

Я же понятия тогда не имела о магической двойственности женской сути.

Да! И потом… Вот же я опростоволосилась! Вспомнила и мне даже неловко стало за свой поступок.

Я уже натанцевалась и устала с непривычки от пристального внимания к моему персонажу. Стояла и отдыхала, пыталась осмыслить происходящее и выработать какую–то линию поведения. Девчонки меня ведь просто уже достали!

И вот я стою, перевожу дыхание после очередного танца и попытки поцеловать меня, а тут вижу, как на меня идет, улыбаясь, Ленка. Ну, та старшеклассница, что со мной первая стала танцевать. Я просто остолбенела и замерла, когда увидела, как она на меня шла и смотрела. Шла и пристально, стараясь заглянуть прямо в глаза, смотрела… Как удав на кролика!

Я не выдержала ее наезда и перед самым ее носом отвернулась и говорю стоящей рядом со мной чьей–то молодой мамочке.

— Можно кавалеру пригласить вас на танец?

Спросила, и не дожидаясь ответа и подхода Ленки, схватила даму за руку и потянула ее за собой к танцующим парам. Вы представляете?

А потом? Потом я даже вся съежилась от того, как она на меня посмотрела, и молча разглядывала, танцуя и слегка отстраняясь. Вы подумали, что осуждающе? А вот и нет! Она смотрела на меня, как мне показалось как на свою любовницу! Вот как! Не знаю, правильно ли я ее поняла или мне так показалось… Но ее вопрос смутил меня:

— И что, ты все время так в роли мальчика и тебе это нравится?

Я ей что–то о том, что, мол, это специально я так вырядилась для смеха и шуток. А она снова меня цепляет:

— А чего ты оправдываешься? Я же вижу, как тебе нравится быть мальчиком. Нравится, нравится, я же за тобой уже давно наблюдаю. Ну не смущайся! Ну, что ты? Тебе и вправду едет выглядеть мальчиком и такая ты вся из себя сексуальная…

Вы представляете? Я и сексуальная!

Я даже запнулась и потом, поперхнувшись, переспрашиваю ее, а у самой сердце, как у воробья, застрекотало.

— Это как? Как это сексуально?

— Ну, во — первых, фигурка у тебя классная и попочка такая заметная, кругленькая, а о грудочках твоих я и говорить не буду… Смотри, как красиво они обозначились….

А у меня действительно напряглись соски и обозначились остриями бесстыдно.

— Что вы такое говорите? — Пытаюсь отбиться. — Ну, какая у меня грудь? Вот у вас…

Почему–то у меня такое вырвалось.

И тут нелепый ее вопрос, на который я до сих пор не знаю, как правильно надо было ответить.

— А тебе что, моя грудь понравилась?

Я готова была провалиться сквозь землю. Меня ее тело, которое я слегка придерживала рукой за талию, словно обожгло, а она на меня смотрит насмешливо и…

Я вырвалась и от нее чуть ли не бегом, к выходу. А в ушах все еще слышу ее вопрос…

Я так всем впечатлилась, что не стала никого ждать и быстренько, быстро по лестнице и на улицу, в темноту и подальше от всех их взглядов, вопросов… Даже скрипку свою и кофточку оставила. Лишь бы скорее от всего этого такого нелепого и тревожного…

Ночью, лежа в постели, меня продолжали тискать девичьи руки. При этом я бесстыдно испытывала наслаждение. А когда мне приснилось, что сначала Ленка, а затем эта мамочка, ее отталкивая, полезла меня целовать, я проснулась…

Ночь. Тихо и только троллейбус какой–то запоздалый провыл под окнами, привычно успокаивая.

Что это было? Что? — Спрашиваю себя. Почему все, что было связано с моим переодеванием, так на меня подействовало?

Что значит, я выгляжу сексуально? — Пытаюсь разобраться.

Значит, когда я в своем обычном женском наряде, то я не сексуальная, а вот когда я переоделась… Что все это означает?

Почему почти все они на меня, как на банку с медом, налетели? Нет, банку, так как–то неправильно себя сравнила. — Думаю про себя. — Я же могу быть сексуальной. А я на банку, даже из–под венгерского Глобуса не выгляжу. Как эта тетка сказала? Ах, да! Что фигурка у меня классная и попочка… Нет, о попке она как–то по–другому? Кажется, сказала, что она у меня круглая, нет кругленькая и еще какая–то. Ну ладно, не вспомню.

А о груди… Мамочка! Вот же я как опростоволосилась? И что это меня за язык потянуло такое ей ляпнуть насчет ее груди?

Нервничала, вот и сморозила!

А чего это я занервничала? Ах, да, Ленка стала наезжать…

Да! Как–то все не по–взрослому получилось! И вопрос этот и то, как я сбежала…

Повернулась набок. Попыталась уснуть, а в голову все лезут и лезут их глаза, улыбки какие–то двусмысленные…

Нет! Что–то в этом есть! Точно! Вот завтра возьму и переоденусь, да и выйду на улицу мальчишкой! А что? Идея хорошая!

И оттого я вдруг почувствовала, что меня эта идея стала будоражить, возбуждать…

Почему–то решила грудь свою потрогать. Потом рука моя сама поползла ниже, ниже… У меня мелькнуло в голове почему–то в тот самый момент, когда мои пальцы наткнулись на мой возбужденный….

Я сексуальная!

— Я сексуальная! — Не могла себя лишить такого удовольствия и проговорила себе тихонечко вслух.

А потом уже не могла остановиться и пальцы мои привычно зарылись, несильно и настойчиво принялись за мое, теперь уже сексуальное тело! Уснула я только после того…

Невезение

Музыка все время звучала невыносимо громко, и веселые, вспотевшие от танцев лица ребят мелькали перед Борькой. Он стоял одинокий и всеми забытый. Неожиданно как–то все изменилось после триумфа их выступления с Наташкой на сцене. И если ее он все время замечал танцующей с кем–то из девочек, то к нему кроме классной никто не подошел за целую вечность. Лучшее, что происходило, это когда кто–то из ребят, как бы украдкой бросал в его сторону взгляд, но не больше. Никто не подходил и не приглашал его на танец, а сам он все не решался, видимо, мешала природная застенчивость, так он сначала подумал. Но потом…Чем дольше он стоял в этом водовороте смеха и радости, тем сильнее испытывал неудобство от своего вида.

Вида, которым он так гордился совсем еще недавно и такого, что даже Наташка его сперва не узнала, пока он ее не спросил об этом. Он заслуженно гордился своим нарядом. Со стороны он представлял собой довольно симпатичную и высокую худощавую девушку в довольно пикантном, но броском наряде.

Высоко поднятая юбка плиссе обнажала худощавые, но ровные ножки, которые опирались на туфли с высокими каблуками, блузка, которую эта стоящая перед нами девушка все время прикрывала скрещенными на груди руками. И если бы не косметика, которая немного неумело была нанесена на лице, то никто бы и не догадался, что перед вами ряженая. Да, просто ряженая девица, но никакая не девушка.

Правда, все, что было в его образе женского, в том была основная заслуга его сестер, особенно старшей сестры, которая настояла на том, чтобы он надел ее роскошную юбку — плиссе, и сверху почти прозрачную белую кофточку, с мелкими пуговичками и свободным воротничком.

Вспомнил, как он отбивался еще от их настойчивых предложений натянуть ему на ноги коротенькие чулочки на резиночках. Нет! Слава богу, отбился и согласился только на темные черные колготки со швом сзади, которые так приятно обтягивали ноги и попу, обозначали середину его стройных ножек. Потом, правда, ему еще пришлось выдерживать настоящий бой и никак не соглашаться нацепить на себя беленький лифчик младшей сестры, но они настояли. И вот! Именно потому он все время стоял со скрещенными руками. И даже бусики, красивые и яркие не прикрывали того, что скрывалось за тканью блузочки.

А туфли на каблуках! Вспомнить смешно, как он учился ходить на них, почти на цыпочках! О чем он никогда раньше не догадывался, видя в таких же лодочках других девчонок и сестер. А ведь нелегко пришлось научиться, трудно! Еще бы, с непривычки и все время приходилось стоять, словно на цыпочках! И он стоял! Стоял и сожалел…

Сожалел, что вырядился девчонкой и что с ним никто не только танцевать, но даже стоять не решался. А все почему? Стоял и размышлял Борька.

Попробовал ближе приблизиться к парочкам девчонок, которых пока никто не приглашал, и они стояли, смотрели на танцующих и всех их обсуждали, разглядывая. Но они от него отодвинулись, немного недовольные. Тогда Борька в другую сторону потянулся — к таким же, пока не востребованным мальчишкам. Но и те от него, словно от прокаженного! Он стоял среди всего этого веселья и следил за тем, как танцует Наташка безостановочно и его даже не замечает. Он видел, как раскраснелось ее лицо, как она как–то напряженно двигается, и вовсе не смело. И ему показалось, что ей тоже, как и ему, не очень–то комфортно было в ее мальчишеском образе. Он хотел с ней потанцевать, но об этом не могло быть даже речи, потому как Наташку, как только заканчивался очередной танец, тут же приглашала какая–то очередная девчонка на следующий. И так все время. Потом он увидел, что ее на какое–то мгновение оставили в покое, и он уже двинулся в ее сторону, но его снова остановила класная и игриво спросила:

— Ну, а ты, красавица, почему не танцуешь?

И тогда он неожиданно для нее, провоцируя.

— Идемте, я приглашаю…

— Нет, нет, Боренька! — Тут же отступилась от него, — я старая, тебе надо с молоденькими…

И эта не высказанная ей до конца фраза его больно задела. Он понял, что она так и не смогла сама определиться, с кем же ему танцевать: с мальчиками или с девочками.

Он отошел и тут же почувствовал себя изгоем, словно его не существовало для всех них. Словно на нем были надеты не женские красивые одежды, а какие–то одежды, сделавшие его невидимым. И он подумал, что этими странными мыслями ему надо будет обязательно поделиться с Наташкой. Поискал ее глазами, но не нашел. Видимо, пока его отвлекала классная, она вышла. Тогда и он следом поспешил на улицу. Кроме того ему уже надо было давно.… И он мучился, не решаясь до сих пор, в какой же туалет ему позволено было зайти: в женский или в мужской? Но туда и туда его не пустили бы, как он понял. А тут совпало, и он устремился на улицу…

— Пусти Слон, ты делаешь мне больно! — Услышал он из–за кустов, в которых наконец–то уединился по делу.

— Ничего, терпи! Терпи, я сказал, а то будет хуже…

— Не буду! Я же тебе уже говорила, что туда нельзя, не люблю я.… А ты лезешь и лезешь! Пусти, я сказала! Я закричу!

— Ну и кричи, дура! Да кто же придет на помощь такой б…..!

— Ну, знаешь!

— Что? Что ты в….? Будто я тебе ц…. ломаю?

Потом возня, а следом….

— Люди, помогите!!! — Услышал он нешуточный призыв о помощи.

Борька в два прыжка оказался за кустами, увидел, что какой–то верзила, Слон, наверное, как он понял, перегнул девушку и толкает ее бедрами…

— Отпусти гад! — Крикнул почему–то пискляво от волнения.

— Во! Это еще что за явление? Че те надо, дура? А ну проваливай, пока я и тебя не вы…..!

— Помогите!!! — Закричала из–под него девушка, думая о своем освобождении.

— Отпусти, слышишь! — Опять визгливо крикнул Борька.

И не успев опомниться и даже уклониться, как перед глазами вспыхнул свет и следом, опрокидывающий его и сбивающий с каблуков удар прямо в лицо! Наотмашь и сильно. Если бы не эти проклятые каблуки, то он бы удержался, а тут?

Борька полетел в кусты, больно царапаясь и разрывая такую красивую юбку. И это было то, о чем он, почему–то, только и успел сообразить, пока не отключился…

— Девушка, а девушка? — Услышал он над собой чей–то встревоженный женский голос.

— Очухалась, поднимайся! На земле нельзя лежать, а то застудишь придатки… — Поучал все тот же женский голос.

— Он тебя сильно? Больно? Нос не сломал?

— Нет, нос, кажется, целый.… А вот юбка….

Почему–то он в первую очередь о ней. Наверное, оттого, что клятвенно обещал сестре сохранить ее и бережно с ней обращаться, а сейчас увидел, что она разошлась или порвалась от бедра и вырванным куском открывала бедро.

— Боже! Да у тебя все лицо в крови! — Запричитала девчонка, которая склонилась над ним и силилась приподнять его с земли.

— В голове не шумит? — Опять она участливо. — Нет сотрясения? Не тошнит?

И хотя голова гудела и до рези в глазах болело на месте носа, но он ответил ей, что с ним все в порядке. Медленно приподнялся на локтях и, оглянувшись в темноту, спросил:

— А этот, как его там, где?

— Слон, что ли?

— Да.

— С… — Почему–то ему матюгом.

— А что это он так? Испугался?

— Ага! Как скажешь? Ты что, не слышала, что Слон только вышел после отсидки?

— Нет. Я вообще о таком …

— Вот ты даешь! Нет, ты точно чекнутая… И зачем ты полезла? Я бы и сама…

— Ну да, слышали все как ты сама?

— Вот видишь, какая ты смелая? Все слышали, а ты одна за меня. …И не побоялась, что Слон.… Слушай, а давай ко мне, я тут рядом…

Он попробовал возразить, но она ему сказала, что в таком виде она и пяти метров не пройдет с голой ж…..

— Зашить бы надо…

— Что зашить? — Не понял, о чем это она.

— Ну, не ж…. же твою! Ой, поднимайся, давай, а тяжелая ты какая…. Давай, опирайся.…А туфли свои сними и давай без них, все равно колготки порваны и их выбрасывать.… Ступай, ступай, моя спасительница…

И потянула его куда–то за кусты, а потом дальше, за школьную и развороченную ограду, потом дальше по улице. Он шел, опираясь, и тут в самом деле ему стало так больно, что он невольно от боли и от унижения и всего, что сегодня с ним произошло, вдруг тихо заплакал.

— Поплачь, поплачь, авось тебе полегчает, заступница ты моя.…Дай туфли я потащу, а ты руками свободными цепляйся.… Вон к тому дому.… Уже скоро, идем уже, прошу тебя…

Эх, подумал, да что же мне так не везет сегодня! Хотел за девушку заступиться, а сам? И потом на вечере, как прокаженный какой–то, и Наташку потерял, а тут еще мордобой.

— Ой, больно как! — Заохал.

— Ничего, уже пришли, входи, только голову пригни, у нас потолки низкие.

— Жека, ты?

— Я!

— А с кем? Мы раздеты и спим уже.

— Ничего, я со своей заступницей, мы не помешаем, спите, мы тихо.

А потом, пока она усаживала его в маленькой кухне, он услышал из–за двери, как кто–то прокомментировал их появление.

— Вот, теперь Женька уже с защитницами стала являться по ночам. А раньше с мужиками…

Потом другой сонный голос.

— Да хватит вам, спите! С мужиками, мужиками, с козлами, вот с кем!

— Да спите вы уже, бабы, мы тихо…

Опять за дверью.

— Только не орать, когда кончать будете, спать хочется…

— Эх, девки, девки… — Запричитала Женька. — Вам бы только кончать и кричать…

А ты, ангел мой, умойся, и мы тихонечко личико твое перекисью.… Прости, свет не зажигаю, девки спят и ругаются, когда я поздно. Завтра утром на работу с шести, вот и шипят каждый раз.

— На работу?

— А куда же еще? Ты думала я.… Ну, то приработки, а работа, то для…

— Да заткнетесь вы там, наконец! Женька, выгоню тебя к е…. матери!

— Все, все… Тихо, тихо! Мойся и ложись, я сама все тебе сделаю.…Эх, как же он тебя гад! Точно ведь, Слон! Во как тебя разукрасил, не узнать прямо… Ты, как боксер стала, прямо, с таким носом…

— Да заткнетесь вы, наконец–то?

— Все все, тихо….

— И не орать, я сказала! Тихо чтобы все было…Понятно? А сходите на банку! Нечего ночью выскакивать!

Потом Борька ей шепотом.

— Я пойду, прости, мне надо…

Она ему так же, прижимаясь теплой и мягкой грудью.

— Куда ты собралась? В ментовку, в их обезьянник с такой мордой, а потом на неделю к ним на отработку?

— Какой еще обезьянник, какую отработку, зачем?

— Эх, ты! А я‑то еще подумала, что ты от Ежихи?

— Какой еще Ежихи?

— Да ладно тебе уже с вопросами. Повернись, только тихо и не бойся, перекисью не больно…

Потом он почувствовал, как она к его лицу приложила какую–то марлю, пропитанную перекисью, и стала промокать ею лицо, покарябанное кустами и кулаком Слона.

— Слушай, я чего–то тебя не пойму, у тебя грим что ли, зачем так густо? Что, морда некрасивая и усики колются? Молчи, молчи, а то на язык попадет и отравишься еще. А мне еще перед тобой отслужиться надо за твое спасение и защиту. И не мычи, я не лахудра какая–то, я девушка серьезная и отслужу, раз сказала. Ты что хочешь, чтобы я для тебя сделала? Хочешь, полижу, а хочешь, пощекочу дырочку сзади. Не дергайся и не мычи. Прикольное это. Я, например, первый раз, когда мне сделали так, чуть не кончила. Нет, правда! И щекотно и сладко так, когда там вокруг горячим язычком…

— Все, не надо, хватит! — Взмолился Борька.

— Тише ты, тише! Голос у нее прорезался! Молчи, я сказала, а то нас вышибут с тобой на улицу! Ты местная? Ну и хорошо. Завтра с утра уйдешь, а сейчас.… Слушай, а давай я тебе фейс смажу одним средством таким. Я им тоже как–то намазала, когда мне всю морду разбили и ничего, зажило, как на собаке. Сначала попечет немного. — Говорила она отворачиваясь. — А потом сразу же станет легче. Вот увидишь. Да не бойся ты, я ведь к тебе с благодарностью, и потом, сама уже пробовала. Ну, где там твой фейс?

Потом она удивительно легко и нежно намазала какое–то пахучее приятно зелье. Сначала, как и говорила она, попекло, а потом сменилось на ощущения успокоения и затихания боли.

— Все, теперь сс… и спать! Завтра во всем разберемся. Ну, куда ты? Сказали же — на банку! Ну ладно, давай ты первая, я отвернусь, раз стесняешься. Ну, что ты, присаживайся и давай уже…

— Что, уже? Молодец, а как ты так стоя? Молодец! Я вот…

Так, теперь вот что, ноги свои оботри о тряпку и раздевайся, вместе уляжемся. Я тебя к стенке, а сама с краю. Ну, что ты ждешь, давай уже, а то я замерзаю.

Пришлось Борьке срочно стягивать с себя колготки, остатки юбки и… Рука не поднялась снять блузку. Почему–то ему не хотелось сейчас, чтобы она, его проводница разоблачила с переодеванием. Он шагнул за шторку и полез так, не снимая ничего больше, на холодную и продавленную постель уже плохо соображая от всего с ним происходящего и того, что приключилось с ним за сегодняшний вечер.

Последнее, что он успел отметить, что она горячая, теплая тяжело легла, привалилась, прижалась к нему со стороны спины, обхватив за бедро, и прошептала, целуя в шею.

— Спасибо тебе! Я бы точно влипла в плохую историю без тебя,…Спим, я завтра без тебя никуда не пойду.…С утра юбку твою приведу в порядок …

Потом замолчала и еще что–то промямлила засыпая. И Борька, удивляясь себе, вдруг провалился за ней следом, улетая в какое–то спокойное и счастливое пространство рядом с теплым телом незнакомой и такой приятной женщины…

Рождение второй стороны

— Не вставай! Лежи, я сейчас! — Сказала она и тихонечко выскользнула из–под одеяла.

Он видел ее тело в сорочке и как она, поправляя на ходу завернувшийся край ночной рубашки, вышла.

За маленьким, низким окошечком серело. А тело и особенно лицо все еще ныло и как–то тревожно болело. Но при всем том, общее состояние, и он это тут же отметил, улучшилось и значительно. По крайней мере, он это почувствовал, немного сморщив лицо, которое уже так, как вчера, не болело.

Он отвернулся и от осознания своего нынешнего состояния принялся прислушиваться. Сначала он услышал приглушенные голоса. Но то говорила она и так тихо, что он как ни прислушивался, а все никак не мог расслышать, о чем она говорила. Потом он слышал какие–то звуки, как будто бы кто–то передвигал стулья, что–то перетаскивал, открывал створки каких–то неведомых ему шкафов, а потом…

Потом он даже сжался, когда услышал за тоненькой занавеской.

— Я тихонечко, можно.…Чей–то голос тонкий и женский.

— Нет! — А это ее. Сразу же отличил он по интонации и тембру.

Потом другой голос.

— Дай хоть краешком глаза.…А она красивая?

— Нет! Я сказала, нет! Тише вы, дуры, разбудите мне девочку.

И почему–то засмеялась очень тихо, прыская, и за занавеской, которая угрожающе обозначила чью–то фигуру, тоже тихонечко прыснули сразу в два голоса.

— Ну, все, пока! Идите уже.… Ну, бабы, что с них возьмешь, любопытные какие…

Наконец–то он услышал с облегчением, что кто–то вышел и подумал, что так ему будет легче все с ней, и объясняться, и как–то перед ней оправдываться.

Занавеска сдвинулась и из–за нее вышла его ночная спасенная. Почему–то он так ее окрестил. Довольно симпатичная девчонка и в теле. Она шагнула и, развернувшись к нему спиной, присела, скинув халатик, а затем полезла к нему под одеяло.

— Ну как ты, отошла, моя девочка?

При этом он уловил в ее голосе какие–то насмешливые нотки и, набрав воздуха, тихонечко ей.

— Да я не девочка, я…

— Знаю, ну что ты оправдываешься?

— Когда? Когда ты узнала, прости, догадалась?

— А вчера еще, когда тебя из кустов вытаскивала и разложила на асфальте.

— Как ты узнала? Там же темно было и потом…

— Ты уж прости меня, но профессию не погубишь. Привычка сработала профессиональная и когда я в твои карманы полезла…

— Ну, как ты так могла? Я же за тебя заступился, я же хотел тебе помочь, а ты…?

— Ну, я же извинилась, что еще? А потом, ты же сам спросил! Я что же, врать должна своей подруге?

— Никакая я тебе…

— Нет! Не скажи…! Раз за меня заступился и рисковал, то ты самая настоящая мне подруга! Вот как! Да, кстати, не знаю даже, как тебя зовут, киска.

И протянув ладонь, внезапно провела по его лицу.

— Не болит? И вот еще что, не обижайся, зайка, но я так хочу узнать твое имя…

— Зачем тебе? К тому же, я не собираюсь с тобой дружить, и я пожалел уже, что за тебя, такую наглую и подлую заступился!

— Что, презираешь? Готов унизить? Ну, действуй, моя дорогая, я уже в своей жизни всякие унижения перенесла, а от своей подруги тем более перенесу.

— Не смей меня называть своей! Я не твоя! И вообще, который час? Мне кажется, тебе надо было на работу? Почему ты сидишь?

— Ну, работа моя никуда от меня не денется. Ты, вот моя главная работа и надеюсь, что и забота!

— Как это?

— А вот так дорогая.… Только не надо мне плести насчет того, что ты случайно вырядилась или ты так по случаю какого–то праздника или еще что–то в том же духе. Я жизнь знаю и бабскую натуру сразу же чувствую…

— Что ты чувствуешь?

— А твою, душечка, бабскую натуру и суть!

— Что? — Почему–то он угрожающе.

— Ты вот что, киса моя дорогая, подвинься и лучше послушай, что я тебе расскажу…

Ну что ты, в самом деле, как мальчик… Я же мерзну, глупышка.… И потом, не бойся, я без разрешения ничего не беру.

— Ага! Не беру, а сама по карманам…

— А ты проверь, я что–то у тебя забрала, я что — то взяла без спроса?

Потом она, молча, и как ему показалось, как будто бы, как вчера ночью.… Повернулась к нему и, прикрывшись одеялом с руками, положила свою руку к нему на грудь.

Он задохнулся от такой, такой.… Даже не знал, что и как. … И пока он пытался сообразить что–то и выпутаться из этого дурацкого положения, она первая начала.

