Рябикина Любовь Львовна

Луна для двоих

Любовь Рябикина

ЛУНА ДЛЯ ДВОИХ

рассказ

С Чкаловского аэродрома вылетели на час позже. Снова ждали кого–то из начальства, а этот «кто–то» вовсе не торопился. От холодного ветра все забились в самолет, хотя там было не намного теплее, чем на улице. У многих замерзли ноги. Летевшие в Чечню откровенно постукивали ими друг о друга, стараясь усилить кровообращение. Один из летчиков плотно задраил дверь, втащив лестницу. Вскоре от теплого дыхания множества людей температура выровнялась и стало заметно теплее. Все свободное пространство по центру занимали какие–то ящики, коробки и тюки. Они уходили вверх на добрых полтора человеческих роста. От этого огромная внутренность грузового самолета значительно уменьшилась.

Наконец снаружи донесся невнятный шум. Спустившийся сверху штурман торопливо распахнул дверцу и сбросил трап. На борт поднялся не молодой генерал–полковник и два полковника, сразу же направившиеся наверх, к пилотам, где было теплее всего. Лестницу тут же втащили на борт. Самолет вздрогнул и начал медленно выруливать на взлетную полосу. Масса груза заметно поехала и мужчины дружно кинулись к коробкам, подпирая их спинами и твердо упираясь ногами в пол. Татьяна выглянула в иллюминатор и заметила отъезжавшую черную «Волгу». Мысленно выругалась: «Из–за таких вот начальничков все и идет наперекосяк! Опаздывают самолеты, приказы, помощь…». Самолет начал набирать скорость, гудение стало нестерпимо–громким. Уши на какое–то время заложило. Шасси оторвались от бетонки и шум заметно снизился. Слегка накренясь вправо огромный грузовой ИЛ‑76 начал взлет и плавный разворот. Военные вернулись на места.

Берестова внимательно разглядывала лица мужчин, стараясь делать это незаметно. За пару десятков командировок в Чечню она научилась отличать новичков от бывалых солдат и офицеров. Чуть дальше в ее ряду сидело пять молодых певиц, летевших в сорок шестую бригаду с очередным концертом. Журналистка услышала об этом перед заходом в самолет. Они весело и как–то манерно хохотали, перекрывая рев моторов. Со всех сторон их обступили люди в «пятнашке». Татьяна знала, что это командировочные, летевшие в бригаду с очередным гуманитарным грузом и через три дня вся эта компания вернется назад. Все певицы были в гражданской одежде: роскошных дубленках, шубах и куртках, отороченных мехом. Теплые меховые шапки лежали на их коленях вместе с маленькими сумочками.

Напротив, на коробках, лежали их сценические наряды в глухих темных мешках из плотного полиэтилена с молниями. Громоздились черные ящики с аппаратурой. Все песни давно исполнялись под музыкальное «фоно», чтоб не возить музыкантов. Пение было типичным караоке, только профессионально исполняемое. Певицы то и дело поправляли рассыпавшиеся волосы тонкими ухоженными руками с длинными ярко–накрашенными коготками. Да и личики были тщательно накрашены–напудрены.

Берестова невольно поглядела на свои не очень–то ухоженные и довольно широкие крепкие руки с коротко обрезанными ногтями. Подкрашиваться она уже давно перестала. Вздохнула. Времени постоянно не хватало, да и условия проживания журналистов бывали всякими. Она моталась по командировкам не успевая даже набыться с сыном. Вот и сейчас они успели побывать в «Макдональдсе», смотаться в «Третьяковку» и сходить на пару детских спектаклей. Юрка остался с дедом и бабкой, а она вновь улетала. Сын уже привык к ее постоянным отъездам, хотя прощаясь, Татьяна каждый раз слышала в его голосе тоску. От этого сжималось сердце. Родители беспокоились за дочь, не одобряя командировок в «горячие» точки. Они не раз принимались уговаривать ее сменить профессию, но Берестова решительно отказывалась, так как любила свою работу.

Одиннадцать лет назад она родила Юрку, не будучи замужем. Отец мальчика исчез из жизни Татьяны, едва узнав о беременности «любимой» и ни разу не объявился за все эти годы. Берестова из–за этого совсем не переживала и не комплексовала. Она теперь знала, зачем живет. Целый год сидела с сынишкой, мучительно скучая по работе. Василий Кузьмич и Елена Яковлевна, заметив, что дочь страдает, вышли на пенсию, хотя до этого работали, так как здоровье позволяло и взяли присмотр за малышом на себя. Сын был ее путеводной звездой. К нему Берестова возвращалась из странствий, порой весьма не безопасных. Вот и сейчас редактор пообещал выплатить крупную сумму за серию репортажей из Чечни. Борисову она доверяла и знала, что тот не обманет. Заранее решила, что отложит деньги и летом, с сыном и родителями, отправится на юга, чтоб отдохнуть…

Хохот слева усилился. Она оторвалась от воспоминаний и вновь поглядела налево. В руках высокого чернявого мужчины лет пятидесяти появились бутылка водки и бутылка газировки. Он угощал ими певиц, громко говоря о простуде. Они явно не отказывались. У каждой в руках имелся пластиковый стаканчик. Еще один командировочный держал в руках пакет с разными бутербродами, с широкой улыбкой предлагая их женщинам. Те аккуратно «ныряли» руками в пакет и кокетливо смеялись.

Берестова посмотрела в хвост самолета и заметила полупрезрительный взгляд подполковника лет сорока пяти с седыми висками, сидевшего у задней створки на ящике и смотревшего на эту развеселую компанию. Он был скуласт и симпатичен. Даже строгое выражение его лица не отталкивало, а наоборот притягивало. Ноги, стоящие на полу, достигали коленками груди, из чего она заключила, что офицер высок ростом. Отметила в памяти крепкую кость.

Рядом пристроился на коробках взвод солдат. По тревожным взглядам мальчишек догадалась, что они новички. Лишь летевший с ними младший сержант был из обстрелянных. Он сидел спокойно, не озираясь и о чем–то упорно думал. Время от времени подчиненные отвлекали его вопросами. Им все было любопытно. Парень отвечал коротко и вновь замирал, до следующего вопроса. Чувствовалось, что подчиненные с ним давно освоились и не стеснялись спрашивать. Татьяна снова посмотрела на офицера. Подполковник почувствовал ее взгляд. Удивленно окинул внимательным взглядом старенькую форму и бушлат, черную шапочку на голове.

Подполковник не понимал, откуда здесь взялась еще одна женщина. Татьяна была совсем не заметна в ряду таких же пятнистых бушлатов. Лишь спецназовская шапочка немного выделяла ее, но опять–таки в ее ряду сидело около десятка мужчин в точно таких же головных уборах. Большинство из них дремало, привалившись спинами к стенкам. Кое–кто наблюдал за веселой компанией, особенно за красивыми певицами. В полумраке самолета трудновато было определить какого цвета глаза у мужчины. Издали они казались черными. Этот подполковник, одним своим видом, задел в ее душе что–то давно забытое, да и она ему видимо приглянулась. С этого момента Берестова еще несколько раз ловила заинтересованный взгляд мужчины.

Сосед справа, молодой синеглазый капитан, долго искоса разглядывал симпатичное женское лицо рядом. Затем осторожно дотронулся до перчатки Татьяны, стремясь привлечь внимание. Когда повернулась, спросил, наклонившись к уху:

— Вы не с ними?

Указал головой в сторону поддатой компании. Он тоже не одобрял начавшейся пьянки среди гражданских, судя по его взгляду. Разговаривать из–за шума моторов было тяжеловато. Берестова, в свою очередь, тоже наклонилась к его уху и прокричала:

— Нет. Я журналист. Лечу под Шали. Вы не оттуда?

— Мы в Аргун! Видите, в конце самолета подполковника? Он оттуда. Поговорите с ним, если у вас бумага соответствующая имеется… — Немного помолчав, спросил: — Вы Берестова?

