Брайан Макгрори

Приятель

Пэм, Абигейл и Каролине

(а также Бейкеру, Уолтеру, Чарли,

Тиггеру, Лили, Долли, Моки,

Лале, Смерфу, Чазу и безымянной лягушке —

ну и семейка!)

© Brian McGrory, 2012

© DepositPhotos.com / Dubova, maxym, Danila Bolshakov, обложка, 2013

© Shutterstock.com / Steshkin Yevgeniy, обложка, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

1

Сколько ни старайся, невозможно забыть, как ты в первый раз услышал голос петуха, прямо у тебя под окнами возвещающего о рассвете нового дня.

Когда это случилось со мной, я мигом пробудился – в чужой кровати, в незнакомой мне комнате, в доме, где никогда прежде не бывал. Окна были совершенно не там, где я привык их лицезреть, а за этими самыми окнами робкое предвестие утра позволяло разглядеть не виденные мною до этого деревья.

Я нажал на кнопку незнакомого будильника, потом треснул по ней кулаком и наконец понял, что звук исходит не оттуда. Точно, разбудивший меня шум раздавался где-то вдалеке, не в комнате.

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку-у-у!!

Звук приближался, нарастал, становился резче.

– Чтоб тебя! – Это недоброе пожелание заставило меня кувыркнуться на другой бок, и тогда я увидел, кто его произнес: рядом со мной в постели беспокойно задвигалась чья-то фигура. Женщина, чей голос был еще хриплым со сна. Она сбросила с себя толстое ватное одеяло и проворно устремилась куда-то.

В полумраке я смутно разглядел, что мелькнувшая передо мной загадочная фигура одета в синие шаровары, какие носят хирурги в операционных, и желтую фуфайку. Эй, погодите-ка! Никакая это не загадочная блондинка – это же Пэм, на которой я вот-вот женюсь. Только что она здесь-то делает? В сумеречном свете я увидел, как она замешкалась на минуту, явно собирая свои вещи, а потом скользнула к двери, распахнула ее и исчезла.

– Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку-у-у!!

Я взглянул на будильник, стоявший на тумбочке у кровати: без пяти пять утра. В голове постепенно прояснялось, замелькали воспоминания, разрозненные картинки стали складываться воедино. Я же накануне въехал сюда! Ну да, так и есть – именно въехал, и не просто так. Я покинул свой любимый Бостон, где последние двадцать два года жил, редко отлучаясь куда-либо надолго. Покинул город и перебрался в далекие края, называемые пригородом, где на каждом шагу зелень. Расстался с почтенным кирпичным городским домом, простоявшим уже сто пятьдесят лет, полным очарования, обладавшим своим собственным характером, – и перебрался в бестолковый новенький дом в пригороде. Вокруг здания была еще такая травяная штуковина – как мне сказали, называется она «лужайка». Я отказался от жизни свободной и независимой (тогда единственной домашней обязанностью, да и то с натяжкой, можно было считать заботу о золотистом ретривере, который, впрочем, никогда не претендовал на что-то особенное) и стал жить вместе с Пэм, двумя ее дочками, двумя их кроликами и псиной по кличке Уолтер. Причем жить в новом доме, который со вчерашнего дня, кажется, наполовину принадлежал мне.

– Ку-ка-ре-ку-у-у-у!!!

Ой, как же это я про петуха-то забыл? Его же еще прозвали моим «персональным будильником». Это он, Цыпа, вопил сейчас за окном, Цыпа будил меня, Цыпа в своей неповторимой манере извещал весь свет о том, что у меня теперь началась совершенно новая жизнь. Как и я, он провел первую ночь здесь, только спал не в самом доме, а в своем личном особнячке, который по специальному заказу Пэм построили во дворе, у торца дома, и который стоил бешеных денег – с высокими двойными дверями из кедровых досок, с толстыми стенами, снабженными тепло-и звукоизоляцией, с тесовой крышей и полочкой, служившей петуху насестом. Там еще не успели вставить стекла в окна, чем и объяснялись пронзительные вопли, разбудившие нас на заре. Цыпа проснулся, заслышав звуки, которые заставили его заподозрить, что к дому подкрадываются хищники, и издал устрашающий боевой клич, явно пробудивший всю улицу. С добрым утром, дорогие соседи!