— Успокойся, моя девочка и не нервничай так! Все с тобой будет хорошо….

Вытащила руку, обнажив ее до плеча, и приложила свой пальчик к его губам.

— Ну, что ты? — Спросила так нежно, что у него перехватило дыхание.

Он лежал, а она стала его поглаживать нежно по груди, зарываясь мягкими подушечками горячих пальцев под блузку и потихонечку, тихим и вкрадчивым голосом говорить. Он лежал и не понимал, почему он все это выслушивает и почему до сих пор с ней в одной постели?

— Ты думаешь, что ты так в образе девочки только один раз? Нет, ничего подобного. Я не огорчу тебя и не расстрою твоих планов если скажу, что если ты один раз надел на себя женские вещи, то это тебе по душе и что тебе нравится такое одеяние. А всего больше тебе понравилось, как на тебя все обратили внимание…

— И вовсе не обратили.… Никакого!

— А знаешь почему, лапочка?

— Ну и почему же? — Спросил ее с каким–то волнением в голосе, при этом совсем пропустив мимо ее эту лапочку…

— А потому, что ты была неправдоподобно похожа на нее!

— На кого?

— Да на всех нас, женщин, глупенькая.…Вот, если бы ты не была похожа, то к тебе бы они так и отнеслись, как ряженой…

— А я и была ряженой, и что же, они не знали?

— Да в том–то и оно, что знали, и не могли отделаться от сопричастности к происходящему.

— Что–то мудрено, поясни? Кстати, тебя как–то по–человечески можно называть?

— Почему же, моя радость, можно. Назови меня, как тебе хочется, и я с радостью…

— Так, Жека, так, кажется, они тебя называли, это что же получается, что ты — Евгения?

— Хорошо, как ты хочешь. Раз назвал Евгения, то я и буду для тебе вечно — Евгения.

— А про Жеку — забудь моя лапочка, слушай свою Евгению…

Потом уже дома, рассказывая матери и сестрам, он многое упустил в своем рассказе. Он рассказал, как вышел со школы и уже было пошел домой, как заступился за девушку, которая его, в свою очередь, потом раненного и избитого свирепым насильником за то, что он помешал, так вот, она его к себе на квартиру, к родителям. И как он все не мог опомниться и как он страдал.

Сестры и мама его слушали открыв рты, а он и правда так себя чувствовал, как рассказывал им и привирал. А что он должен был им рассказать?

Что он заночевал у Женьки и что утром, слушая ее убаюкивающие волнительные откровенья, позволил ей с ним…

Только уйдя из дома, якобы по делу, он ушел в дальний конец заброшенного старого сада и там, присев на завалившуюся скамейку, принялся лихорадочно вспоминать, как его впервые любили, как.… Да, как?

Почему–то он от такой мысли растерялся,… Что за глупость? Ну, правда же! Как могла любить его эта первая в его жизни женщина? Как?

И тут он понял, что она, а не он, оказалась права! Она любила его, вернее — ласкала, как женщина ласкает женщину…

Ну, я же кончил как мужчина! Оправдывался он перед собой.

А зачем же ты тогда к ней туда, куда она тебя направила? И почему так же ей, как она тебе?

Ну, разве же я так же? Нет, я все, как…

Да, как? Как ты ей все, скажи?

Он сел и потом долго сидел, тупо уставившись в какую–то точку заброшенного сада.

Домой он пришел уже совсем другим. Все! Понял он, суть моя иная и мне с ней не просто хорошо, а я уже без нее и ее ласковых слов, и ее мягкой и зовущей его нежной плоти женщины не смогу прожить и дня……

Как вспомнил, и тут же застонал в бессилии что–то изменить, что дано было ему изначально, с мужским телом. С этого дня в нем постепенно начало работать иное тело и представления об окружающих его людях, родных и близких.

И как ни странно, ему это так понравилось!

Сначала ему так понравилось рассматривать белье сестер, потом примерять его на себе втихаря. Для чего он даже на некоторое время зарывался к сестрам в их вещи и бережно вытаскивал, внимательно рассматривая их трусики, лифчики, комбинации. Уносил их с собой, искал места, где его не могли видеть. Там, в каком–то полуразрушенном доме, на чердаке, надевал их, мастурбируя и представляя при этом, как будто бы он, это они. Мягкие, податливые, нежные.…Потом, сообразив, что его кто–то может увидеть за таким занятием, он стал искать встречи с Евгенией. И она потом, тонко ощущая в нем эти перемены, позволяла ему все с собой проделывать и пускать его, со своими жадными, ненасытными губами в самые сокровенные уголки своего тела. При этом она испытывала не меньшую радость, особенно от того, что поставив на него, она не ошиблась, заполучив себе такого бесподобного и нежного, почти ангельского любовника. В свою очередь, она его баловала, покупая ему, как бы на себя, те же трусики, лифчики, пояса и с наслаждением одевала его в эти наряды, а потом сама с удвоенной силой любила в таких нарядах. Все это напоминало по клинической картине происходящих событий самое настоящее истязание фетишистов. Причем, и ее он увлек за собой, да так, что однажды, придя к ней нежданно, застал ее вместе, в объятиях с какой–то юной и славной девочкой. Состоялся грандиозный скандал, в результате которого он порвал с ней, со своей первой, любимой женщиной, так тонко соблазнившей его и направившей по скользкому и опасному пути жизни со второй стороны.

Он бы не выдержал и бросился бы ей скоро в ноги, но уже прошли успешно экзамены, и его приняли в музучилище. Отъезд изменил все в другую сторону. А вот в какую, узнаете дальше.

Ну, а что же Наташка, спросите вы? Что с ней и как с их отношениями?

Ну, что же? Повествовать, так уж повествовать, то есть рассказывать вам откровенно о том, как складывалась их отношения и как открывалась для нее вторая сторона жизни.

Вживаюсь в него

На следующий день, после праздника восьмого марта, я еле дождалась, пока мои родные уйдут на работу, и на вопросы мамы о том, как мы погуляли на вечере я ей, как бы сквозь сон.

— Ничего, все хорошо… Погуляли, как всегда. И классная тебе просила привет передать…

— Ну, спи, спи доченька. Мы пошли. Кушать ты знаешь что…

Они ушли, и на меня тут же, за стихающими звуками их шагов налетело волнение и беспокойство. Я тут же вскочила и пока занималась собой, то все время думала о том, как я сегодня переоденусь и выйду на улицу.

Пока умывалась, все рассматривала свое лицо.

Лицо, как лицо, ничего сексуального не заметила.

Может тело? Задрала ночную рубашку и вглядывалась минуты три в свое отражение. Для убедительности даже поворачивалась то налево, то направо. Нет! Ничего сексуального и даже мои вчерашние предатели–сосочки не впечатляли. Все еще спали, наверное. А вчера.… Вот же? И снова я вспомнила последний танец с той, у которой грудь.

Вот у нее грудь, это грудь, не то, что моя!

Ладно, мама говорила, что и у нее так же, пока не родила. А как рожать, так грудь и полезла…. Меня успокаивала и говорила, что у нас в роду так со всеми женщинами. Сначала нет ничего, а потом до четвертого размера! Вот так!

Что ела, чем позавтракала, даже не вспомню, а вот потом…

Всю посуду бросила в раковину и не утерпела, мигом в кладовку, где прятала свои мужские наряды.

Так, что это у нас? — Говорю про себя, рассматривая одежды.

Одежду эту я собирала по крупицам, так можно сказать. Не знаю даже почему, но я все мужские вещи, что оставили нам соседи после переезда, спрятала в кладовке и сохранила. Сын у них служил в армии и все его вещи мать, вместе с сумкой, оставила. Сказала, что они уже на него были или станут маленькими, после службы. Кстати, мне достался и его альбом с фотографиями голых женщин, который я обнаружила за подкладкой донышка. Или, как говорили мальчишки, — фотки голых баб. Я его пролистала как–то, а вот сейчас снова взялась и села просматривать. Теперь мне все фотографии, которые раньше казались похабными, такими не показались. Наоборот, именно эти фотографии мне показались самими эротическими. Но фото, или правильно фотки, это одно, а вот, как все в жизни будет, мне еще предстояло узнать, то другое….

Потом самое интересное — переодевание.

Я разделась догола, походила в таком виде, возбуждаясь, видя себя такой обнаженной в зеркале, а потом стала постепенно надевать на себя мужскую одежду и входить в этот образ. Причем, на это раз я продумала все до мелочей. И даже начала с трусов. Были у меня когда–то такие трикотажные трусики темно–синего цвета. Я их надевала пару раз, а потом маме отдала и сказала, что я мужские трусы носить не буду!

— Ну, где же они, мужские? — Все причитала мама. — Все дети носят, а моя дочь не хочет.

— Вот потому и не хочу, что все, как ты говоришь дети, то есть и девочки, и мальчики, значит они мужские! — Упиралась тогда.

Так их и не одела больше. А вот сейчас вспомнила. Нашла и долго растягивала, а потом ничего, налезли!

Потом носки, ну это всего легче. Затем футболку. Обязательно обтягивающую торс. Я почему–то так называла свое тело. Торс и звучит так по–мужски. Правда, мой торс вовсе и не мужского сложения, но этого и не надо. Главное, чтобы видели, что у меня нет никаких бабских признаков. Сисек–то, даже и признаков близких никаких не было, вот я и называла такое плоское тело — торсом. Потом джинсы натянула. Но не свободные, какие надевала на вечер, а тесные, которые попку мою обтянули и сжали. Теперь я достала бейсболку и, надвинув на лоб козырек, двинулась к двери, попутно надевая кроссовки. Приоткрыла дверь и прислушалась. Главное, не засветится перед соседями!

Тихо вышла и за собой дверь на ключ. Потом тихонечко стала спускаться по лестнице и уже перед последней площадкой, между первым и вторым этажами попятилась назад. По лестнице кто–то тяжело шел. Я скорее назад, а этот кто–то все выше и выше. Тогда я быстро к двери, не могу попасть ключом и уже увидела верх мужской фигуры, которая поднималась по лестнице. Как наконец–то я проскочила за дверь квартиры.

У двери встала и еле отдышалась. Это надо же, чуть не спалилась с самого начала. Интересно, кто это к нашей соседке, Людке, такой тяжелый и мощный? Но некогда мне рассуждать, пора действовать, и я быстро все повторила. Дверь, ключ с собой и по лестнице быстро.… Вот и на улице. Сразу же быстро за будку трансформаторную зашла и уже оттуда, подняв голову, зашагала, немного переигрывая походку ребячью. Ничего! Иду себе, по сторонам украдкой поглядываю.…А у самой от всего моего действия все сжалось и так стремно заволновалось.

Вышла на остановку и тут же на городской автобус села. Еду, а у самой все внутри клокочет. Узнают меня или узнают. Вернее, признают во мне парня или все же вычислять во мне девушку.

— Эй, молодой человек, а платить кто за проезд будет?

И сначала до меня не доходит, что это же ко мне обращаются!

Я привычно в карман, а не тут–то было! Деньги — то я забыла дома. Вещи выкладывала и забыла!

— Э, — не унимается кондукторша, — так дело не пойдет! А ну, живо! Или плати или в милицию.

— Не надо в милицию… — Прошу жалобно и совсем ведь по–детски, и как самая последняя девчонка.

— Нет! Меня не проведешь! Я воробей стрелянный! Вот я сейчас тебе…

У меня сердце в пятки ушло. Ну, все, думаю, меня сейчас в ментовку, а там.… Слышала я, что там творят эти мусора с девчонками, боялась и обходила их всегда стороной, а тут? Сама в петлю, по собственной дурости полезла! И уже себе представляю картины, как меня там менты раскрывают и следом начинают…

— Не надо никуда, я заплачу! Можно? — Вдруг слышу над собой чей–то уверенный и твердый мужской голос.

— Ну, заплати, если тебе хочется.… Только за всех зайцев, ты ведь не заплатишь?

Я готова за этого парня замуж выскочить, такой он мне показался благородный и достойный.

— Спасибо, — чуть ли шепчу, не смея взглянуть на него.

— Тебе когда выходить?

Я тут же подумала, что мне же еще обратно и потому, чем скорее сойду, тем меньше дорогой назад возвращаться. Потому, говорю ему.

— Сейчас!

— Вот и хорошо, значит вместе выйдем!

Я за ним, за его спиной на выход. Почему–то на секунду замешкалась, подумала, что раз он такой благородный, то мне он и руку подаст. Да тут же.… Ну, какую руку, я же ведь сейчас парень!

Вышли, я глаза прячу, а самой так и хочется его рассмотреть и потому на секунду на него… Раз!

Вот это парень! Вот это мужчина!

— Тебе куда дальше? — Вдруг слышу, как он мне.

— А туда! — Рукой назад показываю.

— Ты что же, без денег?

— Ну, я…

А что сказать ему даже не знаю? Не решаюсь поднять голову, и все время прикрываюсь козырьком бейсболки.

— Ты, наверное, голодный? — Почему–то он мне.

Я головой мотаю, нет, мол.

— Ну, тогда ты не против, со мной в магазин и по пивку? Согласен?

Мне его так не хотелось терять, и я утвердительно закивала головой, как дура! Откуда же мне было знать, что у него на уме? Да и если бы я знала….

Пошли вместе с ним в универсальный магазин.

— Бери корзинку и за мной! — Командует мной.

Все, как говорит, так и делаю. Потом тащу за ним пива шесть бутылок, закуску к нему и еще колбасы кусок, пельмени, хлеба. Всего вообще, но наборчик такой, не семейный, я бы так сказала, а для одинокого мужчины.

— Купит тебе шоколадку? — Спрашивает, а я с непривычки — киваю…. Эх, и дура же!

Расплатились и он мне сует в руки пакет с продуктами. Мол, неси! А куда неси? Ведь он мне сначала что говорил, пивка и все! А теперь что?

— Так, идем ко мне! Ну что ты, я что же, похож на маньяка? Не дури! Пошли! Не будем же мы тут, как бомжи, с тобой пивасик распивать? Если хотел пива, то надо было в пивбар заходить, а там знаешь, не очень–то попьешь. Дорого на двоих обошлось бы! Так что пошли уже, бедолага. Я тебе на обратный проезд денег дам, и ты вернешься к себе на маршрутке! Да и что ты молчишь все, расскажи о себе: откуда и чего так без денег болтаешься? Учишься или работаешь?

Вот так он из меня слово за слово, и я ему о себе будто бы, но плету черте что!

Не знаю, верит ли, скорее нет, потому что я уже пару раз на него глянула, а он стоит, смотрит на меня и усмехается. Не верит! Ни единому слову моему!

Пришли в новый микрорайон, слава богу, а ни в какой–то гадюшник. Я стала понемногу успокаиваться. Думаю, а ладно, пива попьем, как мужики, и я от него сразу же домой!

Потом в лифте он снова. Почему молчишь, да что и кто?

Я с интересом к нему в квартиру зашла, ничего плохого о нем не могла сказать. Чисто, мне сразу же тапочки предложил. Но я бейсболку не снимаю, нельзя мне. Он мне, ты что, татарин? Что в доме в кепке? Я ему что–то о том, что так мне удобнее. Ну, говорит, раз удобнее, так сиди в кепке, только пива тебе в кепке много не выпить.

Это почему же, спрашиваю? Да все потому, что в кепке пиво никто не пьет и за это можно по кумполу в пивной получить!

Да? Говорю, а я и не знала. И осеклась даже! Услышал? Или пропустил мимо ушей? Я тут же, исправляя свою оплошность, ему говорю, что мол, вся страна знала такой анекдот и давай ему травить что–то довольно и похабно. Чтобы мозги ему запудрить, и он поскорее забыл мой промах.

Он слушает и пиво мне в бокал. А бокал тот на поллитра! Ну, думаю, вида не подам, что я пиво не пью.

Чокнулись и я по его глазам мельком… Ничего глаза, красивые. Показалось, что добрые и совсем не злодейские.

Потом уже через час сидим с ним, а перед нами горка от костей сушеной воблы и бутылки пустые под столом. И задушевный у нас с ним такой разговор… Типа я его уважаю, и он меня. Пьяные, конечно же! Он — то еще в пиво водки подливал зачем–то. Не сразу, а после второй бутылки. Себе правда больше, но мне и того хватило. Опьянела и меня в туалет потянуло. Где, говорю у тебя…

А там, в коридоре дверь. Я в туалет, а дверь не могу закрыть! Нет у него, этого эстета, на двери никаких запоров и замков. Один, значит, одинешенек живет. Зачем ему? Присела и с ним переговариваюсь, а у самой, чувствую, лицо холодеть стало, сейчас вырвет! Не успела, и пришлось в ванную! Стыдно — то как! И как только стравила, то чувствую, что я, на этот раз, провалила всю конспирацию. Обернулась, а он стоит в дверях и смотрит весело на мою попку со спущенными джинсами и трусами темно–синими, что на ногах болтаются спущенными!

— Вот это картина! А попка твоя мне нравится!

Сказал и хлоп мне по ней рукой, да крепко так!

— Хорошая она, прямо как у девочки!

— Нет, нет! — Говорю, стараясь скрыть факт своего возможного провала.

— Причем тут девочки? Моя попка, она же.… Говорю, а сама, отвернувшись к нему спиной, тяну, что было сил на себя все это богатство, которая сама выбирала и вот теперь попадаюсь на нем. Все на мне тесное и не налазит спьяну. А может пиво виновато?

Не знаю, что он подумал, но вдруг меня подхватил и понес со спущенными штанами в соседнюю комнату на диван…

Я тут же брыкаться. А он меня на живот бросил и…

Вот тут я и пожалела обо всем, что устроила со своим переодеванием!

Он ко мне, я молча, тяну на себя спущенные одежду и попку сжимаю что было сил! Он и так, и эдак! Никак у него не получается!

— Ну, ты чего?

— А ты?

— Я?

— Да, ты! Куда лезешь?

— Ну, к тебе.

— Куда ко мне? В ж….?

— А что же, нельзя?

— Нельзя!

— И почему же?

— Да потому! Что оканчивается на у!

— А..а..а… — Тянет и отпускает меня.

— Извини, друг! Сам не знаю, отчего так?

— Ну, если не знаешь, тогда иди себе лесом!

Cтоп, стоп, стоп!

Ты о чем это? Не поверю! Ты о чем пишешь? Ах, об эротике! А я думала, что совсем о другом? Слушай, подруга моя! А ты случаем не того? Ты не ошибаешься? Ну, скажи мне, зачем ты так пишешь? Ведь это же неправда и такого не было. Ну, сама посуди, как может молодая девушка впервые выйти из дома, переодевшись парнем, и с каким–то незнакомым мужичком завалиться к нему на хазу пивасик дуть, а потом подставляться! Нет, прости, показывать ему голую попку и на что–то надеяться? Ну, чушь это и бред! Ты открой интернет, там такими «правдивыми» историями все страницы забрызганы слюной сосунков. Тебе так хочется? И потом, эротика, это ведь тонкая материя.… А у тебя какая–то чушь получается…

Знаешь? Мне не нравиться! И потом, я считала, что раз ты взялась описывать чувства, то продолжай так и дальше, а не сопливые рассказики каких–то пацанов повторять. Ты же умеешь, я знаю! Вот и соберись, вспомни события.… И пиши только правду, пожалуйста!

Ну, хорошо! Согласна! А с этим что делать?

Да пусть себе будет, пусть прочтут и сравнят. Может за это и скажут тебе спасибо, а может и нет? Ты знаешь, во всяком случае, правду, какой бы она ни была, это лучше и честнее. Ну, хотя бы перед самой собой. Итак! Тебя очень внимательно слушаю.… Только правду, прошу тебя!

Ну, хорошо, согласна! Спасибо, что остановила, что поправляешь, а то я действительно…

Ну, правду, так правду! Сама ведь просила!

Итак, слушай…

История вторая, но правдивая

Переоделась и вышла, тут все правда, а вот потом не было никакого общественного транспорта и пива…

Шла себе куда глаза глядят и все никак не могла заставить выйти на центральные улицы. А вдруг опознают? И что же тогда?

Вот так и брела себе, тащилась трусливо…

Не успела я как следует, насладиться остротой своих ощущений, как нос к носу столкнулась с той самой, молодой мамочкой грудастой, от которой на вечере сбежала.

— Ты? Вот так встреча! — Она мне радостно.

Узнала конечно же меня, с первого взгляда!

— Слушай, Наташка, а ты не поможешь мне?

Я просто остолбенела.

— А откуда Вы меня знаете?

— Да брось, ты! Ты что же забыла, как танцевать меня пригласила на вечере в школе восьмого марта?

— Нет, простите! Я не это имела в виду. Откуда Вы имя мое знаете, я же ведь Вам его не говорила.

— Да вот, — как–то смущаясь немного, она мне. — Вот, захотела и узнала. Уж больно ты девушка фактурная!

— Какая?

— Ну, ладно тебе. Меня, между прочим, зовут Марысей, а все зовут просто — Муха. И ты можешь так же. Слушай, помоги мне немного, а? У тебя есть минутка свободного времени?

— А что надо делать, Марыся?

— Муха! Родная. Зови так, а то я уже отвыкла.

— Ну, хорошо, Муха. Так что надо от меня? Только я на непристойные просьбы не реагирую.

— Какие, какие? Вот ты выдала! Ха–ха–ха! Нет, успокойся! Ничего такого не будет, и не обещаю даже, просто одному хорошему человеку помочь надо.

— Какому такому хорошему? — Спрашиваю, смягчаясь, но все еще недоверчиво.

— Сейчас узнаешь! Постой немного, а я пока позвоню. Хорошо? Только мне не сбеги и не бросай материал без присмотра, как тогда на вечере.

Какой материал, какой такой хороший человек? Куда она звонит и зачем? И почему–то, несмотря на ее бодрый вид и заверения, я жду какого–то подвоха от этой неожиданной встречи. Может от того, что сбежала от нее тогда, не зная, что ей ответить на ее беспардонный вопрос о ее больших сиськах? А может, за этим что–то скрывается еще?

Стою, как дура, рядом с каким–то мешком холщевым и грязным. Что там такое? Может эта красавица грабанула кого–то, и меня к этому добру приставила? Нет, надо подальше от нее. Бешенная она какая–то и что–то в ней уж больно кипучее…

— Ну, все! Сейчас машина подъедет, и мы поедем.

Куда поедем, зачем? Видя мое замешательство, она мне:

— Слушай! Да не бзди ты? Прости! Вырвалось, знаешь, по привычке. Да не пугайся ты. Ну чего ты? Я же в родительском комитете школы и потом ты меня знаешь…

— А я и не пугаюсь… — Мямлю, пока что слабо соображая, что же произойдет дальше.

А дальше: машина легковая, и мы в нее этот тяжелый и грязный мешок. Потом она меня уговорила поехать с ней вместе и там уже, где надо, помочь ей опять дотащить его, как сказала, в какую–то нору.

Заинтриговала. Мешок тяжелый, нора какая–то там у нее. Что еще мне она приготовила? Но вида не подаю, сижу рядом и молчу. А она вся просто извелась, искрутилась дорогой. Всю меня радостно так и чуть ли не потирая руки, рассматривала. Попросила бейсболку снять. Зачем это ей? Потом отодвинулась и минуту пристально разглядывала меня, как доктор или маньячка… Ага! Скажи еще ей об этом?

Но машина приехала, и мы вытащили этот мешок с ней, а она того мужика, водителя, в щечку и еще ему спасибо! А тот любовник ее, что ли? Как–то согнулся и ручку этой грубиянке поцеловал. Извращенец какой–то! Грязную руку, всю перепачканную чем–то белым и желтым.

— Давай туда! — Ткнула пальцем в сторону подвала у какого–то старинного и красивого дома. Я даже и представить себе не могла, что есть в городе такие красивые старинные дома, и такие под ними некрасивые и страшные подвалы.

— Не… — Говорю. — Я с тобой, Муха, в подвал не полезу!

Она неожиданно засмеялась, а потом примирительно.

— Ну ладно, трусиха! А я — то думала, что ты такая смелая и тебе нечего бояться раз мальчишкой вырядилась и расхаживаешь по городу, на свою ж…. приключения ищешь!

