Рябикина Любовь Львовна

Ветеран

Любовь Рябикина

ВЕТЕРАН

повесть

Небольшой рынок под дощатым открытым со всех сторон навесом шумел несмолкаемым гулом голосов. Длинные сплошные ряды столов оказались заложены всевозможним товаром, в основном частного производства. Времени не было еще и девяти утра и магазины оставались закрытыми, а тут шла бойкая торговля. Кто–то из покупателей старался сбить цену на облюбованный товар и до хрипоты спорил с торговкой. Кто–то еще только приценивался, робко интересуясь ценой. Торговцы расхваливали свой товар на все лады, стараясь сбыть его побыстрее. Задерживали покупателей возгласами «Посмотри! Почти даром отдам! Где ты еще такой товар найдешь?». Несколько раз в толпе промелькнул яркий цыганский платок, но криков «Ограбили!», пока не раздавалось.

Возле входа на рынок стояла телега, загруженная мешками, плетеными из лозы всевозможними изделиями, глиняной посудой, вениками и даже разложенными в паре больших коробок пучками лекарственных трав. Стояли по краю банки с молоком, сметаной и варенцом. Белел в большой глиняной миске рассыпчатый творог, аккуратно закинутый чистейшей марлей. Стояла на углу корзина с яйцами. Лежало штук пять свежих кроличьих тушек и соленое сало с черными крапинками перца, источающее аппетитный запах чеснока.

Рядом, завернутые в крапиву, выглядывали несколько щучьих хвостов. Зеленели огурцы в плетеном коробе. Стояли три ведерка с малиной, черникой и голубикой. Курчавилась в плоской миске свежая зелень петрушки и укропа. Топорщились хвостиками редиска, морковь и свекла. Краснели в большом туесе шляпки подосиновиков.

Выпряженная на время торговли каурая лошадь, стояла привязанная к дереву в паре метров и с аппетитом похрустывала сеном, лениво обмахиваясь хвостом. Ее хозяин, еще крепкий усатый старик, бойко торговал привезенным товаром, поставив перед телегой дощатый раскладной стол собственного изобретения. На нем громоздились старинные весы — «уточки» с чашками и увесистыми гирьками. Лежал рядышком длинный безмен–пудовик с крючком и ярко–желтая сетка–авоська.

Возле телеги толпилось больше всего народу. Люди рассматривали искусно вылепленные горшки, кувшины, вазочки, вазончики под цветы и тарелки. Брали в руки легкие корзинки из очищенного и зеленого прутка. Любовались на туески и берестяные чашки. Покачивали головами, переговаривались. Чувствовалось, что старика тут многие знают. Из толпы то и дело раздавалось:

— Митрич, а мы уж думали, не случилось ли чего?

— Чего в прошлый выходной не приезжал?

— Иван Дмитриевич, мы долгонько ждали…

Продавец махнул рукой в сторону говорившего:

— Некогда было торговать. У дочки был…

Видимо люди знали его проблему, так как плотная полная женщина, как раз забивавшая в хозяйственную сумку тушку кролика, спросила:

— Митрич, как хоть Валентина–то?

Старик вздохнул:

— Да плохо… Уговариваю вот домой возвращаться. Все же я не молодой. Помощь нужна. А она все «город, город»…

Здоровенный парень, стоявший почти в конце очереди, выдохнул гулко:

— И то верно! Девкам–то учиться надо, а что они там, в лесу, увидят?

Очередь, состоявшая в основном из пожилых людей, зашумела на здоровяка:

— Зато хоть без страха жить станут! Пожил бы ты в тех условиях, в каких Валя с детками обитает. Небось, понял бы!

— Да чего с такими говорить! Все равно не поймет!

— До города–то тут не далёко. Добегут! Да и в селе рядом школа имеется.

Митрич кивнул, отвешивая полпуда картошки на безмене:

— Вот и я говорю! Что такое четыре километра для молодых ног? Пустяк! Вон мы, в свое время…

Бугай без стеснения перебил:

— Ты, дед, не сравнивай! Ваше время прошло! Сейчас все по–другому. Молодежи дискотеки, театры нужны. А в лесу что? С медведями танцевать?

Парень расхохотался, оглядываясь вокруг и явно довольный собой, но никто в очереди не поддержал его. Народ, в большинстве своем пожилой, с осуждением глядел на него. Мужчина средних лет жестко ответил:

— Они судьбу свою и в лесу встретят. Девчонки у Валентины хорошие растут. Зато в покое будут… — Посмотрев на старика, добавил: — Забирал бы ты их, Митрич. Топни ногой и забирай, а то Валя так и не решится уехать…

Продавец насторожился, медленно опустив руки по бокам:

— Николай, случилось чего?

Мужчина вздохнул:

— Был я вчерась у них… В общем, заедь…

Полозов заторопился, швыряя картошку в авоську:

— Тогда мне бы побыстрей с торговлей–то закончить…

Очередь зароптала:

— Митрич, мы тебя две недели ждали!

— Неужто с товаром назад поедешь?

— У тебя же еще на телеге много!

— Расторгуйся и езжай к дочери!

Из очереди вышла высокая сухопарая старуха. Двигалась она необычайно прямо, почти скользя меж людьми. Остановилась со стороны оглобель. Посмотрела в сторону толпившихся у телеги покупателей, среди которых оказалось множество приезжих и предложила:

— Митрич, давай помогу! Вон люди к корзинкам приценяются. Почем они у тебя?

Старик обернулся:

— Ой, Никифоровна! А я‑то тебя и не увидел сегодня. Народу чевой–то больно много! Да как всегда. Беленые большие по десять рублей, а зеленые по пять. Маленькие…

Бабка перебила:

— Знаю! — Тут же обернулась к народу: — Кому штучный товар? Подходи сюда!

У телеги мгновенно образовалась шумящая вторая очередь. Люди протягивали к старухе руки с облюбованными изделиями. Отовсюду неслось:

— Эта сколько?

— А эта?

— Миска почём?

— Эй, бабуля, возьми деньги, тороплюсь!

— Яиц десяток положи в туесок! Как бы не перебить!

Кто–то ткнул рукой в коробку с травами и женский голос из–за спин спросил, хотя саму женщину скрывали толпившиеся впереди люди:

— Бабулечка, вот это зверобой? Как его заваривать?

Никифоровна резко развернулась на голос, спрашивающий про травы:

— Милая, это к хозяину! Он во всем разбирается, а я ведь лишь помогаю. Он их и собирает в лесу в нужное время… — Тут же дернула деда за рукав рубашки: — Митрич, тут про травы спрашивают…

Дед обернулся:

— Я счас. Только вот Федота отпущу…

Минут через двадцать корзин и глиняных горшков на телеге значительно поубавилось, да и мешки изрядно похудели. Даже в коробках с травами имелись пробелы. Митрич отвешивал товар и одновременно рассказывал про лекарственные травы. Тушки кроликов со щучьими хвостами бесследно пропали, да и зелень испарилась. Лишь в плоской миске все еще поблескивала вода. Кто–то спросил Митрича, отвешивавшего последние огурцы:

— Дед, когда в следующий раз приедешь?

Старик обернулся на молодой голос:

— А–а–а, это ты Санька! Мать снова поди за молоком ко мне послала? Так у меня все закончилось. Опоздал…

Парнишка лет семнадцати, с мелкими веснушками на носу и ярими синими глазами, отозвался:

— Не только! Картошки десять килограмм надо. Мамка просила в прошлый раз масла…

Митрич обернулся к телеге:

— Помню–помню, заказ был… — Достал из–под чистой холстинки кусок масла, завернутый в шуршащий целлофан: — Вот, держи. Ровно килограмм…

Из очереди сразу раздался женский голос:

— Митрич, а еще нет?

Полозов развел руками:

— Сегодня нет. Заказать хошь, Евгенья?

Женщина закивала головой, словно заведенная:

— Надо–надо! Я б и пару килограмм взяла. Сын должен приехать с внуками в следующее воскресенье…

Старик вытащил откуда–то из–под сена на телеге помятую тетрадку. Достал из кармана карандаш. Старательно послюнявил и коряво вывел:

— Евгенья Миронова, два кило масла… — Поднял голову и посмотрел на покупательницу: — Еще чего будешь заказывать? Так я хоть дома отвешу, чтоб здесь не колготиться. Положу отдельно. Потом заберешь и все…

Баба затараторила:

— А мне–то и лучше. Картошку пиши! Десять кило. Потом редьки килограмчик, творогу килограмм, сметанки поллитра и молока банку. Да, чуть не забыла! Яблоки ранние у тебя уродились нонче?

Митрич кивнул и она заулыбалась:

— Так яблоков тоже полпудика. Пусть внуки порадуются. Что они, сердешные, на севере–то видят?

Старик вывел последнюю букву и облегченно вздохнул, поглядев вслед уже шагавшей в сторону центра заказчице. Писать он не очень любил и каждый раз мучился, выводя буквы. Никифоровна, все это время торговавшая горшками и корзинами, обернулась к нему, протягивая пачку денег:

— Митрич, держи! Тут вроде разошлись. Мне тоже пора. Я ведь к тебе за яйцами пришла…

Продавец заглянул в корзинку. На дне лежало всего с десяток яичек. Митрич решительно протянул корзинку старухе:

— Забирай, Никифоровна! Денег не надо. Ты вон как хорошо мне помогла нонче!

Бабка поблагодарила, складывая яйца в бумажный пакет:

— Дай тебе Бог здоровья, Митрич…

Лесник отозвался, складывая опустевшие мешки в стопку:

— И тебе того же…

На рынке после одиннадцати наступило относительное затишье. Из–под навеса вышла толстая тетка. Посмотрела на почти опустевшую телегу и уперев руки в пышные бока, покачала головой:

— Снова ты нам, Митрич, всю торговлю расстроил! Медом у тебя тут все намазано, что ли? Все к тебе бегут! Зачем цену снижаешь? Сколь раз тебе говорить?

Полозов улыбнулся в густые, с проседью, усы. Поправил кепку:

— Так ведь мне стоять некогда и редко езжу. Это вы целые дни тут торчите, примелькались. — Покачал головой: — Где вы только товар берете? Ведь у себя на огороде столько не вырастишь…

Тетка, вместо ответа, предложила, окидывая взглядом пузатый узел:

— Митрич, продавай мне остатки картошки. Все равно ведь ты целый день стоять не станешь. И чего там у тебя еще осталось…

Торговка деловито приподняла рядно, которым были прикрыты остатки товара от солнца и завистливо протянула:

— Лишь корзины… — Взглянула в лицо старика: — Так чего, продашь?

Митрич поинтересовался:

— И почем думаешь покупать?

Тетка хмыкнула:

— Да по той цене, что ты тут торговал!

Старик покачал головой:

— Сама потом набавишь. Ох, креста на тебе нет, Глафира…

Торговка нахально засмеялась, уперев руку в бок:

— А это уж мое дело!

Полозов махнул рукой:

— Покупай! У меня тут еще морковь осталась. Заберешь?

Глафира кивнула, направляясь к своему месту в ряду, чтоб взять тару под овощи. Остальные торговцы, поняв, что опоздали скупить остатки, завистливо наблюдали. Митрич принялся взвешивать оставшийся товар на безмене. Глафира даже не смотрела на весы, кидая в свою корзинку пучки толстенькой оранжевой морковки. Все на рынке давно знали, что старик никогда не обманывает…

Минут через сорок каурая лошадь с телегой подкатила к двухэтажому каменному дому, серевшему кирпичом сквозь густую зеленую листву двух огромных кленов. Здесь стояла тень и жаркое солнце не доставало в глубину двора. С визгом носились между деревьев дети. Кое–кто возился возле большой кучи политого водой песка, строя замки и лепя куличи с помощью маленьких формочек и ведерок.

Из затянутых марлей окон тянулись вкусные ароматы супов, вторых блюд и оладий. Доносились невнятные голоса. Кто–то визгливо ругался на втором этаже. Взрослых во дворе никого не оказалось. Все были заняты делами, предоставив малышей под пригляд старших братьев и сестер.

Пространство возле стены дома с противоположной стороны оказалось сплошь занято грядками. Каждый норовил хоть что–то вырастить для себя сам. Крошечные участочки были разделены между собой низенькими заборчиками, а то и просто колышками. Оттуда доносилось звяканье ведер о бочки. Хозяева носили воду для вечернего полива.

Полозов спрыгнул с телеги, привязав вожжи к низенькому металлическому заборчику, идущему по краю дороги. Погладил коня по голове и шее, попросив:

— Постой, Чубчик! Я тут скоренько…

Широко зашагал к среднему подъезду, держа в руке шитую из лоскутков сумку, чем–то плотно набитую. Лошадь смотрела ему вслед, перебирая удила зубами. Этот двор был ей хорошо знаком…

Митрич, слегка пришаркивая левой ногой, поднялся по вытертой посредине лестнице на второй этаж и прислушался. В квартире стояла тишина. Он решительно нажал на кнопку звонка. Сразу же расслышал торопливые шаги. Дверь распахнулась. На пороге, с испуганным выражением на личике, стояла старшая внучка, Маринка. Девчонка быстро опустила голову, но Митрич успел заметить фиолетово–бардовый синяк на скуле, отчего личико казалось перекошенным. Она удивленно прошептала:

— Дедушка… Ты же…

Отошла в сторонку, пропуская гостя в квартиру. Полозов шагнул в прихожую, отметив, что со времени его появления ничего не изменилось. Прикрыл за собой дверь. Взялся рукой за детский подбородок и приподнял личико. Посмотрев на синяк, скрипнул зубами:

— Опять… Мать где?

Напряженно посмотрел в сторону кухни, но Валентина не вышла. Зато в коридор из детской комнаты выскочила на его голос семилетняя Светка. Увидев, кто пришел, радостно крикнула:

— Дедушка! — Кинулась Митричу на шею и судорожно задышала в ухо, еще раз повторив: — Дедушка…

Чмокнула несколько раз в щеки. Он осторожно прижал к себе худенькое тельце. Погладил по спине натруженной рукой. Отпустив на пол, улыбнулся в усы, глядя на поднятое кверху личико с застывшим на нем ожиданием гостинца:

— Ладно тебе, подлиза! Я тут вам кой–чего вкусное купил. Рассказывайте, что случилось…

Маринка, стоя в сторонке с опущенной головой, сказала:

— Мама на работе. Вчера дядя Коля вмешался…

Митрич уселся на табуретку в коридоре и стащил сапоги, понимая, что вмешательство соседа снизу спасло Валентину от очередного избиения. Иначе она сегодня находилась бы дома, а не дежурила в поликлиннике. Младшая дочь работала медсестрой в процедурном кабинете. Внимательно поглядев на Маринку, прижал на мгновение к себе. Ласково поцеловал в макушку. Прошел в кухню, покачивая головой:

— Та–а–ак! — Обернулся к шагавшим за ним внучкам: — А эта сволочь где?

Девчонки поняли, что речь идет об их отце. Ничуть не удивившись ругательству, дружно выдохнули:

— Не знаем! Он не ночевал…

Старик вздохнул, присаживаясь на стул у окна:

— Ко мне поедете жить?

Старшая девочка села у стола, напомнив движением младшую дочь и заплакала:

— Дедушка, а как же мамина работа? Как мы учиться станем? Светке нынче в школу. Здесь квартира. Папка не захочет ее менять и снова станет говорить, что она его…

Он поманил обоих внучек к себе. Усадил на коленки. По очереди посмотрел обоим в глаза. Заговорил, словно со взрослыми:

— Дела нам и в лесу хватит. Места у меня в доме много. У каждой свой уголок будет, так что крыша над головой есть. Проживем! Насчет учебы — в деревню станете бегать. С синяками да в испуге ходить не гоже! У вас вон и так нервишки–то уже не в порядке. От звонка в дверь испугались. Так чего решаем?

Девчонки кивнули, прижавшись к его широким плечам светлыми головенками. Светка протараторила:

— Я вчерась так испугалась, так испугалась! Папка снова пьяный пришел. Маму ударил в плечо, а Маринка на него кинулась. Папка и ее стукнул! Тут дядя Коля пришел и папку вышвырнул из квартиры…

Митрич понял, что не решился ему сказать при народе Николай и помрачнел. С минуту в кухне стояла тишина. Полозов думал. Скомандовал, решительно ссаживая внучек с колен:

— Ну, вот что! Ты, Светка, беги за матерью. Пусть увольняется с сегодняшнего дня. Так и говори, что я приказал! Доктора еще не ушли, успеет. А мы с Маринкой начнем вещи складывать. Все, хватит! Больше вы тут жить не будете…

Прибежавшая через час Валентина нашла отца в квартире, решительно увязывающим в покрывало ее вещи, ввертывая в платья и юбки посуду из серванта. Весь коридор был уже забит тюками, сумками и мешками. Дочь ошеломленно огляделась в значительно опустевшей комнате, забыв даже поздороваться с отцом. Немного придя в себя, попыталась протестовать:

— Папа, что ты делаешь? Уменя семья…

Митрич топнул ногой, оттащив получившийся узел к остальным. Строго поглядел на Валентину:

— Семья?!? Где ты видишь семью? Ты о девках подумай! Маринке восемь лет, а она уже с синяками стала ходить! Не бывать этому! Поехали!

Дочь заплакала, бессильно опустившись на диван и уткнувшись лицом в его спинку:

— Как жить станем? Ведь девчонки растут…

Отец присел рядом, прижав ее к себе. Словно маленькую, погладил по голове. Заметив настороженные взгляды застывших внучек, сказал:

— О том не твоя забота. Заработаем. Хозяйство и лес прокормят… — Прикрикнул на девчонок: — А вы чего замерли? У нас еще дел непочатый край! Да ехать больше восьми километров…

Маринка и Светка торопливо отвернулись, собирая книги из полки. Митрич вздохнул, целуя дочь в макушку:

— Хватит, Валя, мучиться! Горбатого могила правит. Поехали. Я твою мать никогда пальцем не тронул. Считаю, не по–мужицки это, на бабу с детьми руки распускать. Уж хошь подраться, найди ровню… — Отпустив дочь, поднялся: — Собирайся. Все забирай. Все равно пропьет…

Из окон за сборами с интересом наблюдал народ. Чубчик с телегой подпятился к подъезду. Николай Гордеев, столкнувшийся с Маринкой на лестнице, пришел в квартиру к Савельевым вместе с супругой. Митрич тут же поблагодарил:

— Спасибо, Николай, что Валентину с девчонками избить не дал.

Гордеев махнул рукой:

— Да не на чем! Я рад, что ты их забираешь…

Гордеевы помогли перетаскать вещи вниз. Через час телега была нагружена и тщательно увязана. Взять ключи от квартиры Николай отказался, объяснив:

— Извини, Митрич, не могу. Как вижу этого придурка, так руки чешутся морду ему начистить. Лучше отдай кому–то другому…

Полозов кивнул, подумав: «Будь Вадька здесь, я бы ему и сам рыло разбил с удовольствием». Валентина, уже успокоившаяся и примирившаяся с решением отца, вместе с ним поднялась в квартиру, чтобы проверить, не забыла ли чего. Девчонки остались возле телеги, радостно переговариваясь. Отъезд их совершенно не опечалил. Напротив, сестренки сговаривались, как убегут утром по грибы или ягоды.