Я услышал на первом этаже довольное кудахтанье успокоившегося петушка – несомненно, Пэм несла его на руках. На мгновение меня объял страх – а что, если она несет его прямо к нам в постель? – но тут послышался стук двери, ведущей в подвал, шаги, потом все стихло. Еще минута – и в комнате стало светлее, а Пэм скользнула под одеяло рядом со мной.

– Бедняжка, такой напуганный и растерянный, – сонным голосом пробормотала она.

– Ничего, сейчас пройдет, – отозвался я.

– Да нет же, я про Цыпу говорю.

Пэм снова мирно уснула, а я лежал с открытыми глазами и раздумывал над тем, как мне придется устраиваться. Я говорю не о беспокойной, шумной жизни в окружении множества людей; не о внезапных драматических коллизиях, поджидающих меня в самых спокойных (на первый взгляд) уголках дома; не о той бесконечной какофонии звуков, которую создают две девочки, две собаки и один петух; не о долгих поездках из дому на работу; не о соседе, который неизбежно будет высовываться из-за забора и советовать мне, когда нужно считать гамбургеры достаточно подрумянившимися; даже не о том, что до ближайшей кофейни мне теперь надо идти вдоль оживленного шоссе, в самый конец длинного одноэтажного торгового центра с обширной парковкой. Нет, я говорю всего лишь о том, как мне вставать, собираться, выходить из дому. В закончившейся вчера прежней жизни я спокойно гулял со своим ретривером по дорожкам тихого парка, который зовется Эспланадой, – он протянулся вдоль берега реки Чарльз, текущей через Бостон. Когда идешь, по одну руку течет река, на удивление чистая и прозрачная. По другую руку вздымаются многоэтажные громады района Бэк-Бэй[1]. Мы делали крюк и проходили через городской парк, где прогулочные лодки, стилизованные под лебедей, ожидали пассажиров, желающих покататься по озеру, а клумбы с веселенькими разноцветными тюльпанами навевали мечты о грядущих переменах к лучшему. Неспешно проходили по Ньюбери-стрит, мимо еще не открывшихся магазинов и бутиков, и мой пес радостно ловил брызги из шлангов: множество торговцев поливали участки тротуара перед своими магазинами. Останавливались у кафе, где симпатичная продавщица, всегда радостно меня встречавшая, уже хорошо изучила мои вкусы. Входя, я кланялся ей, она отвечала приветливым кивком, начинала хлопотать, а потом я сидел и читал газету, а пес лениво нежился на солнышке.

Теперь же я ограничен пределами своего двора, а до «Данкин донатс»[2] нужно добираться на машине. Мало того, у меня в доме еще имеется восьмилетнее существо по имени Каролина, которое минувшим летом научилось у старшего двоюродного брата открывать любые замки обыкновенной шпилькой для волос. Это получалось у нее просто замечательно, в результате чего я стал принимать душ необычайно быстро, все время кося при этом глазом на дверь.

– Мама! Мама! Мама!

Обе девочки как раз в эту минуту вихрем ворвались в спальню, совершили великолепный синхронный прыжок и приземлились на кровати между мною и Пэм, причем старшая, Абигейл, устроилась на мне, окинула меня сверху критическим взглядом и озвучила свой приговор:

– У тебя волосы торчат как попало!

Буду знать, это полезно. Пэм перевернулась на бок, все трое крепко обнялись и стали делиться впечатлениями о первой ночи, проведенной в новых спальнях. Разволновались оба пса – затеяли возню на полу. Цыпа двумя этажами ниже тоже не замедлил подать голос.

– Он в подвале, – объяснила Пэм в ответ на вопросительные взгляды девочек и тем самым словно нажала на кнопку «пуск реактивных двигателей». Они вылетели из спальни еще быстрее, чем влетели в нее, за ними чуть медленнее последовала мама, за нею – оба пса, а я остался наедине со своими опасениями и надеждами. Надеялся я на то, что затеянное мною грандиозное предприятие пойдет как по маслу, опасения же были продиктованы извращенным мышлением, которое подсовывало мне вполне реальные перспективы дальнейшего усложнения ситуации.