— Вот и не надо мне с тобой никаких приключений… — Говорю, уязвленная ее замечанием в самую точку. Как она меня, а? Вот же Муха какая кусачая мне попалась? Ну, погоди, я тоже тебя…

— Ладно уже, я передумала. Куда там надо твое барахло награбленное тащить, давай показывай, где там твоя нора бандитская?

Она снова как засмеется! Не злобно, а искренне и весело. Но потащила меня за собой в подвал, да еще с этим мешком тяжеленный по крутым и многочисленным ступенькам вниз.

— Что это у тебя в мешке такое? Как будто бы земля какая–то для погребения.

— Что? Ну, ты мрачная какая! Нет, не земля. Но близко очень. А по смыслу, наоборот, то для увековечивания предназначено.

— Какого увековеченья? Это которые памятники что ли?

— Близко, но все равно — не то! Давай уже, немного осталось…

Потом она своим довольно крупным задом в дверь ткнулась, та открылась с шумом и лязгом, и мы попадаем…

Вроде бы я собиралась в ад, а попала в рай! Ничего не понимаю. Точно ведь, стоят ангелы с крыльями и еще какие–то фигуры белые мраморные в коридоре широком, а за ним из прохода свет яркий, солнечный просто.

— Ну, вот мы и проперлись. Ну, как тебе норка?

— Муха? — Слышу мужской и немного хриплый голос. Ты привезла?

— Да, маэстро и с собой такую фактуру…

— Ну и где же она?

Говорит какой–то невысокий и бородатый мужчина в фартуке и с грязными, просто заляпанными глиной руками.

— А вот! Смотри! А? Что скажешь?

Мужик вышел и уставился на меня своими довольно сощуренными глазами.

— А ну–ка, к свету давайте! — Скомандовал неожиданно властно.

И меня Муха, просто толкая в спину, вытолкала в…. Я замерла от неожиданности. Все что угодно готова была принять, но такое?

Я стояла в мастерской. Мастерской скульптора! Причем потолки, которых я так пугалась, уходили плавными кирпичными сводами высоко вверх, на несколько метров наверное, а оттуда, сверху, ярко били в глаза светом мощные лампы.

— Ну как? Нравится наша норка? — Слышу ее голос издалека, и он эхом в таком просторном помещении.

— А ну — ка! — Сказал бородач, и крепко схватив меня своей грязной рукой, стал вертеть перед собой и так, и эдак, теребя меня словно тряпичную куклу. Ну и силища! Подумала я. Такой запросто может голыми руками голову отвертеть…

— Ну ведь хороша! Матка боска.! — Цокала рядом Муха. — Что скажете, маэстро? Какова фактура?

— Юра! — Сказал бородач и протянул мне свою грязную и немного влажную липкую руку.

А ведь пришлось пожать! Так сказать, приобщиться к их грязному делу.

Грязное, но благородное дело

— Ну, что ты бздишь? — Грубо пыталась меня раскачать на позирование и обнажение Муха.

— Я только буду с тобой. Юрик своим делом занят и даже видеть тебя не будет. Ну, соглашайся, Наташка! Прошу тебя! Ты ведь даже не представляешь, какая ты для нас находка!

— Я не находка и не подкидыш! У меня есть родители, и потом я маленькая еще для таких дел, чтобы с голой попой перед посторонними людьми…

— А паспорт ты уже получила? Вот видишь? Значит, взрослая и сама можешь решать свои проблемы.

— У меня нет никаких проблем! Это у тебя они есть! Почему же, если тебе так надо, ты кого–то другого не пригласила. Вот взяла бы и пригласила, да разложила бы ее, как тебе надо! Хоть со сдвинутыми, как ты мне обещаешь ногами, хоть с раздвинутыми! Что же ты мне не отвечаешь?

— Думаю.

— Ну, подумай, Муха, тебе полезно. А почему тебя все так называют?

— Не знаю, может из–за техники такой.

— Не поняла, что это за такая техника. Техника — это что?

— Не что, а как? Вот смотри, Юрик работает сильно и мощно, а я рядом с ним потихонечку, мелкими сколами, словно муха лапками своими.

— Вот — вот, ты и решила меня своими лапками потихонечку.… И как ты там говоришь, мелкими сколами…

— Слушай, не болтай глупости! Мне нет до твоего тела никакого дела, я мастер не по живому, а скульптурному телу. А Юрик…

— Что ты мне все Юрик да Юрик?

— Глупая ты и ничего не знаешь!

— Ну, конечно, ты у нас умная, потому что муха и летаешь везде, да садишься на все, что плохо….

— Слушай, я же тебя не оскорбляла, ты чего это на меня ….

— Девочки, что это вы? Такие красивые и фактурные…

— Слушайте, что вы все фактурные да фактурные. Что это значит? Я, по–вашему, фактурная, а она, значит, нет? Фактурная, это что же: мануфактурная, фабричная. Как с кондитерки нашей что ли? Я не шоколадка никакая. Это они там все шоколадки и кому хочешь….

— Ого! Ты что это… — Прерывает меня Юрий.

Наступает нехорошая пауза. Мы молчим, а потом Юра тихим и как бы виноватым голосом начал…

— Ты знаешь, Наталья, был у меня один заказ. Сложный такой, но дико интересный. Надо было надгробие детское украсить фигурой девочки, и я просто извелся весь в поисках модели. И вот, случайно, на улице, встретил девочку беспризорницу. У нее такие глаза были и такая она выразительная и лицо такое страдальческое. Ну, вот думаю, повезло. Вот это, думаю, фактура! Я ее к себе. Отогрел, отмылась она в горячей воде. Накормил ее, уложил ее спать в чистую постельку. И с такими светлыми мыслями стал как заводной ваять, что называется, по памяти, и от впечатлений такого дела благородного. Только глину на каркас наложил, а она вышла, стоит босая, маленькая такая, в моей рубашке домашней до пяточек ее розовых и …

— Ну и… Что же Вы молчите? А дальше? — Прерываю его молчание.

— А то! — Встревает Муха. — Девочка хоть и маленькая, а уже неисправимая минетчица! Вот что!

— Что? Кто?

— Ну, ты что, дура и не понимаешь? Что она вышла и говорит Юрику. Мол, чего ты не идешь ко мне и не трахаешь? Она же привыкла, что все с ней так!

— И что? — Стараясь не волноваться и не сгореть со стыда.

— А то, что заказ тот, мы прос…! Вот что! Пришлось нам задаток возвращать!

— Ну, а девочка?

— Да какая она девочка? Сучка оказалась! Нас тут же ментам сдала, за какое–то ей место для попрошаек. Потом нас месяц в прокуратуру таскали, и мы же еще и оправдывались, что девочку ту для позирования хотели, а не по ее прямому предназначению. Кстати, она хоть и маленькая, а у нее куча совсем не детских болезней венерических оказалась. На том и защита была построена в суде. И нас отпустили с миром. После того мы все анализы сдали, ну и потом, никаких маленьких девочек ни с улицы, ни с….

— Хочешь сказать и со школы тоже? И даже с такими, у кого уже паспорт имеется…

Она на меня смотрит стыдливо и каким–то умоляющим взглядом…

— Ну и в чем же теперь проблема? — Говорю слегка волнуясь.

— Понимаешь… — Начинает снова Муха. — Мы наконец–то получили заказ из–за границы и работаем как сумасшедшие, а у Юрика все никак не ложиться и ему самому не нравиться.

— Да, не нравиться! — Сказал и вышел от нас из–за загородки бытовой комнаты, как мне показалось, расстроенный.

— Ну и… — Все не унимаюсь я.

— Ты понимаешь? У Юрика никак не получается выстроить образ. И это притом, что только что его работа в столице приз второй степени получила, и его снова признали после долгого перерыва. О нем в каталогах появились сведения и заказы пошли. Все вроде бы хорошо, но нет чего–то. Вот и ищем с ним фактуру, какую нам надо. А ты не видела еще? Нет? Пойдем, я тебе покажу. Работа, ты знаешь, обалденная!

Тихо выходим в мастерскую, горит свет, а Юрика не видно, вышел куда–то.

— Вот, смотри! — Открыла под шторой рисунок, набросок.

— Вот видишь, в общих чертах есть, а фактуры нет! Нет модели главной фигуры в скульптурной группе. Всех нашли и эту и ту, а вот самую красивую…

Потому я, как тебя на вечере увидела, так сразу же решила о тебе Юрику.

— Ну, а он? — Спрашиваю, страшно волнуясь, почему–то. — Я ему как, понравилась?

— Не то слово! Я его таким никогда не видела. Только таким сразу после окончания академии. Он тогда выигрывал все конкурсы, все призовые места, и его уже тогда пророчили в мастера. Нет, Юрочка мой, настоящий художник и мастер.

— Художник? Ты же говорила, что скульптор?

— Ну, в смысле, что он великий мастер! Не гений, но человек одаренный! И если бы не развод…

— Постой, какой развод, с тобой?

— Ну что ты? Я для него не женщина, я подмастерье, муха! Он меня никак иначе не воспринимает. Я для него лицо не фактурное.

— Почему же? А, по–моему, очень даже фактурное!

— Вот видишь! Ты ему скажи, а то все Муха да Муха! Устала уже. И потом, никакого ведь намека даже на секс. Так, принеси, убери, почему не сделано, и еще что–то. Уйду я от него. Жалко, конечно, но надо. Я так рядом с ним присохну…

— А как же родительский комитет. Кто там в нашей школе учится?

— То его дочь. А его, как заслуженного художника, выбрали заочно, можно сказать, ведь у него такие связи и столько возможностей. Ему заказы от чиновников и из–за границы. Он бы озолотился при другой бабе! Ну, а я в тот комитет вместо него. Обо мне так и думают, что я его жена. А я Муха для него! Вот! Так что, девочка моя, давай соглашайся уже. Ты видела рисунок, вот и позируй ему. Может с тобой у него все и получится. По крайней мере, он меня спрашивал, как ты? Согласна или…

Место свободное, пробуй. Он человек, конечно, творческий, спонтанный, но талантливый…. Безмерно. Кстати, был у него такой период, так мне приходилось дверь подпирать в мастерскую, так за ним бабы. Обезумели прямо. Говорили, что он так их нежно и так страстно любит.…. Это у них так у всех, у гениев. Если уже не в искусстве, то в постели уж точно — гении!

— Так что давай, попробуй! У вас все получится! Он именно таких баб, как мальчиков, обожает! Нет, не смотри на меня так, не голубой он, но может так и по–всякому с нами, но с бабами. А нам что? На нас бы пусть хоть капелька его сексуальности упала бы, мы и рады! Не упускай шанс свой! Соглашайся!

— Хорошо, я подумаю…

— Только скорее соглашайся, а то он и этот заказ сдаст. Отступится, я его знаю! Думаю, что ты его всю свою жизнь помнить будешь… Редкостный он человек и мужчина!

— Муха, Муха! — Слышу как он зовет ее.

— Сейчас я, жди, переговорю о тебе…

Хотела сказать ей, что я еще не решила для себя ничего, но все ее слова о его, как бы это сказать точнее, пристрастиях, так что ли, в меня словно стрелы Амура впивались, и я…

В тот же час я уже стояла перед ним с голым торсом в своих маленьких темно–синих трусиках, в той позе, которую он мне назначил, поправляя положение моего обнаженного тела своими сильными и надежными, как его металлические инструменты, руками.

Ну, что вы хотите от девочки еще по сути, которая хотела острых ощущений и даже переодевалась для этого мальчиком?

Вообще, скульптура эта потом Гран — приз завоевала на международном конкурсе! И Юрик, теперь уже мой и никаких рядом мух! Все хотел меня вывести, сначала в столицу, а потом в Париж. Но….

Школу закончила и я в консу. Сразу же поступила в та–та–та… институт культуры. Может, и Юрика связи помогли. Может, но и я отыграла на вступительных экзаменах просто блестяще. Еще бы! Пока я с Юриком была, то со мной за портреты свои и бюсты, занимались такие преподаватели… Он им по статуэтке своей работы потом подарил, а мне вот шанс такой предоставил в жизни. С одной стороны, стать музыкантом, профессионалом, а с другой…

И ведь не стыдно сказать вам об этом. Но и меня он выучил бесподобно играть на флейте, дудочке такой…

Часть вторая. Жизнь со второй стороны

Испытания любовью

Самым необъяснимым образом куда–то пропал Тампакс?

Нет он был, и я это четко помнила. Ну что я, дура какая–то, что ли? Мне что, у него спросить?

Наташка даже слегка приподнялась на локтях и покосилась на него.

— Ты чего? — Спросил он, не открывая глаз.

— Нет, ничего… — Сказала растерянно.

А про себя: черте что! Нет, правда! Это со мной так впервые, ей богу! Ну, бывало всякое, но такое, чтобы во мне что–то потерялось?

Она опять легла на спину и с удовольствием расслабилась.

А ведь было от чего расслабляться! Было! Пока лежала с закрытыми глазами, то ей на ум почему–то пришло это…

Это надо же, как он? Нет, правда! Неужели мне так повезло с ним? И тут же мягко, приятно возбуждая тело, с приливами горячими между ног она вспомнила как он с ней…

Лирическое отступление, если позволите….

Нет, что ни говорите, а мне с мужчинами всегда везло! А все почему? Да потому, что я, в отличие от многих женщин, никогда с ними не была эгоисткой. Да, да! Я не шучу! Ведь все женщины эгоистки и не секрет это никакой! Я никакой тайны женской не открываю, но если вы не согласны, то попробуйте сами определиться с таким утверждением.

Что мы у них спрашиваем все время? Ты меня любишь? Заметьте, не я тебя люблю, а как он меня. Что это, разве же не признание факта нашего эгоизма? Многие так их дрессируют своими капризами доступа к телу, что им так кажется, что мужчины только о том и думают, что о них. А вы попробуйте переиначить эту фразу.

Ведь вы же утверждаете, что не эгоистки, и вам это надо для рождения детей и создания уюта. Тем, кто так думает, предлагаю переиначить вопрос и спросить иначе, о чем вы, как будто бы, только и думаете — о семье, детях, быте. Ну, готовы! Итак, спросите и сравните реакции на вопросы. Спросите его:

— Дорогой, а ты любишь наших детей?

И сравните его реакцию с вашим традиционным вопросом эгоистки.

— Дорогой, а ты меня любишь?

Ну и в каком же случае больше искренности?

Потому, мы никогда им не говорим: дорогой, а ты любишь… со мной готовить, гладить, стирать, заботиться о маме моей, его.

Достаточно?

Так вот эти вопросы вы им не предлагаете, потому что знаете, что он вам в следующий раз на это скажет! Так что, не спорьте со мной! Эгоистки мы!

Мы были и есть неисправимые эгоистки, потому что нам надо, на самом деле от них именно это! Да, тело их и соединения с ним. Прошу заметить, дорогие мои неисправимые, что вот это и есть правда, а не то, о чем вы спрашиваете все время и безудержно на протяжении всей своей с ними совместной жизни!

И вот, представьте меня рядом с ними, которая никогда таких глупостей не спрашивает. За тело, да! Спасибо огромное! Особенно за возможность соединиться с ним, мужским телом в любовном экстазе! А иначе, как назвать?

Как вы о них. О, я знаю, кто они для вас.… Сначала они о–го–го! И любимые и единственные, а потом? Что говорим между собой: как о неодушевленном предмете — мой пришел, а вот мой козел, или еще чего похлеще…

И при этом снова лезем с ними в постель в погоне за ощущениями в себе их тела…. Ну не эгоистки же разве и не обманщицы? Это сейчас так, живут и не спрашивают.

А в девятнадцатом веке в русском обществе самым серьезным образом обсуждался вопрос о нравственности в любви. И звучал он так: это безнравственно продолжать жить с нелюбимой женщиной или надо уходить из семьи, если любовь закончилась?

Так вот я никогда этим не заморачивалась! Столько, сколько ему было надо, столько и жила с ним. И как только какие–то нравственные вопросы, то я ему… Адью, мальчик, спасибо лапочка, за нежное и приятное.… Иди к своей эгоистке и давись, изображая из себя горячо любимого мужчину, с ответами на ее такие глупые бабские вопросы….

Потому у меня, со всеми моими мужчинами никаких скандалов или выяснения отношений…

Моими, это теми, кто в данный момент занимал во мне своим мужским телом одно, ждущее их место, но уже в моем теле женском.

И я, пользуясь этим счастьем, занималась с ними самой подходящей для женщин работой.… А не парилась, как те эгоистки, за плитами и машинами стиральными, да с проблемами общежития в одной семье и квартире с таким постылым и ставшим таким нелюбимым мужчиной.

Потому они никогда для меня не были: ни козлами, ни дураками, ни как еще там вы их все называете, бывших своих любимых?

И потом. Я их сама не искала! Это они сами…

Но об этом прошу узнать дальше.… Итак, продолжу пожалуй!

На третьем курсе внезапно заболела. Будто что–то серьезное происходит заранее?

Купались в Днепре на острове, и водичкой слегка поперхнулась. Может это, а может наследственность? Одним словом. Эх, если бы одним только словом!

Готовили концерт камерной музыки, я сначала подумала, что сорвалась, переиграла. Смычок дрожал, и левая рука, самая главная скрипача словно с тормозом. Нехотя стала слушаться и предательски дрожать. Я к своей маме, профессорше, моей преподавательнице. Так, мол, и так.

— Хорошо, отдохни, может и правда переиграла. Бывает такое.

У меня было уже один раз на первом курсе, когда я столько занималась, что в конце — концов сон и покой потеряла. Спать не могла, и в ушах все время музыка, днем и ночью. Но тогда после отдыха дома летом все прошло.

И вот снова, но уже совсем по–другому. Ребята мне сочувствуют и советуют расслабиться. А я не могу, организм не принимает. Прямо не знаю, что это со мной.

Не буду дальше описывать. Не для того вам рассказываю, а просто скажу, что пришлось академотпуск брать, да по больницам, к профессуре медицинской.

Диагноз, как приговор к смерти! Все, сказали! И не только музыкой не сможете, но и медленно будете терять возможность ходить, двигаться, управлять конечностями и, простите, нет никакого лечения с последующим оздоровлением. Начнется игра наперегонки. Кто кого? Только в итоге.… А, не буду! Зачем это вам?

И вот, была жизнь с одной стороны, где я такая вся из себя живая и красивая, и даже слегка располневшая, а тут? Ни друзей, ни ребят, подруги вдруг сразу же за своими делами укрываться стали. Нет, заходили домой, конечно же, болтали, сплетничали, особенно мои подруги по школе, ну и все, пожалуй. А как жить дальше? Что это, отпущенное мне и неведомое мне время делать? Сидеть у мамы и папы на шее? Это мне–то?

Так, думаю, пока могу ходить, а я уже стала с палочкой ковылять по дому. И даже на людях, для маскировки, ногу перевязывать стала какими–то повязками: мол, нога временно больная. То буду бизнесом заниматься! Во, как! Не много и не мало. А каким? Деньги, что были, быстро ушли на лечение, да и лекарства теперь каждый месяц все с нарастающим итогом. Нет денег! Что делать?

Ничего, буду посредничать. Телефон есть, значит, если с головой к этому подойти, то буду сводить дебет кого–то с кредитом чьим–то, а мне проценты. Так почему–то решила.

И потом, у меня инвалидность, значит билеты на проезд льготные. Чего сидеть?

Села и поехала в свою консу…

Не смогла я! Шла еще и по дороге поняла, что не смогу с ними, своими родными музыкантами. Я ни разу не ревела до этого, а тут как заплачу!

— Девушка, что с вами? — Парень какой–то перед консой.

— Ах, — говорю, — потеряла все деньги и ногу еще потянула… — Вру ему, а что делать?

— Так! — Говорит. — Идти сможешь?

— Куда?

— А вон, Вольво стоит, к ней.

— Зачем?

— В больницу тебя отвезу.

— Нет! Я только оттуда, сказали, потихонечку ковыляй.

— Вот гады!

— Да нет! Они хорошие и подлечили.… А зовут Вас как?

— Серый!

— Серый? Хорошее имя…

— А тебя?

— Наташа!

— Вот что, Наташка! Ты сможешь меня подождать в машине?

— Смогу, только… — А я голодная приехала, прямо с поезда, страсть какая!

— Понял! Тебе что можно?

— Все! Я всеядная.

— Понял! Я сейчас!

Через минуту он мне корзину пирожков!

— Ешь! Я сейчас!

Сунул на сиденье заднее рядом со мной и сам пошел куда–то.

— А ключи? — Кричу ему. Он ключи оставил в машине.

— Ну, а ты зачем? Под сиденьем вода, пей. Музыку включи! Сиди, жди! Я скоро!

Я уже спала, когда он сел в машину.

— Все нормально?

— Порядок! Едем?

— Едем.

— Спи, мы не скоро, часа через два будем дома…

— Ешь пирожки. Крупные — с капустой, а маленькие — с повидлом. — Это я ему

— Спи, я радио тихо. Надо подумать…

И поехали… А куда и зачем?

Волшебная флейта

Приехали в темноте. Я всю дорогу проспала, как кошка. Свернулась как–то, а он меня еще накрыл своим плащом, и я поплыла….

— Приехали. Бери корзину и пошли.

Вылезла из машины, а прямо передо мной дом высотный. Красивый и новый. Вокруг стоят дорогие машины, во многих окнах квартир свет горит.

Потом в лифте. Едем, а я еще не очухалась ото сна и, как в сказке, лечу с ним куда–то вверх. Приехали. Холл просторный, подходим к двери без номера.

— Входи! Туалет там! — Как он догадался?

Проходить пришлось через коридор, заставленный не распакованной мебелью, словно через кладовую мебельного магазина.

Вошла в туалетную комнату! Простор и отделка! Вижу себя, измятую и какую–то жалкую. Тут и биде, и ванная. Все красиво, ярко, светло, как днем.

Бумаги никакой. Ах да, биде.

— Справа горячий, слева холодный. Осторожно, потихонечку, не обожгись.

Слышу как он, словно угадывая мои мысли, говорит за дверью.

— Джакузи потом! Выходи, моя очередь!

В дверях чуть — чуть сталкиваемся и немного с заминкой расходимся.

— На кухне в холодильнике продукты. Приготовь что–нибудь сама. Я ненадолго, мне надо отмокнуть. Когда приготовишь, позовешь… — Слышу, как он уже из–за закрытой двери.

— Мама родная! — Невольно воскликнула, вступая на кухню.

И не кухня это, а целый зал. Вся кухонная мебель в сборе, и по ее поверхностям стоят в ряд: микроволновка, чайник, блендер, кухонный комбайн, а вот и холодильник Бош.

Открыла. Ба, да тут продуктовая пещера Али — бабы! Так, что он любит? Мясо, рыбу? Но это долго, а вот котлеты по–киевски, это подойдет. Гарнир? Так, салаты мужики не любят, им бы что наваристей. Ага, вермишель быстрого приготовления, но такая,… такую я еще и не видела даже. Она прямо с чашками. Так, тунец, баранина, вот, курица! Пойдет. Пить, пить что будет? Сок? А какой? Это что? Банановый — нет, томатный пойдет! К вермишели подойдет, а на закуску десерт. Так, мужчины любят сладкое и мучное. Что это, рулет? С чем? Так, с молоком сгущенным, с малиновым джемом, ага, с шоколадом. Пойдет! Что еще? Чай? Или кофе? Ну, какой кофе, ночь на дворе. И чай не надо бы, лучше сок какой–то…

Так это в микроволновку, а это подогреть потом.… А посуда? Посуда где? Ищу и не нахожу. Неужели спрятал куда–то, и я без него не смогу найти? Нет, видимо она… Точно, вот в посудомоечной машине. Что? Так, рюмки три, фужеров тоже три, а тарелок аж.… Так, раз, два, три.… Да зачем их считать? Вилки, ножи на всякий случай, а хлеб? Хлеба — то нет! А как мужик без хлеба? Ведь и за стол не сядет! А пирожки зачем? Так быстренько все по местам расставить и пирожки в микроволновку.… Все! Готово!

— У меня все готово, иди!

— Сейчас иду…

Что это, телефон? Где, в комнате, наверное. Зашла, но не найдя выключателя, пошла на звук, взяв трубку и к нему.

— Сережка, телефон!

— Занеси!

Захожу, отвернув голову, а в зеркала–то все видно! Он сидит, расставив руки, и смотрит, как я, выпендриваясь, несу ему трубку телефона, голову отвернув на сторону…

— Давай!