Отец и дочь прошлась по опустевшим комнатам. Каждый шаг гулко отдавался в тишине. В шкафу оставались только вещи мужа и запасной комплект постельного белья. На диване громоздилось две подушки и одеяло. В кухне остались пара кастрюль, сковородка да несколько тарелок с чашками и вилками–ложками.

Отец и дочь вышли из квартиры, прихватив забытые резиновые сапоги. Замок за спиной тихо щелкнул, словно отрезая путь назад и женщина вздрогнула. Ей вдруг показалось, что она ныряет сейчас в пустоту. Митрич, все это время искоса наблюдавший за бледным лицом дочки, понял. Взял ее за руку и чуть пожал, ободряя.

Валентина позвонила в соседскую дверь. Римма оказалась дома. По всей видимости она смотрела телевизор и ничего не слышала. К тому же окна ее квартиры выходили на огороды. Открыла сразу. Удивленно поглядев на решительно смотревшую соседку, одетую в спортивный костюм и легкие тапочки, поздоровалась:

— Здравствуй, Валь. Куда это ты собралась?

Валентина протянула ей ключи:

— Я возвращаюсь к отцу. Отдай Вадьке ключи, когда появится…

Римма спокойно забрала связку и улыбнулась:

— Ну и правильно! Наконец–то ты решилась. Не жалей ни о чем, соседка. У тебя дочки хорошие растут…

Иван Дмитриевич шел рядом с телегой, держа вожжи в руках и изредка здороваясь со встречными. Валентина шла сзади, наблюдая, чтоб с телеги ничего не упало. На возу места не оказалось, но девчонки не стонали и не жаловались, резво шагая с другого бока. Иногда перебегали к деду, чтобы задать очередной вопрос. Едва вошли в лес, как остроглазая Маринка заметила под елкой гриб с темной шляпкой. Забыв про усталость, метнулась к нему:

— Дедушка, подберезовик! Какой крепкий!

Старик улыбнулся, доставая складной нож из кармана и снимая с задка телеги подвешенную корзинку:

— Держи нож и срезай! Селяночку на вечер сообразим, если ты еще десяток грибов найдешь…

Девчонки переглянулись. Светка попросила:

— А мне ножик?..

Валентина, начавшая приходить в себя среди деревьев, покопалась в верхнем узле с посудой и вытащила тупой столовый ножик с закругленным кончиком:

— Держи, тебе и такой сойдет. Корзинки одной хватит…

Старшая отправилась на правую сторону, а младшая на левую. Четыре километра по лесу до дома лесника, прошли незаметно. Девчонки за время пути набрали грибов целую корзинку и успели наесться ягод. Между собой они жили дружно. Набрав полные пригоршни черники, подбежали к матери и деду:

— Держите!

Митрич отказался:

— Да я их каждый день не по одной горсти съедаю. Так что ешьте, резвушки! Или вон мать угощайте. Вы же нонче у меня и не бывали ни разу за оба летних месяца.

Валентина с удовольствием съела ягоды, улыбнувшись дочерям. Она уже отметила, что с лиц девчонок слетел испуг и настороженность, какую она не раз замечала в городе. Женщина вздохнула. Огляделась вокруг.

Телега въехала на гать и колеса теперь постукивали по настилу из бревен. От теплого ветерка шелестела листва. То свет, то тени ложились Валентине на лицо. Смеялись над чем–то Маринка со Светкой, продолжавшие шагать рядом с дорогой. Высоких деревьев тут не было, лишь топорщилась низкорослая козья ива, перемежаемая временами шиповником. На этот раз сестры шли рядышком, так как с правой стороны располагалась топь. Воз порой подскакивал на бревнах проложенной по краю болота гати и от этого металлическая посуда, сложенная в корзины, позвякивала.

Митрич обернулся к дочери:

— Надо будет немного подновить дорогу. Выбоины появились. Что значит трясина! Раз уж ты теперь со мной, поможешь.

Валентина кивнула и улыбнулась. На душе появилось чувство, что все еще будет хорошо…

Старый дом, стоявший на огромной поляне рядом с озером появился неожиданно. Это был большой пятистенок, сложенный из потемневших от времени сосновых бревен. Чувствовалось, что строился он на долгие годы. К тому же ни с одной стороны к дому нельзя было подкрасться незамеченным. Окна с резными голубыми наличниками выходили на все четыре стороны.

Рядом с крыльцом имелся колодец с вертушкой и конура, откуда навстречу людям выскочил, громыхнув цепью, крупный лохматый пес. Радостно взлаяв, завертел хвостом, слегка прискуливая. Он вертелся и прыгал, всячески демонстрируя подходившим хозяевам свою преданность. Пес узнал Валентину и ее дочерей, искренне радуясь их появлению. Маринка сразу попросила:

— Дедуля, можно я его с цепи спущу?

Митрич кивнул, улыбнувшись в усы. Внучка, всучив корзинку с грибами матери, бросилась к дому со всех ног. Светланка рванулась вслед за сестрой. Лесник с дочерью остановились, не доехав до дома метров сто. Валентина разглядывала родные места, как в первый раз.

За домом раскинулся обширный огород. За ним, в тени разросшихся яблоней и груш, стояла потемневшая от времени большая баня. Дальше темнел огромный картофельник. За ним, почти у леса, раскинулся основной сад. Среди темно–зеленой листвы ясно виднелись наливавшиеся яблоки и груши. Темнел вишенник и раскинулись по всему периметру ягодные кусты. Трава между плодовыми деревьями была скошена совсем недавно, топорщась желтоватой стерней. На земле лежало несколько упавших зеленцов. Женщина сразу подумала: «Надо собрать паданцы, да свиньям скормить».

Рядом с домом имелись два больших навеса для сена и дров. Чуть в стороне находились сараюшка с кроликами и небольшой дощатый домик, гордо называемый «летняя кухня». Дверь в нее была распахнута для проветривания. Возле леса в большом загоне паслись две коровы, телушка, теленок и десяток овечек с большим количеством ягнят. Рядом имелся еще один загон, где трава подрастала. Коровы коротко мыкнули, словно поздоровались. Пугливые овечки перестали пастись и уставились на прибывших. Ягнята мгновенно очутились возле ярок и теперь испуганно тоненько блеяли.

Возле дома свободно бродило стадо кур. На самом берегу озера присели отдохнуть в тени берез полсотни уток и штук двадцать крупных белоснежных гусей. Все стадо дружно загоготало, закрякало и закудахтало, кинувшись к людям. Маринка со Светкой прыгали возле собаки с радостным криком:

— Ура!!! Мы дома! Трезор, как же мы по тебе соскучились!

Обе обнимали прыгавшего пса с двух сторон. Тот вертел головой во все стороны, пытаясь лизнуть обоих девчонок одновременно и мешая им отцепить цепь от ошейника. Валентина вздохнула, окидывая взглядом знакомые с детства окрестности:

— Дома… — Заметила взгляд отца и улыбнулась: — Знаешь, пап, я бы наверное никогда не решилась уйти, если бы не ты. От братьев и Олеси ничего не было?

Митрич вздохнул, отрицательно покачав головой:

— За целый месяц только от Игоря весточку получил, хотя каждому писал. Ладно, парни, а Олеся? Эх, не понимаю я! Хоть бы внуков прислали на лето, так нет. Игорь тут написал, что внучка ехать в лес не хочет. Ей, видите ли, на юга с родителями охота…

Подхватив лошадь под уздцы, направился к крыльцу. Дочь шла за ним, глядя на ссутулившиеся плечи и уже жалея, что задала вопрос.

На голоса людей из открытого на дневное время двора, под огороженный навес, вышло три здоровенных свиньи и с десяток подсвинков. Дружно уставились на людей, перехрюкиваясь. Полозов заметил, что в корытах ничего нет. Прикрикнул на прыгавших возле дома с собакой внучек:

— Девчонки! А ну–ка, разгружать помогайте! С Трезором и потом наскачетесь…

Девочки, дружно обернувшись, кинулись к взрослым. Пес бежал следом, подскакивая и взлаивая от радости. Валентина, увидев стало свиней, спросила удивленно:

— Пап, так ты чего, всех поросят себе оставил?

Митрич обернулся:

— Нет. Четырех продал. А маленьких рука не поднялась резать…

Дочь вздохнула, берясь за веревку на задке телеги:

— Это же сколько кормов покупать придется…

Лесник, развязывая веревку у оглобель, ответил:

— Вообще ничего не стану покупать. Я ведь нынче на пустошке ячмень посеял и под овес территорию добавил. — Посмотрел на хрюкавшее стадо: — Крупорушка есть, так что пусть живут. Осенью мясом продам. Вот и заработаем, да и самим пропитание. Колбас наделаем, окороков накоптим. Сейчас лето и им не так много требуется варить кормов. Днем свежую траву даю. Едят с удовольствием. Вишь, корыта снова пустые! С озера таскаю корни камышовые. Они их любят. Желуди станут поспевать и их заготовим. Летом держать скотину спола горя, лишь не ленись, а травы тут море. Я все окрестные поляны по два раза обкашивал. Сарай под завязку набит сеном. Навес полнехонек. А теперь, когда ты здесь, еще и стогов наставим…

Валентину слова отца о предстоящих работах ничуть не напугали. К тяжелому труду она была привычная с детства. Подхватила два узла и потащила в дом, слыша позади оживленные голоса дочерей, просивших:

— Деда, мы сильные! Нагружай…

Женщина вошла в дом и остановилась у порога с узлами в руках. Понимала, что времени нет и все равно огляделась в родном доме, чувствуя, как сжимается душа от накативших воспоминаний. Здесь все осталось до боли знакомым. Даже старые иконы в углу с потемневшими ликами святых, казались родными. На этой скамейке у бокового окна она любила играть в куклы. На старой горке до сих пор красовалось чернильное пятно, посаженное ею в школьные годы. Стена над диваном по–прежнему вмещала на себе портреты большого семейства и многочисленных внуков.

Конечно без матери не было той чистоты, какая имелась прежде. Хотя отец, видно было по всему, старался поддерживать порядок. Но стены и потолок потемнели от копоти, требуя мытья, а бока печек посерели и их надо было срочно побелить. Домотканные дорожки требовалось постирать. Не было в доме и постоянно витавшего в избе запаха свежих щей, пареной картошки и топленого молока.

Валентина прошла чуть дальше. Поставив узлы у стены, отправилась за следующими. Навстречу тащились, пыхтя под узлами, ее девчонки. Следом волок корзину с посудой и огромный узел с постелью отец…

Времени было четыре часа, когда они наконец–то перетаскали привезеные вещи в дом. Уставшие сестренки плюхнулись на завалинку у дома, стирая ручонками пот со лбов. Старик скомандовал, распрягая Чубчика:

— Разбираться постепенно станем, а сейчас надо поесть, да со скотиной управиться. Огород полить. Я счас в озеро «малыша» закину. Вода там теплая… — Посмотрев на внучек, улыбнулся: — Девчонки, придется еще потрудиться. Покажу, как из шланга поливать огород. Придется вам этим делом заняться с сегодняшнего дня. Я порой даже картофельник поливаю, особливо если время есть. — Внучки с готовностью вскочили, а отец повернулся к дочери: — Ты, Валь, сготовь повечерять, а я со скотиной начну управляться. Впрягайся, дочь…

Иван Дмитриевич Полозов жил на этом месте у озера почти сорок лет. Поселился сразу после войны, став лесником, но лишь в пятидесятом смог построить дом. Практически никто не знал откуда он родом и никто никогда не видел, чтобы к нему приезжали родственники. Митрич старательно избегал разговоров на эту тему и со временем спрашивать перестали. Лишь жена и дети знали, что все его родные погибли во время войны, а сам он родился всего в сорока километрах от этого места. Здесь родились его дети: четверо сыновей и две дочери. Здесь же умерла в восьмидесятом году от инфаркта жена Катерина, получив страшное известие о гибели сына Владимира в Афганистане.

Дети разъехались по всей России. Старший сын Дмитрий был военным и служил на севере. Дочь Олеся жила в Ленинградской области, став ветеринаром. Павел стал тележурналистом в Москве, пережив два развода и мотаясь по всей стране. Игорь поселился в Тюмени, работая инженером на нефтяной скважине. Валентина была младшей дочерью и она жила ближе всех.

У братьев и сестры семейная жизнь сложилась удачно и лишь у Вали с Павлом все шло наперекосяк. Муж ей попался пьющий, гулящий и вдобавок ко всему частенько поколачивавший жену просто так. Обе жены Павла не захотели мириться с его напряженным графиком и постоянным отсутствием. А он не мог бросить любимую работу. Первый раз просто собрал вещи и ушел, оставив жене и полуторагодовалому сыну двухкомнатную квартиру. Во второй раз женился лишь через десять лет и снова неудачно. Брак не продержался и полгода. Он прогнал жену, застав ее в квартире с любовником…

Сейчас Митричу стукнуло шестьдесят пять, но он не чувствовал себя на этот возраст, продолжая работать лесником. Да начальство и не стремилось поменять лесника, хотя уже дважды начальник лесхоза спрашивал:

— Иван Дмитриевич, не тяжело такое хозяйство вести одному, да еще и за лесом следить?

Полозов пожимал плечами и неизменно отвечал:

— Если я счас на покой уйду — точно помру. А так хоть при деле. Привык уже и не мыслю себя без леса и скотинки. К тому же, ну куда я пойду? У озера мой дом. Никуда я оттуда не поеду…

Участок был достаточно спокойным. За долгие годы большинство сельских жителей хорошо уяснило себе — лучше с Митричем обойтись честно, иначе неприятностей не оберешься. Лесник успевал всюду. Он мог идти по следу со своим Трезором и обязательно находил злостного порубщика. В этом случае ни на какие уговоры и уступки склонить старика было невозможно. Потому и приходили к нему на кордон лично, чтоб выписать дров или официально попросить лесу на стройку.

С делянками на дрова Полозов разбирался быстро. Вокруг болот имелось немало сухостоя, мешавшего молодой поросли. Его требовалось вырубать и лесник охотно шел навстречу, заранее договариваясь о высоте пеньков и даже способах подъезда, чтоб поменьше мять молодые деревца. Но когда дело заходило о строительстве, подолгу обдумывал и прикидывал, какую лучше делянку отдать под вырубку. Тщательно отмечал деревья и следил, чтоб остальные сосны не затрагивались и не калечились тракторами.

Начальство в городе благосклонно относилось к старому леснику, выделив даже персональный генератор, работавший на солярке, чтоб Полозов мог смотреть телевизор и освещать дом. Лошади появились в его хозяйстве еще в первый год работы лесником.

Тогда эти леса были буквально нашпигованы минами, гранатами, всевозможным оружием. Молодому леснику приходилось туго. Сколько угроз он услышал от местных мужиков, вернувшихся с войны и решивших строить дома на пепелищах! Но не сдался и не дал вырубить строевые сосны у озера и на взгорках у болот. Тогда деревья еще не вошли в силу, но на них точили зубы многие.

В сорок седьмом женился на двадцатидвухлетней Катерине, которую видел всего–то раз пять или шесть. Только после этих коротких встречь запали парню в сердце серые грустные глаза. Мужиков и молодых ребят в селах было мало и девушка считалась перестарком. Слишком много в селах имелось девчонок значительно моложе. Исподволь начал распрашивать о девушке людей.

Отец Кати погиб на войне и мать осталась с тремя дочерьми на руках. В один из вечеров Иван явился в дом вдовы и без обиняков попросил руку старшей дочери. Сватовство молодого лесника обрадовало и удивило вдову. Катя ответила согласием и уже через пару недель переехала жить в его времянку у озера. Женой и матерью она оказалась хорошей.

Со временем хозяйство разрослось, благодаря стараниям жены и даже когда Катерины не стало, Митрич не стал его нарушать. Научился доить коров и сажать семена овощей, ухаживать за кроликами и комнатными цветами, что было прерогативой жены. За год понемногу привык к одиночеству. Часто разговаривал со скотиной, чтоб слышать собственный голос.

Излишки продуктов, которые сам был не в состоянии съесть, натолкнули на мысль попробовать продать их в городе. К тому же это была возможность пообщаться с людьми. Вначале стеснялся стоять в ряду среди торговок, затем привык и даже понравилось. За один день умудрялся узнавать все городские новости, произошедшие за неделю. Цены он никогда не заламывал, продавая товар дешевле, чем остальные продавцы и народ к нему тянулся. Торговцы злились и ругали его, но ничего сделать так и не смогли. В конце концов смирились. К тому же старик приезжал на рынок лишь в один из выходных, все остальное время отдавая работе.

Долгими зимними вечерами Полозов с удовольствием плел корзины, корзиночки, плоские тарелки и туеса. Изготовлял на заказ корзинки на полозьях для детей и даже стулья со спинками, столы и диванчики. Мастерил берестяные короба или лепил глиняные горшки, на которые внезапно появился большой спрос. Иван Дмитриевич оказался единственным горшечным мастером на весь район.

С ранней весны до поздней осени, делая обход, собирал лекарственные травы, мечтая передать однажды свои знания внукам. Летом заготовлял березовые и дубовые веники для городской бани, с которой имел негласную договоренность. В общем дел хватало и все вроде бы шло хорошо, если бы не беспокойство за младшую дочь, но теперь и эта проблема отпала…

Валентина за неделю сумела привести дом в порядок. Девчонки, вдруг осознавшие, что бояться больше некого, активно помогали матери. Об отце и городской жизни не вспоминали. Вместе с матерью отмывали потолок и стены, возвращая им янтарный свет. Протирали мебель и портреты, часто расспрашивая Валентину про дядей, тетку и двоюродных братьев–сестер, которых почти не знали. По утрам и вечерам пристрастились бегать за грибами и ягодами, узнав у деда, сколько стоит данная продукция зимой.

По всему дому висели низки с порезанными грибами. Дом буквально пропах грибным духом. В специальных сушилках подсыхали ягоды. Валентина каждый день топила печь, чтобы досушить чернику, голубику и даже малину. Ледник был заполнен глиняными кувшинчиками с «живым» вареньем. Оно было сварено без сахара. Стояли банки, корчаги и бочонки с солеными и маринованными грибами, огурцами, помидорами, соленой зеленью и прочими дарами природы.

Окрестности кордона девчонки знали, так как бывали здесь с раннего возраста. Обе не боялись заблудиться. К тому же с ними всегда бегал Трезор. Уже на третий день после приезда сестрички случайно подслушали разговор деда и матери, что еще больше укрепило их в желании помогать старшим.