Я принял душ быстро, как никогда в жизни, и спустился вниз. Все живое, что только было в доме, собралось на кухне. Собаки лежали, в глазах – ожидание, хотя заметно было, что они сбиты с толку и не уверены, чего именно им следует ждать.

– Как я вас понимаю, ребята, – вздохнул я.

У стола откуда-то возникла клетка с крольчихами Долли и Лили – я еще не был готов сдавать экзамен по билету «Как отличить одну от другой». Пэм нарезала кубиками фрукты и теперь жарила на сковородке оладьи. Откуда взялась сковородка? Я понятия не имел, что у нас есть такая. Да и как Пэм сумела отыскать ее в этом море нераспакованных ящиков и коробок? В своем старом доме я прожил десять лет и ни разу не заглядывал в духовку, а тем более не готовил себе завтрак.

Да, и еще Цыпа. Большой, белый, упитанный, надутый от гордости, с красным упругим, будто резиновым гребешком и бородкой того же цвета, он цокал по полу, высоко поднимая ноги, пытаясь пробраться между собаками, и ласково бормотал в адрес девочек, которые опустились на колени и изо всех сил старались подбодрить и успокоить его.

– Ты самый лучший петух во всем городе, – уверяла Цыпу Абигейл. Каролина обняла его и приподняла, чтобы он мог посмотреть, как мама делает оладьи.

– Ой, бедненький, да не бойся ты ничего, – приговаривала она шепотом ему на ухо. – Мы все тебя любим.

Затем минут двадцать на кухне царил сущий ад (правда, на редкость организованный), и я чувствовал себя до мозга костей незваным гостем. Обратить на себя внимание было равносильно попытке сунуть ножик в лопасти гудящего вентилятора. Еда истреблялась мгновенно. Опустевшие тарелки со страшным грохотом сносились со стола, каким-то чудом все же попадая в мойку. Потом девочки умчались наверх – переодеваться и собираться в школу. Время поджимало – началась жуткая суматоха. Сестренки громко спорили, что надеть каждой из них. Мама упаковывала в отдельные пакетики их перекусы на каждую перемену. Очень скоро я уже стоял на крылечке и смотрел, как три женщины с Сомилл-лейн спешат к машине Пэм – девчонки тащили с собой ранцы, их косички подпрыгивали на спинах в такт шагам. Это что, они каждое утро так проводят?

– Эй, Брайан! – крикнула Пэм своим тоненьким пронзительным голосом, опустив окошко, уже собираясь выезжать со двора. Вспомнила обо мне! – Не вздумай съесть все кексы, которые принесла нам мама!

С тем они и уехали.

Оставшись в одиночестве, я вышел во двор, который порос не столько травой, сколько какими-то колючками-сорняками – ну, это дело поправимое. Взглянул со стороны на дом из красного кирпича и вынужден был признать, что смотрится он симпатично – все новенькое, с иголочки, а значит, и каждый прожитый здесь день, все, о чем можно будет потом вспоминать, станет принадлежать только нам и никому больше. А воспоминаний, если судить по нынешнему утру, будет хоть отбавляй. Скоро в этом самом доме мы с Пэм поженимся. В этом доме вырастут девочки, превратятся сначала в подростков, а потом и в молодых леди. Сюда они вернутся, окончив колледж, чтобы в родных стенах обдумать не спеша, какую дорогу выбрать. Прямо готовый сюжет для романа с неповторимыми героями, который станет изо дня в день разворачиваться под этой крышей на протяжении многих предстоящих лет. И будем надеяться, что веселого в нем будет больше, чем грустного.

Первый день в новом доме… Здесь еще нет закутков, вызывающих неприятные ассоциации, как нет и воспоминаний о ссорах, никто не звонит по телефону, никто не стучит в дверь, не угрожает перевернуть в мгновение ока все твои планы. Ничего этого пока нет, одни только перспективы. Пол блестит, окна сверкают, мебель сияет. Все новенькое, как и моя жизнь, начавшаяся только сегодня, и эта жизнь – теперь общая для нас с Пэм.