Постой! Да? Слушаю? Ну и… Я сказал, десять. Понятно? Десять и не центом меньше! Все! Я занят! Нет, завтра, но не раньше десяти. Что? Я имею право на свою личную жизнь? Ну, то–то! Пока!

— Все?

— Нет, не все! У тебя все?

— Все!

— Иду!

И уже выходя, не удержалась, и глянула в боковое зеркало, увидела его такое красивое и сильное тело, которое поднимаясь, оголилось прекрасными контурами, за которыми я все равно ухватила взглядом его! Он заметил и улыбнулся спокойно и дружелюбно.

— Ну как? Есть можно? — Спрашиваю его, за все время, пока кушали молча, и когда мы уже грызли лениво и отожравшись горячие пирожки, он мне.

— Руку?

— Что руку? — Спрашиваю, не понимая, чего он хочет.

А он взял ее, посмотрел не нее внимательно и поцеловал мне ее. Мамочки, я писаюсь….

— Мне еще никто рук не целовал. Ты первый.

— Вот и хорошо. Так и буду…Спасибо, вкусно и щедро. Умеешь, молодец женщина!

— И все? — Вырвалось почему — то.

— Ты идешь и моешься. Даю тебе полчаса. Хватит?

— Да… — Каким–то дрожащим и жалким голосом.

— Я стелю постель и жду тебя.

— Да! — Совсем другим голосом.

— А ты?

— Я поработаю, чтобы назавтра не с самого раннего утра. Ты не возражаешь?

— А спинку?

— Что спинку?

— Ну, я люблю, чтобы мне ее потерли…

— Так, иди уже, любительница, чтобы ей там что–то потерли.…Потрем! Дай время!

Да и возьми в шкафу чистый халат и тапочки. — Сказал и пошел, запахивая на ходу свой такой красивый махровый, белого цвета халат.

В каком шкафу, какие чистые тапочки? Постояла в нерешительности.

— Время идет! Чего ждем? Полчаса, не больше… — Слышу, как он из комнаты.

— А… — Хотела его спросить, как он снова, опережая меня, громко, чтобы я слышала.

— В коридоре, за створками: халат белый, махровый, размер сорок четыре. Тапочки белые, пушистые, новые, в упаковке, размер… — Помолчал секунду. — Тридцать шестой, пойдет?

— Угадал! Все угадал, молодец!

А потом… Боже, какое же наслаждение! Не то слово! И я, несмотря на то, что у меня все еще длились дни…, не смогла удержаться от соблазна тепла и чистоты, и села в ванную…Села и словно провалилась на полчаса.

Потом слышу, как он под дверью.

— Спинку, кто заказывал, спинку?

— Нельзя! — Почему–то ему громко.

— Спинку, кто заказывал спинку.… И входит ко мне с завязанными глазами!

Потом смешно так! Он меня всю вымыл с ног до головы и все с закрытыми глазами! Представляете? Всю трогал, и такие мне слова, стихи читал красивые, что я, я… Я его прогнала!

— Иди, дервиш невоспитанный! Ты меня прямо до слез довел своими стихами! Вот прикажу тебе отрубить голову….

— Нет, это не наш метод, лучше…

— Иди, я сказала, а то отрублю тебе еще что–то?

— А вот и не отрубишь, не отрубишь…

— Ну, тогда откушу! Иди и готовься!

И откусила ведь! Шучу! Нет, я ему такую мелодию на дудочке вывела, что он запел вместе со мной! Вот как!

А потом чудо какое–то! Раз, потом тут же еще и следом снова еще.… И все с дудочкой, словно палочкой волшебной и обжигающе горячей. Чудо такое, что с таким еще и не сталкивалась. И уже теряя сознание, все и вся, я ему…

— Мама! Мамочки! Пощади, повелитель….

Но повелитель и тогда не пощадил музыкантшу затейливую, и она улетела, как птичка, на райские облака в ту ночь.… И даже в себе что–то потеряла.… Какой–то там Тампакс, который не успела или забыла вынуть, перед столкновением с его чудесной флейтой. На которой потом играла сама и игралась с ней до самого утра, наслаждаясь чистым голоском прекрасной пастушки.…Которая сама, в припадке невиданной радости, сползала к нему между ног и играла волшебную и просто божественную музыку, на разные голоса с ним, на его дудочке, такой прекрасной и словно выструганной из бамбуковой палочки, но не маленькой, а такой себе толстенькой и фантастически крепкой, и так до самого до утра….

Первый удар

Время летело как ветер. Не успела оглянуться, как уже месяц прошел с момента, когда я сидела в его Бэхе и жадно заталкивала в себя шаровые пирожки.

Видимо, что–то такое мощное и сильное присутствует в нас, и влюбленный человек может, соединяясь, передать часть своей силы и здоровья любимому человеку. Что приводит в гармонию работу всех его органов, и это отражается озарением света на его лице, спокойствием речи и благополучном исходе каждого дня. Вот и на меня пролилась сия чаша. За все эти дни, что я, как зайчик, как кролик, не пропуская ни одного дня, не оставляла его в покое. И все карабкалась по его сильному телу, перебираясь то туда, то сюда, меняя позы, упражняясь на нем в том, что умела, что научилась от него и замирала потом, счастливая и вылюбленная безмерно. И так до следующего вечера, а иногда и продолжения ночи.…Вот так и жила с ним, моим повелителем и волшебником. Не ощущая ни времени, ни приступов болезни своей и только ждала и прислушивалась вечером к его шагам и лифту. Ждала и выглядывала в окно, страшно, безумно радуясь его появлению и снова, как в первый раз его и с ним….

Но роковое истечение времени, что было мне отпущено, уже коснулось не только меня, но и тех, кто со мной общался и соприкасался, кого я любила.

Я отдавала им всю себя, как в последний раз! И они этого не понимая, требовали от меня еще и еще, я это видела по их лицам, во взглядах ненасытных, но любящих глаз, и я уступала, отдавая последние силы, которые мне самой так нужны были еще для борьбы с болезнью.

Видимо, это так возмутило судьбу, что она нанесла мне скоро непоправимый и страшный удар!

А я, ничего не подозревая, жила и радовалась счастью, что выпало мне, как звезда счастливая.

Мебель всю по моей просьбе собрали, и я расставила ее по комнатам, как сама захотела. И меня похвалили. Потом занялась техникой на кухне и содержимым его холодильника. И снова меня, как в той сказочке, похвалили. Потом мне этого показалось мало, и я взялась за его вещи. Стирала, досушивала и гладила его рубашки. И снова меня хвалили. А потом он пришел и говорит.

— Собирайся, поехали!

Куда и зачем не спрашиваю, так как с самого начала мы с ним так договорились. Он мне:

— Не спрашивай, чем занимаюсь и кто. Просто живи и радуйся. Но я не граблю и не убиваю, торгую. Одним продаю, у других покупаю. Все!

— Понятно.… Но и ты не спрашивай и не пытайся даже. Узнаю и уйду тут же. И у меня все!

Потому, когда он мне, я ни слова не спрашиваю, молча с ним в машину. Сели и поехали. Приехали к какому–то бутику. Зашли. Он мне:

— Бери, что понравилось! Не понравилось ничего, пошли в другой.

Я замялась, так он сам. Представляете!

— Так, иди сюда! Это — нет, это — нет. — И так пятнадцать минут. Он все понял и говорит.

— Пошли дальше.

Ну и терпение у него! Я уже устала, а он все:

— Это — нет, это–нет….

— Понял.… Садись, поехали.

Привез куда–то и говорит:

— Теперь сама. Иди и что понравиться отложи. На цены не смотри. Бери что нравится! И вот, что еще? Мою просьбу выполни, пожалуйста?

— Какую?

— Белье себе купи. Я люблю черное, кремовое, розовое, белое и…

— Хватит, я поняла!

— Все как просил. — Говорю ему уже дома. — Садись и смотри. Вот белье на мне белое….

Так мы потом дома с каждой сменой моего белья … Сил не хватило у нас все мою коллекцию опробовать. Но он остался очень довольный моей коллекцией белья: белого, черного, розового, голубого….

Теперь я все поняла, и меняла его чуть ли не каждый день. И не только белье, но свои наряды: сегодня черное английское платье, завтра французское бежевое.… Да и туфли к ним….

А на мой день рождения — мне шубу! Настоящую, норковую! Я и описалась прямо, когда он, пугая меня, в ней ко мне приполз рано утром на четвереньках.…А в зубах у него яркая и красивая роза была.… Так бы и продолжалось все и дальше, пока….

Сережа уезжал на день пару раз. И когда он в следующий раз сказал, что едет, я его поцеловала и стала ждать. День прошел. Впервые за все время я одна в постели. Не спится! Крутилась, крутилась, а потом встала, оделась красиво и пошла на кухню, и там до самого утра что–то ему готовила…

Я не слышала даже, как он вошел, и вздрогнула. Видно его ключами….

— Кто? — Спрашивает какой–то неприятный мужик.

Сердцем я сразу же почувствовала, что с Сережей беда, и потому, интуиция что ли подсказала, и я ему спокойно и, стараясь не подать вида, что страшно и что в отчаянии. Да и нога сразу же отнялась.

— А где Сергей Иванович? Я ему тут приготовила на целый день…

— Чего шкандыбаешь? — Он мне.

А тут следом еще какие–то типы ввалились. И я все сразу же поняла!

— Кто? — Опять мне.

А у меня словно отнялся язык и я не могу слова вымолвить. Еще минута и я просто упаду без чувств!

— Слышишь, Колян, она типа его домработница! — Слышу, как тот, первый, звонит кому–то и обо мне говорит.

— Не, не похоже… Шкандыбает она! Не… не подстрелили…. Слышишь ты, лахудра, ты чего это, с ногой давно? С детства? А чего дохлая такая? Ни сиськи, ни письки.… Слышь, Колян, мы это, ее отпускаем, пусть шкандыбает? Хорошо? Ага! Не… Прикольно!

А потом обернувшись ко мне:

— Даю три минуты! Ноги в руки и вали отсюдова….

— А Сергей Иванович когда приедет?

— А теперь уже никогда! Ха. ха…ха!

— Нет, вы мне скажите, где его можно встретить?

— А вот там! — И пальцем мне на потолок.

Я почему — то, не веря еще и холодея от страшной догадки, как дурочка… Ничего не взяла, так полураздетая и ушла. Ушла, но живая и вовсе не живая, обреченная стала….

Спасибо, что отпустили, не разобравшись, а может Сережка им меня не показывал специально и не говорил, оберегая на всякий случай? Вот так, живая уползала от них.…Как тот тип сказал? Прошкандыбала я от них и скорее на улицу, и дворами….

Тащусь и реву ревмя! Но никто ко мне, ни шаг, ни два, никто не спросил отчего! Никто!

Беглая жена олигарха

До своего дома в тот раз она так и не доехала. Ее сняли с поезда на каком–то полустанке и тут же доставили в железнодорожную больницу. Состояние Натальи было критическим, и молодой врач — Анатолий Борисович, ломал голову в попытках вернуть в сознание эту неожиданную пациентку, о которой еще почему–то с самого поезда все говорили, что она беглая жена какого–то олигарха. Потом, по лекарственным препаратам, о которых он к своему великому стыду ничего не знал, установил, с помощью консультации, что у загадочной пациентки…

— Да, да, да! — Только и повторял он в телефонную трубку. — Все понял!

А на другом конце телефонной линии ему давал обстоятельную консультацию его учитель и медицинский светила, у которого он только что проходил интернатуру перед получением диплома врача.

А до этого вот что происходило.

Заложив за бесценок маленькое колечко, которое она себе как–то выбрала в ювелирной мастерской, она получила за него сразу же невероятную кучу денег. Откуда же ей было знать, что пока она рассматривала в той ювелирной мастерской другие украшения, Сережка побеспокоился, и платиновое колечко, покрытое золотом, прямо сразу же преобразилось в неприметное колечко, с подменой алмаза на дешевый синтетический камушек.

И ювелир, тут же при них трясущимися руками вставил в оклад этот камешек, прекрасно понимая цену дорогому кольцу и суть происходящего. Жизнь его научила всему, он и раньше проделывал такие фокусы своим уезжающим на историческую Родину родственникам. Он смолчал и быстро все проделал, потому что, во–первых, хорошо понимал жизнь, а, во — вторых, что ему хорошо заплатили. А дома семья и дети — паразиты…

Потом она тупо и плохо уже понимая что, отстояла в длинной очереди за льготным билетом, и по привычке заранее вышла к поезду.

Когда она, превозмогая желание лечь, все–таки похромала, по бесчисленным лестницам и переходам до своего поезда, то у плацкартного вагона с нужным номером встретила расфуфыренного и довольно высокого дядьку–проводника в форме, с пышными седыми бакенбардами.

— Ваш билетик, Мадам? — Спросил он, явно любуясь собой и тем впечатлением, которое он произвел на эту загадочную пассажирку без багажа. И ей эта его манерность очень понравилась, и она успокоилась.

Потом она прошла мимо толстопопой проводницы, которая возилась со стопками сырх и плохо выстиранных простыней и, сунув ей свой билет, полезла на вторую полку, так называемого, льготного плацкартного места. Которое почти всегда было выбрано сбоку, у самой двери нерабочего тамбура.

Проводница выглянула из своего купе и уже хотела, как всегда, отругать недотепу, но что — то в облике той, и самое главное, в безукоризненно пошитой одежде, ее остановило.

Потом, когда поезд тронулся, и она проходила по вагону, то специально остановилась и как бы нехотя, проверяя билеты, присела на свободное нижнее место, над которым спала пассажирка. И пока она выполняла свои функции, ненароком и осторожно отогнула борт у плаща этой загадочной пассажирки и, не веря своим глазам, прочитала на лэйбле: Париж, Версаче.

Потом наклонилась, специально теряя ручку, чтобы рассмотреть ее обувь, и от изумления уставилась на туфли прекрасной кожи и отделки, что были неаккуратно сброшены и валялись на боку, обнажая на стельке торговую марку. Боже, да это же Сержио Росси!

Выпрямилась и несколько секунд сидела не мигая, соображая, кого же она везла в своем вагоне на этот раз.

Жена олигарха! Нет, точно! Ну, кто же еще так может безалаберно разбросать по вагону вещи. У миллионеров всегда так, подумала. У них бабок много! Что им туфли и платья от Версаче, им все можно!

А как она тут оказалась? Да еще на льготном месте? Постой, постой, а чего это она самой первой залезла в вагон и так тихо, но нагло: вот билет и постель мне! Так она, кажется, сказала. Да так! Вспомнила, что ей сразу же захотелось на нее крикнуть, осадить и она почему–то не сделала этого. А почему?

Ах, да! Туфли ей ее сразу же запомнились и прекрасный белый плащ! Нет, такие инвалиды не носят! Не может быть, чтобы она была одной из них. Те нищие, а эта? Интересно, а бабки она тоже с собой?

И уже поднимаясь, загораживая своим телом ее вещи, вытянула сумочку и тут же, прикрыв ее своим букварем с билетами, пошла от нее.

Потом, сразу же, быстро к себе в купе проводников! Заскочила и, перекинув задвижку на двери, трясущимися пальцами открыла ее….

Какие–то лекарства заграничные, платочек с запахом, ой, не будем спорить, и бабки! Скомканные и затолканные наспех. Много! Тысячи!

Точно! Жена олигарха! Бабок–то сколько? Тысячи!

Потом подняла лицо и удерживая в руках раскрытую сумочку заматерилась.

— Везет же б……ам! Тут вкалываешь, вкалываешь, а этим…. Нет, она точно его баба! И, видимо, сбежала. Да, точно ведь! Как же это я сразу не догадалась? Потому что у всех багаж, а эта с сумочкой какой–то дамской…

У нее зачесались руки, но…

А если ее ищут и ее муж разыщет? А если они узнают, что я ее сумочку стырила?

— Бр–р–р! Только не это! У нее еще дочки, девочки, и она их должна в люди вывести.

Нет, боже упаси! Голову открутят и выбросят на ходу. Нет! Лучше я эту сумочку у себя придержу, а как она проснется, то я ей:

— А вот и пропажа ваша нашлась в целости и сохранности!

И обязательно надо будет так сказать при всех, чтобы потом эти суки подумали, что вот она какая, их проводница! А то, как что, так проводник! Вот так я и сделаю! Вот я голова, какая умная! Недаром моя доченька в институт поступила столичный, вся в мать!

И очень собой довольная, сунула ее сумочку к своим вещами. Потом причесалась перед зеркалом, уважительно себя разглядывая, и вышла.

Потом закрутилась. Сначала ругалась с мамашей какой–то, по поводу, что дует от окна. Потом ее бригадир вызвал, и она на своего напарника переложила все полномочия. Потом.… Потом, сидя в бригадирском купе с рюмочкой чая по случаю.… Ах, был бы повод! И проболталась Нинке, своей подружке по ремеслу! Не удержалась, хотя клятву себе дала молчать! Не смогла в себе скрыть такой случай и не рассказать!

Потом они под предлогом, ну вы поняли чего, к ней в вагон и, расталкивая чьи–то ноги, подошли к той загадочной пассажирке.

— Она?

— Да, кажется она?

— А почему, кажется? Ты же ее билет в букваре оставила, надо было его с собой….

Стояли и, толкаясь от сотрясения вагона, нагло и бесцеремонно рассуждали, разглядывая лицо пассажирки при тусклом свете верхнего светильника.

— Постой, Ниночка! А что это у нее рот открыт, и она не дышит!

— Что? Что ты болтаешь, дура!

— Нет, нет! А ну — ка, я ее… Дамочка? Дамочка? А ну — ка, билетик свой…

— Мамочки родненькая, да она….

— Что?

— Дышит, но без памяти! Нинка, давай срочно к бригадиру! Надо снимать ее, пока не сдохла!

Потом обернулась, и уже на окружающих их пассажиров.

— Ну, что вы вылупились? Что? Ехайте себе и не суйте свой нос!

А потом к самому уху Нинки и шепотом, толкаясь от сотрясения вагона на стыках.

— Она,… она… Ее ищут и меня,…меня, могут….

— Что ты болтаешь, дура, кому ты нужна?

— Нет, я знаю, они могут, они все могут! — Запричитала проводница, вспоминая не такие уж давние разборки в своем вагоне между бандитами.

Вот так Наташку сняли с поезда и отвезли в больницу железнодорожников. А в последнее мгновение проводница выскочила и всунула ей под руку сумочку с деньгами. И хоть ей так хотелось оставить ее при себе, но уж больно страшно было потом работать и ждать возмездия от бандитов за украденные деньги у жены олигарха! И она в последний момент избавилась от искушения, вздохнув с облегчением, и как бы оправдывая свою нерешительность, довольно громко сказала:

— Девочки у меня…

Услышали окружающие и санитары, при этом подумали, что она потому так, что жалеет свою пассажирку.

Добрая женщина! А ведь говорили, что все проводницы.… Эх, да чего там! Злые люди и не чуткие, а вот эта?

Потом, после рейса, ее при всех хвалили и ставили в пример. Сам начальник узла, выступая, говорил ее товарищам:

— Молодец! Вот что значит специалист своего дела! Вот как надо работать, товарищи! Не просто перевозить пассажиров, а, можно сказать, к нему в саму душу заглянуть! Нет слов!

Молодец, что увидела, что спасла молодую женщину и проявила при этом мужество и героизм! Так надо держать, товарищи! Молодец! Будем выдвигать тебя на бригадира!

И пока Наташку вот так вытаскивали из вагона, из цепких когтей смерти, мы вернемся к ее первому мальчику, с которым она когда–то забываясь от счастья, впервые целовалась на берегу прекрасной и плавной реки.

Попытки вернуться к волнующему образу

Борька успевал, более того, он сразу же выделился среди первокурсников училища своим умением извлекать из инструмента волшебные и мощные чарующие звуки. За что сразу же получил кличку- Гений. Стоило только ему настроиться, войти, в какой–то ему одному известный образ, как от его инструмента словно широкой и набегающей волной начинала разливаться волшебная, завораживающая музыка.

Его пытались расспросить, просили показать, как у него так получалось, но Борька отмалчивался или говорил нехотя, что так у него оттого, что он просто умел настраиваться на исполнение произведений, включаться и чувствовать образ, питающий композитора при написании музыки.

Какой образ, чей? Для многих это оставалось загадкой, несмотря на то, что по музлитературе и истории музыки они проходили жизнеописания композиторов и знали о музах, питающих тех в далекие и не очень далекие времена. Но ни у кого так, как у Борьки все равно не получалось. И сколько ни пытались в училище, так и не разгадали секрет такого удивительного и трогательного звучания инструмента в борькиных руках. И ему стали завидовать…

Так сложилось, что на их курсе, среди немногочисленных ребят, не нашлось ни одного более — менее активного заводилы из парней, потому верховенство вскоре перешло в руки девушек. А там, где две девушки, как гласит китайская поговорка, там обязательно сплетни. А там, где три, там обязательно скандал! И начались интриги.…Кроме того, Борька как–то незаметно отделился от ребят …

То — ли музыка его так настраивала, просто пронизывала, или тоска, которую он все сильнее стал испытывать по ощущениям ко всему женскому и такому ему доступному телу там, дома, в маленькой пристройке, где его любила Евгения. А о том, что она его именно любила, он не сомневался, хотя напрасно он так о ней думал. Он не знал ведь, что она просто его для себя, для вычурного баловства завела, как болонку красивую, преданную и податливо–нежную. В противовес тем грубостям и мерзостям, с которыми ей приходилось чуть ли не каждый раз сталкиваться, обслуживая очередного клиента.

А то, что он был нежным, как молоденькая и стыдливая девушка, то она сразу же в нем почувствовала и разглядела еще тогда, под его женским нарядом.

Это же она, сгорая от похоти и желания его иметь при себе, так тонко и ненавязчиво повела с ним игру, словно опытная и искушенная в любви женщина.

На все его отказы тогда сблизиться, она придумала такую игру с ним и, памятуя о том, что надо все с ласками, сама его тогда попросила:

— Потрогай там у меня пальчиками, только все сделай нежно, не грубо.

Он отказался, противный мальчишка!

Тогда она стала его настойчиво гладить, целовать, нежно прикасаясь губами к лицу, блузке, которой он прикрывался спереди. Потом, преодолевая его застенчивое сопротивление, взяла руку и стала нежно целовать ему пальцы, удивительно тонкие и длинные…

Потом медленно стала сползать вдоль его тела, не прекращая целовать…

Он все пытался, обхватив ее голову рукам, вытянуть, вернуть ее голову на прежнее место, от того, куда она медленно и настойчиво спускалась. Но она ускользала из рук самым удивительным образом, и он не понимал почему? Неужели, это ее волосы мешали вытащить ее голову? Думал он, но это же неправильно, что она делала с ним. А то, что она все делала правильно, она не только знала, но уже все естественнее чувствовала. Борька, хоть и сопротивлялся, но его естество, вопреки его разуму и воле, реагировало…

И, когда она легла лицом рядом с выступающим под трусами местом, он не удержался и слегка застонал от ее первого же прикосновения туда горячей рукой…

Потом, он закрыл глаза и не стал сопротивляться, отдался настойчивым и умелым, удивительным ласкам ее ненасытного рта, горячего и влажного языка…. И потом только все ощущал, как она…

Потом она села. Удивительно красивая, демонстрируя ему свое молодое и не по годам развитое тело. Он не мог оторвать взгляд от такого красивого и желанного тела, но сам почему–то все не решался даже к ней прикоснуться.…Тогда она переложила его, как маленького мальчика, и помогла ему занять удивительную позицию перед ее разведенными в стороны, обнаженными и согнутыми в коленях ногами. А он все не смел позволить себе направить к ней туда свой горящий взгляд и тогда она.…Протянула ему руки и попросила их целовать снаружи. Он жадно припал и принялся к ним нежно прикладываться своими дрожащими губами. А эти ее зацелованные им руки начали медленно опускаться, и он за ними следом, пригибаясь все ниже и ниже.…Потом ее руки прикрыли, как ему показалось застенчиво, то место, что скрывалось между ее раздвинутыми ногами, и он замер! А она ему нежно:

— Ну, что же ты, моя желанная, замерла, продолжай, я помогу тебе, целуй еще, прошу тебя, родная….