В тот день Марина и Света около часа чистили кроличьи клетки, весело переговариваясь. Кролики оказались такими милыми и забавными, что они решили попросить деда разрешить им взять уход за ушастиками на себя. Наконец работа была закончена и сестры направились в дощатый летник, где находились родные…

Валентина все еще побаивалась, что не сможет поднять детей одна и временами подумывала вернуться в город к мужу. Порой не выдерживала и высказывала свои мысли вслух. Отец каждый раз пытался ее успокоить, но навязчивые мысли не уходили. Вот и в этот вечер отец и дочь разговаривали о будущем девчонок, думая, что находятся одни. Маринка и Светка уже готовые ворваться в гончарную мастерскую с криками, замерли за стенкой, услышав слова матери:

— …боюсь я, пап. Вот ушла, а как не справлюсь? Я ведь имела по закону половину жилья. Наверно, стоило разменять или вернуться и жить с Вадимом, хотя бы ради деток. Им ведь отец нужен…

Обе девочки переглянулись и приникли к щели между досок…

Митрич крутил гончарный круг босыми ногами. Валентина разминала глину в тазу. Вся посуда, имевшаяся в доме, была вылеплена руками отца. Покупными были лишь чугуны–ведерники, в которых варили пойло для скотины, да пара кастрюль. Женщина и сама могла лепить посуду, но сейчас работала подмастерьем, понимая, что навыки подрастеряла за годы городской жизни, а к выходным надо было налепить посуды побольше. Успеть обжечь ее и отглазировать. Этому способствовала солнечная погода. Глиняные изделия быстро просыхали на солнце и отправлялись в печь. Старик вскинул голову. Внимательно взглянул на дочь и уверенно произнес:

— Сдалась тебе Вадькина квартира! Там больше нервов потратишь. Ты и так вон вся осунулась. На себя не похожа. Нет, Валентина, пропади она пропадом та квартира. И папаша такой девчонкам не нужен. Что он сделал хорошего для них? У Маринки до сих пор синяк не сошел. Никуда вы не вернетесь! Я не допущу. Пока еще здоровьем Бог не обидел, воспитаю… — Помолчав, добавил: — Главное, что теперь не надо вздрагивать по ночам — а какой он там пришел? И вообще… Если удастся нынче побольше грибов с ягодами заготовить, в область поеду. Девчонки–то вон стараются! Попробую с рестораном договориться. Говорят, на сухие грибы спрос большой. У меня скоплено от торговли, да зарплата. Девчонкам все к школе закупим и еще останется, так что не переживай. Проживем. Главное, что ты и они спокойны…

Валентина начала было возражать:

— Папа, девчонкам развиваться надо. В городе в школе уже про какой–то лингафонный кабинет говорили…

Ворвавшиеся дочери навсегда оборвали этот спор. Маринка, глядя полными слез глазами на мать, сказала:

— Мамочка, я не поеду в город. Лучше в озере утоплюсь…

Светка, еще плохо соображавшая, поддержала:

— И я тоже! Папка злой! Я не люблю его и не поеду!

Взрослые замерли. Митрич даже забыл про вращение круга, смяв почти вылепленный кувшин. А старшая дочь попросила:

— Мама, мы все–все будем делать и не надо нам ничего покупать. Мы ничего просить не будем. Даже конфет не надо. Только ты не переезжай в город! У дедушки так хорошо…

Обе неожиданно расплакались и обнялись, уткнувшись друг другу в плечо. Валентина вскочила. Забыв про грязные руки, обхватила дочерей за плечики и прижала к себе, беспорядочно целуя в светлые волосы то одну, то другую. По ее щекам тоже текли слезы. Она с трудом сказала сквозь рыдания:

— Не хотите — не поедем. Вы только не ревите обе…

Митрич от этой сцены несколько раз судорожно сглотнул и склонился над смятым кувшином, чтоб не показать выступивших слез. Больше Валентина разговора о переезде в город не начинала…

С этого дня обе девочки старались помогать матери и деду во всем, не отказываясь ни от какой работы. В ближайшие выходные Маринка упросила деда взять ее с собой на рынок. Сестрички накануне вечером сбегали за грибами и насобирали их большую корзину. Перебрали по сортам и поставили на ледник, чтоб не испортились. Там же стояли собранные днем ведра с черникой, черной и красной смородиной, янтарным крыжовником и бордовой вишней. Поблескивали запотевшими бочками огурцы и яблоки в тазах. Белели в корзине яйца. В общем, снова набралась целая телега…

Дед и внучка выехали на рассвете, примостившись на самом краешке телеги. Полозову не хотелось гнать коня. Вокруг стоял серый прохладный рассвет с легким туманом. Ехали не спеша. Чубчик мерно шагал по дороге, таща груженый воз. Его шаги далеко разносились по округе.

По дороге Маринка заснула, привалившись к теплому боку деда. Тот покосился на ребенка и улыбнулся в густые усы. Осторожно стащив с себя куртку, укрыл внучку и пристроил ее голову поудобнее на приготовленных к продаже корзинках.

Чубчик шел неспешно, помахивая головой и обмахиваясь хвостом от надоедных мошек. Вокруг застыл лес. Птицы еще только начали пробуждаться. В низинах и у не большого, но непроходимого, болота, где была проложена гать, висел клочковатый туман. Несколько раз утробно вскрикнула выпь, пугая все живое и заставив коня вздрогнуть. Прошелестели чьи–то крылья в вышине. Испуганно тенькнула кем–то потревоженная синица–лазоревка. Наконец лес остался позади. Груженая телега прокатила по просыпавшемуся селу, направляясь к городу…

Маринка проснулась от стука кованых копыт по мостовой. Под курткой деда было тепло. Приоткрыв один глаз и убедившись, что до города еще не доехали, вновь заснула…

Митрич удивленно констатировал за ужином:

— Валь, а Маринка–то мне хорошо помогла! Представляешь, пока я отвешивал, она всю посуду и несколько корзинок продала. Яйца распродала. Ягоды в стаканчики отмеряла. Может, мне ее и в слудующую субботу взять?

Девчонка возразила:

— На этот раз Светка поедет! Мы с ней договорились. Деда, тут у меня предложение есть…

Мать и дед насторожились. Митрич усмехнулся:

— Ну, высказывай, коль предложение. Послушаем…

Маринка посмотрела на взрослых по очереди, а затем выдала:

— На штучный товар надо ценники заранее повесить, тогда все ясно будет. А к травам объяснения написать крупными буквами, чтоб все знали и не спрашивали по сто раз. Их бы и больше покупали, но многие не знают, от чего применять. Ты меня научи их собирать и искать…

Полозов улыбнулся, вспомнив свою мечту о передаче знаний внукам:

— Дело говоришь! Я об этом подумывал, да все руки не доходили. Вот и займитесь со Светланкой надписями на неделе. Она хоть и в первый класс пойдет, но знаю, что писать уже умеет, благодаря тебе. Я вам про травы все объясню, пока горшки леплю…

Прошло пять лет. Девчонки подросли. Марине стукнуло четырнадцать, а Светлане двенадцать. Обе за это время многому научились от деда, хотя пристрастия у обоих оказались разными. Маринка любила охоту, весной и осенью отправляясь с дедом на уток с гусями, а зимой с удовольствием участвовала в облавах на волка. Стреляла зайцев и лис. Мечтательная Света часто бродила по лугам с корзинкой, собирая травы, корешки, листочки. Зато обе обожали рыбачить и частенько по вечерам сидели с удочками где–нибудь под ивами. Митрич, как и хотел, передал внучкам свои знания.

Валентина давно развелась с мужем и теперь чувствовала себя спокойно. Иногда она мысленно спрашивала себя: «А что мне мешало пораньше уйти от Вадима? Ведь не было бы нескольких лет сплошных мучений и боли». За это время она поправилась и теперь верила, что с помощью отца подымет дочерей. Вадим никаких алиментов не платил и она даже не знала жив ли бывший, но Валю это больше не интересовало. Даже брошенная квартира, в которую было вложено столько ее труда, больше не волновала. Жизнь катилась тихо и спокойно, принося ежедневно чувство умиротворения и покоя…

Перестройка явилась громом среди ясного неба для большинства населения России. Предприятия закрывались одно за другим, а на тех, что еще работали, по полгода и больше не платили зарплаты. Накопления на сберкнижках обесценились. В магазинах практически не стало продуктов. Имелись перебои даже с хлебом. Люди с трудом сводили концы с концами, проклиная новую власть. Вспоминали прежнюю неспешную жизнь при Советской власти со щемящей тоской.

Никто не знал, что собственно происходит в стране и не понимал, как выжить в хаосе неожиданно нагрянувших перемен, каждая из которых почему–то ничего хорошего народу не приносила. Многочисленые обещания и посулы оказывались блефом. Фирмы–пирамиды строились и тут же исчезали, забирая у населения огромной страны последние деньги. Народ нищал. Поля, совсем недавно засеянные сплошь и рядом злаками, льном и прочими культурами, зарастали на глазах. Колхозы разваливались, поголовье элитного скота нарушалось без сожаления. Всеобщая растерянность и страх перед будущим подтолкнули российскую глубинку к беспробудному пьянству.

Лишь отдельные личности смогли противопоставить себя наступившему беспределу, обеспечивая всем необходимым не только свои семьи, но и живущих рядом. Пока таких людей было не так много, зато бандитские группировки росли не по дням, а по часам, облагая грабительскими налогами каждого, кто хотел заработать на жизнь. Эти группировки, пользуясь всеобщим непониманием, легко прибрали к рукам растерянную страну и теперь жили припеваючи за счет крови и слез народа. Под бандитским присмотром оказались многие города России. Причем банды стали интернациональными.

Милиция ничего не могла с этим поделать. Ведь в ее рядах царила та же самая растерянность. Некоторые начальники, сориентировавшись в обстановке и понимая, что пока ничего не смогут сделать с охватившей страну преступностью, предпочли получать деньги от бандитов, закрывая глаза на многое…

Появления Митрича на городском рынке всегда ждали с нетерпением, но теперь особенно. Шел третий год перестройки. Люди по субботам занимали очередь возле рынка еще потемну, не подпуская к «лесникову месту» никого из приезжих торгашей, которых развелось настолько много, что места под навесом перестало хватать. Едва старая телега или сани появлялись из–за угла, как к ним устремлялись ожидавшие люди, на ходу приветствуя лесника:

— Здорово, Митрич! Как живешь–можешь? Как дочь и внучки?

— Чего привез? Мы уж ждем давненько…

— Цены не взвинтил? Тут наши городские спекулянты вобще озверели!

Старик отмахивался, распрягая коня и в зависимости от погоды накидывая Чубчику на спину попону или напротив, уводя в тень:

— Я еще совесть имею! Как было в прошлый раз, так и нонче. Вон, девчонки мои список составили. Глядите!

С каждым приездом Полозов замечал, что торговцев становится все больше. В основном это были выходцы с южных республик. Русских среди них становилось все меньше. Даже вездесущая и острая на язык торговка Глафира была «выжата» с рынка чужаками. Южане подъезжали на машинах, тяжело осевших от тяжкого груза. Раскладывали товар по столикам, нудно зазывая и даже хватая за рукава каждого, кто хотя бы приостановился рядом. Цены на продукты сильно взлетели и кого–то в верхах видимо это очень устраивало.

По субботам девчонки учились и Митрич ездил один. Ставил столик с неизменными весами–уточками и клал рядом безмен. Протягивал первоочередникам большую картонку с крупно написанными названиями товара и ценами. На коробки с травами выкладывал около полусотни картонок с названиями трав и перечнем болячек, от которых данная трава поможет с подробным описанием способа применения. Очень часто травы указывались в смеси с другими растениями. Так было легче для покупателя. В последнее время сухие травы расходились хорошо, так как большинство населения не могло позволить себе купить даже лекарство в аптеке.

Полозов по–прежнему продавал все на порядок ниже. Продавцы на рынке из себя выходили, едва он появлялся:

— Опять ты появился, дед! Сколько тебе говорить, не сбивай цену!

— Торгуй как все!

Полозов обычно оглядывал чужие лица и спокойно заявлял:

— А вы, милые, свое–то хозяйство имеете? Некогда мне по вашим ценам продавать. Тут как бы побыстрей, да домой. Пить–есть каждый день надо, а мужицкие руки только у меня. Вон внучек поднять надо. В люди вывести. И как я торгую, почем продаю, вас это не касается. Я же вам не указываю, вот и вы меня не задевайте…

Обязательно находился кто–то, предлагавший:

— Продавай мне свой товар и едь отсюда!

Очередь к Полозову заметно настораживалась, а Митрич решительно отказывался:

— А я еще и с людьми пообщаться хочу. Новости узнать. У вас вон какие цены заломлены! Бога бы побоялись, народ так грабить…

Кидая свирепые взгляды и ругаясь на всех языках бывшего Советского Союза, торговцы отходили, издали наблюдая за бойкой торговлей старика.

Корзины в последнее время никто не покупал и Митрич прихватывал их с собой не больше четырех. Глиняная посуда оказалась теперь маловостребованной и лесник привозил с собой по паре единиц каждого изделия. Остальное место на телеге занимали продукты: картошка, морковь, свекла, соленья–варенья, сухие грибы–ягоды, лекарственные травы, мясные и молочные продукты, соленое сало и конечно рыба, которую Полозов с внучками ловили постоянно.

Зарплату леснику почти перестали платить и семейство жило своим хозяйством, впрочем не испытывая от этого никакой нужды. С питанием проблем не было, а шить и вязать одежду для себя девчонки умели, тем более, что накупленных тканей после бабушки Кати остался целый сундук. С шерстью проблем тоже не возникало. Электропрялка исправно поставляла нитки, которые можно было покрасить в любой цвет. Проблему хлеба решили еще два года назад, когда перестройка только начиналась. Дальновидный Митрич сеял у дома рожь и пшеницу, дополнительно распахав дальше по берегу озера два участка, благо навоза было вдосталь. Имелась и тягловая сила в виде четырех лошадей.

Под навесом, в стороне от дома, стояло с десяток пятисотлитровых бочек с соляркой. Электричество и насос в доме продолжали работать, хотя пользовались ими не часто, приберегая топливо для лета, когда без водяного насоса было не обойтись. Да и времени на просмотры телевизора не хватало. Пару раз Полозов договаривался с заезжими шоферами и покупал у них дизельное топливо, уже давно приучив себя прихватывать на рынок пустые десятилитровые канистры.

Валентина молола зерно на ручной мельнице и сама выпекала хлеб в печи, невольно копируя собственную мать. Катерине часто приходилось печь хлеба самой, чтоб не бегать в сельский магазин за пять километров…

Марина превратилась в красивую девушку с длинными русыми волосами и задумчивыми глазами. Одноклассники и даже деревенские парни постарше не раз приглашали ее на свидания, но девчонка отказывалась. Она заканчивала десятый класс, собираясь поступать в лесотехникум. Жизнь у озера подтолкнула ее принять решение в пользу леса. Младшая сестренка собиралась пойти по ее стопам и не скрывала от деда своей мечты стать лесником, как и он. Митрич откровенно радовался такому решению и часто говорил Валентине:

— Хоть кто–то свой меня заменит на участке. Жаль чужому отдавать. Прикипел я к озеру…

Отсутствие на кордоне ребят девчонок отнюдь не тяготило. Они успевали наглядеться на противоположный пол в школе и вовсе не горели желанием увидеть кого–либо из одноклассников еще и после школы. Сестры жили дружно, стараясь помогать друг другу во всем. Работы хватало. Если выпадала свободная минутка, обе убегали в лес собирать травы, шили или вязали. До выпускного вечера Марины оставалось почти два месяца…

В одну из суббот, когда торговля у Митрича подходила к концу, к нему неспешно подошли трое здоровяков. Остановились в сторонке, наблюдая. Все трое жевали жвачку, чавкая и часто надувая пузыри. Крепыш справа лениво поигрывал короткой серебристой цепочкой, подкидывая и ловя ее. Парни дождались, когда отойдет последняя женщина, скупив у лесника остатки овощей. Полозов заметил, как насторожились остальные торговцы, поглядывая на подходившую к леснику троицу. Некоторые кавказцы смотрели на старика с откровенным злорадством.

Митрич, преспокойно сворачивавший опустевшие мешки, окинул остановившихся парней спокойным взглядом и сказал:

— Если вы купить чего пришли, то у меня уже ничего не осталось. Приходите в следующую субботу…

Здоровенный лысый парень, стоявший чуть впереди остальных, блеснул золотой коронкой справа, ощерившись в ухмылке:

— А мы не покупатели, дед! Мы твоя крыша и за эту крышу все здесь платят…

Полозов уже был наслышан об этой «крыше». Особого значения он словам парней не придал и продолжал упаковывать стеклянные и глиняные опустевшие банки в корзины, перекладывая их соломой и газетами. Сложил одно в одно ведра после моченых яблок, квашеной капусты, огурцов и груздей. Посмотрев на бугая, ответил:

— А за что платить–то, мил человек? Эти овощи я сам выращивал, и грибы мое семейство само собирало. Я старый уже, а мне еще внучек поднять надо…

Второй, чернявый и с недельной щетиной на лице, с неприятным цепким взглядом, сплюнул в сторону и цыкнул с сильным акцентом:

— Ты, дед, на жалость не дави! Плати!

Митрич с любопытством спросил:

— И сколько это я платить должен? Кому и за что?

Бугай хмыкнул, оглянувшись на приятелей:

— Мы тут за тобой с утра наблюдаем. Так половину от выручки сюда давай. Нам платить станешь и никто тебя не тронет.

Полозов удивился:

— Так меня и так никто и никогда не трогал! В общем, шли бы вы, сынки, от меня подальше. Платить я не стану…

Демонстративно взял в руки длинный нож, которым резал сало, а во второй зажал кнут. Громила посерьезнел и недобро сверкнул на него глазами:

— Гляди, дед, как бы не пожалеть!

Митрич указал кнутом в сторону молчавших, но прислушивающихся торговцев:

— А ты не угрожай! Не угрожай. Молод ты еще, чтоб мной помыкать. Вот их пугай, овец этих, а я войну прошел и немцем пуганый!

Длинный что–то быстро сказал здоровяку. Тот посмотрел в сторону рядов. Митрич тоже взглянул влево. По рынку шло двое милиционеров. В одном старик безошибочно признал Николая Гордеева. Обрадованно окликнул:

— Коля, здорово! Подойди и рассуди нас по совести. Тут с меня деньги требуют незнамо за что…

Бугай понял, что милиция их уже заметила и заулыбался:

— Да какие деньги, дед! Пошутить нельзя, что ли?

Гордеев решительно подошел к старому знакомому. Тепло поздоровался с лесником за руку и потребовал у троицы, строго взглянув на заметно нервничавшего здоровяка:

— Сержант Гордеев. Ваши документы!

Просмотрел протянутые паспорта:

— Значит приезжие? И что вы на рынке делаете? Пройдемте в отделение…

Громила попытался протестовать:

— На каком основании?

Сержант твердо ответил:

— На основании слов Ивана Дмитриевича о вымогательстве. — Посмотрел на старика: — Митрич, не против в отделение с нами сходить и подробно рассказать, что они хотели?