Очнувшись от всех этих раздумий, я снова вышел на крылечко, восхитился тем, как до последнего гвоздика искусно построен дом. И тут я услышал его – долгий хриплый рев, в котором клокотало глубокое чувство – злость, если постараться быть точным. Я опустил глаза и увидел, как Цыпа появляется из-за столба, поддерживающего навес над крыльцом. Петух до смешного разжирел от обилия еды, которой беспрестанно потчевали его девочки. Давным-давно римский философ Цицерон утверждал: если петух появляется слева от тебя, это непременно предвещает несчастья. Уж не знаю, насколько это верно, зато отлично помню, что Цыпа подходил ко мне справа – возможно, парень нарочно хотел запутать дело.

Все вышеописанное было бы неплохим фоном для такого чудесного и памятного дня, если бы не одна мелочь: Цыпа меня невзлюбил. Ну, даже не совсем так, если уж на то пошло. В общем, говоря начистоту, Цыпа возненавидел меня всем своим существом. Сам он находился здесь для того, чтобы править царством беленьких красавиц-«курочек», но что делает в его царстве этот надоедливый человечек? Добавьте к этому еще и тот факт, что он был (я уверен) далеко не дурак и отлично понимал, что я охотно зажарил бы его, если бы только он поместился в сковороду. В итоге между нами сложились отношения, которые трудно назвать гармоничными.

С девочками он всегда был готов играть и при этом кряхтел от удовольствия, с благоговением хлопал похожими на бусинки глазками, когда Пэм обращалась к нему своим высоким голосом, похожим на птичий («Ты самый красивый кукарека на всем белом свете!»), но на меня бросался не раздумывая. При этом Цыпа устрашающе расправлял крылья, грозно хлопал ими, а на маловыразительной птичьей морде вдруг отображалась смесь ярости с глубоким презрением. Цель у него была одна: вонзить свой острый клюв поглубже в икры моих ног, а когда я пытался отогнать его, он высоко подпрыгивал, словно мечтал лишить меня признаков пола. Готов спорить, что в тиши ночей, сидя на насесте, этот петух хладнокровно обдумывал, как бы посерьезнее унизить меня и прогнать отсюда.

Вот как случилось, что в первый же день в новом доме, наслаждаясь жизнью на крылечке, я вдруг замер от страха. Мне вспомнились предупреждения Пэм: малейшее резкое движение заставляет Цыпу ринуться в яростную атаку. Еще, помню, она мне говорила, что, если я буду непоколебимо стоять на месте, это может быть воспринято как угроза, которая, соответственно, опять же побудит Цыпу к нападению. Но среди ее советов был и полезный: если отступить назад, хоть чуть-чуть, он воспримет это как покорность противника, готовность сдаться, и тем удовлетворится.

Пока же я стоял на месте, стремясь продемонстрировать свою силу, но так, чтобы это не выглядело угрозой для петуха. От этих стараний я был весь натянут как струна. Мне хотелось как-то добраться до двери, но при этом не двигаться и даже не шевелиться. И тут прямо между мной и Цыпой возник мой пес Бейкер. Бросил к моим ногам мячик и поднял на меня глаза.

– Молодчина, – проговорил я низким голосом, каким всегда разговариваю с собаками. – Хороший пес. – Я подобрал мячик и пошел к двери. Бейкер не сводил с меня внимательных глаз, а Цыпа в итоге оказался так отлично блокирован, что этот маневр привел бы в восторг моего школьного тренера по баскетболу.

Я бросил мячик, Бейкер устремился за ним, а мы с Цыпой остались на сияющем чистотой крылечке, причем нас разделяли семь-восемь шагов. Вероятно, он мог в один миг преодолеть это расстояние, но я теперь чувствовал себя уверенно, как человек, которому есть где скрыться – рука уже легла на ручку двери и начала тихо-тихо ее поворачивать.

Цыпа проанализировал ситуацию, скривился, гребешок поник… Затем, к моему облегчению, он повернулся ко мне спиной, издал недовольный клокочущий звук, скакнул через две ступеньки на выложенную кирпичом дорожку и пошел прочь по двору. Впрочем, прежде чем уйти, он задержался, чтобы уронить тяжелый кругляшок черно-белого помета, и тот с отвратительным чмокающим звуком шлепнулся на безукоризненно чистые доски парадного крыльца.

Внизу петух поскреб лапой по траве (какая бы она там ни была), громко прокукарекал, словно желая сказать: «У меня еще много времени впереди, чтобы разделаться с тобой», – и, переваливаясь, удалился за угол дома.