Татьяна кивнула головой. Капитан заулыбался:

— Мы не раз читали ваши репортажи. Здорово пишете! Я Олег Васильев. — Тут же повернулся к дремавшему и очень мрачному старшему прапорщику рядом с собой, то и дело «клевавшему» носом в собственные колени: — Коль, это Берестова! Та самая!

Дремота и мрачность мигом исчезла со смуглого лица, уступив место заинтересованности. Прапорщик тут же перегнулся через его колени и радостно спросил:

— Вы к нам, в Аргун? Если что, будете под моим покровительством. Я Коля Воронин. Меня там все знают!

Капитан ответил со вздохом:

— Под Шали!

Воронин покачал головой и с сожалением выдохнул:

— Жаль! Мы бы вам кое–что показали… — Оживился, о чем–то подумав: — А может на обратном пути заскочите? Вы сколько в Чечне пробыть планируете? Мы бы броню за вами отправили. Хоть на сутки!

Татьяна улыбнулась:

— Вообще командировка на неделю. Я подумаю! Как с вами связаться?

Профессионально, каким–то факирским движением, достала блокнот с ручкой из внутреннего кармана бушлата и протянула капитану. Тут же заметила заинтересованные взгляды сидевших поодаль мужиков и того самого подполковника. Васильев быстрехонько начеркал несколько фамилий с именами и отчествами. Крикнул ей в ухо:

— Вы попросите радистов, они с нами свяжутся. Вот это фамилия командира. Мы предупредим полковника. Многие бы хотели с вами поговорить.

Женщина кивнула:

— Время будет, обязательно заскочу!

Вновь поймала внимательный взгляд подполковника, хотя он мгновенно отвернулся, делая вид, что она его не интересует. Капитан, по всей видимости, тоже заметил его взгляд и наклонился к плечу Берестовой:

— Хотите, я вас подполковнику представлю, когда сядем? Пара минут все равно будет. Мы немного знакомы и перед посадкой курили вместе…

— Если не трудно…

— Да нет проблем!

Итак, один из важных вопросов был решен. Теперь Берестова знала, с кем ей лететь дальше и к кому обращаться. Впервые перед полетом ей вообще не дали никаких «наколок», попросив самой найти попутчиков. Оставшиеся сорок минут до посадки она проболтала с капитаном и прапорщиком. Постоянно приходилось кричать. Татьяна больше не обращала внимания на певиц и их окружение, весьма заметно «нагрузившихся» к этому времени. Соседи прислушивались к их разговору и уже не дремали. Выяснила для себя немало интересного. Оба мужчины рассказывали о проблемах в отряде, о накопившихся вопросах, которые можно было решить лишь с помощью Генштаба, но тот вовсе не торопился помогать воюющим мужикам. Кое–что кратко набросала в блокнот, чтобы не забыть. Прапорщик Коля посмотрел на ручку в ее руках, тонкий мелкий почерк и попросил:

— Вы приезжайте! Вам еще и не то расскажут. Даже документы покажут! У нас вам верят. Стоит фамилию назвать, любой расколется!

Женщина улыбнулась:

— Спасибо за приглашение. Я постараюсь приехать.

Самолет начал заходить на посадку. Груз на этот раз держать не пришлось, так как он сам поехал в сторону кабины и уперся в стенку из металлической решетки. ИЛ‑76 ощутимо вздрогнул, коснувшись колесами бетонки. Гул стал стихать и в уши наконец–то пробились отчетливые голоса щебетавших веселых певиц. Самолет еще раз дрогнул и остановился. Задний борт медленно поехал вниз, а створки вверх.

Татьяна заметила, как подполковник встал и обернулся на солдат, что–то сказав им. Едва створка коснулась земли, взвод встал, закидывая на плечи сумки и рюкзаки. Берестова тут же забросила свою спортивную сумку на плечо. Капитан и прапорщик последовали ее примеру. Васильев решительно потянул ее за руку к открытому люку с лестницей. Там пока столпотворения не наблюдалось. Пробиться мимо пассажиров к задней створке было не реально. Пассажиры только начали закидывать вещи на плечи. Капитан пояснил:

— Тут быстрее! Мы успеем его перехватить!

Действительно, по лестнице они выбрались почти одновременно с подполковником. Вокруг лежал глубокий снег, но взлетная полоса была тщательно расчищена. По обе стороны высились громадные сугробы. Капитан бросился к хвосту самолета бегом. Женщина и прапорщик бежали за ним. Подполковник с солдатами двигались в сторону огромного белого холма, уже собираясь выйти на узкую тропинку. Васильев на ходу крикнул:

— Товарищ подполковник, развершите обратиться!

Офицер оглянулся и остановил взвод. Удивленно посмотрел на женщину. Капитан подбежал. Остановился напротив и вскинул руку к фуражке:

— Товарищ подполковник, к вам под Шали направлена журналист Берестова. Не могли бы вы взять ее с собой?

Тот кивнул, вскинув руку к козырьку автоматически. Татьяна тут же протянула документы и предписание с разрешением. Заметила, что подполковник постарался не встретиться с ней взглядом. Тепло попрощалась за руку с капитаном и прапорщиком, пока он просматривал бумаги. Даже сняла перчатку. Пообещала приехать в Аргун, если найдет время. Оба мужчины направились к самолету. Возле хвоста остановились и помахали ей руками. Внутри находился груз для их отряда.

Она ответила коротким взмахом, заметив выбиравшихся певиц, ковылявших на высоченных каблуках по ребристой поверхности коротких сходней, словно утки. Их поддерживали командировочные. Военные весело поглядывали на это шествие.

Вдали послышалось гудение моторов и Берестова поглядела в ту сторону, заметив, что и солдаты смотрят туда же. Из–за высокого заснеженного вала в километре от самолета выныривали крытые грузовые машины. Там проходила дорога, ведущая к аэропорту. Из–за снежного вала вынырнул вертолет. Довольно низко пролетел над полосой и скрылся за следующей снежной горой. Подполковник вернул документы и наконец–то взглянул на женщину. Глаза у него оказались серыми и непроницаемыми. В них словно встала стена. На лице ничего не отразилось, хотя слова прозвучали тепло:

— Здравствуйте, Татьяна Васильевна. Подполковник Шелестов Вадим Иванович. Вот уж не думал, что встречусь с вами. Читал ваши репортажи. Правдиво, твердо, без виляний и заигрываний! С удовольствием захвачу вас с собой. Командир обрадуется. У нас уважают вас. Вертолет должен ждать вот за этим валом. Идемте! Давайте сумку…

Она отказалась, поправив широкую лямку на плече:

— Она не тяжела. У вас имеется свой груз. С отпуска? Смотрю, форма новая…

Шелестов подтвердил, шагнув на тропу:

— С отпуска. По дороге попросили захватить в Москве взвод солдат с учебной части… — Взвод шагал следом за журналисткой. Она слышала тяжелое дыхание. Видимо груз у солдат был не из легких. Вывернули из–за вала и Шелестов присвистнул: — Вот черт! — Осмотрелся по сторонам и не заметив на сером небе ни единой точки, хотя бы отдаленно напоминающей вертушку, скомандовал: — Отправляемся в здание вокзала. Нечего тут мерзнуть! Только ангины с гриппом в отряде и не хватает…

Морозец хоть и был не велик, но за носы пощипывал. Лица у всех уже через несколько минут покраснели, а на воротниках образовался легкий иней. Шелестов выбрался на большую площадку, где должен был стоять вертолет. Обернулся на цепочку солдат и тут же уставился на последнего, ковылявшего на правую ногу не высокого солдатика. Дождался парня:

— В чем дело? Почему хромаешь?

Тот виновато пробормотал:

— Ногу натер. В самолете посчитал неудобным переобуваться. Напротив женщины находились…

Подполковник едва не выматерился, но тут же вспомнил про женщину и сдержал рвавшийся мат, покосившись в сторону Татьяны. Она заметила, что «стены» в глазах нет и глядит он снова с интересом. Шелестов спросил:

— Дойти сможешь до вокзала? Тут около полукилометра.