Она все время его так тогда называла, словно он и был женщиной в своем нелепом женском наряде.

И он, приблизив лицо туда, стал неожиданно горячо целовать ее руки, сильно слюнявя ей пальцы. Он целовал, а эти пальцы все расходились и расходились в стороны, открывая перед ним доступ…. Потом он почувствовал почему–то, и это его невероятно поразило, что оттуда, куда он уже мог слегка прикасаться губами на него словно дохнуло приятным, приторным запахом…шоколада! И он, он… Последнее, что он вспомнил, что она раздвинула перед ним свое лоно разведенными в стороны большим и указательным пальцем, и он погрузился ртом в это шоколадное, сладкое, влажное и горячее место!

Почему же все шоколадное? — Пронеслось в голове.

Это потом он узнал, что все женщины, кто работал на фабрике они …. Ну вы поняли, каким способом они сохраняли в себе удивительную мягкость и нежность кожи…

Это еще раз он ощутил потом, когда его грязную и перепачканную шоколадом палочку, всю такую смягченную, с удовольствием вылизывали, словно эскимо на палочке…

Разве же мог он забыть все это?

Потому и грустил в училище, пробовал уединяться, отключаться в своих воспоминаниях. Но это ему не давалось, его постоянно отвлекали, мешали, и только ночью он мог себе это позволить. Иногда он вставал среди ночи, шел и запирался в кабинку туалета…

Об этом почему–то стало известно!

Начались кошмары в общении. Он все более уединялся и стал нелюдим. Кроме того, он все чаще стал приезжать на вокзал, где вытаскивал из камеры хранения свою сумку с женскими вещами. И тащил ее куда–то, где можно было, как ему казалось, уединиться и наслаждаться, перебирая белье женское…

И скоро он стал походить на сумасшедшего. Психика под воздействием музыки, неудовлетворенного желания и усталости, ожидания неминуемого разоблачения не выдержала, и он сорвался!

Противная и приставучая Светка, староста курса, встретила его возле аудитории однажды и начала упрекать в инертности и нежелании принимать участие в каких–то, ей самой придуманных, дурацких мероприятиях… И он, слушая ее, крепился внутренне сдерживаясь. И когда она, излившись и оскорбившись его безответной реакцией, отошла, а он уже повернулся, намериваясь уйти, то…

Две ее подруги, которые весь разговор торчали рядом и слушали, эти две просто развязанные девицы, заводилы всего плохого и гадкого на курсе, оборачиваясь к нему спиной, громко и нарочно, чтобы это слышали все:

— Ну, что с нашего Гения можно взять! Ведь он же гомик!

— Не сметь! — Вдруг взорвался он. — Это вы почему–то всегда вместе ходите и спите, потому что такие талантливые? А Чайковский, …и …. они гении!!! Не вы! Вы, вы…!

И почему–то у него это вырвалось:

— Вы, девочки, б…..ди, самые настоящие!

Те остолбенели и от неожиданности замерли, раскрыв рты и следом замерли все вокруг! Секунду витала жуткая и напряженная тишина, а потом…

Потом только и было, что разговоры в училище, как этот тихоня Гений с первого курса, этих б…ей, ну вы знаете их, таких тостож…..и наглых. Как он их, да при всех!!!

Само собой, его тут же, прямо со следующих занятий, пригласили к директору.

И если бы не его необычайная одаренность, то дело бы для него закончилось плохо. Но директор его поругала за несдержанность, а потом, спасая Гения, сама неожиданно предложила попробовать музицировать в эстрадном молодежном ансамбле училища. Он до того испугался за последствия, что тут же при ней согласился.

Надо ли говорить, как он справился с испытанием? Запросто! Только услышал мелодию, которую ему наиграли, как тут же на скрипке, да еще с джазовыми интерпретациями!

Потом он увлекся и за неделю освоил гитару. Ведь, что ему стоило запомнить такие простые аккорда да гармонии ладов. Это скрипачу–то сложно играть на гитаре? Да не смешите бабушку, вам бы так сказали!

Первый же вечер в училище он, весь красный от смущения, от волнения немного портачил сначала, а потом разыгрался и уже под конец вечера, после перерыва как выдал! Боже, что он выделывал на скрипке сначала, а потом на гитаре!

Зал и танцевальные пары вызывали его неоднократно на бис и кричали:

— Браво Гений! Браво!

С того времени началось для Борьки другое время! Время великих становлений и открытий своего таланта людям.

Уголек

На каникулах его попросили, так как он не хотел никуда уезжать из училища, подменить товарища в ресторане, кабаке, где ребята из училища играли. И Борька, подавляя смущение, согласился. Пришел и как только стал бренчать на гитаре, то ему тут же, и потом, о нем уже все знали.

— Подходишь, учи репертуар!

А что учить, он все с закрытыми глазами и налету, на первой же репетиции…

И ребята ему удивляясь:

— Ну, ты, гений!

Вот так Гений стал играть по вечерам в кабаке, да так, что скоро уже директриса ресторана Элеонора Марковна и слушать никого не хотела, только бы пусть у нее играл Гений! Народ и так с удовольствием, а тут повалил просто за музыкой и танцами. К тому же Борька успевал за два вечера расписать любую музыку зарубежную на партии, и потом они ее, к великой радости меломанов, прекрасно играли.

А играли в ресторане, самом крупном в городе, хотя ресторан тот имел самое прозаичное название — Шахтер. Впрочем, как все в этом городе.

И вот, на музыку потянулся народ. Да не просто народ, а забойщики, передовики во всем! Ну и погулять они тоже умели и кидали себе в топки не только котлеты по–донбаски, но и рюмочки водки! Дела в ресторане пошли в гору!

Народ стал подтягивать, и скоро к ним заехали серьезные люди, которые очень любили продукцию, но не любили шахтеров.

В одно мгновение из ресторана всех вон! Зашли ребята крепкие, всюду проверили и говорят.

— Чего сидим, играйте!

— А что играть–то? — Возмущаясь их наглости, спросил Борька

— Слушай лабух, ты че спрашиваешь? Играй, давай, для Вагончика и не разговаривай!

А Вагончиком звали авторитета одного, грозу всех и вся в том мегаполисе.

А Борька, голова отчаянная, не желая плясать под чужую дудку, вдруг взял скрипку и как начал играть на ней, не останавливаясь! Думал, так свой протест выразить, а как получилось–то на самом деле?

— Браво, браво! Да ты у нас, как цыган: черненький и горячий, как уголек!

И все вокруг только и повторяли за тем авторитетом… Уголек, Уголек…

Вот так Борька, он же Гений, с легкой, нет не легкой, а лихой руки, перекрестился в Уголька.

И теперь, как только заиграет где, так все:

— Давай Уголек, наяривай! Молодец Уголек, зажигай!

И Уголек теперь зажигал по–полной! Пошли бабки, а там где бабки, там кто? Правильно, там и бабы подтянулись, и не успел опомниться Борька, как к нему на колени самые знойные девки уселись. А знойные самые, это кто? Правильно, они же и лучшие б….! Вот так и замкнулся круг вокруг Борьки. Окружили его со всех сторон одни б…..!

А Борька в этом плане, как ангел! Мало того, что не курил, так и не пил! Ну, а с девками…

Вот о том и речь пойдет далее.… А ведь, что в продолжении жизни главное? Правильно — это женская суть!

Женская суть

Все чаще у них на репетициях присутствовала Элеонора Марковна или, как ее все звали в ресторане — Элен. Ребята из ансамбля сначала пробовали высказываться Борьке, чтобы они репетировали в одиночестве. А он к тому времени, став руководителем ансамблем, так как к нему с заказами музыки стали подходить посетители ресторана, уговорил их. И вот Элеонора, красивая и эффектная, крупная женщина у них на репетициях превращалась в девочку, которая молча усаживалась с чашкой крепкого кофе за дальний столик в конце зала, закуривала сигарету и молча сидела, слушая музыку.

Иногда Борька, видя ее плохое или грустное настроение, отпускал ребят на перекур, а сам брал либо скрипку или гитару, и играл ей все, что он хотел сам. Она никогда не заказывала и не просила его играть ей какую–то музыку. Он выбирал ее для нее сам. Она слушала, глубоко затягиваясь сигаретой, а потом, выпуская дым, мотала головой, развевая прекрасные русые волосы, и долго смотрела сквозь витринное стекло куда–то в сторону, уходя в такие минуты в себя …

И эти минуты, такие тихие, нарушаемые только чистыми, прекрасными звуками инструмента в его руках, незримо объединяли их в одно целое. Ее, сорокалетнюю, и юного по сути, высокого и худощавого музыканта. Вскоре между ними, установилась доверительная связь, и они оба в такие минуты, испытывали друг к другу теплые и доверчивые чувства дружбы.

Иногда, отыграв до позднего вечера и вымотавшись с заказами, он позволял ей подвозить себя на такси к общежитию. В такие минуты она превращалась в заботливую и ласковую мамочку, которая сама старалась погрузить его скрипку или гитару. В ответ, он всегда передавал ей цветы, которые либо дарили ему поклонницы, либо он покупал их сам и дарил ей.

Ребята и сотрудники ресторана судачили по поводу их отношений, приписывая им близость невероятной силы, не существующие сексуальные качества, а между ними, кроме музыки, ничего и не было. Только музыка и понимание сути, сути женского наслаждения и сути одиночества женщины.

А Борька, или Борюсик, как она его в такие минуты называла, как никто другой мог и понимал это. Ведь, как отметила еще раньше его первая женщина, в нем так и сидела эта загадочная и непостижимая суть женская, о которой мужчины не имеют ни малейшего понятия. Особенно, о сути печали сорокалетней женщины, одинокой и оставленной мужским вниманием. Нет! Партнеры по сексу у нее были, и их было столько, что она только пальцем поманит, как они с радостью, а вот такого, как Борюсик, талантливого, скромного и молчаливого, но верного и тонко разбирающегося в ее сути, такого не было и не будет. Об этом она знала и чувствовала, что Борюсик не просто менестрель в ее жизни, а нечто большее. И она это ценила в нем и берегла, ничего себе не позволяя, и не допуская с ним сексуальной близости.… Только задушевной и только духовной….

Но так ведь не может продолжаться вечность! Еще бы, молодой и талантливый, обласканный вниманием и бесплодными приставаниями женщин … Она это понимала и, ревнуя, вдруг сама не заметила, как влюбилась! Влюбилась отчаянно, словно в последний раз!

Теперь она уже не могла без того, чтобы не слышать его игру или голос, которые ее просто пронизывали насквозь, заставляя трепетать всю ее женскую суть, словно восемнадцатилетней девочки. И она трепетала, стараясь не подавать вида и повода. Но так ей только казалось. Потому что влюбленную женщину видят и различают по ее счастливым и радостно открытым глазам!

Она и не знала, что вокруг это уже заметили и судачили о том, что их грозная директриса, которая их за руку. Что она, словно маленькая девочка, за пацаном, и чуть ли не задрав юбочку. А юбочку, это от того, что она стала тщательно выбирать прическу, одеваться изыскано и, красуясь в коротенькой мини, маячить перед ним.

Одни работницы злорадствовали, другие умницы. Они тут же поняли, что пока Элен увивается, то ничего уже не замечает. Потому принялись с удвоенной энергией за правое и непобедимое дело работниц любого общепита — откладывать, и при первой же возможности тащить. И таскали, обкрадывая и обвешивая, конечно же, и обсчитывая!

Ревизия и недостача, как снег на голову! Тридцать тысяч! Не наших тысяч, а тех, когда Жигули стоили чуть более пяти тысяч. Вот так!

И всем завистникам показалось, что дни Элен сочтены.

Первый это заметил Борька. Они репетировали, а Элен не было! Потом он не видел ее весь вечер, и уже заканчивая, отбиваясь от настойчивых приглашений женщин, он вышел и встал там, где всегда она его подхватывала и подвозила. Он стоял и ждал! Он же не знал, что она тоже ждала. Она заперлась в кабинете и, приняв угрожающую здоровью дозу, ждала результатов. Она решила таким образом избежать неизбежного позора.

— Вы Элен не видели? — Спрашивал Борька у выходящих работниц ресторана.

Которые не ожидали его появления и тут же просто падали, имитируя усталость, садились на лавочку, придерживая руками пузатые и забитые до отказа неподъемные сумочки.

А так как он стоял и ждал, а время–то шло, то наконец одна из умненьких ему, догадавшись таким способом спровадить его с глаз долой:

— Да Элен еще и не выходила. В кабинете она просидела весь день!

— Спасибо девочки! — И он исчез за дверью служебного входа.

— Ну, слава богу, пронесло! А то, гад, приперся! Зачесалось ему, еб…. — Грязно выругалась одна из умниц.

— Элен, открой! — Кричал он перед дверью.

А потом стал стучать, сначала не сильно, а потом ударять со всей силы. Элен уже засыпая и плохо соображая, сползла с дивана и, шатаясь, без туфель, автоматически по привычке пошла на стук.

Защелка не поддавалась. Тогда она, повернулась, и небрежно махнув рукой, хотела уже улечься спать, как тут до нее донесся его голос, такой будоражащий ее всегда.

— Элен, Элен открой дорогая! Это я, Борюсик!

— Борюсик? — Хотела ответить, но уже захваченная наркотическим действием лекарств только прошептала.

— Зачем ты?

Встрепенулась! Он! За мной! Он! И из последних сил, осаждаясь мешком под дверью, падая, крутанула защелку.

Потом говорили, что она так специально поступила. Мол, она хотела уйти от ответственности и не думала травиться, а только, чтобы припугнуть начальство. Но так только болтали втихаря. А на самом деле?

На самом деле ее спас Борюсик. Просто менестрель в ее жизни и нечего большего…

Однако вернемся к нашей Наташке, уже пришедшей в себя. И узнаем, что за мелодии прозвучали на ее умелых, но увядающих губах…

Так что же лучше, аверс или реверс?

— М…м…м! — Наконец–то услышал Анатолий от своей… Хм! От кого от своей?

Невероятно! Непостижимо! Как он посмел? А как же врачебная этика? Как же его намерения нести добро и исцеление людям?

Ну, положим, он и несет.… Ну да, а иначе бы он не посмел и даже близко, как говориться, на пушечный выстрел к ней! Самое удивительное было в том, что скажи ему кто, еще несколько дней назад, что он со своей пациенткой будет.… Да он бы, да как бы того послал!

И вот! Он стоял в ординаторской, торопливо заправляя одежду, и смотрел в окно, а она все так и лежала, и только ее лицо было обращено в его сторону и она ему, в его широкую спину:

— Ты чего, Толик? Все хорошо.…По крайней мере, мне так, а тебе?

Он повернулся к ней и, извиняясь, вдруг припал на колени перед ней, лежащей беспомощно, схватил тонкую и слабую руку и стал ее целовать, со словами:

— Прости, прости меня. Я не должен был, я не хотел…

— Не хотел?

— Нет, Наташка, я хотел…..

— Ну, вот видишь, я так и чувствовала, а ты говоришь, не хотел…Мне это, твое желание, самое лучшее для меня сейчас лекарство!

— Да?

— А ты, что думал, что я…

— Нет, нет и не говори даже! Ты замечательная, ты такая сексуальная…

— Правда? Послушайте, милый доктор, хоть ты и проказник, и клятвы отступник от Гиппократа, но слышать такое приятно! Ты правда так считаешь? Я способна еще привлекать к себе… — Сделала паузу, а потом добавила, поглаживая его руку сама. — Такого молодого и красивого доктора…

— Да, Наташка, да! — И стал снова нежно целовать ее руки, потом поднимаясь к лицу, потом уже лицо и, наконец, задохнувшись от желания, сначала нежно, а потом с силой, до боли и крепко прижавшись в поцелуе к ее такому красивому и неповторимому ротику, забылся, причинив боль…

— Все, все! — Через секунды запротестовала Наташка, насмешливо отталкивая. — Задушишь свою пациентку! Ты Отелло белолицый, но варвар! Ну, какой же ты, Анатолий, все–таки варвар! На губах, после твоих поцелуев так и станутся синяки! Я же тебя просила!

— Просила, просила, прости, я не хотел, сейчас мы чем–то их смажем…Что? Что ты так на меня смотришь? Нет, Наташка! Ты что? Нет, ну что ты со мной делаешь…

И пока она…он уже стоял перед ней со спущенными брюками, отвернув на сторону голову, корил себя за это…

Нет! Такого он никогда еще в своей жизни и ни с кем! Она ему так, что он…

— Я сейчас! Я уже! Ната..а..а..шка! А..а..а!!!

В дверь ординаторской стукнули, а потом старая и опытная нянечка Никитична, настороженно спросила из–за двери:

— У вас все хорошо? Доктор?

— Все! Все.… Все хорошо, Никитична!

А Наташка, отодвинув голову, с закрытым ртом, беззвучно смеялась, показывая рукой, что ей надо куда–то сплюнуть и освободить место прелюбодеяния для обычного применения этого органа в своей обычной жизни…

— Ну что? — Спросила участливо соседка по палате. — Как доктор?

Имея в виду, что он сказал о ее нынешнем состоянии, а она, распахивая больничный халат, чтобы лечь в койку, ответила неосторожно, все еще разгоряченная

— Замечательно! Замечательный доктор!

— Вот видишь? Я тебе говорила, Наташка, он еще ни с кем так не возился, как с тобой!

— Это точно!

— Когда выпишут не говорил?

— Нет, мы вообще не об этом с ним….. Нет, об этом речь не шла…

— Слышишь, Наташка, а он тебе как, понравился? Правда, он сексуальный мужчина?

— Очень!

— Да! Вот бы с таким.… А ты бы сейчас хотела?

— Нет,… что ты? Сейчас уже нет. Ну ладно, я немного отдохну!

— Ну, давай, раз не хочешь, а я бы с ним с удовольствием… Он, говорят, еще тот!

— Кто?

— Ну, бабы говорят, что у него… под его рост и комплекцию, и такой же.… Врут бабы, как ты считаешь?

— Врут. — И уже закрывая глаза, вспомнила какой он у него на самом деле и почему–то добавила неосторожно.

— Все у него, как надо.… А потом видимо, спохватившись.

— Как надо для доктора!

— А…! — Недоверчиво потянула соседка, присматриваясь к ее фигуре, прикрытой одеялом, как бы старясь раскрыть в ней тайну ее такого высказывания о докторе.

При этом она еще почему–то подумала: а что, очень даже может быть, смотри какая пришла довольная после приема? Бабское чутье не подвело, и вскоре по больнице поползли слухи…

— Анатолий Борисович! Анатолий… Я Вас попрошу! Я настоятельно, слышите,… Я не позволю! И не оправдывайтесь даже.…Ну, как такое возможно? Молодой, подающий надежды и можно сказать завтрашний заведующий больницей.… И вот! Ну, что я скажу в управлении? Что?

— Идите и подумайте! У Вас еще есть время, чтобы эту проблему распутать! А иначе?

— Ну, что Вы стоите, идите и решайте! Слышите, решайте!

— При всем уважении к Вашему учителю.… Ну, как Вы так, дорогой мой…Я понимаю, молодость, но свои желания Вы должны.… Ну, хотя бы спрятать что — ли, раз уже так хочется! А то? — И снова по новой …

Анатолий стоял и, краснея, пытался что–то сказать, оправдаться. Но все, что он перед входом придумал, все вылетело из его головы и напоминало его предательство. А как еще это было назвать? Самое настоящее предательство.

Накануне, он как всегда совершал обход, но сразу же почувствовал изменение к себе со стороны пациентов и медперсонала. Ему это уже не казалось, а так это было на самом деле. На него смотрели, как на проказника, как нашкодившего мальчишку! Только одни осуждающе, а другие с ехидной усмешкой. И никакого тебе, как прежде, уважения! И это его пугало. Об этом он с ней на дежурстве в ординаторской, при открытых теперь уже дверях, сидел и разговаривал. А почему при открытых дверях, да потому, что теперь за ней и каждым его шагом неотступно следили десятки пар глаз. Вот этого он в своих изысканиях с ней не предугадал и не понимал, о чем и говорил ей.

— Понимаешь, Наташка! Они все ополчились на нас! Ну ладно бы на меня, так и на тебя. Я совсем упустил из виду, что это провинция, и травить людей, осуждать здесь большое событие в их сонной жизни. И они не отстанут, так и будут грызть, пока не загрызут насмерть…

— И ты испугался? Ты, такой уверенный и сильный? Слышишь, доктор, я тебя не узнаю. Что ты им всем позволяешь? Ты что не можешь постоять за…. За себя?

— Нет, Наташка, не за себя, а за нас!

— Правда?

— Да! За нас, за наши чувства в конце–то концов!

— Постой, не шуми, успокойся и разберись в себе сам. Ответь мне, только честно?

— Что? Что ты хочешь меня спросить? Что я…

— Нет, успокойся. Я к тебе не имею ни малейших претензий, более того, я к тебе с огромной благодарностью за лечение, за…

— Ну вот, я так и знал! И это все, что ты мне можешь сказать?

Наступила пауза. Каждый из них думал о своем.

Наташка о том, что этот, такой милый и неплохой доктор, пытается спасти свою репутацию и ищет спасения почему–то в ней. А что она? Она, слава богу, чувствует себя неплохо и даже с ним занялась сексом на радостях выздоровления и в знак признательности, все позволяя ему, чего побаивалась делать с другими. А он, похоже, решил, что за свое спасение она должна с ним… Что? Да, что? Не выходить же мне за него замуж в конце–то концов! Подумала Наташка.

Анатолий думал о том, что спасти его могло только какое–то изменение в его статусе в больнице. И если этого не произойдет, то прощай надежда на аспирантуру и кандидатскую, которую он уже начал писать, положив в основу свое умение, как он думал, поднять на ноги таких пациентов, как Наташка. Правда, была одна закавыка в ее случае. И он не хотел в том признаться себе, что ее выздоровление началось с курса проведения инъекций тем лекарством, что были найдены при ней. А излечение ее, под воздействием очень дорогих заграничных лекарств это одно, а излечение в отделении, которым он заведовал, по его методике и лекарствами отечественными, это совсем другое. Но если бы не поднявшаяся вокруг них шумиха и разговоры, то он бы с помощью своего покровителя эту проблему как–то обошел. И тогда ему светили бы защита и перевод в столицу, в НИИ, к профессору, который ему до сих пор помогал. А профессор делал это не случайно, угождая дочери которая, не слушала отца и делала все по–своему. И вопреки наставлениям отца решила, что это рохля и вовсе не гениальный парень, Толька, он для нее самая подходящая пара. Сейчас! О таком будущем для своей дочери профессор даже в кошмарном сне не помышлял. Но она настаивала и он, уступая ей и на всякий случай, поддерживал молодого врача. Помог ему с интернатурой, потом устроил в железнодорожную больницу, где освобождалось место заведующего отделением, и помогал ему до сих пор. А кто его знает, о чем могла подумать его дочь по возвращению из Штатов, где училась в университете и скоро должна была оканчивать. Все это прекрасно понимал Толик. Но вот так! Срезался, не удержался! К тому же, Наташка ни в какое сравнение не шла с дочкой профессора. Та такого не умела, и не делала, да и вряд ли бы она смогла так. В ее представлении о сексе, он все сам должен был с ней проделывать. И он делал, но.… Да разве же это шло в какое–то сравнение? А Наташка?…..

Он посмотрел на нее внимательно, переключая свое внимание, то как доктор, то как …. А она, видимо, была хорошенькой до болезни, и сейчас она удивительно гармонична в своей худобе, по крайней мере, ее лицо оставалось всегда красивым и если бы не провалившиеся из–за болезни глаза.…Ну, а тело? Нет, это уникальная баба! Такого мягкого и податливого тела, словно однородного своей массой, упругого и без ощущения мышц, он еще не встречал. Болезнь сковывала ее движения, и мышцы ослабли, почти атрофировались, превратившись в упругий кисель. И эта уникальность ее тела сыграла с ним злую шутку.