Полозов перехватил угрожающий взгляд бугая, но согласился:

— А чего ж не сходить? Пошли. Только я вот Чубчика запрягу…

Митрич подробно рассказал молодому следователю то, что произошло на рынке несколько минут назад. Парень записывал, иногда задавая наводящие вопросы. В конце сказал со вздохом, покосившись на дверь:

— Будьте осторожны, Иван Дмитриевич. Рэкетиры вас в покое все равно не оставят. Ведь если один не платит, завтра и остальные могут отказаться. Для бандитов это крах…

Полозов кивнул, направляясь к двери:

— И с теми как–нибудь сладим…

Выйдя из милиции, наткнулся на Гордеева. Николай стоял и курил возле двери:

— Митрич, давай я тебя немного провожу…

Старик согласился, направляясь к лошади, стоявшей метрах в ста от отделения:

— Пошли…

Взяв Чубчика под уздцы, неспешно тронулся вдоль улицы. Милиционер шел с другой стороны от лошади. Удалившись от отделения метров на тридцать, Гордеев тихо сказал:

— Иван Дмитриевич, что ты показания дал, это хорошо. Только боюсь, что уже завтра эта троица на свободе будет. Тут слушок ходит, что начальство наше в этом замешано…

Лесник удивился:

— Это как так? Милиция с бандитами заодно, что ли?

Николай вздохнул, поглаживая коня по гибкой шее ладонью:

— В какой–то мере. Не все, конечно, но есть желающе заработать. Думаешь, у нас раньше сигналов не было, что торговцев заставляют платить незнамо за что? Были. Только все прикрывалось, а вот те, кто жаловался, вынуждены были вообще из торговли уйти. Ты, кстати, заметил, что русских торговцев на рынке почти не осталось? Все больше южане…

Николай вздохнул. Митрич какое–то время шел молча, ведя лошадь под уздцы и старательно размышляя над услышанным. Спросил:

— А эти–то, что ко мне подошли, отколь будут?

Гордеев развел руками:

— Бригадир, здоровяк этот с фиксой, с Таджикистана. Хотя русский. Чернявый худой — азербайджанец, а крепыш с Саратова. Уже сейчас могу сказать, все сидели. Насколько мне известно, в наших краях орудуют полгода. Группировка объединенная, вот что удивительно. Обычно или русские одни орудуют или кавказцы, а тут, как говорится, каждой твари по паре. Их человек пятнадцать. Обложили данью всех, даже баню, в которую практически никто и не ходит. Местная шпана начала к ним подтягивается и на тебя пришлых кто–то местный навел. Ты же редко торгуешь, а они в основном по будням работают… — Он вдруг хлопнул себя по лбу: — Кстати, зятек твой с ними якшается и они у Вадьки в квартире частые гости, но я подозреваю торговцев с рынка. Ты же дешево продаешь и у них несколько дней после твоей торговли застой. Это более вероятно…

Полозов спросил:

— Коль, так меня чего, милиция теперь и защитить не сможет?

Гордеев вздохнул:

— Ну почему? Есть честные ребята, только мы за всем уследить все равно не сможем. Придется тебе, дядь Вань, ухо востро держать, а уж я постараюсь в те дни, что ты торгуешь, на рынке находиться или ребят надежных прислать. — Наклонился к уху: — Ты лесник и ведь наверняка имеется оружие спрятанное. С собой бери. Мало ли что…

Они попрощались на выезде их города. Гордеев пошел назад в отделение, а Митрич, в тяжелых раздумьях, отправился на кордон. Домашним он решил ничего не сообщать, чтоб не волновались…

На следующей неделе, делая обычный обход территории, Митрич проехал верхом на Ветерке немного дальше, чем заезжал обычно. Под огромной старой березой, совершенно незаметный под пониклыми ветками достававшими до земли, стоял маленький фанерный памятник. Когда–то серебристая краска облупилась. Лишь черные буквы сохранились полностью «Олеся Руденко. Разведчица–партизанка. Погибла в бою с немецко–фашистскими карателями 12 августа 1943 года. 18 лет».

Полозов спешился. Накинул повод на торчавший сучок. Медленно подошел к памятнику и прошептал:

— Здравствуй, Олеся… — Присел рядом, проведя рукой по фанере: — Извини, что долго не бывал…

Вернулся к коню. Вытащил из притороченной сумки стеклянную банку с краской, металлическую щетку и саперную лопатку. В несколько минут соскреб старую краску. Тщательно протер фанеру тряпкой. Аккуратно подкопал края вокруг памятника, чтоб покрасить. Достав кисть, принялся покрывать свежей серебрянкой старый памятник. Он работал споро, что–то беззвучно шепча и часто проводя рукой по еще не покрытой краской фанере. Губы шевелились, но слов не было слышно. Когда он закончил, буквы остались ярко чернеть на серебристом фоне.

Закончив с покраской, Полозов поклонился обновленному памятнику и вновь сел на коня, но проехал совсем немного. Вновь спешившись, подошел к старой осине, одиноко торчавшей в молодом ельнике и посмотрел вниз. Примерно в полуметре от земли на стволе имелся изъян от выпавшего сучка. Кора овально дыбилась бугром. В овале виднелся серебристо–серый ствол. Митрич надавил ладонью на серое пятно и дерево ушло внутрь. Лесник, сбросив пиджак и закатав рукав рубашки, забил руку почти по локоть в образовавшееся отверстие. Пошарил внутри тайника.

Когда рука вынырнула на свет, в ней оказался зажат промасленный сверток. На этот раз Митрич не стал ставить планку, прикрывавшую тайник. Развернул старую газету. В его руках оказался ТТ с двумя обоймами. Червленный ствол тускло поблескивал от смазки. Старик наскоро протер оружие и обоймы тряпкой. Забив ТТ с патронами в карманы пиджака, вновь забрался на коня.

Минут через десять он находился в глухом урочище с протекающим внизу ручьем. Оглядевшись по сторонам, лесник вытащил пистолет. Ловко и быстро разобрал его, разложив детали на упавшем гниющем стволе ольхи. Тщательно протер каждый механизм захваченной ветошью и вновь собрал оружие. Удовлетворенно хмыкнул:

— Не потерял навыков, гляди ты! А как со стрельбой?..

Зарядил обойму и передернул затвор. Отметив на елке метрах в пятнадцати растущий кудрявый серый лишайник, вскинул руку и выстрелил по нему два раза. Подошел к дереву. Вгляделся в выбранный «объект». Обе пули легли точно в центр кустика. На сером фоне дырки были заметны. Митрич удовлетворенно вздохнул. Проверил патронник. Посмотрел на оружие, удобно лежавшее в ладони. Погладил свободной рукой по рукоятке. В памяти всплыла почти такая же сцена, только пятьдесят лет назад: он, молодой партизан, наконец–то добыл пистолет. Правда тогда это был немецкий «вальтер»…

Немного подумав, Митрич забил оружие под рубаху, заткнув за пояс брюк. Решил спрятать дома так, чтобы ни дочь ни внучки даже не догадались. Подошел к беспокойно косившемуся и переступавшему ногами Ветерку. Ласково потрепал по гриве:

— Ну–ну, успокойся! Никогда выстрелов не слышал, вот ты и нервничаешь…

Забрался в седло и тронулся осматривать вверенные владения дальше. Хоть ему и перевалило за семьдесят, Митрич оставался достаточно крепким и пока не собирался расставаться с любимой работой, тем более, что идти в лесники желающих не было…

За неделю, посоветовавшись с Валентиной, Полозов вновь собрал целую телегу товара. Огород с картофельником были посажены, поля засеяны и за свое будущее семейство не волновалось. Овощей оставалось с избытком. Конечно, можно было прикормить их скотине, но Митричу казалось делать так не по–человечески, раз люди в городе испытывали нужду. К тому же для скотины оставалось немало зерна.

Еще с вечера старик спрятал пистолет с запасной обоймой в сене на телеге. Причем положил так, чтобы даже с груженой телеги легко достать его. Внучки доехали до села, где учились в школе, вместе с ним. Обе смеялись:

— Словно на такси добрались. Ой, дедуль, почаще бы так!

Он погрозил им пальцем:

— Если часто ездить, из ног сила уйдет. Человек ходить должен, тогда он и болеет меньше.

Маринка улыбнулась:

— Теперь понятно, почему мы со Светкой из всей школы за учебный год ни разу не заболели! Даже учителя удивлялись. Все же больше четырех километров туда и столько же обратно идем в любое время года…

Митрич спокойно торговал, заметив прогуливавшихся неподалеку милиционеров. Торговцы на рынке впервые не ругались, лишь мрачно глядели, как убывает товар с его телеги. К двенадцати дня Полозов продал все. Заметил в стороне здоровяка с золотой фиксой, невольно отметив в памяти, с кем тот разговаривал на рынке. Бандит был один. На старика громила даже не взглянул, но лесник был убежден, что тот ничего не упустил из увиденного.

Полозов спокойно собрал опустевшую тару, аккуратно уложив крынки и банки в солому. Ведра вновь вложил одно в другое. Запряг постаревшего Чубчика в телегу и отправился домой. По дороге заехал в галантерейный магазин, чтобы купить заказанные внучками мелочи для шитья. Продавщица, давно знавшая старика, быстро справилась с его заказом, внимательно прочитав список. Напоследок попросила:

— Иван Дмитриевич, вы не могли бы в следующую субботу мне картошки оставить? Бежать на рынок, сами видите, некогда, а надо…

Полозов кивнул:

— Пиши, чего надо. Я дома отвешу. Не боись, не обману…

Продавщица замахала руками:

— Да я знаю! Можете не оговариваться…

Торопливо принялась писать список на бумажке. Дополнительно заказала:

— Мне бы еще пару горшков литра на три с крышками. Сестра просила.

Митрич кивнул:

— Имеется такой товар. Привезу…

Забрав список и покупки, вышел из магазина. Забрался на телегу, взглянув по сторонам и тронул коня вожжами…

По дороге решил заехать в сельскую школу, заметив весело галдевших школьников, шагавших ему навстречу по дороге. Денек оказался солнечным и теплым. У мывшей в раздевалке пол уборщицы справился насчет занятий в десятом и восьмом классах. Полная баба, устало стерла пот тыльной стороной ладони и поглядела на него:

— А–а–а, Митрич! Внучки твои на уроках. Еще цельный час ждать надо.

Старик немного подумал:

— Подожду. Время есть. До магазина схожу…

Баба махнула рукой, вновь принимаясь за полы:

— Да ничего там нет. Сегодня только хлеб привезли да перловку. По полкило на рыло давали. Вот и весь товар! Перловку как метлой подмели. Уж что в магазине творилось и не передать!

Старик направился к двери:

— Все равно погляжу. Алевтина, пусть коняжка моя у школы постоит. Девчонки Чубчика увидят, подождут.

Уборщица кивнула:

— Пусть стоит, мне не жалко…

В сельском магазине действительно оказалось шаром покати. Кроме соли, уксуса и спичек на полках ничего не было. Скучавшая продавщица, сидевшая у окна и читавшая книжку, обрадовалась старику, сразу встав:

— Митрич пожаловал! Как живешь–можешь? Как Валя? Девчонок–то я иногда вижу, а вот ее уже сто лет не видала. Хоть бы пришла. Все же подругами были…

Митрич уселся на табурет рядом с прилавком. Стащил кепку, пригладив волосы:

— Некогда ей, Настена! Работы невпроворот. Особливо сейчас. Весна ведь!

Она поинтересовалась, облокотившись о прилавок:

— Все посадили?

Полозов кивнул:

— Управились благодаря лошадкам и девчонкам.

Женщина удивилась:

— А девчонки–то чего? Они же в школе постоянно.

Лесник улыбнулся в усы:

— Это ты так думаешь. Мы с Валей нонче вдвоем пахали, а они лошадей водили. Вот так–то! В четыре дня вспахали все. Земля–то как пух на пустошках! А вы вскопали?

Настя тяжело вздохнула:

— Да где там! Мой–то снова в запой ушел, а я весь день тут. И торговать нечем и не уйдешь. По вечерам одна копаю. На дочь с сыном надежды нету, в него, пропойцу, лодыри! Ты чего пришел–то?

Митрич спросил:

— Узнать хотел, нет ли у тебя махорки? Огневка на смородине объявилась. Почки изнутри съедены…

Настя покосилась на магазинную дверь, а потом метнулась на склад:

— Погоди, принесу. С десяток пачек имеется…

Когда Полозов вернулся к школе, Марина и Света сидели на телеге. Чтоб не терять время зря, обе девчонки начали готовиться к занятиям на понедельник и старательно что–то писали в тетрадках, склонившись над ними. Рядом с Маринкой стоял высокий красивый парень и о чем–то спрашивал, держась рукой за оглоблю. Дед заметил, как внучка недовольно поморщилась и отмахнулась от него. Зато младшая явно прислушивалась, тая улыбку. Ее личико выглядело хитрым.

Заметив подходившего лесника, парень постарался исчезнуть. Митрич даже не успел заметить, чей внук к его внучке клинья подбивал. Улыбнулся, бросая сверток с махоркой в пустую корзинку после яиц:

— Что, стрекозы, не успели из школы выйти и снова за учебники?

Внучки дружно подняли головы и рассмеялись:

— Дедуля! Как хорошо, что ты за нами заехал! Мы собираемся завтра кроличьи клетки почистить, если сегодня не успеем и маме помочь навоз из свинарника выкидать.

Светка добавила, словно взрослая:

— Дел–то много! Я вот еще хочу в лес сбегать.

Митрич улыбнулся, забираясь на телегу. Устроившись поудобнее, тронул лошадь с места, легонько пошевелив вожжами. Чубчик послушно зашагал по улице. Полозов посмотрел на задумчивое лицо старшей внучки. Она вроде бы смотрела в учебник, но весь вид говорил, что она не видит написанного. Спросил:

— А чей это парнишка рядом с тобой стоял?

Заметил, как девушка вздрогнула и покраснела. Маринка сделала вид, будто разглядывает что–то в чужом палисаднике. Небрежно ответила:

— Лешка Зубов…

Дед удивился:

— Это которого Зубова? Их ведь три. Чего хотел?

Непосредственная Светка рассмеялась, хитро поглядев на залившуюся краской сестру:

— Андрея Зубова сын. Из армии пришел осенью и с тех пор с Маринки глаз не сводит. После школы караулит, если не на работе. Сегодня на свидание приглашал. Обещал на мотоцикле приехать и назад увезти!

Маринка возмущенно обернулась к сестре:

— Света!!! Разговорилась, смотрю…

Полозов, не оборачиваясь, чтоб внучки не увидели его улыбки, сказал:

— И где же он работает?

На этот раз ответила Маринка:

— В милиции. Говорит, что сегодня тебя на рынке охранял от каких–то бандитов. Дядя Коля Гордеев попросил, хотя у Лешки смена уже закончилась. Чего случилось, дедуля? Он мне сказал, что ты навроде какое–то заявление написал…

Митрич аж крякнул. Понял, что скрыть не удастся. Потребовал:

— Вот что, стрекозы, чтоб мать об этом не знала! Ясно?

Девчонки кивнули и он рассказал, что произошло в прошлый выходной. Знал, что внучки его не выдадут. Лукаво усмехнувшись, спросил:

— Так чего, Маринк, на свиданье–то пойдешь? Парни у Зубовых хорошие! С руками и головой. Такой бы зять пригодился…

Девчонка покраснела и возмущенно выпалила:

— Ну, дедуля! Ладно, Светка, она еще глупая, но ты… Не ожидала!

Внучка решительно отвернулась от старика, уставившись на дорогу. Полозов откровенно расхохотался:

— Маринка, это ты глупая! Лешка–то тебе нравится! Так чего сама себе наперекор идешь? Едь сегодня на свиданье, только дай мне с этим кавалером вначале поговорить…

Они уже въехали в лес и вокруг тянулись пока еще голые деревья с вкраплениями ярко зеленых сосен и мрачноватых елей с засохшими шишками на вершинках. Колеи были полны воды. Раскисшая за жаркий день грязь цеплялась за тележные колеса и обе сестры забрались на телегу с ногами, стараясь не испачкаться. Маринка развернулась:

— А это еще зачем, дедуль?

Митрич вздохнул:

— Тебя не касается. Не обижайся. Просто поговорить надо…

Светка тут же вклинилась, широко заулыбавшись:

— Да я давно знаю, что Маринка от Лешки без ума. Еще в Новый год, когда дискотека была, заметила! Это она так, ерепенится…

Старшая сестра, покосившись на деда, показала младшей кулак. Та в ответ высунула язык и широко заулыбалась. Маринка отвернулась от Светки и уставилась на обочину, пытаясь прийти в себя от неожиданного разоблачения. Между веток заметила коричневую шляпку и вскрикнула, забыв обо всем:

— Дедуля, глянь! Сморчков–то сколько!

Полозов моментально остановил коня. Грибы он любил. Спрыгнул с телеги, направляясь к кустам. Подошел к краю дороги и ахнул:

— Вот так ничего себе! — Обернулся к внучкам: — Корзины опрастывайте! Собирать будем. Только вы уж поосторожнее, не переляпайтесь…

За час насобирали две полных корзины крепких морщинистых грибов с коричневыми шляпками и белоснежными ножками. Чубчик, довольный неожиданной остановкой, лениво сощипывал молодые сладковатые веточки липы, поглядывая на людей лиловыми глазами. Светка радовалась, лазая по кустам:

— Ой, мама обрадуется! Она суп из сморчков любит.

Митрич довольно произнес, складывая в корзину сразу штук шесть грибов:

— Вечерком пожарим. Жалко, не знал, что они пошли. Можно бы и на базар увезти. Вдруг кто и взял бы. Не все знают, что они вкусные…

Маринка, пытавшаяся дотянуться до крупного сморчка в самой гуще куста, прагматично пропыхтела:

— А давай мы их насобираем за неделю побольше, отварим и на леднике оставим, а ты в следующую субботу и свежих и отварных увезешь. Мы со Светой рецепты напишем и объяснения к грибам. Ты согласен, дедуль?

Полозов кивнул, ставя наполненную корзину на телегу:

— Конечно, согласен! Какая–никакая копейка. Дело говоришь! Поехали, что ли?

Заметив, что у коня ослабла подпруга, направился к Чубчику. Подошел и замер, глядя на размятую дорогу. На черной лоснящейся земле четко прослеживался след автомобильной покрышки. Это было странно. Обычно автомобильные и мотоциклетные следы появлялись не раньше июля, когда начинали поспевать черника и земляника. Весной, если и ездили в сторону кордона, то на велосипедах, чтоб половить рыбки в озере.

Старик насторожился. Внимание внучек привлекать к отпечаткам не стал. Подтянув подпругу, спокойно запрыгнул на край телеги. Незаметно протянув руку под сено и пустые мешки, подтянул к себе ТТ. То, что он услышал от Гордеева, следовало рассматривать серьезно.