Солдат неопределенно пожал плечами. Вадим Иванович вздохнул и распорядился:

— Всем стоять! Сбрасывай рюкзак. Садись на него и стаскивай сапог. Показывай, как ты умеешь портянки крутить…

Парень так и сделал. Татьяна заранее поняла, что увидит и вытащила из кармашка сумки бактерицидный лейкопластырь и бинт. Офицер удивленно поглядел, но ничего не произнес. Портянка была намотана кое–как и сразу распласталась по голенищу. Мозоль давно лопнула. Парень, с трудом сдержав стон, осторожно оторвал ткань от ранки на пятке. Подполковник вздохнул и спросил, присев рядом:

— Тебя что, не учили портянки наматывать?

Солдат тоже вздохнул, не ответив. Берестова присела рядом с офицером и заклеила ранку пластырем. Шелестов торопливо приказал:

— Заматывай, пока нога не замерзла, а я посмотрю!

Парень ловко обмотал портянку вокруг ноги. Подполковник тут же спросил:

— Ничего не понимаю! Каким образом ты умудрился, в таком случае, ногу стереть в кровь?

Один из солдат, длинный худой и весь в веснушках, вмешался, виновато сказав:

— Извините, товарищ подполковник. Это я виноват. Серега мне помогал, когда команда «на выход» прозвучала. Я никак не могу научиться портянки заматывать. Все ноги сбил уже. Он одну ногу успел замотать, а вторую…

— Ясно. Двигаемся дальше. С вами я сам, лично, займусь намоткой портянки, когда в лагерь прилетим.

Еще раз осмотрел серое небо. Теперь впереди лежала голая ровная степь с редкими пучками торчащих черных стеблей. Вдали высились неровные очертания холмов. Из–за вала сзади доносились оживленные голоса, шум машин и все тот же назойливый смех певичек. Через несколько минут, пробираясь по узкой тропе гуськом и перейдя через дорогу, они вошли в здание вокзала. Чувствовалось, что этот путь давно знаком подполковнику. Внутри было тепло, хотя казенно и не уютно. Шелестов оставил солдат и Берестову в зале, а сам отправился выяснять, куда пропал вертолет. Вернулся минут через десять в довольно мрачном настроении:

— Придется нам часика два здесь позагорать. Ну, что, мужики, сходим пообедаем, раз уж время появилось? Дело–то к обеду подошло, пока ждали, да летели…

Солдаты замялись, переглядываясь. Шелестов все понял. Чуть улыбнулся:

— Пошли–пошли! Я плачу. Не гоже это голодными сидеть. С пустым желудком сильнее зябнется. Я за вас отвечаю, так что пошли…

Берестова удивилась словам подполковника. Он заботился о солдатах не на словах, а на деле. Причем все звучало непринужденно. Шелестов явно привык относиться к этим молоденьким мальчишкам, словно отец к сыновьям. Пока Вадима Ивановича не было, Татьяна успела выяснить, что все солдаты, кроме младшего сержанта, летят в Чечню действительно впервые. Рядом с этими новобранцами она чувствовала себя бывалым солдатом. Все же знала на данный момент о чеченской войне значительно больше их.

Через пять минут взвод, во главе с офицером и замыкающей Татьяной, выстроился возле окошечка в столовой, ставя на подносы дымящийся борщ, котлеты с гречкой, салат из свежей капусты и чай. Мальчишки попытались пропустить женщину вперед, но она отказалась. Бушлаты висели на трех высоких стойках. Подполковник довольствовался той же пищей, что и солдаты. Стоял возле кассы и ждал, когда все пройдут. Расплатился за ребят. Берестова решила не откалываться и взяла тоже, что все.

Журналист и офицер сели за один столик. Она заметила, что он снова старается не смотреть на нее и в глазах вновь стоит «стена». Это ее немножко позабавило. Женщина явно приглянулась офицеру, но он изо всех сил делал вид, что это не так. Быстро поели и вернулись на вокзал. Солдаты заметно оживились после обеда. Они уже не выглядели мрачными и нахохленными. Когда Шелестов снова ушел выяснять, когда точно прибудет вертолет, кто–то из парней сказал:

— А не такой уж он строгий, как показалось! Напрасно пугал этот капитан…

— Нормальный мужик… С понятием!

Снаружи раздался шум моторов нескольких легковых машин и все тот же веселый женский смех. В зал ввалилось с десяток мужчин и певицы полным составом. Среди командировочных Татьяна заметила погоны генерал–полковника и тихо сказала спокойно сидевшим солдатам:

— Там генерал–полковник…

Она не хотела, чтоб они попали под «горячую» руку слегка поддавшего начальства. Зато сама резко повернулась спиной к пьяной компании, пока они не видели и сделала вид, что задумалась. Взвод солдат, по команде младшего сержанта, мгновенно вскочил и вытянулся, вскинув руки к серым шапкам. Генерал заметил их и тут же направился к военнослужащим. Не дожидаясь рапорта младшего сержанта, с деланной строгостью, явно рисуясь перед певицами, спросил:

— Кто такие? Куда направляетесь? Кто старший?

Обратил внимание, что одна фигура в форме продолжает сидеть и рявкнул:

— Рядовой, встать!

Татьяна нарочно вздрогнула. Медленно повернулась и удивленно уставилась на генерала:

— Это вы мне?

Генерал–полковник откровенно растерялся. Потом промямлил:

— Извините! Не ожидал женщину увидеть…

О солдатах он уже забыл и теперь пытался найти выход из создавшегося положения. Он прекрасно сознавал, что выглядит в эти минуты весьма глупо. Компания за его спиной молчала. Солдаты по–прежнему стояли навытяжку. Татьяна медленно встала и по–военному четко представилась, протягивая руку:

— Журналист Берестова. Вместе с подполковником Шелестовым и данным взводом, направляюсь под Шали. Вадим Иванович отправился кое–что выяснить. Тут у нас неувязочка образовалась…

Генерал–полковник не решительно пожал ее ладонь. Еще раз извинился и ретировался к ожидавшей компании, не обратив на солдат никакого внимания. Теперь ему было не до них. Он явно слышал о Берестовой, хотя Татьяна прекрасно помнила, что подобного типа еще не встречала. Уже оттуда генерал–полковник вежливо спросил:

— Не подскажете, Татьяна Васильевна, где здесь столовая?

Она пояснила:

— Выйдете на крыльцо и сразу увидите надпись.

Компания исчезла. Все они, даже певицы, чувствовали неловкость создавшегося положения. За спиной журналистки раздался веселый голос подполковника:

— Я все слышал и видел. Лихо вы генерала с небес на землю вернули! Он меня даже не заметил, настолько растерялся! Не первый раз подобный трюк разыгрываете, я правильно понимаю?

Женщина рассмеялась, оборачиваясь:

— Верно! Я ведь в Чечню постоянно в форме летаю. Раз третий на подобных хамов налетаю и стараюсь проучить. В следующий раз он раз сто подумает, прежде чем на кого–то наорать, да еще не видя лица! Чаще всего, после подобных розыгрышей, они вообще стараются никого «не замечать».

Шелестов улыбнулся, на этот раз не пряча восхищения в глазах:

— Вертушка через полчаса будет. Выходим через пятнадцать минут. У кого с портянками дело швах — перемотайте, отойдя вон в тот угол! Можно покурить.

Указал рукой на дальний уголок в виде небольшого закутка. Двое солдат направились туда. Еще человек пять вышли на улицу, на ходу доставая сигареты из карманов. Подполковник присел рядом с Татьяной. Опустив сильные руки на колени, слегка наклонился вперед, глядя на солдат. Какое–то время молчал, разглядывая гомонящих пацанов, болтавших с младшим сержантом. Тихо сказал:

— Каждый раз надеюсь, что с ними ничего не произойдет. Обидно, когда такие дети гибнут неизвестно за что…

Она так же тихо спросила, искоса разглядывая крепкую, гладко выбритую скулу и сединки на висках, выгоревшие длинные ресницы:

— Обстановка так серьезна?