Как только ее доставили, так он сначала купился на рассказы о ней, якобы жене олигарха. За которую ее приняли. К тому же, как говорили санитарки, такой богатой одежды они еще не принимали на хранение. И даже долго рассматривали ее необычное белье, лифчик с крошечными, почти плоскими чашечками и трусы. Необыкновенно красивые, с несколькими открытыми параллельными полосочками по бедрам, и с двумя кусочками ткани спереди и сзади. Причем сзади, так пристроченной, словно веревочкой. А потом в сумочке при ней нашли большие деньги. Правда не такие уж и большие, но все равно, внушительную сумму наличными. И, самое главное, лекарство. Да такое…

Потом он ее увидел и,…проводя осмотр, обратил свое внимание на ощущения от ее тела. Она была в плохом состоянии и пока ее вытаскивала реанимация, то он достаточное время мог наблюдать за ней. Она была его пациенткой!

В железнодорожной больнице многие были из его института. Так как считалось хорошим прикормом для молодых врачей тут поработать. Во — первых, стабильные заработки и оклады иные, а потом, возможность кормится всем тем, что таскала железная дорога. Пациенты щедро благодарили. Во–вторых, квартиры, их тут иногда давали.

Потому молодые врачи в больнице друг друга знали и делились чем могли и что им перепадало. Ну и, конечно же, все, что было связано с сексом Дело — то молодое и хотелось им молодым, и моглось. Так бы сказали. Потому, когда Наташку доставили, и он пришел к приятелям, то они с ним разговорились и сказали, что девку одну к нему скоро вытянут и доставят. И девку необычную и красивую.

— Эту? — Спросил, подбородком кивая на обнаженную фигуру, которую со всех сторон облепили системами.

Наташка выглядела совсем как ребенок. Худенькая, с выпирающими ребрами, с плоскими лепешками чуть одутловатыми на месте груди и сосками маленькими и торчащими. Холодно ей, догадался он. Потом он привычно скользнул взглядом по ее обнаженному и втянутому животу и удивился маленькому, словно у маленькой девочки ее обритому половому органу. Который толстой складочкой и маленьким, выпяченным язычком, утопал между ее худощавых, но ровных ног.

— Ну, да! Говорят, беглая жена, а знаешь кого?

— Ну и?

— Олигарха какого–то жена.

— Ну да?

— Вот и ну да!

— А ты подойди и потрогай ее тело. Оно, знаешь, необычное и на любителя. Мягкое и почти совсем с атрофированными мышцами. Видимо, такое только для гурманов. Те говорят, что такое тело пыжить сказочное удовольствие… Только представь себе, в мягкую и однородную субстанцию врываются твои телеса…

— Мальчики! Хватит уже! В чем дело? Почему посторонние в реанимации? Я вот возьму вас и. … Как ты там, Игорек, говоришь?

— Не надо, не надо, мы мигом.… Так, Толик, давай иди. Скоро мы ее к тебе и ты сам сможешь ее….

— Да что это такое? А ну, живо!

Потом он вспомнил, как с ней возился, как получив консультацию, наконец–то запустил в ней с помощью неведомых ему лекарств, оживляющие ее реакции. Как сидел около, наблюдая за происходящими изменениями, проводил осмотры тела, вел дневник, отмечая температуру тела, подкалывая результаты анализов крови, мочи. Он ее, за то время пока поднимал на ноги, изучил уже всю вдоль и поперек. И даже не удержался, присутствовал при осмотре у гинеколога. Не мог устоять от соблазна, увидеть такое уникальное тело в первозданной инстанции. И все время слышал от ребят о ее уникальном теле и ощущениях от него.

Потому, как только она стала поправляться, он ее к себе. Просил раздеваться и ставил перед собой, ощупывая, пробуя ее реакции и… Незаметно, подспудно его стало захватывать желание испробовать это тело медузы, как он про себя его назвал.

Особенно это впечатление усилилось, когда как–то потрогал ее ягодицы.… Потом приходил в себя несколько дней и однажды…

Все как обычно было и надо же ему было принять с ней в повседневном обращении такой шутливый и заигрывающий тон? Зачем он так поступил? Почему?

Все потом так, как и предсказывали.… В мягкую и однородную субстанцию погрузились его телеса.…При этом он испытал необычайное возбуждение! Как ни с одной из своих многочисленных женщин! Эта другая! Только и успел отметить, как взорвался в ее теле…

Потом под любым предлогом.… И она, умница, не отказывала! А потом… Стыдно признаться, что потом он проделал с ней, но то, так же ею воспринялось с пониманием, как должное. Он уходил от нее с ощущением необыкновенной страсти и удовлетворения. Она позволяла реализовать в своем теле все его пристрастия и проникать в свое уникальное тело так, как он хотел.

А когда она впервые сама предложила, как она сказала, поиграть на его дудочке, то он словно ополоумел…Видимо, тогда он и прокололся, засветился…

Эх, бабы — бабы, сущее наказание! Другое дело… Стоп, о том не будем вспоминать, то было всего лишь раз и то по–пьянке, так бы сказали. А один раз, это еще не …. Ничего! Он потом обязательно наверстывал в их телах, свое, что было им упущено с ним. И ничего! Понравилось, не оторвать! А тут еще эта волшебница, мастерица играть на его дудочке….

Вот и запнулся на ней, вернее, на ее, нет, в ее теле! И никак не мог оторваться отстать, потому что ему разрешали удовлетворять все его извращенные желания. И он стал, как заядлый нумизмат и коллекционер, но женщин, стал путать в ней, где аверс, где реверс…

— Так что же мы с тобой будем делать?

— Как что, выписывать!

С таким предложением, он и пришел к заведующему, и потом целых полчаса уговаривал его:

— Под мою личную ответственность! Прошу Вас! Выписываем и дело с концом! А если что, так я поеду за ней и буду с ней, пока…

— Ты хоть себе представляешь последствия? Нет, я должен собрать консилиум и уже потом….

— Не губите! Давайте, как я прошу! И потом, я уже связался с патроном, и он мне сказал, что можно….

— Что, так и сказал?

— Ну, не совсем так…

— А как? Я ведь все равно узнаю, так что лучше сам, Анатолий Борисович, говори.

— Ну, сказал, что больше ты ей уже помочь ничем не можешь…Болезнь–то неизлечимая.

— Неизлечимая? Не обманываешь?

— Неизлечимая, ей богу!

Заведующий подбросил монетку, а цена ей жизнь и…

Так Наташка вернулась к себе домой, ничего не рассказывая матери о том, что с ней приключилась, и как позволила мужчинам свою жизнь ловить, словно монетку на лету: решка или реверс, орел или аверс!..

Что делает талант?

— Почему ты просила, чтобы меня не пускали? — Упрекал Элен Борька.

— А я и сейчас не хочу, чтобы нас видели вместе. Кстати, ты как представился?

Говорила она, аккуратно откладывая на тумбочку в больнице красивый букет ярких роз.

— Сказал, что твой брат, младший.

— И поверили?

— Нисколько, тогда им паспорт вынул и ткнул. Сказал, что я сын, от второго брака нашей матери.

— Ну, какой еще общей матери, Борька? Что ты придумал? Не было никакого второго брака!

— Ну, общей, как будто бы.

— Ах, Борька, Борька и когда ты уже поумнеешь и, главное, — повзрослеешь?

— А что, для тебя это так важно? — Сказал и пристально посмотрел ей прямо в глаза.

Элен смутилась. Ну, что она могла с собой поделать? Любила она его и вот сейчас молчала, и все думала, зачем он опять к ней?

Неужели за расплатой за мое спасение? Подумала.

И что я теперь ему должна? Дать?

Сама внимательно стала смотреть, как бы играя с ним в молчанку, и кто кого пересмотрит. А потом, не выдержав его такого открытого и влюбленного взгляда, первая отвела взгляд и сказала, отворачивая лицо обреченно.

— Выйди, я сейчас.

Он вышел и стоял у окна в коридоре больницы, пораженный произошедшими с ней изменениями. Она всегда такая подтянутая и ухоженная сегодня была перед ним на десять лет старше и какая–то взъерошенная. Но не тем, что ей инкриминировали растрату, нет, чем–то еще. А чем, вот он стоял и силился это понять.

Минут через пятнадцать. А он уже подумал, что она запрется и не впустит его, она вышла. Но, то опять была она! Красивая, причесанная, слегка и аккуратно подкрашенная, правда, вместо ее обычного делового костюма и туфель, на ней больничный халат… Но от того ему еще сильнее захотелось к ней прикоснуться, обнять ее и целовать, целовать… В чем он еле сдерживался, и как только она шагнула, он тут же взял ее за руку, а она попыталась вытянуть руку и даже остановилась, попыталась освободить ее силой, второй рукой. А он, не обращая внимания на все ее старания, потянул ее, увлекая к лестнице с этажа. И со стороны люди видели, как высокий парень, пытается силой куда–то вытянуть красивую женщину, а она, как бы сопротивляясь, и это все видели, что нехотя она так делает, пытаясь вырваться.

Когда они подошли к двери, то женщины расступились, признавая в ней ту самую бабу, и только со злостью прошептала одна:

— Совсем совесть потеряла, воровка! Еще тут и сношаться начнет!

— Не потеряла, тетя, и не воровка! А насчет этого, ты лучше у нее спроси?

Сказал Борька, отставая от нее сзади на шаг, но теперь уже она его потянула за собой, за дверь, приговаривая.

— Ну, не связывайся ты с ними, Борька! Отстань!

Потом она все–таки вырвала руку и зашагала перед ним, не оглядываясь по дорожке парка, высоко подняв подбородок. Как бы этим подчеркивая свое презрение и нежелание слышать их комментарии. Он плелся теперь сзади, от его решимости и желания не осталось и следа.

— Вот же суки старые! Как они могут настроение испортить! — В сердцах выругался.

Она остановилась и, подождав его, когда он к ней подойдет, сходу и беспощадно ему:

— А я тоже старая и могу тебе жизнь испортить, понял? Все, больше не приходи!

Оттолкнула его и быстро, не оборачиваясь, пошла назад в свой корпус.

Борька стоял и хлопал растерянно ресницами, и на глазах его от обиды даже выступили слезы. Потом вздохнул и сказал.

— А зря ты так, родная! Я же ведь не отстану! Я своего добьюсь.

Потом началось такое?

Каждый день ей передавали букеты красивых цветов, которые она тут же кому–то передаривала. Потом принесли целую корзинку фруктов и записку.

Она, смущаясь и оправдываясь, взяла ее и, читая, со слезами на глазах говорила, что это ее сумасшедший младший брат старается! Думала этим скрыть, оправдать к ней нежные чувства с его стороны.

А женщины разделились тут же на два лагеря, узнав все подробности. Одни, улыбаясь, и немного растерянно смотрели на нее и только осуждающе качали головами. А другие, собравшись между собой, возмущались?

— Это надо же, такая старая, а ей молодые любовники цветы каждый день и фрукты ящиками!

— Наверное, столько стырила, что думает, ей на три жизни хватит?

— А следователь приходил к ней и все слышали, как он на нее кричал.

— А что, что кричал?

— Как что? — Умничали. — Где деньги? Вот что! Спрятала и не отдает!

И уже совсем молодые, кто подходил и нехотя прислушивался, с насмешкой им:

— И правильно сделала! И я бы не отдавала! Что упало, то пропало и мое!

Потому, когда в очередной раз к ней пришел Борька, красивый в новом костюме, в белой рубашке и галстуке, то все замерли в ожидании интересных событий.

Подтянулись, высыпали из палат, сестрички выглядывали. Все как бы спрашивали друг дружку. Выйдет она или не выйдет? Станет при всех говорить или снова он ее будет тащить за собой?

Борька все прекрасно видел и чувствовал. Он их суть знал и понимал. А в чем загвоздка?

Дело в том, что у большинства женщин, что лежали подолгу в больнице, уже не было личной жизни, и никто им не приносил каждый день цветов и фруктов. Лучшее, на что они смели надеяться, так это на редкие посещения их мамой, товарищами по работы. Еще реже мужьями и еще реже детьми. А тут?

И не муж, а любовник, как все уверяли и что самое примечательное, молодой, красивый, цыганской внешности и… богатый! Так почему — то считали! Хотя, по этому поводу спорили до хрипоты, доказывая, что ей не надо ничего, у нее всего завались! Во! Показывали рукой под самое горло.

— А вы что же думаете, что директор ресторана, она значит нищая?

И только потом они увидели, что этот цыган, вытащил скрипку и замерев на секунду…

Никто не ожидал! Никто!

Его игра всех привела в замешательство! Такой музыки и в таком исполнении они никогда в своей жизни не слышали!

Борька, как бы не замечая их всех, кто замер, кто стал подходить, играл и играл, прикрывая на мгновенья глаза и когда он, закончив произведение, замолчал. То сначала несколько, а потом многие стали ему кричать.

— Браво! Еще, еще!

И он снова! Час его все не хотели отпускать, и когда он наконец–то опустил скрипку…

Ему так хлопали, так! Некоторые не могли скрыть слез, так его музыка расстроила, другие, наоборот, с радостными и счастливыми лицами….

И тут открылась дверь в палату, перед которой Борька все это затеял и гробовой тишине они услышали, как взволнованный женский голос, негромко произнес.

— Отпустите Борю, пусть он входит.

И сейчас же ему и те, и другие, и со всех сторон.

— Идите, молодой человек, она вас зовет!

— Иди, Боря, иди! Она ждет!

И тут же какой–то веселый и немного грустный голос молодой девки.

— Вот, бабы, как надо! А вы говорите? Вот как ей повезло!

Потом они долго сидели в палате и их оставили наедине. Потом заглядывали и тут же прикрывали дверь и всем.

— Тише! Сидят и молчат! Не мешайте, гуляйте, гуляйте… И только по всему корпусу разносилось потом:

А как она красиво? А какой парень? А какая она? А вы знаете, они смотрятся вместе! Ну и что возраст? В любви все возрасты покорны! А как красиво, а?

И когда они вдвоем вышли, она отважилась его проводить. То все вокруг и те, и другие…

Спасибо! Приходите еще! Не слушайте никого, вы красивая пара! И все в том же духе…

Вышли на улицу. Вечер, стемнело.

— Боря? Ты что? Ты зачем это все устроил?

— Не обижайся! Хорошо?

— Хорошо! Я и не обижаюсь.

— Спасибо тебе за все!

— Да собственно не за что. Я ничего такого не делал. Хулиганил понемногу. Чуть твою дверь не сломал в ресторане, потом чуть не сорвал процедуры в больнице…

— Ты что? Нет, ты такое сделал… А ты?

— А я ничего, просто я тебя…

— Не надо, прошу тебя!

— Нет, надо! Я люблю тебя, Элен! Я хочу поцеловать тебя. Можно?

— Нет, не надо… Не обижайся, Борька, но я не могу…

— Что не можешь? Ты злишься?

— Нет, что ты! Спасибо за чудесный концерт. Он всем так понравился. Ты еще приходи и всем…

— Мне не надо, чтобы все. Мне надо, чтобы ты мне сказала?

— Что?

— Все!

— Иди домой, Борька, уже поздно! Иди… прошу тебя! Ну же, противный мальчишка!

— Чей?

— Что чей?

— Ты чего спрашиваешь, ты что забыла, что у нас одна мама!

— Да ладно тебе уже, иди… Иди, мой мальчишка! Пока! Приходи, я тебя буду ждать!

— Приду! Я тебя люблю!

— И я! Все! Пока! Потом, Борька, потом! Иди, а то я обижусь! Не стой, а то я замерзну. А мне нельзя.

— Я знаю, и я больше не буду…

— Совсем как маленький мальчишка!

— А я знаю! Если я маленький, то на ночь ты мне должна пожелать спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

— Э, не так! А поцеловать?

— Иди уже, противный мальчишка!

— Неужели я не заслужил благодарности?

— Заслужил, ладно, подставляй лобик!

— Нет, неужели я так мало заслужил?

— А что ты хочешь?

— Знаешь, ты такое меня лучше не спрашивай, а то я, не получив поцелуя, останусь тут на ночь!

— Ну и оставайся! Подумаешь?

— Не будешь целовать?

— Нет, только в лобик!

— Ну, знаешь?….

Борька, куда ты лезешь? Иди к черту, дурачок! Ну ладно, ладно, задушишь…

Потом она вырвалась, и быстро, немного сгорбившись и не оглядываясь, — ушла, а он стоял обалдевший от ее запаха, от ее губ, горячих, желанных и не верил себе, что он и она, что они вместе…

— До завтра, любимая, я люблю тебя!

И она в то же мгновение, находясь на крыльце, оглянулась, как бы стараясь принять на себя его такое нежное и такое искреннее пожелание и сама.

— Ой, Борька, сумасшедший, но как целует, противный мальчишка! Мне надо будет все разузнать об этом его неожиданном таланте…

И пока поднималась на свой этаж, то непрерывно с кем–то: то здоровалась, то кивала головой, встречая приветливые и добрые взгляды, подумала.

Это же надо! Какая в нем сила! Он не только меня заразил своей любовью, но и всех их! Всех и их, и этих! Вот о каком таланте я должна беспокоиться, если уж я так решилась!

Решилась? Как это решилась? Когда?

И так, не решаясь себе признаться, шла к себе в палату, загадочно улыбаясь и как бы озаряясь светом от его тепла и таланта. Так и уснула, легко улыбаясь. Вспоминая и ощущая его лицо и такие красивые, просто светящиеся в темноте глаза…

Жизнь — копейка

На другой день Борька прямо к ней в палату. Стукнул раз и нагло, впереди себя просовывая букет. То, что он увидел, повергло его в шок.

Элен сидела на кровати, точно такая же, какой он увидел ее в первый раз. Не расчесанная, постаревшая сразу на десять лет, сидела и словно не реагировала на его появление. Он опешил, подошел к ней и стал расспрашивать, а Элен молчала и только все смотрела куда–то в окно.

— Кто–нибудь скажет, что произошло?

Женщины поднялись и молча вышли, и только новенькая, как он понял, женщина, видно из интеллигенток сказала.

— Я слышала, я не ходячая, потому присутствовала при разговоре Элен, я все расскажу, что поняла.

Дальше Борька в течение получаса выслушивал то, о чем не решалась ему рассказать Элен.

К ней утром пожаловал заместитель начальника треста и сказал, что если Элен не погасит или не начнет погашать недостачу, то на нее откроют уголовное дело и предадут в суд. А там срок, но в связи с недостачей ей, скорее всего, заменят отсидку поселением и работой. Это для погашения долга.

— Так что на химию или куда еще, где вредности больше и где час оплаты высокий.

— А это, сама понимаешь, — уговаривал ее заместитель, — верная инвалидность и смерть, или не смерть это, уж кому, как повезет, потому что сумма немалая и за два года ее не отработать. Вот так. Пока суть да дело, вот и приказ об отстранении от должности.

И все такое.

— Так что, дорогая наша труженица, Вам советую настоятельно изыскать возможности и гасить, гасить и гасить, и чем быстрее, тем меньше срок, если конечно не сразу загасить. Тогда уж, как прокуратура решит. А учитывая хорошие отзывы и то, что впервые у Вас, скорее всего, дадут условно или же вообще дело замнут.

— Вот и все. — Потом помолчав немного, сказала ему эта женщина.

— И еще он ей. — Дополняя свой рассказ. — Теперь Вы все знаете и решайте.

— Да так и сказал, вы решайте! — И посмотрела на Элен.

— Что решать? — Спросил Борька

Элен вскинула на него глаза.

— А ты здесь причем? Я допустила недостачу, мне и решать.

— Так, — сказал Борька, — как гулять миловаться, так вместе, а как беда, то ты отворяй ворота, а я, значит, побоку? Так?

— Да, Брюсик, так! Я тебя предупреждала, а ты меня вчера.… Прости, что не смогла сдержаться…

— Все, ничего не меняется! Ясно! Я подумаю, посоветуюсь. Есть у меня специалисты…

— Адвокаты? — Спросила участливо женщина.

— Ага, самые что ни на есть адвокаты из адвокатов. Лучшие!

— Борька, ну что ты такое придумал, не надо ничего. Я постараюсь, я квартиру и мебель, на сберкнижке пять тысяч. И как — нибудь, и потом у меня репутация…Друзья, не друзья, а я думаю, помогут. Как ты думаешь?

Борьке очень хотелось ободрить ее, но он сразу же решил, что врать и успокаивать, это самое худшее. Лучше горькую правду и сразу, чем сначала ложь и разбавлять ее горькой правдой по чайной ложечке.

— Так, Элен. Я понял. На своих друзей не надейся. Квартиру — сама решай, хотя пока ее продашь, да оформишь, ее и так отберут. Конфискуют, а жить где? У меня в общежитии?

Элен сидела и ничего не говорила, только смотрела на него тоскливыми и потухшими глазами. Тогда он не удержался и выдал.

— Ты знаешь, как меня в училище прозвали? Гений! Вот как! А раз гений, то такой человек гениален во всем. Так что, тебе задание.

Первое, причесаться и выглядеть как всегда! Это раз! Второе, ждать меня два дня и ничего не предпринимать, это два! Все! Да и вот еще что! Любить и помнить, что я ради тебя все сделаю. Это самое главное. И третье..

— Четвертое уже… — Слабым голосом поправила Элен, с некоторой надеждой.

— Не четвертое, а перво–наперво, самое, самое первое! Целуй! Целуй, я говорю! Вот!

А теперь жди! И помни, что есть еще за тобой и первое, и второе, и третье….

Через несколько часов Борька сидел в парной с одним… ну, как бы вам это сказать, авторитетным человеком. Этот человек разруливал ситуации. А до этого он работал…

Да какая нам с вами разница, где тот человек раньше служил? Так, служил или.… Ну, ладно, служил!

— Так, Уголек. Слышал я про твою кралю.

Говорил он, слегка отхлебывая из бокала холодное пиво. А Борька для него постарался. К тому же его на встречу с этим нужным человечком сам Вагончик пригласил. Ему так и передали, чтобы Уголек, до встречи с Вагончиком перетер с этим человечком все, и уже с какими–то предложениями к нему. Вот он и старался.

— Теперь давай вместе. Ты чего кипишишься?

— В смысле?

— Ну, кто она тебе? Сестра, жена, любовница? Следи за разговором, Уголек! Прежде чем ответить.

— А я и слежу, потому очень внимательно отвечаю — жена!

— Так! А что она тебя старше тебя не смущает? Может ты просто ее….

— Ну, хорошо, хорошо. А то, если ты был любовником, то я бы одно тебе присоветовал, а так все придется серьезно.

— А почему так? Насчет любовников…

— Да умные любовники, Уголек, они сразу же все концы в воду и ходу. А дураки. Не обижайся, те к нам лезут и думают, что им помогут.

— А почему не помогут?

— Да потому что братки, Уголек, это не благотворительная контора, а это серьезно. И у них деньги просто так не дают. Обязательно что–то, а скорее всего им надо от человека что–то такое, чего, раз — любовник сам не сделает, а два — это то, что он ее не может заставить.

— В смысле?

— Ну вот, пример. Прибежал, значит, ко мне человечек один, любовник и слезно за свою подругу просил. А та что учудила? Заняла денег и машину кур решила загнать. И, конечно же, они у нее все пропали.

— Машина кур? Живых?

— Нет, тушек. Какая разница? Так вот я ему говорю, чего ты дергаешься, спрыгивай от нее. Она сама брала, ты ее предупреждал? Предупреждал. Так чего ты прискакал? Помощи просишь? А работать бедрами под клиентами кто будет? Она или ты?

— Какими клиентами?

— Ну, что ты перебиваешь, Уголек. Ты же ведь умный? Вот и слушай!

— Прости, но Элен работать не должна.

— А ее никто и не поставит на отработку. Ей сколько, тридцать? Нет? Еще больше? Ну, ты извращенец, Уголек! Зачем тебе баба старая? Давай мы тебе из стойла Вагончика подгоним такую лошадку…

— Нет, спасибо, я не на лошадке..

— Ну да? А как это, интересно узнать? Из всех вариантов остается только.… Да, майн хер, свою задницу подставлять. Ну и ты, как? Согласен? Или ну ее на фиг?

— Не отвечу, подумаю. А если, к примеру, у тех, кто ее грабил, отобрать?

— Идея правильная, но время… Они же хором ее обчистили, а на всех утюгов не поставишь! И потом, они же не дуры и уже по сусекам, к родственникам, да дядям, тетям. Затянется не на один месяц. Но мы поработаем. Обязательно. У Вагончика не прокуратура, у него карающий орган! Мы несправедливость каленым железом, как Феликс! Ну, вариант, конечно, но время и потом, все же не все, а только часть вернем. И потом, что–то за работу уйдет, что–то на издержки.…Ну, это можно будет квартирой окупить, да что–то на сберкнижке у нее. Что — то и ты подкинешь. Подкинешь?