Внучки, радостно галдя, устроились с другого бока телеги. Держа по крупному сморчку в руках, разглядывали, делясь впечатлениями и совсем не обращали внимания на тревожно оглядывавшегося по сторонам деда. Митрич дернул вожжами, понукая коня:

— Пошел, Чубчик! До дома не далеко…

Смотрел на дорогу, выискивая в грязи отпечаток шин. Несмотря на пожилой возраст, зрение его еще не подводило. След оборвался возле гати, резко уходя по лесной дороге вверх, на бугор, где застыли сосны и огромная береза, состоявшая из нескольких стволов. Старик снова ничего не сказал внучкам, решив чуть позже проверить, кто наведывался на его территорию…

Едва появившись на кордоне и пообедав, Полозов засобирался в лес, объяснив Валентине:

— Надо проверить кое–что. Я пока девчонок ждал, со стариками в селе поговорил. Навроде слыхали они, что где–то у гати сосны пилят. Я скоро…

Начал седлать Ветерка у двора. Дочь даже не удивилась такому решению. Она давно знала — если отец получил сигнал, он его обязательно проверит. Спокойно сказала:

— Пап, ты уж поосторожнее. Может, ружье возьмешь?

Митрич неожиданно согласился:

— А давай! Мало ли. Молодые нынче вон какие наглые пошли. Пугну, коли чего не так пойдет…

Валентина через минуту приволокла старую двухстволку и набитый патронташ, висевшие в комнате отца на стене. Старик привычно закинул все на плечи. Достаточно легко заскочил в седло, направляя молодого жеребца в сторону гати…

Митрич легко нашел следы колес и место в соснах, где легковушка развернулась. Рядом имелись следы двух мужчин и несколько окурков сигарет. Те, кто вышел из машины, какое–то время топтались возле березы в несколько стволов и явно укрываясь за ними. Отсюда вся гать была, как на ладони. Лесник сообразил, что едва телега проехала, машина отправилась обратно, а это значило — следили именно за ними. Такое положение дел Полозову не понравилось. Он решил в следующие выходные поговорить с Николаем Гордеевым. Развернув лошадь, отправился на кордон…

Лешка Зубов оказался настырным парнем и действительно появился около семи вечера на кордоне. Треск мотоцикла минут за пятнадцать уведомил всех о его появлении. Дорога была плохой и пока парень пробирался к кордону, его обитатели занервничали. Маринка мгновенно удрала в дом под смех младшей сестры, продолжившей полив грядок. Удивленная Валентина поглядела вслед старшей дочери, но спросить Светлану ни о чем не успела, так как в огороде появился Митрич:

— А вот и будущий зятек появился! Ладно, вы тут поливайте, а мне с парнем поговорить надо…

Развернулся и ушел. Савельева уселась на меже и глупо спросила:

— Светк, кто там явился? Что за «зятек»? Я чего–то не понимаю или не знаю?

Дочь звонко расхохоталась. Подбежала к ней. Обняла и прижалась всем телом:

— Мам, это Лешка Зубов приехал…

Валентина глупо спросила:

— А почему все–таки «зятек»?

Светка глупо хихикнула:

— Да потому, что наша Маринка в него втюрилась! Лешка ждать согласен, когда она техникум закончит, а потом поженятся. Я сама сегодня слышала! Поняла?

Мать с трудом встала на ноги:

— Вот так новости! И все время я последней узнаю. Вот когда я росла…

На этот раз ее речь прервала тугая струя воды, хлестанувшая по ногам матери и дочери из шланга, слетевшего с соединительного патрубка. Обе, забыв обо всем, кинулись натягивать шланг на кусок алюминиевой трубки, чтобы все же дополивать огород…

Митрич встретил парня, сидя на крыльце. Спокойно ждал, когда тот подъедет. Алексей остановился в метре от стариковских ног. Не слезая с мотоцикла, стащил шлем с головы и поздоровался:

— Здравствуйте, Иван Дмитриевич! Марина дома?

Вместо ответа Полозов хлопнул по ступеньке, на которую присел, рукой:

— Присядь. Поговорить надо…

Зубов слез с мотоцикла, поставив его на подножку. Внимательно поглядел на лесника. Решив, что сейчас получит встряску из–за девчонки, пошел «в атаку»:

— Дядя Ваня, я к Марине со всей душой! Женюсь хоть завтра. С детьми повременим, пусть учится. Я люблю ее и она меня тоже…

Лесник улыбнулся:

— А я и не сомневался! Присядь–присядь… Маринка передеваться ускакала. Я ее на танцы отпустил уже. У нас с тобой разговор не об том пойдет…

Алексей присел на ступеньку рядом со стариком, мигом насторожившись:

— Что случилось, дядь Вань?

Полозов рассказал ему об обнаруженных следах и попросил:

— Ты уж, если не на службе, провожай Маринку. Ей часто одной приходится бегать по лесу, особенно последнее время. Все же к экзаменам готовится…

Зубов смотрел в землю. Затем встал и протянул Митричу руку:

— Дядь Вань, я Марину никому в обиду не дам. Ты не беспокойся. И провожать буду, вот увидишь…

Через пару минут парень и девушка сели на мотоцикл и отправились в село на танцы. Митрич успокоил выскочившую из огорода дочь словами:

— Ну вот, Валентина, наша Маринка парня хорошего нашла. Слава Богу, а то ты все горюешь, что в лесу женихов нет. Найдутся! Была бы девчонка хорошая, а женихи не проблема…

В субботу, после торговли, старик все же сумел поговорить с Гордеевым, передав ему через Алексея Зубова свою просьбу о встрече. Встретились на выезде из города. Николай стоял на последней остановке местного городского автобуса и ждал лесника. Едва заметив телегу, вышел на дорогу. Полозов рассказал о собственных соображениях:

— Раз следить начали, не к добру. Что посоветуешь?

Николай помялся, а потом решительно выдохнул, придвинувшись губами к уху собеседника:

— Оружие при себе держать!

Митрич, немного помолчав, спросил:

— Коль, а ты чего в милицию подался? Ведь слесарем был и хорошим…

Гордеев пожал плечами, взглянув в стариковские глаза:

— Знаешь небось, что заводишко наш накрылся… Вот–вот… Помыкался без работы два месяца. Нигде ничего… А потом вспомнил, что одноклассник мой начальник милиции! Когда–то за одной партой сидели, приятельствовали. Вот и рванул к нему! Димка, ну, Дмитрий Андреевич Зваркович, мигом устроил сержантом…

От Митрича не укрылось, что последние слова Николай произнес несколько странновато. Словно стыдился чего–то. Без обиняков спросил:

— Ну и чего? Работа есть работа. Порядок тоже охранять кому–то надо! А ты чего так скукожился?

Гордеев огляделся вокруг и вдруг вплотную воткнулся ему в ухо губами:

— А то! Слыхал я, что именно Зваркович банде волю дал. Платят они ему…

Полозов аж отшатнулся от такого известия:

— Да ты хоть что!?! И куда мне обращаться, коли чего случится?

Сержант тихо произнес:

— Ко мне приходи. Тут есть ребята честные. Я ведь уже два года почти в милиции работаю, всех знаю. Что–нибудь придумаем…

Две недели ничего не происходило. Лесник спокойно торговал по субботам на рынке. Торговцы шипели. Милиция бродила неподалеку в первую субботу, а во вторую не появилась. Сколько Полозов не всматривался в толпу, знакомой синей формы нигде не наблюдалось.

С чем это было связано, большинство торговцев по всей видимости знали. Некоторые с ехидством смотрели на старика, возле телеги которого толпился народ. Даже почти полное отсутствие в их рядах покупателей, продавцов по всей видимости не волновало. Они явно чего–то ждали и ждали с нетерпением. Митричу такое положение дел мигом бросилось в глаза. После торговли он решил заехать к Гордееву и узнать, в чем дело…

Николай оказался дома и открыл дверь сам. Он был в старенькой полинялой тельняшке и спортивных штанах. Увидев на пороге Полозова, пригласил:

— Проходи. Жена на работе, а парни еще из училища не приходили… — Направился в кухню, не дожидаясь, когда гость скинет сапоги со словами: — Это хорошо, что ты пришел. Разговор есть…

Лесник стащил пиджак, повесив его на крючок и шагнул следом за хозяином, на ходу приглаживая волосы. С удивлением увидел на столе бутылку водки, два стакана, тарелку с солеными огурцами и макароны по–флотски в глубокой тарелке. На уголке стола лежала пачка папирос и спички. Лесник спросил, глядя на сидевшего за столом сержанта:

— Ты чего празднуешь–то?

Гордеев не весело усмехнулся:

— Свое увольнение из рядов доблестной милиции.

Митрич, собравшийся аккуратно присесть на табуретку, хлопнулся на нее, едва не упав:

— Как?..

Николай потянулся к бутылке, но старик перехватил ее чуть раньше, припечатав к столу узловатой рукой:

— Погодь пить! Вначале расскажи…

Бывший сержант отвернулся к окну с кривой улыбкой:

— А чего рассказывать? Зваркович вызвал меня к себе: «Ты уволен». Я спросил: «За что?». Он в открытую сказал: «Чтоб не лез, куда не следует. Тебя не касается, что происходит на рынке. Понял?». Я ему: «Но ведь там людей грабят!». А он: «Не твое дело. Нам все равно с бандитами не справиться и лучше жить в мире»…

Гордеев замолчал. Какое–то время за столом стояла тишина. Наконец Полозов прервал затянувшееся молчание:

— Может, мне в область…

Николай вздохнул, доставая папиросу и закуривая:

— Зваркович дал понять, что там все схвачено. Так что, Митрич, держи ухо востро! — Вновь протянул руку к бутылке: — Выпьем?

Старик отказался:

— Не стоит. И тебе не советую. Ты мне вот что скажи, что дальше делать станешь? Ведь ты из–за меня пострадал.

Гордеев покачал головой и твердо взглянул в глаза лесника:

— Нет, дед, не из–за тебя. Ты об этом не думай. Я бы все равно не смог дальше смотреть сквозь пальцы на этот беспредел. И так год любовался, как бандюки распоясывались. Многие в милиции до сих пор в растерянности ходят: криминала много и все видим, а сделать ничего не в силах. Мы вроде бы власть, а они нам законы диктуют, представляешь? Некоторым угрожали, а у всех семьи, дети…

Николай замолчал. Полозов снова спросил:

— Так чего делать собираешься?

Бывший сержант развел руками:

— Вчера с женой и сыновьями говорили. Ире на заводе полгода зарплату не платили. Думаем в деревню, к моим родителям ехать. Сыновья согласны. До города–то всего семь километров, так что с учебой большой проблемы нет. Земли вокруг много, колхозы на ладан дышат. Думаем свое хозяйство наладить. Теплицу для зелени построить и вот как ты, торговать на рынке.

Митрич вздохнул:

— А не боязно?

Гордеев задумчиво посмотрел на поблескивающую стеклом «тару» с горячительным. Встал и решительно поставил бутылку в холодильник. Обернувшись к старику, жестко ответил:

— Боязно! Только я жить хочу, а не выживать. С бандитами уж как–нибудь совладаю. Сыновья вон взрослые почти. Мишка на следующий год в армию уйдет. Он придет, Вовка отправится служить. Справимся…

Лесник встал:

— Ладно. Поеду я, Николай. Спасибо за поддержку. Ежели чего потребуется, лошадь для вспашки или инвентарь, обращайся…

Николай вышел вместе с ним в прихожую. Смотрел, как старик натягивал сапоги. Сказал:

— Да и ты, Митрич, обращайся. Все же я в десанте служил…

Полозов выпрямился. Внимательно поглядел на него и кивнул, протягивая руку:

— Понял я тебя, Николай, понял. Ежели бы все, как один, против бандитов встали, вот как в войну было, они бы не посмели хвост поднимать…

Полозов возвращался на кордон в глубокой задумчивости. Он вдруг понял, что больше ждать помощи не от кого. Конечно, Гордеев никогда не откажет. Но что они могут вдвоем против банды? К тому же имея за спиной семьи. А что он имеет дело именно с бандой, а не с отдельными преступниками, Митрич уже уяснил…

В хлопотах и работе прошла еще неделя. На кордоне почти каждый вечер появлялся Алексей Зубов и увозил Маринку в село на танцы или в кино. Валентина с удивлением обнаружила, что ее маленькие девочки выросли. Замечала взгляды старшей дочери, полные любви, направленные на приезжавшего парня. Да и Зубов смотрел на ее дочь влюбленными глазами. Мать, словно незнакомку, рассматривала украдкой красивое личико повзрослевшей Светланы. Иногда разглядывала себя в зеркале, если в доме никого не было и думала: «Даже и не заметила, как они выросли, а я постарела. Странно, как быстро… — Тут же одернула себя: — Хотя чего странного, жизнь не стоит на месте…».

В субботу лесник вновь отправился на рынок, нагрузив телегу продуктами. Постоянные покупатели радостно приветствовали его со всех сторон. Помогли поставить стол и весы, но едва Полозов успел расположиться и начать торговать, как появилось трое качков. Решительно протолкались через толпу покупателей.

Митрич поднял голову от мешка с картошкой, которую кидал в авоську, почуяв за спиной чужих. К тому же гомонивший народ вдруг замолчал. Лесник обернулся. Перед ним вновь стоял тот же здоровяк с золотой коронкой. Чуть прищурясь, он с насмешливой ухмылкой смотрел на старика. Двое его приятелей глядели мрачно, если не сказать зло. Бугай хмыкнул:

— Платить будем? Милиция тебе, дед, больше не поможет. Здесь наш район, а это значит, надо делиться. Понял?

Полозов прислонился спиной к телеге, незаметно заведя руку за спину и вытягивая из–под сена пистолет. Оставил его на самом краю, прикрыв сброшенным пиджаком. Твердо ответил:

— А я платить не буду. Не за что вам платить, так считаю. Эту картошку с морковью я выращивал и что–то не припомню, чтобы ты мне помогал. Я уже старый, чтоб молодым платить. Шли бы вы себе дальше. Некогда мне с вами разговаривать, у меня торговля идет…

Худой заросший щетиной бандит с сильным акцентом зло сказал:

— Старик, ты что, не понял? Тебе русским языком сказали — плати, раз торгуешь!

Очередь немного отодвинулась в стороны, но не расходилась, внимательно следя за событиями. Торговцы в рядах столпились у входа под навес, забыв про товары. Все прислушивались. У некоторых во взглядах светилось торжество: «Теперь ты, старик, смиришь гонор! И начнешь торговать по тем же ценам, что и мы.». Бандиты тоже заметили интерес к себе со стороны базарной толпы. Качок с золотой фиксой перегнулся через столик к Митричу и прошипел:

— Плати, дед! Иначе здорово пожалеешь…

Лесник тоже наклонился к нему, глядя в глаза:

— И не стыдно тебе, молодому, здоровому, людей обирать? Я старый и я работаю, чтоб выжить. У меня семья есть и я для них стараюсь. А ты ничего не делаешь и хочешь получить деньги, которые я заработал. Вот ты мне сначала помоги вспахать да засеять, а потом и требуй. Хотел бы…

Худой снова вмешался, прерывая его речь:

— Хватит базарить, дед! Деньги давай! Ты нам здорово задолжал!

Митрич повернулся к нему:

— Это за что я задолжал? Я тебя, мил человек, второй раз в жизни вижу и взаймы у тебя не бирал сроду. Так что идите–ка вы своей дорогой и никого не трогайте…

Бугай, стерев ухмылку с лица, резко взмахнул рукой и банка с молоком, стоявшая на столике и уже приготовленная для покупательницы, упала на землю. Банка разбилась и молоко разлилось по утоптанной почве, обрызгав ноги близко стоявших людей жирной белой влагой. Покупатели начали пятиться от прилавка.

Митрич понял, что сейчас весь его товар могут уничтожить. Еще раз огляделся по сторонам и не найдя милиции, решительно выхватил пистолет. Мягкое выражение увещевания на его лице пропало. Он жестко и твердо произнес:

— Шалишь, щенок! Ты у меня ничего не заберешь и больше не разобьешь. Плати за молоко и банку!

Все три рэкетира буквально остолбенели. Черная точка глядела прямо в лоб здоровяка. Рука лесника не дрожала и бандит понял, что тот выстрелит, если он дернется. Двое его подельников попятились. Народ отшатнулся от прилавка еще больше, но не разошелся. Все наблюдали за поединком. Даже продавцы с рынка сейчас смотрели с уважением на старика, посмевшего прекословить бандитам. У многих впервые возникли смутные мысли о сопротивлении. Худой кавказец пробормотал:

— Дед, дед, ты чего?.. Ты чего…

Позеленевший бугай, под молчаливыми взглядами толпы, вытянул деньги из кармана и хрипло спросил:

— Сколько я должен?

Полозов молча забрал левой рукой из его трясущихся пальцев две сотенных бумажки. Все так же не отводя пистолета от лба бандита, отсчитал двадцать рублей сдачи и сказал:

— Идите с Богом. Не пугайте народ…

Бугай начал пятиться, не сводя глаз с черной точки, продолжавшей глядеть ему в лоб. Затем развернулся и рванул к выходу с рынка. Его подельники бросились за ним, чувствуя насмешливые взгляды со всех сторон. Все трое поняли, что вскоре и остальные продавцы могут отказаться платить им. Надо было срочно что–то предпринимать. Бугай решительно направился к стоявшей у обочины серой раздолбанной «волге». Рыкнул:

— Поехали к Винту. Надо рассказать об этом старом идиоте и решить, что с ним делать теперь. Ведь я говорил, что лучше плюнуть на него…

Покупатели вновь обступили телегу. Куда исчез пистолет из руки лесника, никто толком не заметил, увлеченные наблюдением за бегством бандитов. ТТ просто пропал. Лесник продолжил торговлю. Никифоровна, все это время наблюдавшая за «поединком», протолкалась сквозь толпу и предложила:

— Митрич, давай я тебе помогу. Хоть картошку понагребаю…

Полозов охотно согласился:

— И то верно! Эти говнюки столько время отняли…

Старуха первой заметила появившуюся на рынке милицию. Она как раз протягивала купленные помидоры покупательнице. Ментовский УАЗик въехал прямо на территорию рынка и остановился рядом с рядами. Полозов, увлеченный торговлей, ничего не замечал. Бабка неожиданно толкнула лесника в плечо:

— Митрич, глянь… — Тот обернулся и она указала ему рукой на УАЗик с выбиравшимися ментами. Тихо сказала: — Пистолет где? Я унесу. На обратном пути заберешь. Чует мое сердце, к тебе идут…

Полозов прошептал:

— Никифоровна, он под рогожей с твоей стороны. На самом дне ищи…

Старуха сделала вид, что тянется левой рукой к ведру с солеными груздями, а сама шустро забила правую руку под рогожу. Ухватив оружие, моментально спрятала в карман старой куртки и отошла от телеги, растворившись в толпе. Никто из покупателей толком ничего так и не понял.

Полозов, как ни в чем не бывало, продолжал торговать, пока подошедший вплотную лейтенант милиции не остановил его руку, тянувшуюся к предпоследнему мешку с картошкой:

— Лейтенант Ремыга. Ваши документы…

Толпа зароптала:

— То одни отрывают, то другие! Да сколько можно?

— Ты лучше нас спроси, кто такой Митрич!