Он вздохнул и печально поглядел на нее:

— Минная война… Что может быть хуже? Бандиты плевали на все конвенции и запреты. Это мы постоянно чувствуем себя связанными законами… — Взглянул на часы и скомандовал: — Взвод, подъем! Вертушка прибудет через пятнадцать минут. Идем не спеша…

Маленький отряд вышел из здания вокзала. На небольшой площадке стояло три УАЗика с солдатами за рулем. Лица ребят были мрачными. Они ждали генерала и его веселую компанию. Шелестов поморщился, а Татьяна посочувствовала шоферам — в части шел обед, а они вынуждены были ждать. Генерал не вспомнил, что они тоже люди и не пригласил с собой. Отряд подошел к вертолетной площадке в тот самый момент, когда МИ‑8 садился. Из него выскочило несколько военнослужащих. Некоторые из них за руку поздоровались с подполковником, о чем–то быстро переговариваясь. Кое–кто улыбался. Зато все, хоть и старались делать это незаметно, косились на Берестову. Затем выгрузили пару носилок с лежавшими на них, тщательно укутанными молодыми ребятами и стремительно исчезли за валом.

Взвод погрузился в считанные минуты. Сразу взлетели. Шелестов вновь сел рядом с женщиной. Берестова полуобернулась к иллюминатору, внимательно разглядывая заснеженные поля и холмы, редкие купы деревьев и кустарников, ленты дорог, проплывающие внизу. Вокруг было пустынно и бело, но она уже знала, как бывает обманчива подобная пустота. Заметила внизу белую «Ниву», мчавшуюся по дороге и тут же обнаружила цепочку следов, уходящую в холмы. Крикнула в ухо подполковника:

— Следы! Вон там, видите?

Он мгновенно вскочил и уставился в иллюминатор. Затем бросился к летчикам. О чем он говорил, никто из–за шума не слышал, но вертушка накренилась и снизилась, скрывшись между холмами с глаз предполагаемого стрелка. Теперь с обоих сторон вертолета находились склоны и вертушка летела между холмов, словно по тоннелю. До земли было меньше десяти метров. Все это время солдаты и Берестова смотрели вниз, стремясь обнаружить человека. Подполковник чуть дотронулся до ее плеча, прося отодвинуться. Внимательно смотрел в иллюминатор. Татьяна видела теперь лишь край неба вдалеке, да изредка снег на склонах.

Но все обошлось. Долетели спокойно. Вертолет вздрогнул, коснувшись земли. Двигатели перестали работать и всем тут же показалось, что тишина нестерпима. Напряжение наконец–то отпустило людей. Лишь лопасти продолжали гудеть где–то наверху. Сквозь иллюминатор Берестова увидела толпу военных и поняла, что это встречают прилетевших. Подполковник спросил, подавая руку и помогая спуститься по лесенке:

— Как вы следы заметили?

— По тени в углублениях.

— Не плохо. — Тут же развернулся к коренастому полковнику и вскинул руку к шапке: — Товарищ полковник, взвод солдат с учебной части из Москвы доставлен. Разрешите представить журналиста Татьяну Васильеву Берестову. Мы встретились в Моздоке. Татьяна Васильевна первой заметила цепочку следов, уходящую в холмы неподалеку отсюда.

Не высокий широкоплечий полковник с серо–синими глазами протянул руку Шелестову и крепко пожал, хлопнув по плечу:

— С приездом, Вадим Иванович! — Повернулся к Берестовой, с интересом разглядывая ее: — Здравствуйте, Татьяна Васильевна! Искренне рад видеть вас в моем отряде. Головин Виктор Савельевич. — Осторожно пожал протянутую ладошку и тут же извинился: — Прошу прощения, что не могу сразу пообщаться с вами. Дела!

Татьяна улыбнулась:

— Ничего страшного. Я понимаю.

Полковник обернулся к стоявшему рядом лейтенанту:

— Фадеев, проводи журналиста в медицинскую палатку. Прапорщик Верстаков, займитесь новичками. Распределите по палаткам, поставьте на довольствие. Не мне вас учить… Вадим Иванович, пройдемте в штаб, укажете на карте, где вы видели следы…

Худощавый блондинистый прапорщик молча кивнул и направился к прибывшему взводу, который уже окружили старослужащие в надежде найти земляка. Старшие офицеры зашагали в сторону палаток. Берестову тут же окружили со всех сторон офицеры и прапорщики. Поодаль толпились свободные от службы солдаты и сержанты. Отовсюду неслись радостные приветствия. Она чувствовала, что здесь ее знают. Пусть не в лицо, но по публикациям точно. Отвечала, едва успевая запоминать мелькавшие лица. Лейтенант Фадеев подхватил сумку Татьяны и светло улыбнулся:

— К нам не часто приезжают зимой с центра, так мы отгородили закуток в медпалатке. Там тепло и пусто. Снег слишком глубокий и рыхлый, боевики не часто выползают и раненых сейчас нет. — Обернулся к остальным: — Мужики, дайте человеку прийти в себя! Вечером увидите и поговорите. Татьяна Васильевна к нам на неделю приехала.

Протолкавшись сквозь толпу, направился к стоявшим в стороне палаткам. Берестова заметила, что пилоты с вертолета направились следом за ними и поняла, что они приданы отряду. Вертолет остался стоять на широкой площадке. Пространство между палатками было тщательно расчищено. Стенки, укрепленные изнутри щитами, снаружи до половины засыпаны снегом для тепла. Лейтенант внес ее сумку в большую палатку с крестом на дверях, стоявшую посредине городка и сразу свернул в небольшой закуток слева. Внутри стояли две кровати, две тумбочки и на шесте висело небольшое зеркало. Фадеев пояснил:

— Умывальник напротив находится. Понимаю, что вам не привычно…

Татьяна улыбнулась:

— Это мне–то не привычно?! Да мне порой в таких условиях жить приходилось, поросята не позавидуют! Хотя командование и солдаты пытались мне жизнь облегчить. Спасибо за заботу, лейтенант! Кстати, как вас звать?

Он немного смутился:

— Володя. Через десять минут обед будет готов.

— Мы в Моздоке пообедали вообще–то, но, как я знаю, обед — это возможность познакомиться со всеми. Буду.

Фадеев ушел и она сразу стащила шапку и бушлат. В палатке действительно оказалось тепло. Берестова вышла из закутка и заглянула за марлевую стенку. Дальше находилась медицинская зона с железной печкой. Проходить она не стала, чтоб не топтать чисто промытый пол. Вернулась в закуток. Тщательно расчесала волосы и свисала их в тугой узел на затылке. Раскидала по тумбочке немногочисленные вещи. Помыла руки. В тент постучали. Это оказался все тот же лейтенант:

— Татьяна Васильевна, полковник приглашает вас в столовую. Там накрыли стол.

Она попросила из–за занавески:

— Володя, зовите меня Таней. Я ведь не намного старше вас. — Одевать шапку не стала, лишь накинула бушлат. По дороге к палатке спросила: — Скажите, а подполковник Шелестов кем здесь является?

— Начальник штаба. Замечательный мужик! О солдатах больше, чем о себе беспокоится. Вот и сейчас приказал увести взвод в столовую и накормить. Всех разместил в группы к обстрелянным солдатам. «Старики» за юнцами следить станут. Уж так у нас в отряде повелось…

Открыл дверь обычной палатки и пропустил ее вперед. За длинным дощатым столом слева сидели и обедали прибывшие солдаты. Справа, за таким же столом, собрался по всей видимости весь свободный от дежурства командный состав: полковник, подполковник, два майора, четыре капитана, три старших лейтенанта, два лейтенанта и шесть прапорщиков. Сидели на скамейках. Как по команде повернули головы, наблюдая, как женщина вешает бушлат на ключок. Отметили стройную фигуру, хотя форма сильно скрадывала очертания. Полковник Головин встал и пригласил:

— Татьяна Васильевна, прошу сюда! Между мной и заместителем. Вадима Ивановича вы уже знаете, а с остальными познакомитесь в ходе бесед. Уж чем богаты!

Берестова улыбнулась:

— А я не привередлива!

Полковник лучезарно улыбнулся с легким хохотком:

— Знаем! Вы уж извините, но пока вы летели, мы сведения собирали!

Татьяна расхохоталась:

— Здорово! И зачем такие хлопоты?