— Обязательно! Все что есть, все отдаю, до копейки!

— Что, так ее любишь?

— Не то слово!

— Тогда, готовься сам….

— Как сам?

— Ну, мы же, Уголек, о ней говорили…

— А без этого никак нельзя?

— Видишь ли, Уголек. У Вагончика такой бизнес, что потом он все на это переводит. За этим делом он видит большое будущее. Лучший товар для продажи людям — сами же люди! Ты не находишь? Представляешь теперь, почему Римская империя столько веков и тысячелетий простояла…

— Да, но она же от рабства и погибла!

— Кто тебе это внушил? Наверняка в школе? Знай, что все, что падает, это все от неуемной похоти, излишества сексуального. Ведь, в древнем Риме до чего дошло, мальчика можно было купить дешевле ну, не знаю чего?… Вот и переключились, граждане, а рождение римлян стало падать, а им на смену, воевать–то надо было, стали набирать наемников. А потом уже и не разберешь, какие варвары и против кого воевали? Одни со стороны Рима, другие против. А потом они между собой сходнячок провели и решили, а почему бы не вместе? Чувствуешь разницу? Пока не было никакого б…ва, Рим стоял, как те столбы железные в Индии, а как только.…Причем, в первую очередь, бабы римлянки завели себе моду кастратов держать, и такие, ты понимаешь, у них достижения были в этом бизнесе, вроде бы мужик со стручком оставался наперевес, и даже брызжет из него, но не семенем, потому и беременности не наступали. Вот так, с двух сторон, каждые из граждан Рима сами себя, из–за …

— Понял, спасибо! Когда ответить? Да и еще, сумму всю загасят?

— Если это ты станешь отрабатывать, то я думаю, всю и сразу внесут, и дело с концами. Ее даже, я так думаю, и на работе восстановят. Вагончик ради такого случая расстарается!

Так что вот так, Уголек. Срок тебе до завтрашнего вечера. Думай! А если откажешься, то можно еще варианты, но то уже с ее отсидкой. И там люди с деньгами сидят…

И закряхтел…

— Подумай, Уголек, есть на тебя у Вагончика виды и предложения, как бы это тебе сказать, слово такое сейчас модное, шоу — бизнес, казино, с всякими там выкрутасами собирается ставить. Вот там тебя и планируют пользовать, а может руководить всей этой эстрадой и танцами. Но я, во всяком случае, тебе этого не говорил. Все? Так еще или достаточно?

Лаура

Наташка вернулась и тут же сюрприз!

Сногсшибательная новость! Ее двоюродный брат, Андрей, женится! И на ком? О! Вы не поверите! На испанке! Да! Да!

— На какой еще испанке? Мама? Ты что–то путаешь?

— На самой настоящей испанке!

— Откуда он ее выкопал?

— А ты лучше сама расспроси у Люды!

Люда эта — мамина родная сестра и моя тетка. Рассталась с мужем, он ушел к молодой, так как его жена просто затиранила. А потом он затосковал и умер. Вот и пришлось ей самой на свои заработки поднимать горячо любимое и единственное чадо-Андрюшку. А сейчас уже вовсе и не Андрюшку, а врача, специалиста гинеколога и врача сексопатолога. Такую специализацию ему определила мать! Да, именно его мать, а не он сам. А почему? Да потому, что Андрюха с раннего детства все время под неусыпным вниманием своей горячо любимой мамочки воспитывался и та его ни на шаг от себя. Чуть что, так:

— Андрюша, домой! Пора за уроки.

Или еще чего? Раскормила его она, ведь он баловень и единственная ей в жизни отрада, а тот превратился в увальня. Просто огромного и полноватого парня. Очень доброго и чем–то похожего на Пьера Безухова из киноэпопеи Война и Мир в исполнении Бондарчука. Он еще так и ходил, неторопливо и все у него было размеренно и заумно. Что касается ума, то да! Что ни спросишь, он подумает и обязательно, как по книжке ответит. Ребята его сторонились, так как он не играл в футбол, не бегал, не катался на велосипеде, и тем более, не озорничал с ними. Можно сказать, что мамочка его вырастила себе на старость, как образцовое дитя стокилограммовое. Правда, при его росте метр восемьдесят он не казался таким уж толстым.

После школы, которую он окончил на хорошо и отлично, мать его всунула в медицинский институт, и он уехал учиться. Мать его просто извелась, когда в очередной раз приехала от него и сидела, и плакала у нас на кухне перед матерью, сестрой своей, рассказывая, как ее чадо просто помирает там с голода! Но! Андрей закончил и тут же при институте в интернатуру, практику там же, при институтской клинике. А они там, как маньяки и мазохисты какие–то, друг друга лечили и вот, заканчивая свою учебу и подрабатывая на скорой помощи….

Ну, так лучше расскажу об этом подробнее, это, вы знаете, романтическая история! Да и закончилась она просто на удивление красиво.… Ну, вот, послушайте!

Очередной вызов приняла скорая, на которой в качестве врача подрабатывал Андрей. А их, врачей скорой помощи, катастрофически не хватало на скорых всегда. И вот он почему–то взял и откликнулся, хотя только что оказывал экстренную помощь тяжело больной женщине на дому и уже достаточно вымотался за ночь на вызовах.

Потом он еще говорил, что как почувствовал, что его туда потянуло.… Это он привирает для своей женушки, которая каждый раз его слушая, все время его поправляет и уточняет подробности. Кстати, ведь и глаз своих с с него не сводит! Вот как испанки к своим кабальеро!

Да, вызов поступил из диспетчерской, при этом толком не могли сказать, с какого самолета и где тот самолет находится.

— Езжайте в аэропорт! Там вас встретят и все подскажут! — Так ему, не уточняя подробностей.

— Ну что, шеф, — спросил водитель кареты скорой помощи, он же по совместительству и санитар, едем?

— Ну, поехали, только я чувствую мороки потом будет…

— Не боись, Андрюшка, не на всю же жизнь! — Весело отозвался водитель.

Ан, нет! И морока и на всю оставшуюся жизнь, как оказалось! Приехали к борту самолета.

— Сюда, сюда, к самому трапу! — Говорил сопровождающий.

И Андрей, как всегда спокойно и тяжело поднялся по трапу, вошел в салон, перед этим поздоровавшись с офицерами пограничниками почему–то. Самолет сел по случаю плохого самочувствие одной пассажирки.

— Вот, вот она! — Суетились около двойных кресел с откинутыми поручнями, на которых лежала в полусознании…

— Принцесса! — Всегда встревала в такие моменты она и смотрела в глаза Андрюшки нежно и преданно.

И они начинали спорить, поправляя друг друга в подробностях. Я уже потом много раз слышала эти рассказы, и каждый раз почему–то они звучали по — иному!

Только потом я поняла, что для них обозначало это событие в их жизни! Для обоих это было первое в их жизни романтическое и любовное свидание! Встреча! Знакомство! Нет, ошеломление….

Андрюшка, как увидел ее, так сразу же сгреб в охапку и понес на руках через весь салон в нарушение всех правил и наставлений, инструкций.… Как будто бы не хотел, чтобы ее кто–то украл, утянул у него из–под самого носа.

Он нес ее и не чувствовал никакого веса, хотя она уже тогда, несмотря на невысокий рост, была девицей упитанной. Нес и ничего вокруг не замечал: ни того, что с недоумением, ни того, что ему говорили, что надо дождаться решения властей…. Он ее вынес на руках, спустился с ней по трапу и…

— Коля поехали!

— Куда? Андрюха, а как же…

— Поехали, я сказал, гони! Включай мигалку и сирену! — Попросил, все еще удерживая ее на руках, перед тем, как уложить в карете скорой помощи.

И они на удивление всем так и отъехали: с мигалкой, и завыванием сирены.

Ну и попало же ему!

Его чуть не выгнали с работы и даже грозились из института.…Но все это меркло по сравнению с бездной ее карих сверкающих глаз…

— Hola! — Сказала она на следующее утро

— Hola. — Ответил ей, глядя прямо в глаза, хотя до этого ни слова по–испански.

Он сразу же к ней пришел с красивым букетом роз. Сел, взял ее руку, так и сидел с ней молча, и она смотрела на его лицо, стараясь запомнить черты своего спасителя.

Потом ей открыли визу, так посчитали власти и родители, и он мог к ней ходить, встречаться, пока она была на излечении. Потом, удивительно быстро заговорил на испанском. Видимо, так сам хотел и скоро…Потом она уехала домой в Испанию.

На его имя пришел вызов! Его приглашала ее семья в Испанию. Оплатила все расходы на перелет туда и обратно, за все визы и все его неудобства. Причем, к нему специально из посольства Испании приехал работник и всюду сопровождал, подсказывая и оплачивая все процедуры.

Его мать, родственники, уговаривали его отказаться, но тут столкнулись не просто с упрямством, а со скалой! Он за нее, как скала Гибралтар!

— Нет! Я поеду! Все! Я так решил!

И улетел, ведь! Приехал назад вместе с ней!

— Мама, я женюсь!

— Сынок? Родненький мой!

— Все мама! Я так решил!

А что вы сделаете со скалой такой, как Гибралтар? Она превратилась просто в неприступную крепость, хотя и не испанская? И он таким же стал! Не испанец, русский, но, как скала, непреступный!

Вот и я впервые встречаюсь с ними, пришла к тетке, раздеваюсь, здороваюсь, а тут на меня налетает какая–то фурия!

— Hola hermana!

Чтобы было понятно, приведу сразу же перевод. Она–то не Андрюшка с его способностями, потому у нее с русским пока что никак! Так что буду вам переводить, вы уж простите мне за такой казус. На самом–то деле я стояла тогда напротив них, моргая глазами и ничего в первые минуты не понимала, пока она сыпала этими звучными и красивыми фразами на испанском.

Только стояла и, восхищаясь ее неукротимой энергией и радостью, необыкновенной женственностью. И если бы не Андрей, который тут же высунулся из–за нее с непривычно радостной физиономией, блистая счастливыми глазами и улыбаясь, я бы ничего не поняла. Потому он стоял, обнимая сначала ее за плечи, совсем ведь невысокую и довольно упитанную смуглую девушку явно южных кровей и что–то переводил, а что–то пропускал. Но я вам, не обижать же мне своих читателей, все в полном объеме переведу.

Итак, начнем все по–новому, в свете мною сказанного.

— Hola hermana!

— «Здравствуй сестра»!

— Vamos a familiarizados! Me llamo Laura de García.

— «Будем знакомы! Меня зовут Лаура де Гарсиа».

Протянула свою руку и крепко пожала мою.

— Y tú, Andrea, no es muy parecido a la hermana!

— «А ты, Андреа, не очень–то похож на сестру!

Сказала и на него положила такой сверкающий и испытующий взгляд, что я подумала, что она его подожжет, как бумажку на солнце под увеличительным стеклом.

— Y sobre quien soy, según tu, es similar?

— «А на кого же я, по — твоему, похож»?

Впервые и непривычно услышала я от Андрея, как он немного медленно и, тщательно подбирая слова, на испанском языке задал ей вопрос.

— Tú, Andrea, más similar a un oso: un enorme y somnoliento

— «Ты, Андреа, больше похож на медведя: огромного и сонного».

А потом, не стесняясь меня, обняла его за шею одной рукой, а второй обхватила за плечо, немного провисая на руках, и так к нему притиснулась вся, на удивление гибким телом, словно змея, которая обвила свою жертву, наслаждаясь предстоящей трапезой, и с нежностью необычайной в голосе:

— No te ofendas, favorito! Simplemente, eres la misma lana, grande y amas a chupar … No, no la pata! Y mis labios! Así?

— «Не обижайся, любимый! Просто ты такой же мохнатый, большой и любишь сосать … Нет, не лапу! А мои губы! Так»?

А потом эффектно, отклоняясь назад, через свое плечо и рассматривая радостно меня, повисая на вытянутых руках на шее медведя, и сексуально обхватывая его ногу своей, согнутой в колене, добавляет:

— Y ella muy mona, la verdad, demasiado delgada

— «А она очень хорошенькая, правда слишком худая».

Вот так и познакомилась с Лаурой Гарсиа!

Хотя надо произносить: Луара де Гарсиа. Приставка — де, раньше, для отличия дворянского рода. И должна вам сказать, что такой бьющий через край солнечной и неукротимой энергии я в своей жизни больше никогда и ни у кого не встречала!

Помню, тогда еще подумала: простите за бабские нескромные мысли, а как же он с ней справляется в постели? Ведь она, как ящерка! Вы когда — нибудь пробовали ее поймать? Она замерла, вы только… как она, юрк! Молниеносно! Как Лаура!

Потом стали известны подробности о ней.

Оказывается, Лаура родилась бастарда, так называют незаконнорожденных детей. Ее мать работала горничной, а молодой, горячий офицер испанского военно–воздушного флота …Дело молодое. Он был женат, но детей не было и потому рожденную вне брака девочку приняли, как свою собственную в семью гранта. Грант это высшее дворянское сословие Испании.

Кстати, Андрей рассказывал, что когда они с Лаурой первый раз приехали и подошли, как она сказала, к ее дому, то он просто обалдел! Перед ним был никакой не дом, а целый квартал на скале. Крепость, исторический объект. И он, поднимаясь по ступенькам, так и думал, что ее дом где- то рядом, на территории этого памятника истории.… Потому что Лаура не говорила ему ни слова о своих родителях. Так, вскользь, сказала, что они не бедные.… Но такое?

А потом залы и встреча с ее приемными родителями. Потому что мама ее умерла еще в детстве. И вот же как у них, отец, уже полковник в отставке, ей все передал, как законной наследнице и имя с приставкой де и все свое состояние. И этот памятник архитектуры и еще всего столько, что Андрей просто растерялся, не понимая, с кем же он на самом деле имеет отношение в лице такой простой и обаятельной девушки Лауры.

Поначалу к нему присматривались, сначала настороженно, а когда он оказал экстренную медицинскую помощь по своей специальности какой–то работнице в доме, то его зауважали и приняли.

Потом отец Лауры попросил его помочь с лечением больных в том районе, где проживала семья. Он не стал отказываться, а, наоборот, с желанием узнать больше о жизни и людях, стал помогать сельскому врачу, вникая в жизнь и привыкая к обычаям, изучая и совершенствуя язык. И стал своим, причем настолько, что сельский врач вскоре, зачарованный простотой и открытостью, добротой, а также оценив умение и знания молодого русского доктора, не только не возражал, а сам уже доверил Андрею вести прием больных! Причем, женщин испанских! А у них там строго для женщин, насчет общения с незнакомыми мужчинами. Но так как сам их господин, гранд, отец Лауры, полностью доверял Андрею, то, следом и все окружение уверовало в порядочность и умение русского жениха дочери — кабальеро Андреа, как они его уважительно прозвали.

Вот так, в одночасье Андрей из молодого врача и любимца своей мамочки превратился в кабальеро Андреа де.… А вот тут, с этим самым «де» начались сложности. Потому что надо было по правилам, принятым в Испании, добавлять либо название местности, из которой Андрей был родом или же фамилию своего отца. А так как, ни то, ни другое слово оказались несозвучными и плохо произносимыми на испанском языке, то ограничились тем, что за ним оставили только уважительное обращение — кабальеро Андреа, с добавлением словами: доктор из России, жених Лауры де Гарсиа.

Ну, а теперь добавим немного из личных наблюдений кабальеро Андреа о жизни испанцев. Вот что он рассказывал.

— Мы впервые с ней вместе под ручку вышли прогуляться на улицу, и вот я, шагая с Лаурой, весь смущаясь и гордый, встречаю на нашем пути испанскую семью в полном составе. Отец, мать, мальчик лет семи и девочка постарше, лет двенадцати. Они идут нам навстречу, не сворачивая, плотной шеренгой, лицами к нам, шириной на весь тротуар и не собираются, как мне кажется, уступать нам дорогу! Это кому же? Мне, кабальеро, то есть господину и дочери, можно сказать их господина, гранда, то есть, представительнице высшего дворянского сословия?

Я тяну Лауру прямо на них, а она меня в сторону, на проезжую часть улицы! Нет, думаю, не уступлю! И потом, я же уважаемый и я доктор!

В самый последний момент, мы с Лаурой соскакиваем на дорогу и благополучно их обходим. А они, как шли на всю ширину тротуара, так и шагают, высоко подняв голову.

— Это надо же! — Говорю моей любимой. — Они не культурные какие, даже дорогу не уступили, и кому? Мне, кабальеро, и тебе…

И начинаю ей пояснять, отчего это я возмущаюсь.…И тут я получаю первый урок испанского воспитания. Лаура не только не возмущается, но вовсе меня не поддерживает, а наоборот. Стала меня еще укорять, почему это я повел ее прямо на семью!

В Испании семья, это святое! Оказывается, мало того, что испанцы с огромным уважением к женщине относятся, кстати, и женщины к мужчинам тоже, так еще у них семья возведена в культ! Потому, если семья идет на прогулке, то все, кто меньше ее по численности и значению, при встрече должны им всем уступить дорогу. И ему с женой, и их детям малым. А как иначе? Это же испанская семья идет! Смотрите!

Должен сказать, что испанцы доброжелательны и не мелочны. За пять евро не будут с вами торговаться, а просто их вам подарят. Подумаешь, что тут такого? Вы настаиваете, пожалуйста! Никаких проблем, если они так нужны вам!

Еще заметил, что все, что ими делается, то, во — первых, с умением и в отличие, к примеру, от французов, без какой–либо вычурности, куража. Без такого, как французы, мол, смотрите, какой я оригинал, вот, что придумал! Нет! Испанцы не так, все у них добротно, рационально, надежно и прочно! В отношении к делу, работе, они мне напоминают немцев. Тоже, почти такие же педанты и аккуратисты. Все надежно, прочно….

Ну, и об уважении к вам…Я и говорить не буду! Раз каждый уважает себя, свою вторую половину, детей, родных, близких, то эта испанская щедрость и на вас распространяется обязательно! А иначе, какая же это Испания?

Вот такое я узнала от Андрея. Добавлю только, что решение жениться он принял там, в Испании, несказанно удивился реакцией, так как родители Лауры и видеть кого–то другого рядом с их дочерью не помышляли, видя ее такое счастье. Желали одного, чтобы с их дочерью рядом был только кабальеро Анреа, уважаемый и спокойный доктор. Пока он был там, то объявили помолвку и все так торжественно, красиво, все надежно, прочно.… А как же иначе? Это же Испания!

Потом Андрею ее родители помогли. И он какие–то там документы получил с правом заниматься частной практикой, подтверждением своего диплома.

Таким образом, ее родители проложили ему на новой Родине, если захочет, светлую и открытую дорогу, но это за его умение, прежде всего и влияние ее родителей.

Встал неизбежно вопрос о том, где же жить семье в будущем?

И тут он заметался. По себе знаю, что значит жить на две стороны. Одна сторона, это привычный дом, близкие, твои соотечественники, а вторая сторона жизни это новая семья, новые родственники, уклад весь и язык. Трудно выбрать, невозможно все бросить. А надо ведь! Визу и вид на жительство на десять лет, а потом решайте, пожалуйста, где вы будете жить и какой страны вы станете гражданином.

Андрей сначала вцепился за Родину.

После свадьбы купил у нас на Родине частный дом с садом, все прекрасно и работа. Но загрустила Лаура. Все оставили и вместе уехали к ней. И к тому же она уже была в положении, там родила мальчика, год прошел, они снова сюда. Андрею предложили возглавить региональное отделение красного креста, и он согласился. А зря!

Закрутились вокруг него такие деньги.… А это лекарства, в первую очередь дефицитные, настоящие, не наши подделки, там у них строго, вплоть до пожизненного заключения. И тут же его обсели какие–то личности, структуры и стали подделки спутывать с оригиналами настоящих лекарств. И пошло и поехало! Он — то не знал! Многие медикаменты, как благотворительная помощь от Испании, грандов, домов испанских! А то как же? Когда просит сам гранд — Альверо де Гарсиа? К тому же, его зять частную клинику открыл у себя на родине по оказанию помощи и услуг в сфере брака и семьи. Андрей думал, что так он сможет помочь своим соотечественникам, как в Испании! Сейчас! Какой там! Одни кидки!

Я как–то раз приехала к нему. А они уже переехали ближе к столице и к нему в клинику. А там! Содом и Гоморра.

Какие–то типы на процедуры, после совокуплений с девками из подворотни. Потому что тогда была такая программа профилактики и оказания экстренной помощи после коитуса. Причем, у него были импортные лекарства, которые обеспечивали полное избавление от проникновения вирусов и мочеполовых инфекций. Народ валом валил. И все братки какие–то, личности всякие темные, бабы какие–то, опытные, стреляные в этих понятиях, мамочки проституток, сутенеры и прочие…Ужас! Знали, что он честный и добрый, что всем помощь так и будет оказывать чуть ли не безвозмездно…

Но потом, у него спохватились и как–то наладили для обычных людей — по записи, льготно или бесплатно, а для всех остальных платно!

Думал, что он такой умный и этим всех халявщиков отошьет. Какой там! Все тот же контингент. Лезут без очереди, суют деньги!

А то как же? Кому охота СПИДОМ, или еще какой гадостью заболеть?

И только и слышали тогда доктора, которые с ним работали.

— Скорее давай, ну же! Вот бабки, давай уже доктор быстрее, горю, чувствую, душа неспокойна…..

Он–то выстоял, ему что, он медик и врач от воспитания суровой мамочки. А вот его сотрудники, в основном молодые и бывшие его однокурсники по институту, те дрогнули, и началось…Братки, прости…. лезут, суют бабки, сотрудники деньги в карманы, отчетности никакой! А что творилось у них на приеме? Лезут без очереди, кто круче. А то как же, скорее, а то заразу подхватят!

Я к ним приехала и на работу по наивности своей зашла, а он мне:

— Погоди, Наташка, я сейчас! Слушай, а ты можешь помочь мне? Запарка у нас!

— А что делать?

— Ассистировать!

— Как это?

— Давай за мной!

— Вот, Виктор Петрович, вам помощница, сестра моя. Она вам будет на приеме помогать.

— Что? Когда?

— Да прямо сейчас!

А я оглянулась, женщина лежит в кресле смотровом с разведенными ногами, ну понимаете каком? А там еще, в том же духе картина, осматривают какую–то даму за ширмочкой.

А мне этот самый Виктор Петрович, которого я старше, наверное:

— Что стоим? Работать будем?

Хотела возразить и отказаться, а он вдруг:

— Халат и перчатки одеваем и за мной! Быстро! Остальное потом…

Вот так я целый месяц в этих кабинетах.… Насмотрелась всего под завязку! А судьбы какие, страсти, а что мне рассказывали и кто? Женщины ведь, но такое?

Даже не буду упоминать об этом, а то вы подумаете, что я этими перверсиями, это по — научному так, увлекаюсь. Ну, это, когда сексуальную жизнь ведут с отклонениями от обычной. Потому не буду. Поверьте, что это все выдержать даже врачам не просто, не то, что мне или вам, читателям. Потому и не будем бабушку лохматить! Жаргон, сами понимаете, оттуда же, от клиентов разумеется, простите…

Все это время я жила с семьей Андрея в одной квартире. Он купил. А в то время уже мой племянник — Андре, вовсю бегал среди взрослых… И смешно было смотреть и слушать, как с ним, то на русском, то на испанском языке, родители его! Но мы с ним друзья! Не разлей вода!

И все бы шло хорошо, но у меня здоровье уже с этой работой… Оно стало быстро убывать и уже не по годам, а по месяцам, потом счет пошел уже …

И об этом тоже не буду. Я не о том, а вот, что потом происходило со мной, с Борькой, Андреем и его милой испанкой, женой Лаурой, племянником Андре. Потерпите, уже скоро закончим! Итак, вот, что произошло дальше со всеми нами…

Андрогин

Вряд ли вам знакомо такое слово, что в заглавии. Вы все узнаете, читая дальше. Итак, Борька к назначенному времени был доставлен на стрелку к Вагончику. И вот сейчас они вместе с ним, вдвоем, сидели в предбаннике и разговаривали, а остальные почтительно ждали за дверьми в соседних комнатах, развлекаясь с девицами. А за дверьми все тихо, без визгов и криков….