— Или свою мать поспрошай! Она здесь в прошлый выходной отоваривалась…

Милиционер посмотрел на очередь ничего не выражающим взглядом и вновь повернулся к леснику, достававшему паспорт из пиджака под внимательными взглядами двух сержантов:

— Пистолет где, старик?

Полозов развел руками:

— Какой пистолет? Я оружием не торгую. Вон молоко продавал, овощи…

Лейтенант перебил:

— ТТ где? Хочешь, чтоб я у тебя обыск провел? В камеру захотел? Так я могу на трое суток задержать, пока ты не скажешь, куда пистолет дел!

В толпе загомонили:

— А у тебя ордер есть?

— Бандюганы тут выступали, а теперь и милиция беспредел творить начала!

— Это как вас понимать, товарищ лейтенант?

— Честному человеку на рынке места не стало!

Митрич вздохнул, глядя на озиравшегося лейтенанта. Указал рукой на телегу:

— А по какому праву в камеру? За торговлю? Так я за место в кассу заплатил, вот и чек имеется… — Протянул бумажку со штампом: — Оружия у меня нет. Можете смотреть, я сам разрешаю. Только банки мне не перебейте и так уже одну разбили сегодня…

Ремыга махнул рукой сержантам и те рьяно принялись обыскивать телегу. Толпа наблюдала, изредка негодуя:

— Это надо придумать, телегу с продуктами обыскивать!

— Небось бандитов не обыскиваете, когда они сюда заявляются!

Лейтенант обернулся на толпу:

— У нас есть сведения, что этот старик угрожал пистолетом покупателю…

За спинами покупателей раздался громкий мужской хохот:

— Покупателю!?! Не проще ли сказать рэкетиру!

Ремыга разозленно обернулся на голос:

— Это кто тут такой разговорчивый?

Из толпы вышел хорошо одетый крепкий мужчина лет сорока. Спокойно сказал:

— Я такой разговорчивый! — Протянул паспорт и преспокойно представился всем: — Заслуженный артист России Андрей Соколов.

По толпе пронесся вздох удивления, а актер продолжил:

— Я здесь проездом. Хотел купить что–нибудь интересное. Почти с самого начала наблюдал за безобразной сценой вон с того места… — Мужчина указал на угловое здание, где стояла серебристая машина: — Хотелось узнать, чем все закончится. С уверенностью могу сказать — никакого пистолета тут и в помине не было! Поругались и все. Кто вам сведения об оружии дал, тот лжец.

В очереди закивали:

— Не было! Не было…

— А вот крынку с молоком у Митрича бандюганы опрокинули…

Даже торговцы с рынка, узнав артиста, неожиданно подхватили:

— Пистолета мы не видели!

Народ наблюдал, как лейтенант Ремыга мгновенно скис. Такого в его сценарии не предполагалось. Он надеялся, что рыночные торговцы поддержат его. К тому же бригадир уверял его в том, что торговцы в рядах настроены против лесника. Быстро оглянувшись, спросил подчиненных, осматривавших телегу уже по второму кругу:

— Нашли что–нибудь?

Сержанты вытянулись:

— Ничего нет. Продукты и все…

Соколов, все это время наблюдавший за милицией, развел руками:

— В таком случае стоило бы извиниться.

Лейтенант, покраснев как маков цвет, буркнул:

— Извините, Иван Дмитриевич, что потревожили. Сведения оказались ложными… — Обернулся к сержантам и рыкнул: — Уходим!

Милиция исчезла в мгновение ока, поняв, что сегодня не ее день. Соколов приблизился к старику вплотную. Улыбнулся толпе, попросив:

— Прошу прощения, не могли бы вы пропустить меня без очереди? Не волнуйтесь, продукты мне не нужны. Меня интересуют миски, тарелки и вон та красивая корзинка…

Покупатели заулыбались:

— Проходите! Проходите…

— Ой, а мы вас не так давно по телевизору видали!

— Как вы у нас–то очутились?

Соколов обернулся:

— Я на съемки еду. — Посмотрел в глаза лесника и протянул руку: — Иван Дмитриевич, а вы хорошо держались. Обслужите?

Полозов махнул рукой в сторону воза:

— Выбирайте, я вам подарю свои плошки…

Артист отказался, подходя к телеге вплотную и беря в руки глиняную тарелку:

— Не стоит. Я знаю, каково приходится людям в глубинке, где не платят. Всю глиняную посуду возьму… — Протянул руку и взял в руки красивую корзинку из белого прутка с длинной ручкой: — А сюда сложим!

Митрич наклонился к нему:

— Корзинку все же берите в подарок. Выручили вы меня сегодня…

Соколов посмотрел ему в глаза и подмигнул:

— Ерунда! Себя берегите, они от вас не отстанут. Спасибо за подарок…

Никифоровна ждала Митрича у калитки. Едва Чубчик показался на углу улицы, как она направилась к дороге, сжимая в кармане куртки рукоятку злополучного пистолета. Подошла к остановившейся телеге. Подслеповато прищурясь смотрела на Митрича:

— Я уж боялась, не забрали бы в кутузку! Как все обошлось?

Полозов, понявший, что бабка не видела того, что произошло дальше, рассказал о появлении артиста и «обломе» у милиции. Поблагодарил:

— Если бы не ты, Никифоровна, сидеть бы мне сегодня в камере. Что значит партизанка бывшая! Не испугалась и не растерялась. Спасибо тебе огромное…

Старая женщина грустно улыбнулась, быстро пряча принесенное оружие под сено на телеге. Вздохнула:

— Не на чем! До сих пор помню, как пользоваться. Никуда видно война от нас не ушла, Ваня. Сидела вот дома и ТТ разглядывала. Первую любовь свою вспомнила. Как Сема меня пользоваться вот таким же пистолетом учил в березняке…

Лесник опустил голову. Перед глазами пронеслось: горевшие дома, взрывы, визгливый наигрыш немецкой губной гармошки, выстрелы и он сам, стреляющий из «вальтера» по серым фигурам, появлявшимся из тумана. Тогда именно туман помог ему оторваться от фрицев. Он с трудом стряхнул с себя наваждение и поглядел на бабку. Никифоровна тяжело вздохнула, отходя в сторону от телеги:

— Ты уж поосторожней, Митрич…

Полозов кивнул и слегка дернул вожжами. Чубчик бодро зашагал дальше…

Денек оказался теплым и солнечным. Ни единый листочек не шелохнулся на деревьях поблизости. Полозов вышел на крыльцо и окинул взглядом окрестности. Обернулся в сторону сеней, откуда доносилось постукивание:

— Валентина, денек–то какой! Благодать! Займусь–ка я сегодня телегой. Обод поистерся, надобно новый поставить…

Дочь вышла на крыльцо с большим круглым тазом в руках, в котором топорщилась во все стороны взошедшая свекла. Улыбнулась:

— А я думаю свеклу посадить. Вон какая вымахала. Девчонки придут, капусту немного присыплем, а то после дождя вчерашнего стебли голые стоят.

Старик согласился:

— Это конешно… Я вечерком собираюсь порыбачить. Наверняка девчонки со мной увяжутся…

Валентина улыбнулась:

— Уж не знаю, как Светка, а Маринка точно отправится! Пристрастил ты ее, папа, к рыбной ловле. А ведь на чердаке уже и места нет, чтоб вялить.

Лесник махнул рукой:

— Новый шест повешу и место будет. За лето вся вяленая рыба уйдет, сама знаешь. Все приезжие просто помешаны на рыбе с пивом. Поветрие какое–то!

Валентина направилась в огород, прислонив таз с рассадой к бедру. По дороге прихватила скругленную палочку, чтоб тыкать в земле дырки для рассады не пальцем. Митрич глядел ей вслед и улыбался. Когда дочь скрылась за углом, он спустился с крыльца, направляясь к навесу, где стояла телега…

Светлана появилась из школы в двенадцать дня. Шагала по дороге, размахивая модной сумкой на длинном ремешке и весело оглядывалась кругом. Заметив еще издали деда под навесом, подошла к нему, чтобы сообщить:

— У Маринки еще четыре урока. Не раньше трех закончатся. Она велела мне домой идти.

Митрич, набивавший металлический обод на тележное колесо, поинтересовался:

— А ты чего рано?

Внучка рассмеялась, помахивая сумкой с учебниками:

— Физкультуру отменили, а по труду мы оценки годовые получили на прошлой неделе, вот нас завуч и отпустила! Дедуля, я в лес сбегаю? Надо корней девясила накопать и алтея маловато. Может и еще чего наберу…

Дед улыбнулся:

— Только недолго. Мать хотела капусту окучивать. Потом надо картошку проборонить еще разок. Поводишь Чубчика. Вечерком на рыбалку съездим, если захочешь…

Светка кивнула:

— К Маринке наверняка Лешка приедет, так мы с тобой порыбачим. А мама где?

Митрич забил гвоздь, закрепляя обод. Полюбовался своей работой. Откладывая деревянное колесо в сторону, взглянул на внучку:

— Готово! Еще лет десять послужит. Мать в теплице. Помидоры снова вытянулись, завязей много. Так она подвязывает их. С утра свеклу рассадила. — Заметив, что внучка вздохнула, добавил: — Да у нее немного осталось…

Девчонка все же поинтересовалась:

— Если работы много, я могу и не бегать в лес.

Митрич махнул рукой:

— Справимся! Осталось у кустов подпорки поправить. Так это я сам сделаю. Ружье на всякий случай возьми. Я кабаньи следы неподалеку, прямо на дороге, видел. Свинья с кабанятами. Значит и секач рядом…

Марину схватили, когда она только вошла в лес. Девчонка с улыбкой думала о предстоящем вечером свидании. Она знала, что Лешка отсыпается после ночного дежурства. Сутки назад они говорили об этом и Зубов предупредил, что может не появиться днем возле школы, чтобы проводить ее на кордон. Она шла и вспоминала глаза парня, представляла его улыбку. С радостью в душе явственно ощущала его руки на себе, поцелуи…

Мужские руки резко и грубо зажали ей рот. Хриплый голос с придыханием и ясно слышимой злорадной ухмылкой, сказал над ухом:

— Попалась, птичка! Посмотрим, что теперь твой дед запоет!

Маринка, на долю секунды замершая от неожиданности, забилась в мужских руках, стараясь освободиться. Все мечты вылетели из головы, словно их и не было. Вцепилась зубами в ладонь и резко рванула чужую кожу вверх. Руки мгновенно отпустили ее и девчонка отскочила в сторону, отбрасывая сумку с учебниками в сторону и готовая драться. Здоровенный бугай с опухшим от пьянства лицом надвигался на нее свирепой глыбой:

— Ах ты, сучка! Кусаться! Мужики, девка ретивая попалась!

Привыкшая к тяжелому труду, Маринка была сильной и могла бы справиться или удрать от громилы, но из кустов вышло еще двое мужчин, поспешив на помощь оравшему приятелю, трясшему прокушенной рукой и разбрызгивая кровь во все стороны. Оба оказались не русскими. С ухмылками зашли с боков, не сводя похотливых глаз с хрупкого тела девчонки.

Маринка пятилась, пока не уперась спиной в кусты. Все три парня одновременно бросились на нее. Ухватились за девичье тело, лишая возможности к сопротивлению. На этот раз рот ей зажали какой–то тряпкой. Потащили к кустам напротив. Один с сильным акцентом попросил:

— Валуй, да отпусти ты ей рот! Пусть покричит. Это возбуждает!

Рука с тряпкой отпустила ее рот и девчонка пронзительно закричала:

— Помогите!!!

Мужская рука длинного ублюдка лапнула Маринку за грудь, больно стиснув ее. Обросшее густой черной щетиной лицо приблизилось к ее личику. Рот ощерился в ухмылке:

— Да ты хорошенькая! Тем лучше для нас. Начинаем…

Ее вдруг отпустили. Маринка замерла от неожиданности и в этот момент кто–то со спины сгребся руками за ее свитерок и рванул его вверх, одним рывком стащив одежду. Девчонка закрыла руками грудь в кружевном бюстгальтере. Бросилась в сторону, забыв даже о крике, но пробежала всего шагов пять.

Сильные грубые руки схватили ее с двух сторон и поволокли дальше. Девчонка отчаянно сопротивлялась, пытаясь дотянуться зубами до державших ее лап. Ничего не получилось. Наученные опытом, бандиты удерживали ее за вытянутые в сторону руки. Кто–то за спиной уверенно сгреб ее за бедра. Расстегнул молнию на джинсах и потянул вниз. Тотчас двое подонков приподняли ее над землей, а третий за спиной сорвал джинсы вместе с кроссовками под гогот приятелей. На Маринке осталось лишь нижнее белье. Она рвалась из рук, кричала и плакала, умоляя отпустить ее, а в ответ слышала лишь пошлый смех.

За кустами стояла машина. Рядом, скаля зубы в улыбке, стоял здоровенный бугай и худой мрачный тип со злыми глазами. Здоровяк с золотой фиксой распахнул заднюю дверцу и начал расстегивать брюки со словами:

— За все надо платить. Кладите ее сюда и подержите немного…

Когда Маринка не появилась в четыре часа, Митрич начал беспокоиться. На сердце появилось предчувствие беды. Поправляя теплицу, он часто смотрел в сторону дороги и мысленно молился, чтоб внучка появилась. Валентина, сажавшая редиску по краю грядки с луком, тоже часто поглядывала на дорогу. Ворчала:

— И чего ее так долго нет? Уж не случилось ли чего?

Отец попытался успокоить:

— Верно с Лешкой Зубовым заболталась. Придет…

Валентина вздохнула:

— Ой, папа, чует мое сердце неладное!

Он подошел и слегка потрепал дочь по плечу:

— Не каркай!

Избитую и измученную Маринку выбросили из машины рядом с гатью. Все тело было в кровоподтеках и ссадинах. Губы почернели и опухли. На подбородке запеклась кровь. В солнечном свете обнаженное тело с синяками выглядело еще ужаснее. Следом вылетела ее одежда и сумка с учебниками. Бугай с золотой коронкой открыл переднюю дверцу и сказал:

— Деду передай, завтра мы приедем и он должен заплатить. Иначе со второй сучкой тоже самое будет! Милиция вам не помощница…

С заднего сиденья донесся хохот и слова:

— Надеюсь, ей понравилось!

Дверца захлопнулась. Машина развернулась и медленно покатила в сторону села…

Маринка с трудом встала на ноги, едва машина скрылась из виду. Прикрываясь руками, хотя вокруг никого не было, посмотрела на раскиданную одежду. Плохо соображая, что делает, дотянулась до джинс и с трудом натянула их на голые, испачканные кровью, ноги, забыв о трусиках. Точно так же натянула свитерок. Шатаясь, направилась в сторону кордона, забыв об учебниках, раскиданном нижнем белье и кроссовках. Они так и остались лежать на дороге.

Босые ноги ступали по не ровному настилу. Порой острые щепки и сучки впивались в ступни, холодная вода доходила до щиколоток, а девчонка не чувствовала ничего, глядя перед собой остановившимися глазами. Произошедший кошмар заледенил душу. Спутавшиеся волосы, которыми она так гордилась, торчали во все стороны и ей было все равно…

Митрич, коловший дрова под навесом, первым заметил бредущую с опущенными руками внучку. Вскрикнув, бросился навстречу, выронив из рук колун:

— Мариночка!!!

По дороге пару раз споткнулся, едва не упав. Сердце буквально скрутило от предчувствия беды…

Маринка брела с трудом. Ее шатало из стороны в сторону, но она не замечала, продолжая идти вперед и практически ничего не видя перед собой. Глаза были сухи и мертвы. Посиневшие искусанные губы вновь закровоточили, стоило ей поморщиться, но она не почувствовала…

Не доходя до нее всего пару шагов Полозов все понял. Застыло стоял и глядел, глухо шепча дрожащими губами:

— Мариночка… Да что они с тобой сделали… Мариночка…

Маринка тоже остановилась, наконец–то придя в себя. Глаза посмотрели более осмысленно. Она вдруг заплакала, не решаясь шагнуть навстречу. Слезы хлынули из глаз потоком, а она даже не прикрыла лица ладонями. Так и стояла, опустив руки вдоль истерзанного тела.

Дед шагнул к ней сам. Прижал к себе со всей силы. Стариковское тело тряслось от рыданий. Жесткие руки гладили ее по спине. Старик и сам не замечал, что почти кричит:

— Мариночка!.. Марина… Сволочи! Сволочи!

Из дому на эти крики выскочила Валентина. Кинулась к отцу и точно так же, как он пару минут назад, замерла. Ноги подкосились и мать рухнула на землю с криком:

— Марина!!!

Митрич от ее животного вопля пришел в себя. Обернулся резко и прикрикнул:

— Беги баню затопляй! Не видишь, девчонку помыть надо.

Валентина с трудом оттолкнулась руками от земли и начала подниматься с только пробившейся травы. Возразила:

— Ее на обследование надо, а потом в милицию…

Отец глухо произнес:

— Милиция нам не помощница! К тому же девчонку ославим. Топи, говорю! — Заметив бегущую от дома Светку, гаркнул: — А ты воды в баню натаскай!

Валентина, так и не решившаяся подойти к дочери ближе, попыталась пояснить:

— Папа, обследование надо для…

Ей неожиданно возразила Марина:

— Мама, они мне сами сказали, что в милиции все ими схвачено. Дедушка прав…

Валентина резко развернулась и бросилась к бане, смахивая по дороге слезы. Все понявшая Светка тоже плакала, бредя за ней и не видя дороги. Обе скрылись за домом, направляясь к бане.

Полозов довел старшую внучку до скамеечки у дома и усадил. Сел рядом, уткнувшись лицом в колени. Глухо пробормотал:

— Прости меня, Марина. Это я виноват. Я! Если бы я заплатил, этого бы не было. Но я не думал, что они способны на такую подлость — отыграться на ребенке…

Внучка дотронулась до его плеча. Когда Митрич взглянул на нее, покачала головой. Уткнулась ему в плечо лицом и сквозь душившие рыдания выдохнула:

— Дедушка, ты же не знал, что они не люди…

Лесник не выдержал и заплакал вместе с ней. Несколько минут слышались лишь всхлипы и хриплое судорожное дыхание. Немного успокоившись, внучка сообщила деду о словах бандита. Попросила:

— Дедуля, у гати сумка с книжками и кроссовки остались…

Он вскочил:

— Это я сейчас мигом привезу! Только Ветерка запрягу… — Направился к пасшемуся коню и тут же вернулся: — Марин, ты матери не говори о словах этой сволочи. Я сам с ними разберусь. Они больше никого не тронут…

Марина вскинула опухшее от слез и побоев лицо:

— Дедушка, сегодня Лешка приедет. Что мне делать? Я же люблю его…

Уткнувшись в колени, девчонка горько заплакала. Митрич вновь присел рядом с внучкой. Обхватил ее за плечи, притискивая к себе. Глухо сказал:

— Я сам с ним поговорю. Если нормальный, поймет…

Встал, решительно направляясь к лошади. Через минуту Ветерок пронесся в сторону гати. На этот раз старый лесник гнал его вперед, не жалея…

Зубов приехал в начале восьмого вечера. Вымывшаяся в бане Маринка заперлась в своей комнате. Она никого не хотела видеть. Сидела и тупо смотрела перед собой, не зная, что делать дальше. Мысли в голове роились самые черные. Услышав шум приближавшегося мотоцикла, повернулась к окну. Из груди вырвался глухой стон, когда она наконец–то вспомнила о Лешке. Показаться ему после того, что с ней сотворили, она стыдилась. Уткнувшись в подушку на кровати, девчонка горько заплакала…

Лешку удивило, что вместо Маринки на крыльцо, при появлении мотоцикла, вышел Митрич. Сердце парня сжалось от не доброго предчувствия, едва он увидел лицо старика. Полозов был не просто мрачен. Он был заплакан. Зубов торопливо поставил мотоцикл на подножку и бросился к нему:

— Что случилось, дядь Вань?