Головин отчетливо смутился. Улыбка все еще держалась на губах, да вот только смотрел полковник в стол. Его выручил один из майоров:

— Вы только не обижайтесь! В последний раз, осенью, к нам прибыла одна дамочка–журналистка. Все нервы вымотала. В палатке, видите ли, холодно ей, хотя мы даже спальник выделили! И погода была теплая. Удивлялась, что у нас ни душа, ни ванной нет. Каждый день требовала ведро горячей воды и голову мыла. Да у нас порой солдаты по месяцу не моются — воду доставляем черт–те откуда! Попытались объяснить, скандал закатила. Мы теперь подстраховываемся. Ну, чтоб знать, чего ожидать! В отряды звонили, где вы останавливались и спрашивали, что вы собой представляете. Так что мы о вашем характере представление имеем.

Женщина фырнула, беря хлеб в руки:

— Понятно! Дамочка случайно не Светка Ватрушкина была? — Все запереглядывались и она по этому переглядыванию поняла, что попала в точку. Сообщила: — Больше она к вам не приедет. Ее редактор выгнал за капризы «поеду–не поеду».

Головин откровенно сказал:

— Мы не удивлены. С таким характером в берлоге жить, самое то, а не журналистом работать! Еле дождались, когда уедет. Да еще и приставучей оказалась…

Военные звучно зафыркали, почему–то поглядывая на симпатичного кудрявого майора. Тот заметно смутился и покраснел. Затем резко вскинул голову:

— Ну чего все уставились? Что я виноват, что она ко мне приклеилась!

За столом поднялся хохот. Головин спокойно объяснил уже начавшей понимать ситуацию женщине, всю подоплеку этого смеха:

— Сергей Викторович на следующий день после приезда этой Светы на дальний блокпост запросился. Не поверите, проходу не давала! Сам видел. Не удобно, конечно, вам такое говорить, но все же женщине стоило бы себя чуть поскромнее держать. Она что, не замужем?

Берестова покраснела:

— Разведена…

Головин понял, что разговор ей не приятен и перевел разговор на проблемы отряда:

— Вы на свой счет это не принимайте. Во всех отрядах вас назвали сдержанной женщиной. Мы постараемся вести себя соответствующе…

Во время обеда Татьяна выяснила имена, отчества и фамилии всех офицеров и прапорщиков, попросив называть себя «Таней». Спросила об увиденных в Моздоке раненых:

— Вы сказали, что боевые действия в связи с участившимися снегопадами несколько затихли, а как же быть с теми ранеными, что я видела?

Головин ответил:

— Вообще–то это не раненые. У ребят воспаление легких. Простыли во время последнего рейда. Холодно было и ветер резкий. Здесь условий никаких, кроме лежания в теплой палатке да таблеток, что наш санинструктор даст. Дождались, когда морозы спадут и отправили в Моздок.

Берестова вспомнила, что она действительно не видела бинтов, да и парни были слишком сильно укутаны. Сказанное командиром вполне могло оказаться правдой, хотя знала и о том, что военные не любят говорить на подобные темы. Обед закончился в непринужденной беседе. Спросив разрешения у командира побеседовать с солдатами, Берестова направилась в указанные палатки безо всякого сопровождения, из чего заключила, что здесь ей доверяют и постараются не мешать.

Поначалу скованные от внимания журналистки, солдаты отвечали односложно, стараясь исчезнуть за спинами товарищей, но в конце концов разговорились. Рассказывали о родных местах, родителях и девчонках. Сетовали, что многих из них невесты не дождались. Рассказывали о ситуациях, порой комедийных, в которых пришлось побывать здесь, в Чечне. Часа через полтора Татьяна сидела среди разговорившихся солдат и перебирая струны старенькой шестиструнной гитары, напевала:

— А вчера не стало Глеба, в ночь ушел и не вернулся,

На стакане корка хлеба, командир к столу пригнулся.

Не погиб он и не умер, он ушел и где–то рядом

Мы его салютом звездным провожали всем отрядом…

Ребята какое–то время слушали, а затем робко подхватили на втором припеве. Третью песню «90 суток» пели все вместе. Голоса неслись над лагерем, заставляя часовых прислушиваться. В командирской палатке тоже услышали пение. Головин повернулся к Шелестову:

— Что там происходит, Вадим?

Вне служебной обстановки они давно обращались друг к другу по именам. Заместитель прислушался и не уверенно сказал:

— По–моему поют… Проверим?

Командир уже натягивал шапку. Вместе вышли из штаба и уверенно направились к крайней солдатской палатке, откуда доносились звуки гитары. У дверей остановились. Изнутри неслось довольно стройное:

— Батальонная разведка мы без дел скучаем редко,

Что ни день то снова поиск, снова бой,

Ты сестричка в медсанбате не тревожься Бога ради,

Мы до свадьбы доживем еще с тобой…

Офицеры переглянулись и осторожно проникли внутрь. Из–за спин увидели женщину. Берестова сидела на кровати с гитарой в руках, перебирала струны и пела вместе с солдатами. Холодный воздух коснулся спин крайних парней и они обернулись. Собрались поприветствовать командира и заместителя, но те дружно замахали руками «продолжайте». Солдаты через минуту забыли о них. Песня закончилась и вдруг…

Шелестов вздрогнул и закрыл глаза. Женщина запела афганскую «Кукушку». Никто не подпевал ей на этот раз. Солдаты задумчиво смотрели на поющую женщину. Мало кто из них знал слова песни, а те кто знал, молчали. Кое–кто опустил голову. Мягкий голос звучал печально. Едва отзвучал последний аккорд, подполковник стремительно вышел из палатки. Головин последовал за ним. Никто не обратил внимания на их уход. Командир догнал торопливо шагавшего заместителя:

— Вадим, снова вспомнил?

Друг качнул головой. Они слишком давно были знакомы и секретов между ними не стояло. И тот и другой вспомнили тот далекий бой у афганского кишлака…

Душманы накрыли колонну шквальным огнем, когда они, два молоденьких лейтенанта, Шелестов и Головин, уже думали, что опасность позади. Ведь оставался всего километр до советского блокпоста. В колонне ехало пять медсестер. Одна из них, Вика, нравилась Шелестову и отвечала взаимностью на его ухаживания. Они были знакомы три месяца. С того самого дня, как раненого в плечо осколком гранаты лейтенанта привезли в Душанбе. Вика работала там.

Вадим ее сразу заметил. Когда рана начала заживать, он начал ухаживать за ней. Она не возражала. Оставаясь вдвоем, сидели и мечтали где–нибудь на подоконнике ординаторской, как будут жить после войны. Она очень часто пела «Кукушку» под гитару для раненых. Устраивала своеобразные концерты в палатах. Потом была двухмесячная переписка и новая встреча. Вика написала рапорт с просьбой направить ее в Гератский госпиталь. Командование пошло навстречу. Колонну вели два лейтенанта…

Шелестов увидел, как выскочившая из машины Вика бежала к кричавшему раненому солдату, как наклонилась над ним. На узкие плечи был накинут белый халат. Душманская мина накрыла обоих. Подоспевшие на помощь вертолеты разбили банду полностью, но это не принесло радости лейтенанту. Он сидел возле изодранного мертвого тела и горько плакал, не обращая ни на кого внимания…

Вадим женился через семь лет после случившейся на его глазах трагедии. Женился под давлением родителей, которые хотели понянчить внуков и часто упрекали его в черствости и невнимательности к женщинам. Через три года решительно развелся, поняв, что женщина рядом совсем чужая. Детей не было и разошлись легко. Валентина не возражала против его решения. С тех пор подполковник жил один, проводя отпуска у родителей. Они больше не старались давить на сына, смирившись с его решением — прожить жизнь в одиночестве. Отец и мать наконец–то поняли его. Он до сих пор думал о Вике и с тоской вспоминал погибшую девушку…

Вечером полковник Головин собрал всех офицеров и прапорщиков в своей палатке. Сам постучал к Берестовой и пригласил:

— Татьяна Васильевна, мы бы хотели немного отметить ваш приезд. Вы не против?