— Мне передали, что у тебя уже есть какие–то предложения?

— Предложения? Ну да, разговаривали.

— И что ты решил? Согласился или еще думаешь?

— Согласился.

— Ну, вот и правильно, раз так решил. Бабки, они ведь порядок любят и за ними надо приглядывать, не расслабляться, как твоя…

— Элен!

— Да, знаю я, все знаю. Даже то, кто увел их от влюбленной женщины, которая из–за тебя потеряла голову и расслабилась так, что у нее из–под носа какие–то б….. умыкнули столько бабок. А она же директор и должна была.… Ну, как же она так? Всегда аккуратная и все вовремя, никаких задержек, день в день, все как ей говорили, так и отдавала. А тут…Мало того, что обчистили свои же, так и нам ничего.…Так что за ней должок…

— Какой еще должок? А разве еще что–то, кроме тех денег, что у нее украли, она еще кому–то должна? Интересно, кому и сколько?

— Ты что, дурачок? Неужели ты думаешь, что она только выручку, а нам? Нам, кто ее прикрывал, обеспечивал…

— Да уж! Если бы так было, то я бы тут не сидел и не парился…

Вагончик глянул на него и, выждав долгую паузу, продолжил спокойно, взяв себя в руки. Видимо, ему что–то важное надо от меня, подумал Борька, что он не только не прогнал за мою дерзость, а даже мне слова не сказал.

— Мы, конечно же, этих б…. пощиплем, но нам оно вроде бы как и не нужно. На….мне их наворованные, своих хватает. А вот за то, что посмели руки сунуть и потянуть то, что нам принадлежало… Мы их, б…..й всех …….! Всех до одного!

— Ты думаешь, почему я Вагончик? Почему такая кликуха? А потому, что… Ты когда–нибудь слышал, чтобы из–под колес вагонов поезда кого–нибудь живым и не покалеченным вытаскивали? И даже эта баба, Каренина у Толстого, та тоже под вагон…

— Под поезд.

— Что, под поезд? А что, поезд, это не вагоны? Они самые и потому она под них, потому, что так надежнее. Раз и перемололо,… как на мясорубке. Ты когда–нибудь видел, как выглядят после такой мясорубки? Знаешь, крышку гроба после такого никогда не открывают, потому что все по пакетам разложено, все на части. Лучше не придумаешь, раз и по пакетикам разложили.… И не испачкались даже руки. Вот и я, не пачкая рук их под Вагончика.… Теперь понял, почему кликуха такая? Раз я взялся, то под вагоны! Неотвратимо, как поезд! Взял и наехал и никакой пощады…

— И сколько?

— Что сколько? Всех!

— Нет, сколько она еще должна вам?

— Это с какой стороны посмотреть. У меня знаешь какие бухгалтера, насчитают такое.… И не выплаченные и упущенную выгоду от невложенных в дело, и простой, который сейчас. Эх, Уголек, бухгалтерия штука сложная, ну чего мы с тобой в нее будем влезать? Как ты считаешь? Не будем или тебе надо знать…

— Не будем, я думаю.… А знать все же хотелось, на что за нее подписываюсь.

— Хорошо! Договорились! На… эту бухгалтерию! Думаю, что вот как мы поступим. Ты, скажем, полгодика отработаешь сам, а потом я тебя поставлю на дело.

— На какое?

— А почему ты не спрашиваешь, как ты отработаешь? Ты что, знаешь?

— Догадываюсь… Только…

— Что только, Уголек? Никаких только! Я, конечно, мог бы тебя простить, уж больно мне музыка твоя нравится, но извини, братки не поймут. Надо обязательно, чтобы ты на своей заднице все испытал, а тогда и сговорчивее будешь и надежнее станешь служить нам. Вот так, без вариантов. Либо ты, либо она! Решил? Ты? Раз головой утвердительно, то по рукам?

— А что надо делать?

— Вот это уже деловой разговор.… Так, сейчас позовем…

— Штырь! А ну–ка мне того, паликмахара сюда!

— Звали, Вагончик?

— Да! А ну–ка, как там у вас у паликмахеров.… Смотри, оцени, подойдет, получится?

А ты Уголек встань, не стесняйся. Покажись в полной красе своей! Ты, я слышал, любил в бабские платья наряжаться, вот, и прикинут сейчас… Что в тебе можно такое изменить, подправить, чтобы тело твое было более приятным к употреблению. Не сс…! Все нормальные пацаны проходят через это.

— Ну, что скажешь, чудило? Да не зажимайся ты, Уголек, считай, что уже твой счетчик начал тикать назад. Полгода всего! Разве же это много? Вот мне пришлось мотать.… Ну, походишь, как баба, будешь давать, кого мы к тебе подложим. Не сс…! Уголек, прорвемся! А потом я тебя…

— Слышишь ты, чудило, ты что ухи развесил? Хочешь под Вагончика? Нет! Тогда говори, сойдет за первый сорт? Ну, Уголек, повернись ты, не стой как пень! Сейчас узнаем цену твоему телу и дело в шляпе. Сколько? Нет, чудило! Я от себя добавлю.… Так, сколько ему в зачет пойдет на погашение долга? Надо так, чтобы не больше полгода! Мне его потом в казино надо будет поставить, всей музыкой заведовать! Ну что, не подходит, не потянет такой?

— Ну, не знаю, сиськи ему надуйте, губки, вы же умеете… Ну еще прическу, что–то из пластики лица…. Что, я сам должен из него пидар….делать? А вы для чего, для чего я вам такие бабки плачу? Сделайте мне из него пид…ра, да такого….Что? Кого ты сказал, а ну повтори, чудило? Как ты сказал, андрогин? Это кто, он? Ах, ты его таким сделаешь? Ну, давайте уже.… А, впрочем, постой. Нет, чудило, ты иди. А ты, Уголек, останься! Должен же я свое право первой брачной ночи….

А потом Борька все, как в кошмарном сне. Плохо соображая, потому что ему Вагончик предложил выпить чего–то, а потом… Долго потом у него в ушах все звучало, это его полоумное…

— Посадил дед репку! Сиди, не дергайся! И выросла репка… большая, пребольшая!

При всем ужасе своего положения, сидя к нему спиной он вдруг почувствовал, что руки Вагончика так подействовали, что не репка, а у него стала неожиданно, под умелыми руками Вагончика, вместе с подталкиванием его бедер, расти морковка!

Какова цена любви? Жизнь? Он и хотел ее отдать, но только его сдерживало то, что с его уходом из жизни, потом не он, а она должна была, с этими полоумными и жестокими циниками как–то выстраивать свои отношения и отдавать им, и отдавать…

Развязка

Примерно через месяц, если бы кто его встретил из знакомых, то не признал бы в высокой, худощавой и сексапильной, прекрасно разодетой даме с красивой копной не крашенных, а своих естественных волос, что так красиво вышагивала рядом, под ручку с каким–то иностранцем, никогда бы не признал в ней — Борьку. А почему? Потому что для всех, Гений вдруг сразу же после окончания училища уехал работать за границу, и ему завидовали. А для Элен он уехал, так и не сказав напоследок куда, но говорил, что не дольше полугода, страшно смущаясь и краснея оттого, что его грудь все еще была замотана бинтами, повязками и болела, когда он к ней прижимался в поцелуе.

А Элен, уже не могла сдерживаться и со слезами на глазах просила его не быть таким жестоким и открыться. И сказать ей, куда он, если в самом деле, все стремится уехать? Любящим сердцем она чувствовала, обливаясь слезами, что он скрывает от нее что–то важное, не высказанное.… И, уже целуясь с ним, почувствовала его необыкновенное умение так ее целовать… Нежно, очень чувственно, будто бы она получала поцелуи от молодой девушки, словно от женщины.… И это ее напугало!

После его отъезда, она вдруг узнала, что вся ее злополучная эпопея закончилось внезапно и сразу. Не поверила и пришла к тому самому заместителю начальника треста.

Тот встретил ее радостно в своем кабинете и даже вышел из–за стола, подлец! Как успела отметить она про себя. Угостил кофе и чуть ли не лез к ней с объятиями, извиняясь, что погорячился с приказом о ее отстранении.

Ведь она снова продолжала работать директором ресторана, а рядом уже возводилось здание ее нового места работы, куда ее уже заочно пригласили работать директором ресторации.

Это строительство наделало много шума, но, вопреки мнению общественности и прессе строилось семимильными шагами и темпами, одеваясь бетоном в современные формы, так им всем нужного, в кавычках, казино.

Ходили слухи, что за этим казино стоит криминал. А Вагончик присматривает за всем этим, наводя страх и трепет на всех, кто смеет противостоять такой затее. И в самом деле, под насыпью железнодорожного полотна нашли растерзанное колесами поезда тело местного журналиста, который в своей нашумевшей статье утверждал, что Вагончик и криминал мегаполиса вкладывают в строительство казино наворованные и выбитые данью деньги. И что потом, ничего из обещанного не будет сделано для жителей. А только сюда, на окраины мегаполиса станут приезжать богатые и сыпать деньгами в играх на рулетке и за карточными столами, а местные жители только и будут за ними,…а их дочери, внучки будут обслуживать жирных котов и ублажать их своими телами.

Кстати, там же было написано, что в казино, помимо залов с азартными играми, планируется ресторан и шоу. Причем, среди всех артистов особое место планируется отвести шоу трансвеститов! Так что, писалось в газете, думайте и решайте, так ли уж нам надо и это ли наше будущее своих дочерей и сыновей делать проститутками и подталкивать в лапы жирных котов и бандитов?

За правду, говорили потом тихо между собой люди. За правду того журналиста. Эх, гады, всех обложили, не продохнуть. Тикать надо, а куда? Всюду они и что хотят, то и делают! И еще добавляли, что тем, пидар…., которые будут тут выступать, они им повыдергивают то, что им и не нужно, потому что им только бы свои ж…подставлять!

Свидание с ней

А тут такая встреча Наташки с Борькой и не с ним свидание, а точно с какой–то девицей?

Они зашли в ресторан, и Борька что–то официантке сразу же и пока им накрывали на стол, то Наташка все не могла оторвать глаз от его нового облика.

Зрение отмечало одно, а сознание с трудом соглашалось отменять видимый образ и потом различать за ним другой, не женский, а мужской. Наташка присматривалась, и пока они между собой, посматривая в ее сторону и все время на английском, то Наташка все никак не могла для себя выбрать какое–то к нему определенное отношение. Как разговаривать, как обращаться, а потом, сообразив, что своими неосторожными словами может погубить его, то она, скрепя сердцем, приняла условия игры и теперь решила обращаться только с ней, никакого его перед ней уже не было.

Перед ней сидела женщина. Красивая, с худощавым лицом, умело подчеркнутым макияжем, манерами женщины во всем, в движениях тела, в повороте головы, и даже немного жеманными. По крайней мере, она к своему стыду почему–то отметила, что в этом образе гораздо больше женского, чем в ней самой! Я уже не буду говорить о наряде? О макияже? Вспомнила ощущения от прикосновения к коже лица, от запаха от нее. Нет! Это просто наваждение! И почему–то ей захотелось ближе придвинуться к этому образу, разузнать, как все так ей удается, что она от волнения даже немного разлила кофе.

А она, помогая и стряхивая пролитую на ногу и платье жидкость, наклонилась, и тут Наташка онемела, обратив внимание на такие правдоподобно волнительные груди.…И тут же опять на нее, вместе с возвращением ее тела к прежнему положению за столом, неожиданно обволакивая тем же знакомым запахом…Нежным, волнительным, тонким амбре…. У Наташки, словно мурашки пошли по кожи. И она, не зная, как выйти из этих волнительных ощущений встала:

— Простите, я сейчас… Сказала, почему–то краснея до корней волос от того, что и образ тут же, начал вставать с ней рядом …

Так вместе встали и пошли в дамскую комнату!

От чего Наташку так смутил ее легкий шаг, покачивания бедрами и стук невысоких каблуков. При этом она отметила, как на них, а вернее только на это образ, смотрят сразу же все! От того голова у нее просто кругом пошла.…И она, стараясь меньше хромать, затягивая поступь, пропустила ее вперед себя и тут.…По привычке, наверное, женской. Ведь женщины так всегда пристально рассматривают чужие женские тела, как бы оценивая и сравнивая себя. И она отчетливо заметила, как обозначаются контуры краев трусиков, почти на середине выступающих ягодиц образа, идущего перед ней. Какие красивые у нее худощавые ноги в чулках со стрелками, и что вся фигурка ее с узкой талией и просто крутыми бедрами необычайно сексуальна. Она даже поймала себя на том, что совершенно же ведь не думает, что перед ней идет он, а не она, так не соответствовало увиденное ее сознанию.

В туалетной комнате никого, она обернулась и уже хотела, но опережая ее:

— Наташка, ты что? Я изменилась, я другая, как видишь, очнись, возьми себя в руки! Я Кристи, Кристина! Называй меня так, прошу тебя, родная…

Им не дают договорить, заходят две дамы. И пока эти, что вошли, занимаются своими делами, то ей просто режет слух от всех этих шорохов их одежд, каких–то легкомысленных звуков журчания…. Как будто бы это она подсматривает или подглядывает… Стыд! А еще в большей мере какое–то необъяснимо острое восприятие всего окружающего вокруг…

Вода из крана немного освежила и привела ее чувства в порядок. С трудом она взяла себя в руки и, выпрямляясь, с платком в руках после обтирания им мокрого лица, так и замерла, наблюдая в отражении.

Кристи стояла, приблизив лицо к самому зеркалу, и подправляла ресницы кисточкой. При этом так правдоподобно проделывала все, как бы не замечая никого вокруг.

Женщина! Самая настоящая женщина! Навязчиво вторгалось в ее сознание, запоминаясь вместе с увиденным.

Посетительницы вышли.

— Я хочу с тобой увидеться. Нам надо обязательно встретиться. У меня в гостинице нельзя…муж, прости, не поймет и может закатить скандал. Он очень ревнивый. Прости, что я так о нем…

Все это говорила Кристина, стоя перед зеркалом, тщательно подкрашиваясь.

— Хорошо. Давай у меня. Я живу сейчас в квартире у тетки. А это в нашем подъезде на втором этаже.… Прости, но я почему–то не могу сейчас вспомнить номер квартиры, волнуюсь…

— Я помню, ты мне когда–то показывала.

— Когда тебя ждать?

— Не знаю, все будет зависеть от мужа…, прости! Я думаю, что не раньше десяти, половины одиннадцатого вечера. Пойдем скорее, а то мне надо уже возвращаться, Альберт у меня страшно ревнивый.

И это испытание двоякостью восприятия чуть было не закончилось для Наташки болезненным срывом, когда она, поднимаясь за Кристиной следом по лестнице, почему–то смотрела сначала на ее ноги, а потом подняла взгляд повыше и…

Так она его ублажает этим местом? Это к ней туда ее муж Альберт? Боже?

Наташка сидела дома и страшно волновалась. Часы показывали уже без двадцати одиннадцать, когда внезапно и резко раздался звонок в дверь.

Наташка, почему–то волнуясь, сразу же метнулась к входной двери и сразу же ее нараспашку…

— Слышишь кума! — Говорила соседка Людка. — Я на минутку только… Ты чего так вырядилась? Глянь и накрасилась! Ждешь кого? Мужчину?

Наташка замялась.

— Подругу, она вот — вот должна зайти… с мужем. — Почему–то затянув фразу, добавила.

— Нет, дорогая. Я что, тебя не знаю? Любовника ждешь, вон, как вся раскраснелась!

— Ты что–то хотела? Можно потом? Мне правда некогда, пожалуйста, Людочка.…Потом… — Вытеснила ее за дверь и уже прикрывая ее, услышала, как Людка неумолимо громко, как ей показалось.

— Нет, Натаха, любовника ты ждешь, любовника… — Услышала она четко, да так, что она эту фразу произнесла, словно крикнула на весь подъезд.

Закрыла дверь и тут же спиной прижалась к ней. Ноги ее не держали и только в ушах все звучало, это ее… Любовника ждешь, любовника!

Спустя час.

Две женские обнаженные фигуры лежат, обнявшись в постели.

— Крис! А ты все еще ее любишь?

— Да!

— А что ты потом будешь делать?

— Не поняла?

— Ну вот, у тебя грудь такая, во стократ больше моей и соски уже не такие, а женские. Видишь, какие? — Нежно потянула их пальцами.

— А тебе было больно?

— Нет. Больно когда в губы и первое время непривычно было. Губ совсем и грудь не чувствовала.

— А бедра?

— Тоже не больно. Мне ведь и нижние ребра тоже удалили, а бедра нет, то было совсем не больно. Привыкла, наверное, уже к тому времени.

— Крис, а я тебе нравлюсь, ну хоть немного?

— Раньше я с ума сходил, а потом успокоился, поостыл. Сейчас ты мне нравишься, но как–то спокойно, так мне кажется…

— И что, даже когда я тебе на дудочке играла?

— Ну, нет, это у тебя классно получается! Скажи мне, кто тебя так классно научил выдувать на дудочке?

— А тебе понравилось?

— Знаешь, я тоже играю и даже больше тебе скажу, практически все время, редко когда что–то другое? Все время, как и ты!

— И я тебе тоже скажу, что мне очень понравилось, как ты мне играл на моей губной гармошке … Крис, ты не обидишься? Я хочу еще! Когда ты со мной еще так? Наверное, уже никогда? Иди ко мне великий музыкант, я хочу насладиться твоей игрой.… И вот так, повернись еще немножечко, я тоже хочу с тобой, мы дуэтом…

И над их телами поплыла волшебная музыка.… То играли на чужих, но таких родных для них инструментах умелые, ставшие опытными музыканты, профессионалы, настоящие мастера своего ремесла!

Заключение

С большой помпой и шумом казино точно в назначенный срок было открыто. Многочисленные приглашенные и просто зеваки пришли к зданию и стали свидетелями праздника. А потом фейерверк и воздушные шары устремились в небо! Строители передали правлению казино символический ключ, девочка маленькая удерживала его в руках, пока ее здоровенный охранник под одобрительные крики присутствующих, не обнес по кругу и наконец–то поставил ее перед стеклянной и автоматически раздвигаемой дверью. Дверь открылась …

И казино, такое долгожданное детище Вагончика, наконец–то впустило первых посетителей.

Страсти накалялись с каждым часом, казалось, сам воздух казино пропитался надеждой или отчаянием игроков. И тут на верхнем ярусе, внутри большого зала заиграла современная музыка. Игроки оторвались от своих столов на секунду и так и остались смотреть на музыкантов. А правильнее было сказать на музыкантш, потому как перед оркестром стояли четыре сногсшибательные девицы с гитарами в мини юбочках, ножками в темных чулках и играли эту мелодию на гитарах.

Весь их вид, яркий макияж, волосы, зализанные и зачесанные назад, все заставило смотреть на них, не отводя глаз. Мелодия в повторяющихся аккордах сменилась, и вдруг у всех на глазах одна из девиц, самая сексапильная шагнула вперед и ….

Потом говорили, что так могут играть только зарубежные исполнители и такого уровня исполнения соло на гитаре никто, пожалуй, не мог бы, разве только.…Да, жалко, что такой мастер и музыкант Уголек уехал за рубеж.…А может, да нет же, причем здесь эта девица, вы что же не видите у нее бедра, сиськи, и даже рост намного меньше?

Нет, что вы, не может быть даже и речи, чтобы эта девица походила на Уголька. Хотя… вон, как здорово выдала соло, прямо не взять, не сказать, а точно ведь и почти как Уголек. Вот сейчас прямо, вот, вот точно!

Уголек, или же теперь уже точно для всех — Кристи, играла для всех, ощущая неописуемую радость творения и вдохновение, которое нашло на нее вместе с воспоминаниями радости встречи, неудержимой страсти и любви к своей Элен.

И надо сказать, что Элен, она ведь тоже сидела за столиком своего ресторана на том же, втором этаже и любовалась, прислушиваясь к волшебным аккордам такими сочными, затейливыми переборами рук ее любимого и теперь уже точно, любимой ею Кристины. Да, именно Кристины, она так сама решила!

Она сидела в такой же коротенькой мини, как и ее подруга, с которой они все время теперь работали вместе в казино, а жили на одной квартире. И никто, наверное, не видел, как загорались ее глаза при затяжках сигареты, когда она нервно и что–то про себя вспоминая, улыбаясь счастливо, слушая музыку и своего солиста! Простите, солистку Кристи! Она была и так себя чувствовала — счастливейшей из женщин, потому что ее любили, как женщину и как женщина — женщину!

А что же с остальными нашими героями? Где Андрей с испанкой своей Лаурой и куда подевалась Наташка? Где они?

Ищите их всех в Испании, в красивом старинном доме, что расположился на скале, неприступной для многих, особенно всяких там вагонов, словно крепость, как Гибралтар. Что так и стоит, незыблемо опираясь основанием в море, как тела любимых утопают в море любви и чувствах, соединяясь и не различая, где реверс, где аверс?

И ведь какой стороной ни поверни, везде для любимых решка или орел, загаданных ими волшебных желаний в ожидании ими удачи и счастья продолжения рода…

И только добавлю, что спустя ровно год, Элен и вместе с ней, а теперь уже и по паспорту Кристи, выехали вместе за рубеж, оторвавшись наконец–то от рабства дебилов, и там поженились.

И как–то под самый Новый год, путешествуя по Испании столкнулись все вместе…

Наташки не стало на следующее утро после того, как она выполнила свою самую последнюю миссию — всех их между собой познакомила. Ее сердце решило присоединиться к уже полностью атрофированным мышцам тела. И в самую последнюю минуту она услышала чистую и волшебную, словно небесную музыку в исполнении скрипки, которую потом сменила нежная мелодия такой любимой ей флейты.

Небесную? Почему небесную?

А может, она услышала под самое утро, как ее подруги в горячих объятиях исполняли вечную музыку своим любимым и она, сопереживая им своим сердечком опустошенным и недолюбленным напряглась, так может от этого?

А потом они все вместе, теперь уже выполнили свою миссию…

И люди надолго останавливались перед красивым памятником и замирали, всматриваясь в прекрасную композицию. Где центральную фигуру украшала, взметнувшись вверх, как бы стараясь освободиться из плена своих страстей, красивая, прекрасная девушка с оголенным торсом,… а может это вовсе не девушка, а мальчик, высеченный так умело в мраморе? Недоуменно расспрашивали, зачарованные и пораженные совершенством мастерства и самой натуры, и отходили притихшими…

Ну, а что же они, что дальше?

А об этом, как–нибудь расскажу вам в следующий раз.

А пока, возьмите монетку и подбросьте…

Ну, нет уж! Ловите ее теперь сами и разбирайтесь, где реверс, где решка? Или это аверс?

И все, как в жизни, которая так запутана следами и последствиями любви и ненависти, как к ней ни повернись: с одной стороны, с другой…

Только помните!

Жизнь каждого может повернуться любой из сторон, и тогда главное, чтобы на той же с вами стороне, где вы находились, всегда оказывались любимые.

Тогда неважно будет для вашей жизни, какой стороной она обернется, ведь вам же не страшно, вы рядом с любимым встречаете все испытания, огородившись от бед двумя телами сразу же, ставшими такими родными и близкими, и вашими жизнями — с двух сторон!

Конец

Сербия, Белград 2014

Content

Кукла Роузи Жизнь с двух сторон

Об авторе

Роузи Кукла Жизнь с двух сторон Современная повесть

Предисловие

Часть первая. Жизнь с одной стороны

Встреча

Начало знакомства

Мир первых

Разговор с матерью

Рассуждаем вместе о жизни

С чего все началось

Невезение

Рождение второй стороны

Вживаюсь в него

История вторая, но правдивая

Грязное, но благородное дело

Часть вторая. Жизнь со второй стороны

Испытания любовью

Волшебная флейта

Первый удар

Беглая жена олигарха

Попытки вернуться к волнующему образу

Уголек

Женская суть

Так что же лучше, аверс или реверс?

Что делает талант?

Жизнь — копейка

Лаура

Андрогин

Развязка

Свидание с ней

Заключение