Лесник быстро взглянул на него и опустил голову. Глухо пробормотал:

— Беда случилась, Алексей…

И замолчал, глядя в ступеньки. Парень поторопил, несколько раз взглянув на дверь в дом и все еще надеясь, что Марина появится:

— Да не тяни! С Маринкой что–то? Где она?

Попытался прорваться мимо старика в дом, но тот ухватил его за рукав:

— Не ходи. Заперлась Марина…

Лешка, уже догадываясь, побледнел и прошептал, делая шаг назад:

— Эти сволочи ее…

Красивое лицо парня исказилось от боли. Он неожиданно оттолкнул стрика и бросился в дом с криком:

— Марина!!! Марина!!!

Влетел в кухню. Заплаканная Валентина глядела на него от печки:

— Не надо, Лешенька. Поздно. Она не прежняя… — Не выдержав, снова заплакала: — Эти нелюди… Мою дочь…

Зубов гаркнул:

— Молчите! С ней ничего не случилось и для меня она самая чистая! Вы поняли? Где она?!?

Выглянувшая из своей комнаты Света, всхлипнула, указав рукой на соседнюю дверь:

— Там… Заперлась… Уже час тишина…

Алексей одним прыжком оказался у двери. Прислушался, но не услышал ничего. Отошел на шаг назад и ударил по двери ногой. Крючок не выдержал, с треском вылетев из косяка.

Маринка ничком лежала на кровати, зарывшись в подушку лицом. На мгновение оторвала голову от подушки, взглянув на него заплаканными глазами:

— Уйди! Уйди, Лешка! Я грязная теперь…

Он не послушался. Бросился на колени рядом с кроватью. Взявшись руками за ее голову, силой повернул лицом к себе. Глядя в опухшие глаза, тихо сказал:

— Ты самая чистая для меня. Я тебя люблю и ничто не сможет нас разлучить. Не реви…

Чуть привстав на полу, потянул к себе и девчонка отозвалась, обхватив его за шею:

— Лешенька, Лешенька… Они… Они…

Он целовал ее лицо, чувствуя соленые слезы на губах и не обращая внимания, а попросту не видя, застывших в дверях Митрича, Валентину и Светку. Сбивчиво шептал:

— Маринка, родная моя, я этих сук из–под земли достану! На клочья раздеру за тебя! Скажи, кто? Скажи…

Девчонка рыдала, не в силах говорить и лишь прижималась к нему все плотнее. Митрич не выдержал:

— Нет, Лешка! С ними не ты, а я разберусь…

Зубов вскинул голову, не отпуская Маринку от себя:

— Ты их знаешь, дядь Вань?

Старик кивнул, ссутулив плечи еще больше. Алексей встал и поднял Марину с постели на руки. Она обхватила его крепкую шею руками и уткнулась в плечо лицом, часто всхлипывая и хлюпая носом. Твердо глядя в глаза Валентине, Зубов сказал:

— В общем так, об этом никто узнать не должен, чтоб пакостей не распространяли. Маринка моя и только моя! Дядь Вань, теть Валь, я прошу у вас руки Марины. Через пару недель сватов пришлю, а летом поженимся. Со школой улажу, скажу тетке, что Марина пару клещей поймала. Она все же завуч и знает, что мы встречаемся…

Митрич кивнул, глядя в лицо парня:

— Лешка, может подумаешь?

Зубов покачал головой:

— Зачем? Я Марину с осени люблю. Ее беда — моя беда. А значит, вместе справляться станем… — Слегка подкинул девчонку на руках и когда она среагировала, спросил: — Так что, пойдешь за меня?

Маринка посмотрела ему в глаза и снова заплакала, торопливо кивнув несколько раз и утыкаясь в спасительное плечо. Она выплакивала обиду, унижение и страх на груди того, кто стал ей дорог в последнее время. Зубов облегченно вздохнул:

— Вот и ладно…

Не отпуская девушку с рук, присел вместе с ней на кровать. Митрич ухватив дочь и младшую внучку за руки, потянул их за собой. Вытащив из комнаты Маринки, прикрыл за собой дверь, шепотом сказав Валентине:

— Пусть поговорят. Ей легче станет…

Полозов не спал всю ночь, раздумывая над случившейся накануне трагедией. Думал и о Зубове, собиравшемся поквитаться с бандитами. Лешка не скрывал своих намерений уже во время следующего дежурства, через сутки, найти громилу с золотой фиксой, а потом вычислить и остальных. Старик понимал, что молодой парень будет обречен, едва выступит против банды, а это станет новой болью для Марины.

К утру Митрич принял решение. Встал и ушел, стараясь не скрипнуть ни одной половицей. На улице едва рассвело и никто его ухода не заметил. В кухне прихватил с собой немного еды и старую солдатскую фляжку. Забрал со стены старенький немецкий бинокль, который когда–то снял с шеи убитого фрица.

Выйдя в хлев, взнуздал сразу поднявшегося с соломы Ветерка. Старый Чубчик тоже встал и смотрел, как накидывают седло на его сына. Полозов вышел из хлева, ведя коня в поводу. Тихонько прикрыл вортницу. Оставив лошадь у крыльца, зашел в летнюю кухню. Прихватив с собой пару мешков и маленькую саперную лопатку, вышел на улицу. Забрался на коня и чуть дернул коленями по шершавым бокам…

Старый лесник ехал долго, удаляясь от кордона все дальше и дальше. Солнце уже взошло, когда он остановился у края глубокого оврага. Спешился, накинув повод лошади на торчавший дубовый сучок. Посмотрел вниз и вздохнул. Песчаный склон резко уходил вниз метра на три. Дальше тянулись кусты. В самом низу чуть проглядывало сквозь клочья тумана и кусты небольшое озерцо. Куковала вдали кукушка. Пели на разные голоса птицы. Лес покрылся легкой, пока еще мелкой, листвой и казался стоящим в дымке.

Митрич поймал себя на мысли, что впервые слышит кукование в этом году. Раньше он бы обрадовался и обязательно спросил:

— Кукушка–кукушка, сколько еще годков мне землицу топтать?

Он не верил в приметы и все равно спрашивал каждый год, услышав первую кукушку. На этот раз не спросил. Подняв голову, посмотрел на крону могучего дуба. Листочки еще только начали проклевываться и дерево казалось усеянным огромным количеством желто–коричнево–красных жуков. Прошептал, погладив шершавую бугристую кору ладонью:

— Что, старик, все шумишь? Еще мощнее стал, смотрю, а я вот дряхлею. Уж извини, что редко навещаю и сейчас к тебе пришел, чтоб забрать то, что оставил когда–то…

Вернулся к Ветерку. Забрал саперную лопатку, привязанную к луке седла. Подошел к подножию дуба и принялся копать…

Обратно Митрич возвращался другой дорогой. Ему ли, проработавшему всю жизнь лесником, не знать было своих мест. Он остановился на бугре возле того самого места перед гатью, где обнаружил следы колес. Посмотрел вниз. Этот бугор врезался в болото узким языком и тянулся в сторону шумевшего вдали березняка, плавно сходя на нет.

Дорога по гати была перед старым ветераном, как на ладони. Он знал, что настил выдерживает даже грузовые машины и бандиты об этом тоже наверняка разузнали. С вершинки бугра просматривалась большая часть болота с редкими чахлыми сосенками тут и там. Кустарнички голубики торчали на редких кочках клочками, но в основном укрыться на зеленом ковре оказалось негде. Ни назад, ни вперед никто не смог бы выбраться незамеченным. К тому же на самой гати машине было не развернуться.

Полозов мрачно кивнул собственным мыслям. С трудом стащил нагруженные чем–то неровным мешки с крупа коня. Оглядевшись, подхватил мешок поменьше. С трудом закинув его на спину, прихватил саперную лопатку и начал спускаться вниз. Уставшая лошадь подняла голову от пробившейся травки под кустами, которую с аппетитом щипала, позвякивая удилами. Посмотрела вслед хозяину и вновь принялась за травку…

Митрич подошел к краю гати и осмотрелся. Пройдя немного вперед, положил мешок на почерневшие бревна. Развязал устье и извлек первую противотанковую мину. Достав из мешка моток провода, быстро подсоединил к мине, забив запал в специальное гнездо. Поддев лопаткой землю между бревен, положил мину и перекрестился:

— Прости меня грешного, Господи. Не думал, что после войны тоже придется мины ставить…

Быстро замаскировал место минирования и тронулся дальше. Вторую и третью мины он поставил друг от друга метрах в пятидесяти. Замаскировав, все же отметил места минирования уткнутыми напротив ошкуренными палками. Ошибаться он не хотел. Рядом, чтоб не сильно в глаза бросалось, навтыкал обычных зеленых кустов.

Осторожно протянул провода наверх бугра, пристроив за старой березой. Замаскировал снизу листвой и старой травой. Дальше просто слегка прикопал. Подсоединил проводки к трем взрывателям, поставив их в ряд.

Не спеша, но все же прислушиваясь, развязал второй мешок, так и лежавший на земле все это время. Внутри оказался пулемет и два диска с патронами. Полозов пристроил оружие между стволов у березы, немного раскопав землю для сошек. Лег за пулемет, вспоминая войну: он, совсем молодой парень, вот точно так же лежит за пулеметом и стреляет по бегущей немецкой цепи.

Отогнав воспоминания, сквозь прицел посмотрел на гать. Невольно подумал: «Хорошее место для засады. Все очутятся под прицелом…». Вздохнул и огляделся. Шумела береза над головой и все вокруг дышало миром и покоем. Полозов кивнул головой собственным мыслям и вставил диск, приготовив пулемет к бою.

Времени было уже десять утра, когда он закончил приготовления. Вокруг пели птицы, шумела зеленая листва, покачивала белоснежными цветками в метре от старика кудрявая ветреница. Ветерок слабо заржал. Митрич, доставший газету с завернутой едой и собравшийся перекусить, неожиданно подумал: «Как бы он меня не выдал. Испугается животина выстрелов, оборвет повод и понесет…».

Отложив сверток с едой в сторону, подошел к коню. Отвязав длинный повод от березовой ветки, вновь забрался в седло и тронул коня ногами, направляя к березняку вдали, но так и не доехал до рощи. Проехав метров триста, остановился. Привязав к узде длинные вожжи, закрепил их на зеленом стволе трепетавшей осины и легонько похлопал лошадь по шее:

— Постой тут, попасись. А я со своим делом управлюсь и приду.

Ветерок, словно все понимая, покивал головой, тут же потянувшись к сочной травке у костов…

Старик вернулся к месту засады. Усевшись на землю, принялся за еду. Он ел не спеша, старательно собирая в горсть хлебные крошки и кидая их в рот вместе с ломтиками сала. Лицо Полозова было спокойно. Руки не тряслись. Лишь глаза горели странным огнем. Во взгляде не было привычной мягкости, присущей большинству стариков. Он твердо знал, что будет стрелять по людям так же, как стрелял в войну и знал, что не отступит от принятого решения.

Поев, Митрич напился родниковой воды из фляжки. Старательно завернул остатки хлеба и сала в газету, спрятав в карман старого пиджака. Расстегнул пуговицы и стащил пиджак с плеч. Бросил у подножия дерева. Сел на него, прислонившись спиной к толстому березовому стволу и вытянул ноги. Откинувшись затылком на нагретый солнцем ствол, прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки вокруг. Рядом стоял пулемет. Его ствол смотрел в сторону гати. И как–то не вязалось оружие с той умиротворенностью, которой дышала земля вокруг.

Солнце пригревало все сильнее. Легкий ветерок приятно обдувал тело. Птичий хор, шелест трав и листвы навевали дремоту. К тому же бессонная ночь давала себя знать и все же Митрич не дал себе расслабиться.

Прошло около часа, когда старик расслышал сквозь щебетание и чириканье шум моторов. Глаза резко открылись и дремоты как не бывало. Полозов встал на ноги и повернул голову вправо, прислушиваясь. Гудение приближалось. Лесник отряхнул пиджак. Надел его на себя и застегнул на все пуговицы. Даже у рубахи застегнул верхнюю пуговку, которую обычно даже зимой не застегивал.

Посмотрел на взрыватели, затем окинул взглядом пустынную гать. Взглянул на наручные часы. Времени было половина двенадцатого дня…

Бандиты ехали на четырех машинах. В первой иномарке на переднем сиденье, вольготно откинувшись, разместился главарь по прозвищу Винт. Был он толст и лыс. На синих от наколок пальцах сияло несколько золотых перстней. За спиной сидел бугай с золотой фиксой и бурчал:

— …теперь старый черт заплатит! Обязательно…

Винт усмехнулся, пошевелив пальцами–сардельками:

— А куда ему деваться? Если откажется сейчас, так со второй девчонкой вы прямо у него на глазах разберетесь. Я…

Договорить бандит не успел. Сильный взрыв подбросил машину вверх. Бензобак мгновенно взорвался и яркое пламя взмыло под небеса. Винт и его приспешники даже не успели понять того, что произошло. Тут же второй взрыв подбросил вверх последнюю машину въехавшую на гать. Никто не успел выскочить из полыхнувшего пламени…

Митрич убрал руку с ручки взрывателя и перекрестился:

— Прости Господи, прегрешения мои…

Торопливо склонился к пулемету, заметив что из оставшихся целыми машин с дикими воплями ужаса выскакивают бандиты. Некоторые кинулись бежать к бугру, но длинная очередь заставила их повернуть назад. Кое–кто попытался отстреливаться, но несколько пистолетных выстрелов не причинили Митричу вреда, так как пули просто не долетели. Трое кинулись в сторону кордона. Новая очередь отрезала им путь, указывая, что туда соваться не стоит. Еще пять попытались проскочить мимо горевшего последнего автомобиля, но и тут Митрич не пропустил их. Для бандитов оставался только один путь — через топь.

Банда была не местной и мало что знала о коварности казалось совсем небольшого болота. Оставшиеся в живых бандиты скопом кинулись бежать между кочек. За спиной прогремел третий взрыв, уничтоживший средние машины и внеся в их ряды полнейший хаос. Полозов специально взорвал третью мину. Он не хотел, чтоб она попала в руки милиции. На ней оставались его отпечатки. Черный дым не мешал ему следить за бандой.

После взрыва бандиты припустили по зыбучему ковру еще быстрее, очутившись на открытом месте через минуту. Тот из них, кто падал на колени, полз дальше на карачках, в безумии вытаращив глаза и крича от страха что–то нечленораздельное. Никто никого не слушал и не понимал. Дикая паника охватила остатки банды. Тот, кто зажал их на гати, знал свое дело.

Уже через сотню метров зыбучая масса разошлась под бежавшими впереди всех двумя бандитами и оба, мгновенно, очутились по шею в трясине. Дико забились, пытаясь ухватиться за рвущиеся под руками куски травяного настила и чувствуя, как вязкая холодная масса охватывает ноги. В ужасе закричали:

— Помогите!!! Помогите!!! Мы тонем!!!

Но никто не кинулся к ним на помощь. Напротив, остальные шарахнулись в стороны, обходя опасное место. Один оглянулся и увидел, как две головы с разинутыми ртами исчезают в черной воде. Зеленая масса начала медленно стягиваться и буквально через считанные минуты на месте провала вновь зеленел ровный ковер мха. Увидевший эту картину замер. Затем с ужасом поглядел на колыхавшуюся массу под ногами. Ноги медленно погружались в нежную зелень. Виднелась коричневая от торфа вода. Парень заорал дурным голосом и кинулся бежать по болотине, прыгая с кочки на кочку. На одной оступился. Зеленый ковер разошелся и бандит исчез где–то в глубине, не успев даже заорать.

Кое–кто попытался повернуть назад, к гати с пылавшими машинами, но новая очередь ударившая почти по ногам, заставила идти по болоту дальше. Теперь оставшиеся бандиты шли осторожнее, с ужасом глядя на зыбучий ковер под ногами и с надеждой в сторону зеленеющих вдали кустов…

Митрич не сводил глаз с уходивших бандитов. Он видел, как еще четверо скрылись в трясине. Ни страха, ни раскаяния в его душе по–прежнему не было. Выглядывая между березовых стволов, он продолжал наблюдать. Оставалось еще трое…

Маринка первой услышала взрывы и все поняла. Выскочила из дома с ружьем в руке. Крикнула:

— Дедушка!!!

Увидела мать и сестру, бежавших с огорода, но останавливаться не стала. Вскочила на пасшегося Чубчика, обхватив конские бока голыми ногами. Широкая ситцевая юбка задралась, обнажив красивые ноги в синяках. Ни седла ни уздечки на лошади не было. Держась левой рукой за гриву, поскакала к гати, держа ружье в правой руке и даже не зная, заряжено ли оно. Девчонка напоминала в этот момент амазонку. Валентина крикнула вслед дочери:

— Марина, вернись!

Но девушка не услышала. Ветер свистел в ушах. Старый конь несся вперед, словно чувствуя ее нетерпение…

Полозов все же прозевал момент, когда один из бандитов спрятался за кочку. Митрич отвлекся, увидев несшегося по гати Чубчика и вцепившуюся ему в гриву Марину. Когда вновь перевел взгляд, на болоте никого уже не было. Решив, что бандиты потонули все, встал на бугре. Внучка заметила его. Остановила храпевшую от страха лошадь, начавшую пятиться от догоравших автомобилей. Спрыгнув с коня, бросилась к деду, продолжая сжимать в руке старое ружье.

Старик спокойно сматывал остатки проводов, когда она подошла. Верхняя пуговичка на рубашке вновь была расстегнута. У ног стоял пулемет с опустевшим диском. Маринка прижалась к плечу деда лбом и закрыла глаза:

— Дедуля, значит ты их всех за меня…

Он бросил моток скрученного провода на землю. Обнял девушку за плечи:

— Не всех. Только в первом и последнем автомобиле, а остальных болото забрало. Средние–то я опосля взорвал. Пустые…

Дед и внучка застыли, прижавшись друг к другу. Ни тот ни другой не смотрели в сторону трясины и не видели, как оттуда вынырнула фигура человека. Бандит мчался в сторону леса и успел скрыться раньше, чем его заметили…

Валуй несся в сторону села, словно заяц, не замечая ничего вокруг. Падал и сразу вскакивал, в страхе оглядываясь. Пистолет давным–давно утонул в болоте. Глаза бандита вытаращились от пережитого ужаса. Лишь почувствовав под ногами твердую почву, он вздохнул с облегчением. Спрятавшись за елками и немного отдышавшись, тронулся дальше. У него даже мысли не возникло сразу обратиться в милицию к Зварковичу. Хотелось только одного: добраться до снимаемой комнаты, выжрать бутылку водки, упасть на кровать и не вставать сутки.