Она выглянула из закутка, где сидела, записывая в блокнот все, что услышала и запомнила за эти несколько часов. Сведений набралось не мало и она стремилась ничего не упустить из услышанных рассказов. Улыбнулась:

— С удовольствием! Только бушлат накину и кое–что прихвачу…

Этим «кое–чем», оказался довольно увесистый пакет с ручками. Головин сразу забрал его, удивленно подумав: «И что же туда забито, что так тяжело? Как она это тащила?». По дороге спросил:

— Где вы так мастерски играть на гитаре научились? Мы с Вадимом слышали.

Она пожала плечами:

— Да так, как–то само–собой получилось. С армией я связана более десяти лет. Мне нравится армейский шансон. Однажды взяла в руки гитару. Попросила солдата показать несколько аккордов и пошло. Жутко звучит?

— Напротив. Очень хорошо исполняете. С чувством! Может дадите концерт перед солдатами?

Женщина смутилась:

— Какая из меня певица! Только позориться.

— Не сказал бы. Солдаты вас так заслушались, что наш приход пропустили. Вы подумайте. У нас здесь не так много развлечений, а вы поете, знаете наши песни и наши нужды. Когда солдаты сами для себя поют, это одно, а вот вы исполняете, уже другое. Не знаю, как объяснить… — Полковник открыл перед ней дверь штабной палатки и добавил, входя следом: — Я даже к себе в палатку гитару приволок в надежде, что вы споете.

На столе, заставленном нехитрой закуской, состоящей из тушенки, разогретого ужина, рыбных консервов и хлеба, стояло несколько бутылок водки. Военные столпились возле печки, что–то обсуждая. Полковник поставил тяжелый пакет на пол, так и не решившись заглянуть. Татьяна отдала бушлат подскочившему улыбавшемуся майору. Окинула стол внимательным взглядом и весело спросила:

— Мужики, свободная посуда найдется?

Все удивленно переглянулись. Подполковник Шелестов неуверенно произнес:

— Котелки подойдут?..

— Вполне! Помогайте!

Взяв принесенный пакет, поставила на скамейку. На столе, словно по мановению волшебной палочки, появились целлофановые двойные пакеты с солеными огурцами, помидорами, квашеной капустой, мочеными яблоками, салатом–оливье. Полуторалитровая пластиковая бутылка с чем–то темным. Напоследок шмякнулся большой шмат копченого сала. Онемевшие офицеры глядели на это богатство, не решаясь притронуться. Начштаба пробормотал:

— Господи! И вы все это сюда тащили? А говорили, что сумка легкая…

Она взглянула на него, потом на застывших майоров и рассмеялась:

— Помогать будете или нет?

Военные мигом распотрошили пакеты с довольными возгласами. Сало порезали на тонюсенькие ломтики, ежесекундно вздыхая:

— Боже, какой аромат! Салат вы сами делали?

Моченую антоновку порезали на четвертушки, чтобы хватило всем. Берестова усмехнулась:

— Мама помогала. Я ведь не впервые здесь и знаю, что можно прихватить с собой зимой, а что в другие времена года. Я угадала?

Дружный рев был положительным ответом. Один из прапорщиков, по имени Кирилл, наклонился к салу и вздохнул копченый аромат:

— У меня батька такое сало делает. Полгода не пробовал! Где вы его надыбали?

Татьяна присела к столу:

— Смех и слезы! За пару недель до поездки мне поручили сделать репортаж о фронтовике, которому незаконно отключили свет. Поехала. Захожу во двор, а там вот этим ароматом тянет. Оказывается они перед моим приездом свинью забили и зять на задворках сало в бочке коптил. Я попросила продать пару кусочков. Этот дед всучил мне бесплатно килограмма три и упросил ничего не писать. Оказывается, местные власти, узнав о приезде журналиста, еще накануне приехали к старику. Все подключили, извинились и уехали, попросив, чтоб он дело замял. Я в результате без репортажа, зато с салом! Папа и редактор были очень довольны. Борисов даже ругать не стал.

Все рассмеялись и принялись рассаживаться за столом. Непосредственный Кирилл спросил:

— И часто вам такие взятки перепадают, если не секрет, конечно?

Татьяна усмехнулась:

— Бывает! Особенно те стараются сунуть в лапу, у кого рыльце в пушку. Один генерал в Генштабе приволок огромную бутылку «Джонни Уокера» на цепочках и стойке, стоящую тысяч около пяти и пытался уговорить, чтоб я не писала одной очень интересной статьи. Обещал новый компьютер. Купить и полностью обставить двухкомнатную квартиру и еще много всего…

Все замерли. Головин догадливо спросил:

— Это вы о деле С. говорите? Так ведь его посадили!

Она развела руками:

— Так ведь и у меня квартиры, компьютера и роскошной бутылки нет!

Мужики аж присели от хохота. Командир, сквозь смех и икоту, выдохнул:

— А вы с юмором! Неужели не соблазняло вот так запросто все заиметь?

Она резко перешла на жесткий тон, садясь рядом с полковником:

— Когда дело касается принципов, а особенно если человек, обещающий тебе блага, повинен в гибели людей, журналист не имеет права думать о себе.

Все замерли и замолчали. Шелестов, подкинувший в печку несколько свежих поленьев, неожиданно спросил в тишине:

— Не боялись, что вас убьют?

Она вздохнула:

— Боялась. Даже сослуживцев просила до квартиры провожать. Слава Богу, коллектив дружный, не отказывались. За сына боялась, за родителей, но Слава Богу, миловало. Мама с папой вдвоем за Юрой в школу ходили…

Майор, разливавший водку по стаканчикам, спросил:

— А за мужа?

Татьяна жестко ответила:

— У меня его нет и не было! Вся моя семья это сын и родители. За жалобу одинокой бабы не принимать! Я самая счастливая женщина на земле — у меня есть Юра!

Головин постарался перевести разговор в более спокойное русло:

— Таня, а откуда вот эти богатства?

Указал рукой на овощи. Женщина улыбнулась:

— Папе, по наследству, остался домик родителей в Мытищах. Земли много. Яблони, вишни, груши, кустарники ягодные. В бутылке, кстати, варенье вишневое. Еле затолкали! Она легкая, не бьется. Родители пенсионеры оба, вот и ездят с весны до поздней осени на дачу. Я время от времени им помогаю. Насаживают столько, что не съесть за год, так они подрабатывать наловчились. В нашем доме одна женщина овощную палатку держит, ей половину урожая сдают. С весны до поздней осени зелень выращивают. И сами при деле и заработок. Так что не волнуйтесь, все свое. Без гербицидов и пестицидов!

Шелестов, сполоснувший руки под рукомойником в углу, подошел и тихо спросил:

— Вы водку, по нашим сведениям, не пьете. А здесь, кроме нее, ничего нет. Местное вино покупать боимся, травились многие. Может подскажете, что сделать, чтоб мы себя глупо не чувствовали? Не удобно получается, мы выпиваем, а вы будете так сидеть…

Она попросила:

— Не могли бы вы принести воды в чем–нибудь? Я сироп от варенья наболтаю в кружке и стану разбавлять. Легкое вино получится…

Через пару минут подполковник поставил перед ней большую алюминиевую кружку, наполненную водой. Сел с другой стороны стола с краю. Головин старательно, но не навязчиво ухаживал за женщиной. Военные отдали должное привезенным соленьям. Ели и нахваливали. Выпили за приезд журналиста, за здоровье всех воюющих в Чечне. Третью выпили молча встав за столом и не чокаясь. Берестова присоединилась к мужчинам. Несколько раз она замечала на себе странный взгляд Шелестова. Его что–то мучило. Отметила в памяти, что он почти не пьет, слегка пригубливает и ставит стаканчик на стол. Лишь третью выпил до дна вместе со всеми. Головин всунул ей в руку гитару после четвертой рюмки и попросил:

— Спойте, Таня! Так, как для солдат пели…

Она не стала ломаться. Пальцы привычно скользнули по струнам. Это была «Синева», своеобразный гимн десантников. Кое–кто из офицеров принялся подпевать, но на них шикнули. Берестова видела задумчивые лица вокруг. Без перерыва запела «Балладу о Колюшке», следом зазвучал «Полковник спецназа». Поймала взгляд Шелестова и уже не отводила от него глаз. Да и он не стремился спрятать взгляд. Вился над столом дымок сигарет, посуровели мужские лица, уставившиеся взглядами в столешницу. Ходуном заходили скулы. Берестова резко прервала игру и попросила:

— Может кто–то из вас сыграет? Потанцевать охота…

Майор Гуреев, тот самый симпатичный красавец, забрал гитару и заиграл что–то похожее на вальс. Татьяна заметила насторожившийся взгляд подполковника. Встала, перешагнула через скамейку и подошла к нему:

— Разрешите?

Вадим не посмел отказаться. Встал, не глядя на нее. Сильные руки легли на хрупкие плечи. Они танцевали под задумчивыми взглядами офицеров. Берестова чувствовала, как слегка подрагивают пальцы мужчины. Слышала неровный стук его сердца под ладонью. Они кружились молча, удерживаясь на расстоянии. Шелестов не смотрел на нее, глядя поверх головы, а она боялась поднять лицо от его груди, чувствуя, как впервые в жизни горят уши. Ей было спокойно рядом с этим мужчиной. Возможно, конечно, что так действовала выпитая водка, но женщина вовсе не чувствовала себя пьяной.

Видимо и он чувствовал что–то странное в душе. В конце танца его руки сильно сжали ее плечи, хотя никто этого не заметил. Татьяна решилась поднять голову и встретилась со странным взглядом серых глаз. Вадим довел ее до места, поблагодарил за танец легким поклоном и вернулся на край стола. Шелестов сел на углу и вдруг попросил:

— Таня, а вы не могли бы спеть «Кукушку»?

Она с улыбкой забрала гитару у майора, заметив тревожный взгляд Головина, но не поняла и объяснила:

— Это моя любимая. Слишком часто приходится встречаться с теми, кто прошел Афган. Амосов написал замечательную песню. Жаль, что такой талант погиб…

Лицо у подполковника странно напряглось, а она уже тронула струны:

— Часто снится мне мой дом родной,

Лес о чем–то, о своем мечтает,

Серая кукушка за реко–о–о-ой,

Сколько жить осталось мне считает…

Она пела не в силах отвести взгляд от лица Шелестова. На нем застыла такая гамма чувств! Все молчали, переводя взгляды с нее на него и обратно, а они ничего не замечали, словно околдованные друг другом. В глазах мужчины стояли слезы. На четвертом куплете Вадим не выдержал и выскочил на улицу. Берестова прекратила играть, словно очнувшись. Удивленно поглядела на всех. Командир объяснил тихонько:

— У него невеста погибла в Афганистане. Она очень любила эту песню…

Женщина сунула гитару полковнику в руки. Не одеваясь, вылетела за дверь и увидела подполковника стоящим возле угла палатки. Красный огонек сигареты часто опускался вверх–вниз. Сверху светила яркая луна. На черном фоне неба помаргивали яркие пятна звезд. Заметно примораживало. Снег сверкал в лунном свете и казался расстеленной по земле парчой. Татьяна подошла. Встала за спиной и тихо извинилась:

— Простите меня, Вадим Иванович. Мне командир сказал… Зачем вы попросили исполнить именно эту песню? Ведь она причиняет вам страдания…

Красный огонек ярко горел почти полминуты. Затем, сквозь тяжелый вздох, раздался хриплый голос мужчины:

— Вы исполняете эту песню почти так же, как пела когда–то Вика. Я слышал, как вы ее для солдат пели…

Она попросила, не решившись взять его за руку, хотя хотела:

— Идемте в палатку. И вы, и я без бушлатов. Простынем…

Он отбросил сигарету в сторону и пошел за ней, ни слова не сказав. Офицеры сделали вид, что ничего особенного не произошло. Над чем–то смеялись и не смотрели на мужчину и женщину. Побледневший Шелестов и покрасневшая Берестова чувствовали себя не лучшим образом. Оба чувствовали, что смущены. Расселись по местам. Какое–то время прислушивались, а затем включились в общий разговор. В этот вечер Татьяна больше не брала гитару в руки.

Начали расходиться часам к одиннадцати ночи. Берестова помогала убрать со стола, не обращая внимания на возражения офицеров. Старательно помыла в котелке с подогретой водой всю посуду. Ополоснула в чистой холодной воде, принесенной Шелестовым, сложив на краю стола. Головин, догадавшись о состоянии приятеля, сказался уставшим и ушел на вторую половину штабной палатки, что–то вполголоса сказав остальным. Офицеры засобирались и отправились спать, ссылаясь на раннюю побудку. Начштаба и журналист остались одни. Берестова собрала грязные газеты, сдвинутые в сторону на время мытья. Свернула их в ком. Спросила:

— Вадим Иванович, куда этот мусор бросить?

Он забрал бумажный ком и унес, скрывшись за дверью. Женщина осталась одна. Быстро протерла стол тряпочкой. Оглянулась на задернутый брезентовый полог, за которым скрылся командир. Она чуяла — что–то происходило не так, но не могла пока понять, что именно. Обычно Татьяна старалась избегать подобных ситуаций и вот на тебе! Она намеренно создала эту ситуацию. В душе застрял какой–то комок, не желавший слушать увещевания разума. В окно заглядывала полная яркая луна. Она словно насмехалась над трепетавшей душой женщины. На фоне ее яркого света желтая электрическая лампочка под потолком казалась еще более тусклой и бледной.

Шелестов вернулся и остановился у входа, глядя на опустевший стол и застывшую у крошечного окошка под потолком Татьяну. Ей уходить не хотелось. Берестова обернулась. Чувствуя, что голос отказывается повиноваться, хрипло произнесла:

— Я пойду. Вам отдыхать надо…

Голос и слова, как ей показалось, прозвучали грубо. Он тихо произнес:

— Я провожу…

Снял ее бушлат со стойки и подошел, держа его распахнутым. Женщина увидела бледное лицо подполковника. Мгновенно сообразила, что подобная ситуация для него тоже первая в жизни. Всунула руки в рукава. Вадим коснулся пальцами ее плеч и неожиданно попросил, не отводя рук и не давая повернуться:

— Не уходите… Пожалуйста… Я понимаю, что вам тоже нужно отдохнуть и все же… — Слова вырывались из него словно через силу: — Побудьте со мной…

Убрал ладони и тут же отошел в сторону, постаравшись встать в тень. Берестова оглянулась на закрытый брезентовый полог, перегораживающий палатку на две половины: жилую и штабную. Посмотрела на мужчину. Его глаза сверкнули в полумраке. Не уверенно произнесла:

— Вам завтра на службу…

Он почувствовал эту неуверенность. Тоже оглянулся на полог. Шелестов прекрасно знал, что Головин не спит и слышит почти все их слова. Горячо прошептал:

— Черт с ней, со службой! Справлюсь! Не бойтесь, я не стану приставать…

Татьяна посмотрела на него:

— А я и не боюсь… С чего вы взяли? Хотите, прогуляемся? Если, конечно, это разрешено ночью на территории лагеря.