Выбравшись на опушку леса, решил немного отдохнуть. После пережитого страха бандита лихорадило. Зубы чикали, подбородок трясся. Лицо стало серо–зеленым, покрывшись дополнительно грязными разводами. Парень никак не мог сосредоточиться и решить, как жить дальше. В этом городе Валуй был чужим, хотя в последнее время главарь банды Винт начал сближаться с местными отморозками, но Валуй так и не сблизился ни с кем из местных. Немного посидев в кустах и чуток придя в себя, бандит направился в город, решив обдумать все потом…

Митрич отправил внучку назад, к дочери, чтоб успокоить. Смотрел вслед, пока лошадь не скрылась за деревьями на другой стороне гати. На этот раз Чубчик шел неспешно, потряхивая гривой и изредка фыркая.

Полозов, загрузив пулемет, оставшийся диск с патронами, провод и взрыватели в мешок, отправился их прятать. Через час вернулся на бугор. Старательно замаскировал следы засады, поставив на место даже срезаный из–за сошек дерн. Собрал рассыпанные гильзы. Ведя всхрапывавшего Ветерка в поводу, прошел мимо обгоревших остовов автомобилей, по дороге утопив в болотине пулеметные гильзы. Затем сел верхом, направляясь к кордону…

Валентина плакала за столом, уронив голову на скрещенные руки. Марина и Светлана молча сидели рядом с ней. Увидев входившего отца, дочь бросилась к нему, всплеснув руками:

— Папа, что ты наделал? Как я жить стану одна, если тебя заберут?

Полозов устало стащил пиджак. Повесил его на гвоздь в стене. Обернулся к родным, но ни слова не произнес. Тяжело подошел к умывальнику и принялся намыливать руки. Попросил:

— Ты лучше на стол собери! А потом и поговорим…

Дочь разом замолчала, поняв, что спорить поздно и сделанного не вернуть. Торопливо направилась в кухню. Загремела чугунками и горшками, вытаскивая их ухватами на шесток. Светлана кинулась помогать ей: порезала хлеб и унесла тарелки. Марина отправилась в огород за зеленью, по дороге легонько коснувшись плеча деда рукой…

Валуй лишь через полтора часа появился в городе. Он и внимания не обращал на удивленные лица шарахавшихся от него прохожих. Полузасохшая болотная жижа, мох и вялая зелень покрывали его одежду сплошь. Лицо было изляпано грязью. От него разило застоялым болотом. Только Валую сейчас было все равно. Перед глазами все еще маячила трясина, разинутые в крике рты приятелей и темная вода, которая скрывала их лица. В ушах стояли взрывы и пулеметные очереди, гнавшие их на смерть. Словно заведенный автомат, он дошел до знакомой улицы.

Поднялся на второй этаж по обшарпанной, пропахшей кошками, утоптанной лестнице. Трясущимися руками с трудом открыл обшарпанную дверь в квартиру Вадима Савельева. Ключ все время попадал в доску или косяк, не желая входить в замок. Наконец дверь со скрипом отворилась. Он скользнул внутрь, торопливо захлопнув ее за собой, словно за ним кто гнался и вздрогнул от раздавшегося рядом голоса:

— Здорово! Ты чего ночевать не приходил? И где это ты так вывалялся? Словно из свинарника. Ну и запах…

Валуй чуть не подскочил. Он полностью забыл о Савельеве. Резко обернулся. Увидев перед собой всего лишь пьяницу–хозяина, приободрился. Вместо ответа спросил:

— Выпить есть?

Обросший пропитой мужик развел руками:

— Нету. Я утром с трудом на «жигулевское» наскреб…

Бандит выдохнул, не сводя с него презрительного взгляда:

— Если дам денег, сбегаешь? Только чтоб сразу домой!

Вадим заметно оживился. Глаза заблестели от предвкушения выпивки. Он затоптался в коридоре, словно спринтер перед забегом:

— А то! Это мы мигом!

Валуй с трудом выдрал из кармана легкой спортивной куртки размокший бумажник. Заметив удивленный взгляд пьяницы, счел нужным пояснить:

— В болоте побывал сегодня…

Деньги, к его счастью, оказались лишь чуть влажными. Бандит всучил Савельеву тысячу и потребовал:

— Водки купи пару литров. И жратвы… Понял?

Савельев закивал, словно болванчик, быстро пряча деньги в карман замызганных джинс:

— Понял–понял…

Через минуту его в квартире уже не было. Валуй прошел в снимаемую комнату. Хотел брякнуться на продавленный диван и сразу передумал, наконец–то почувствовав идущий от себя запах трясины. Передернул плечами от омерзительного воспоминания. Захватив с собой сухую одежду и шлепанцы, направился в ванную комнату.

Разделся и разулся прямо в ванной, покидав все под ноги и решив таким образом постирать. Закинув изодранную клеенку, изображавшую занавеску, с наслаждением принялся смывать с себя запах болота. Но тот почему–то становился все сильнее. Валуй не понимал, что это пахнут его снова намокшие шмотки и кроссовки. Он старательно натирал себя мылом и поливал шампунем, но запах не пропадал. Лишь взглянув себе под ноги бандит понял в чем дело.

Закрыл слив. Вытянувшись из–за шторки, дотянулся до полупустой пачки порошка и щедро посыпал на одежду. Топтался по ней и обуви, пока вода не дошла до щиколоток. Запах стал слабее. Пена доставала до средины икр, громоздясь белой шапкой и даже выступая на края. Валуй выбрался из ванной, по очереди облив ноги прохладной водой.

Прислушался. Савельев уже пришел. Из–за двери доносилось позвякивание сковородки, шум воды и какой–то странный хруст. Валуй натянул на себя трусы, тенниску и спортивные штаны. Поморщившись, обул шлепанцы. Толкнув дверцу, вышел в коридорчик. Сразу направился в кухню.

Вадим хлопотал у плиты, нарезая прямо на сковородку сырую картошку. Услышав шаги, радостно сказал:

— Водка под холодной водой остывает, а я вот картошки купил. Решил пожарить с луком. Скоро будет готова. Еще сыру достал, огурцов соленых, яиц пару десятков взял, масла растительного и пива холодного. Не хошь после ванны дернуть?

Валуй согласился, усаживаясь на табуретку у окна и откидываясь спиной на стену:

— Давай…

Савельев спросил, доставая из воды в раковине две стеклянные бутылки с пивом. Рука заметно тряслась, когда он принялся сдирать пробку ножом. Вскрыл бутылку и протянул здоровяку:

— А ты чего ночевать не приходил и такой странный приперся?

Бандит вдруг почувствовал, что ему необходимо рассказать хоть кому–то о том, что произошло. Изподлобья взглянул на алкаша:

— У мужиков переночевал. Мы вчера с одной малышкой хорошо повеселились…

Вадим рассмеялся, торопливо делая большой глоток прямо из бутылки:

— Я, когда помоложе был, тоже любил по молоденьким бегать! Ты молодой, тебе можно…

Валуй вдруг ни с того, ни с сего разозлился. Чтобы заглушить поднимавшуюся изнутри злобу, залпом выдул всю бутылку и бросил опустевшую тару на стол. Стекло звякнуло и если бы не рука Вадима, бутылка обязательно упала бы на пол и разбилась. Тот успел подхватить, сказав:

— Зачем тару бить? Она денег стоит…

Это простое замечание привело бандита в себя. Савельев отошел к плите, чтобы перевернуть картошку. Валуя прорвало. Он сам вытащил вторую бутылку пива из воды. Зубами сдернул пробку. Перед глазами всплыло юное тело. Криво ухмыляясь, он красочно рассказывал, как насиловали Маринку. Вадим, вначале слушавший с удовольствием, вздрогнул, когда Валуй произнес:

— …лесник этот чертов, старый хрен, за свою внучку сегодня всех наших перебил. Представляешь, из пулемета стрелял и нас в трясину загнал! Все там остались, а две машины он подорвал вместе с братанами…

В запале он даже не заметил, с каким напряжением Савельев спросил:

— Как девчонку звали?..

Бандит, осушивший вторую бутылку пива, развалясь сидел на табуретке, упираясь спиной в стену. Небрежно бросил:

— Маринкой вроде…

В тоже мгновение тяжелая сковородка с горячей картошкой обрушилась ему на голову. Савельев, с искаженным от горя лицом, дико проорал:

— Сволочи!!! Сволочи!!!

Валуй, облитый кипящим маслом и обсыпанный раскаленной картошкой, заверещал дурным голосом:

— Ты что, ох…л совсем, алкаш долбаный?!?

Вскочил, собираясь разделаться с хозяином квартиры. Подрумяненая картошка разлетелась по грязному линолеуму. Сковородка опустилась на голову здоровяка еще раз со словами:

— Это моя дочь, сволочь! Моя дочь!!!

Бандит попытался оттолкнуть пьяницу, но у того вдруг удесятерились силы. Следующий удар отправил Валуя на пол. Раз за разом Вадим опускал сковородку на голову негодяя даже не чувствуя, как ручка жжет его руку. Бандит давно затих, а Савельев все бил и бил тело на полу сковородкой. Газ продолжал гореть на плите ровным синим пламенем. Савельев шептал, смахивая слезы:

— Доченька моя, я сволочь, я сволочь… Это я пригрел нелюдь, я… Доченька… Мариночка…

Отбросив сковородку в сторону, упал на колени и зарыдал, хватаясь руками за немытые спутанные волосы:

— Маринка… Маринка… Это же я, отец, должен был тебя защищать, а я… Я все эти годы о вас и не вспомнил. Сволочь я, сволочь! Такой, как они…

Он вдруг вскинул голову и посмотрел вокруг совершенно трезвыми глазами. С ненавистью взглянул на труп, лежавший на грязном затоптанном линолеуме с расплывавшимся вокруг головы кровавым пятном. Раскаяния не было. Решительно встал:

— Я виноват… Виноват во всем…

Выключив газ на плите, направился в коридор. Достав с антресолей обрывок веревки, спокойно соорудил скользящую петлю. На этот раз руки его не тряслись. Перекинул веревку через давным–давно не востребованный турник в коридоре. Принес табуретку из кухни, стараясь не наступить на кровь. Встал на нее. Просунув голову в петлю, не раздумывая, шагнул с табуретки. Она упала. Тело задергалось. Ноги не доставали до пола всего несколько сантиметров. Минуты две длилась агония. Затем тело Савельева выпрямилось и затихло, чуть покачиваясь…

Марина вечером отправилась порыбачить на озеро, надеясь в тишине прийти в себя от страшного стресса, полученного накануне. Поддержка Алексея оказалась как нельзя кстати, заставив поверить, что жизнь не кончена. Остановив лодку за выступавшей в озеро косой, девушка забросила в воду сразу несколько удочек. Маринка сидела в лодке, смотрела на темную воду и думала о Зубове…

Света поливала огород из шланга с дождевателем. Длиннющий шланг, соединенный во многих местах металлическими трубками, был протянут от озера с закинутым в воду насосом и доставал до самого дальнего уголка сада–огорода.

Валентина занималась со скотиной. Из хлева доносилось звяканье ведра, указывающее, что женщина занялась дойкой.

Митрич сколачивал под навесом новое корыто для поросят, когда из–за деревьев, переваливаясь на ухабах и рытвинах, появились две милицейские машины. Видимо кто–то из сельчан расслышал взрывы и решился сообщить в органы о своих подозрениях. Семейство лесника давным–давно услышало приближение машин, но продолжало трудиться, как ни в чем не бывало…

Маринка, расслышавшая моторы, замерла за косой. Полозов, предвидевший подобную ситуацию, еще перед рыбалкой попросил старшую внучку уплыть подальше и затаиться. Он понимал, что милиция обязательно появится и не хотел показывать милиционерам избитую девушку, чтобы уберечь ее от сплетен…

Лесник отложил наполовину сделанное корыто в сторону и пошел навстречу остановившемуся первым УАЗику, из которого выбирался сам начальник райотдела милиции майор Зваркович. Следом вылез не молодой мужчина в гражданском костюме и с черным дипломатом в руке. С интересом огляделся по сторонам. Старик с достоинством остановился в паре метров и поздоровался:

— Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! — Чуть склонился в сторону незнакомца: — И вы здравствуйте! Какими судьбами на мой кордон занесло?

Мужчина в костюме поздоровался, с цепким вниманием поглядев в лицо старика и вновь принялся оглядывать окрестности. Майор мрачно ответил:

— Здравствуйте, Иван Дмитриевич… — Огляделся вокруг: — Думаю, что о причинах вы и сами знаете…

Полозов откровенно удивился:

— Как я могу их знать, если вы о них ни слова пока не произнесли!

Начальник милиции, не сводя с него глаз, ехидно ответил:

— Ну конечно! И взрывов на гати вы не слышали? А тем паче криков тонущих людей…

Митрич развел руками:

— Да кто же полезет в топь? Вы в своем уме, Дмитрий Андреевич? Ничего мы не слыхали. Может вот из–за движка? Когда генератор работает, ну ничего не слышно!

Майор мрачно взглянул в сторону гудевшего под навесом генератора. Открыл черную кожаную папку и протянул отпечатанный листок:

— В общем так! Вот ордер на обыск в твоем доме, Митрич. Если мы найдем то, что думаем отыскать, сидеть тебе на нарах до конца жизни. Понял?

Полозов, покачивая в искреннем недоумении головой, спросил:

— А это еще почему? И чего я такого совершил, что теперь в тюрьму должон уйти? — Заметив, что Зваркович направляется к дому, схватил его за рукав и заставил повернуться к себе лицом: — Нет! Ты вначале поясни, что я сделал?

Майор освободил рукав и зашагал дальше со словами:

— Да ты и сам в курсе. Столько народу порешить!

Митрич искренне изумился:

— Кто? Я? Да ты никак совсем свихнулся, Димка! Ты хоть помнишь, сколько мне лет?

Начальник милиции поморщился, услышав, как его назвал лесник. Покосился в сторону незнакомца и застывших у машины подчиненных:

— Ты вот что, Митрич, пулемет отдай добровольно. Обещаю, на суде зачтется. И поясни, чем ты их там подорвал…

Полозов ответить не успел. На улицу вышла Валентина с полным подойником свеженадоенного молока. Пышная шапка пены клубилась над ведром. Улыбнулась, глядя на милиционера. Спросила:

— Пап, снова на охоту отправитесь? Так вроде без времени. Или на рыбалку намылились? Милости просим, Дмитрий Андреевич, в дом прошу! Я тут с коровами подзапоздала. Картофельник с отцом боронили…

Зваркович раздраженно перебил:

— Ладно, Валентина, хватит любезничать! Ты мне вот что скажи — где твой отец пулемет прячет?

Женщина чуть не выронила ведро и часть молока выплеснулась на землю, залив край подола платья. Она поставила подойник на землю. Всплеснула руками и закричала:

— Ты о чем тут говоришь, Димка! Да у нас сроду оружия в доме, кроме ружья старого, не бывало! Так оно и сейчас на стене висит. Пойди, проверь! До сих пор не заряжено. Охота–то даже на уток прошла!

Майор начал подниматься на крыльцо со словами:

— Так–так… Значит говорить по–хорошему не желаете. Ладно, сейчас посмотрим! — Обернулся от крыльца к толпившимся у машин милиционерам: — Приступайте! Каждую сенину осмотреть! Ясно?

Молодые парни разошлись по двору. Зваркович и уже не молодой мужчина в гражданском костюме вошли в дом и остолбенели. На стене висел портрет молодого Митрича со звездой Героя Советского Союза на груди и целым иконостасом орденов и медалей. Оба мента потеряли дар речи, а Валентина пригласила:

— Да вы проходите!

Майор прохрипел, указывая рукой на портрет и буквально теряя опору под ногами:

— Иван Дмитриевич, что же вы ни разу об этом не упомянули…

Полозов прошел вперед и развел руками:

— А зачем? Слава мне не нужна. Героя я за войну получил, а сейчас я просто лесник и доволен своей работой…

Мужчина в гражданском костюме резко развернулся и выскочил за дверь. Уже с улицы раздался его зычный голос:

— Немедленно прекратить! Все поставить на прежние места. По машинам!

Удивленные милиционеры возвращались к автомобилям, косясь на дверь в дом и не понимая происходящего. Ни разу на их памяти не бывало такого, чтоб обыск прервали в самом начале. Из летней кухни к молодым ребятам выскочила Светка, предложившая:

— Квасу не хотите? Дедушка большой жбан сделал! Могу угостить…

Парни не отказались, с интересом разглядывая симпатичную девчонку. Через минуту на улицу был притащен большой кувшин с квасом и штук десять глиняных кружек. Светлана улыбнулась не сводившему с нее глаз сержанту:

— Пейте! Сегодня днем жарко было…

Гражданский на крыльце тихо добавил, опираясь локтями на перила и стирая со лба густо выступивший пот:

— А сейчас вообще горячо стало…

Вернуться в дом следователь так и не решился, предоставив начальнику милиции самому выпутываться из щекотливого положения. Все же по его милости областной следователь мог оказаться в центре грандиознейшего скандала, если ничего криминального в доме не обнаружится, а следователь был уверен в этом.

Между тем в доме происходил спокойный разговор. Зваркович, усевшийся на край стула в горнице, тихо говорил:

— Все я понимаю, Иван Дмитриевич, можете не отказываться. Ваша это работа! Но понимаю и другое, свидетелей у меня нет и не будет. На топи кепки валяются. Значит, всех вы их оприходовали…

Майор постучал пальцами по столешнице. Подняв голову, в упор взглянул на сидевшего напротив лесника. Перевел взгляд на Валентину, замершую у печки:

— Только не по закону это. Не по закону…

Митрич не отказал себе в удовольствии и съязвил:

— А по закону это честных мужиков увольнять? По закону с бандитами шашни крутить и договора заключать?

Майор понял, что это кирпич в его огород и поспешил ретироваться. Ссориться с Героем в его планы не входило. Он понимал, какую волну могут поднять журналисты, если этот дед обратиться к ним. Встал, направляясь к двери:

— Ладно. Мне тут некогда. Надо еще место взрыва осмотреть…

Полозов ни слова не сказал. Зваркович направился к двери. Уже у косяка тихо сказал не оборачиваясь:

— А может и к лучшему, что всех уничтожили. Житья от них не стало… — Взялся рукой за ручку и добавил: — Думаешь, Митрич, мне лучше было, когда они правили в городе? Как бы не так! Начальство с области потребовало мир держать с бандюками, а я что? Я пешка…

С этими словами начальник милиции вышел за дверь. Через пару минут на кордоне вновь установилась тишина…

Content

Рябикина Любовь Львовна Ветеран

Любовь Рябикина ВЕТЕРАН повесть