Шелестов тихо произнес:

— Не желательно бы… Ночь сегодня слишком светлая… Хоть снега и много, а щелкунчики временами появляются…

Берестова опустила голову и прошептала:

— Тогда можем посидеть в медпалатке…

Подполковник молча шагнул к двери, на ходу застегивая бушлат. У входа снег был настолько утоптан, что превратился в небольшую, очень гладкую горку, отполированную множеством ног. Татьяна взбрыкнула ногами и полетела спиной на землю. Мужчина, идущий сзади, успел подхватить ее:

— Держитесь…

Она почувствовала даже сквозь бушлат, как дрогнули его пальцы. С трудом выровнялась и встала. Нервно хохотнула, понимая, как могла бы удариться:

— Ого! Спасибо, что удержали…

Не спеша направились к медпалатке. Шелестов шел чуть сзади и она постоянно чувствовала его взгляд. Яркая луна освещала две бредущие на расстоянии друг от друга фигуры. Длинные синие тени ползли по снегу и стенам палаток. Сверху брезент был покрыт серебрившимся инеем и палатки казались сказочными шатрами. Оба молчали. Посреди лагеря стоял часовой. Он посмотрел на обоих и вскинул руку в приветствии. Подполковник ответил. Берестова неожиданно остановилась и обернулась к нему:

— Смотрите, Вадим Иванович! Небо какое красивое и звезды яркие, словно нарисованные. Помните фильм «Вечера на хуторе близ Диканьки»? Там почти такие же звезды были, когда черт Вакулу в Петербург вез…

Он слабо улыбнулся:

— Помню… Мой отпуск нынче на новогодние праздники пришелся, смотрел…

Она прошла несколько метров и снова остановилась посреди палаток. Огляделась. Застывшие вокруг холмы с темными силуэтами елей и дубов буквально заворожили ее. Посмотрела на офицера:

— Красота какая! Даже не верится, что тут война идет. Тишина. Жаль, что фотографировать ночью нельзя…

Шелестов ничего не ответил. Он смотрел ей в лицо и Татьяна вновь отметила его бледность. Улыбнулась:

— Заморозила я вас! Идемте в палатку. Мороз–то крепчает.

Вадим не ответил. Женщина зашагала к палатке, уже не останавливаясь. Она и сама не смогла бы сейчас объяснить, почему так поступает: пригласила малознакомого мужчину к себе. Раньше она никогда не отваживалась на подобное, хотя не раз видела, как ведет себя большинство прилетавших сюда женщин. Да и за ней офицеры не однажды пытались «приударить». На этот раз она, как хозяйка, молча пропустила его вперед. Шелестов остановился у двери, не решаясь пройти дальше. Берестова тихо предложила:

— Проходите…

Она не стала зажигать свет. Луна освещала ее закуток настолько ярко, что можно было читать и тусклый электрический свет от генератора был бы неуместен. Оба чувствовали себя скованно и не знали, как быть дальше. Сняли бушлаты, повесив их на стойку и остановились, глядя друг на друга. Подполковник заметил, что в палатке прохладно. Облегченно вздохнув, предложил:

— Надо печку разжечь! К утру совсем холодно станет. Замерзнете…

Она обрадованно подхватила, что–то забрав из тумбочки:

— Я с солдатом договорилась, что сама истоплю. Дров и угля он обещал принести.

Вышли из ее закутка. Шелестов обнаружил рядом с умывальником, напротив входа в закуток, кучу дров и уголь в большом ящике. Рядом стояло ведро. Он присел и накидал полное ведро угля. Дотронулся рукой до поленьев:

— Сыроваты… Надеюсь растопим.

Приподнял голову и увидел, что женщина смотрит на него. Взял несколько поленьев. Берестова подхватила ведро. Вместе направились в основную палатку, посреди которой стояла железная печка. Длинная занавеска, загораживающая ряд из пяти коек, сейчас была сдвинута в сторону. Напротив, вдоль стены, стояло три шкафа с лекарствами и кушетка. У дальней стены находился стол и пара стульев. Вадим достал спички, но Татьяна остановила, протягивая ему огромный массивный коробок:

— Возьмите, ими легче разжигать. Я к вашим условиям привыкла и постоянно привожу походные спички…

Вадим хмыкнул, беря из ее рук коробок:

— Н-да… Опыта вам не занимать!

Положил вначале поленья в виде костерка, сверху накидал угля. Она протянула бумажку и он подсунул ее под дерево. Чиркнул толстой спичкой и поднес к бумаге. Яркое и довольно большое пламя осветило напряженные лица. Сырые поленья занялись не сразу, но мужчина продолжал терпеливо держать пылающую охотничью спичку под ними. Татьяна смотрела на его освещенное огнем суровое лицо и думала о том, что именно таким представляет своего мужа. Наконец робкий синий огонек пробежался по сколотому краю, зацепился за торчавшую вбок щепку и понесся дальше. Подполковник положил оставшийся черенок и повернулся к женщине:

— Вот и разожгли. Теперь разок подкинуть топлива и до самого утра хватит тепла. — Встал, глядя на продолжавшую сидеть на корточках женщину: — Мне уйти?

Она ни слова не ответила. Не глядя на него встала и направилась к себе. Он шел следом, не зная, что делать. По дороге сполоснул грязные ладони под рукомойником. Зашел в ее закуток, собираясь забрать бушлат. Татьяна стояла у окна, обхватив себя за плечи руками и глядя на полную луну, словно бы смеявшуюся над ней в эти минуты. Она ждала, что Вадим положит руки ей на плечи, но этого не произошло. За спиной слышалось тяжелое дыхание. Подполковник стоял в метре и не решался шагнуть дальше. Уйти, просто развернувшись, он тоже не мог. Сил на это не было. Надо было объясниться, но это было так стыдно и все же он решился. Хрипло сказал:

— Татьяна Васильевна, мне трудно и стыдно говорить об этом. Я понимаю, чего вы ожидаете от меня, но я не способен… Холод, рейды уничтожили во мне мужика… Вы давно летаете и наверняка знаете здешние мужские проблемы… В общем…

Она резко развернулась, обрывая его мучения ладонью, закрывшей рот. Глядя в его бледное лицо, освещенное луной, грустно усмехнулась, переходя на «ты»:

— Дурак ты, Вадим! Думаешь, я не поняла? Тебе еще в самолете хотелось со мной познакомиться, но когда ты узнал, что я к вам лечу, ты испугался и постарался держаться на расстоянии. Тебе хотелось ухаживать за мной, но твоя беда мешала и не сделай я шаг первой, ведь ты бы не подошел. Верно?

Убрала ладонь, ожидая ответа. Он кивнул. Вздохнул и отвернулся, собираясь взять свой бушлат:

— Я пойду…

Берестова не дала ему уйти. Взяла за руку и потянула к окну. Смотрела на луну, не решаясь посмотреть на мужчину. Тщательно подбирая слова, часто замолкая, заговорила:

— Посмотри, какая луна… Луна для двоих! Знаешь, я впервые за одиннадцать лет хоть что–то испытываю к мужчине, кроме профессионального интереса. Большинство мужчин в Чечне страдают так же, как ты. Потеря мужской силы от постоянных нагрузок, это большая беда, но ее не стоит стесняться. Ты в этом не виноват. Я понимаю, что не каждая из нас, женщин, это понимает и принимает. Ты женат?

Шелестов тихо ответил:

— Нет.

Татьяна облегченно вздохнула:

— Знаю, что это глупо выглядит, мы только познакомились, но я не хочу тебя терять и плевать мне на то, можешь ты что–то или не можешь. Конечно, ты мужчина и тебе решать…

Женщина замолчала, глядя в оконце. Шелестов наконец–то все понял. Молча потянул ее к себе. Крепко прижал, устроив подбородок на макушке. Погладил по плечу:

— Знаешь, ты мне понравилась с первой минуты. Эта компания неподалеку… Ты так разительно отличалась от них. Я впервые за много лет чувствую, что нашел именно ту женщину, которую так долго искал. Впервые не стыжусь за свою мужскую несостоятельность, но что дальше?

Она осторожно повернулась лицом. Подняла голову от его груди. Ласково провела рукой по седым вискам и скулам, заглядывая в глаза:

— Однажды война для тебя закончится и ты приедешь ко мне. Вылечишься и все будет нормально, кроме одного…

Вадим тревожно спросил:

— Чего именно?

Татьяна грустно улыбнулась:

— Я не смогу бросить свою профессию и командировки даже ради тебя. Сможешь ли ты мириться с этим? Надолго ли тебя хватит?

Шелестов чуть наклонился:

— Это мы узнаем потом, а сейчас не стоит думать об этом. Мой контракт лишь через два года закончится. Главное, что ты меня поняла…

С этими словами он приник к ее губам. Луна освещала две прижавшиеся друг к другу фигуры и две черные тени застыли на дощатом полу палатки…

28 января 2004 года

Content

Рябикина Любовь Львовна Луна для двоих

Любовь Рябикина ЛУНА ДЛЯ ДВОИХ рассказ