2

Коль уж рассказывать историю этого петуха, то начинать надо с собаки.

Звали пса Гарри, и если считать правдой присказку, мол, за всю жизнь можно встретить лишь одно по-настоящему чудесное животное, то именно этот пес, вне всякого сомнения, был для меня таким чудом. Он прибыл сюда в грузовом отсеке самолета компании «ЮС-Эйр» рейсом Филадельфия – Бостон, за неделю до Рождества 1994 года. Возможно, кому-то покажется странным утверждение, будто собака способна изменить всю твою жизнь, но в данном случае так и было.

Решение купить Гарри возникло далеко не случайно, оно вовсе не было неожиданным порывом вроде «слушай, я тут подумал, а не обзавестись ли нам собакой?» Мы с тогдашней моей женой без конца обсуждали вопрос о собаке, представляли себе, как станем гулять по утрам тихими улочками Бостона, проводить дни на берегу моря, а по вечерам смотреть телевизор вместе с животинкой, уютно устроившейся у наших ног. Эти мечты не давали нам покоя, и нередко мы забредали в зоологический отдел супермаркета, уже накупив продуктов, и обсуждали, как будет здорово набрать пакетов с едой и коробок с лакомствами для своего собственного ретривера. А когда на улице нам встречался особенно красивый золотистый ретривер с царственной осанкой, мы били по тормозам и провожали его долгими восторженными взглядами, в которых отражалась и зависть к владельцу. Однако на пути нашей мечты неизменно возникали непреодолимые препятствия: то договор об аренде квартиры запрещал нам держать животных, то мы с женой некоторое время жили в разных городах, то каждый из нас по уши погружался в работу, посвящая ей себя без остатка.

Первый урок, который я получил от Гарри, еще прежде чем он прибыл к нам, заключался в следующем: если все время ждать чего-то идеального, то никогда не дождешься, и останутся тебе одни лишь сожаления.

Когда мы с женой осели наконец в одном городе – Бостоне (она переехала из Вашингтона), я пришел к некоему решению. Мы много работали: жена – политтехнологом, а я – корреспондентом газеты «Бостон глоуб», но нельзя сказать, что мы были загружены работой по горло. Домовладелец оказался на редкость сговорчивым, когда однажды вечером я, изрядно волнуясь, позвонил ему и предложил увеличить гарантийный депозит, если он вычеркнет из нашего с ним договора запрет на содержание животных. Добившись этого, я стал целыми днями пропадать там, где разводят собак, читать книги по собаководству и приставать с детальными расспросами к владельцам животных, которых встречал на улице. Все это я делал по секрету от жены, поскольку хотел преподнести ей сюрприз.

И вот в субботний декабрьский вечер я прошел через оживленный пассаж в торговом центре «Пруденшл», чтобы отправить экспресс-почтой в Пенсильванию чек женщине-собаководу – она сообщила мне, что у нее остался один щенок золотистого ретривера. К тому времени я так разволновался, что ноги меня почти не держали, и я опасался попросту свалиться на пол, не обращая внимания на праздничные украшения и стандартную рождественскую музыку. Конечно, сердобольные продавцы помогли бы мне подняться, а я тем временем бормотал бы только одно: «Щенок! У меня будет щенок!», – побуждая их тревожно переглядываться.

Предполагалось, что Гарри прибудет в сочельник – тогда сюрприз для жены подоспел бы в самый раз. Однако та женщина-собаковод, обнаружив у себя в почтовом ящике мой перевод, явно поторопилась сбыть щенка с рук. И мой телефон в редакции «Бостон глоуб» зазвонил во вторник. Она сообщила, что пес – мой пес – уже находится в аэропорту Филадельфии. Его погрузят в самолет, который прибывает в Бостон сегодня днем, в 17:15. Мне необходимо к этому времени быть там и забрать щенка.

Я перепугался. Меня парализовал страх. Годы мечтаний, месяцы подготовки, недели претворения замысла в жизнь – но у меня не было ни еды для собаки, ни ящика, ни игрушек, ни миски, вообще ничего. Я принялся вышагивать вдоль рабочего стола, делая как можно более глубокие вдохи, и сумел остановить начавшееся головокружение. Можно найти сотню избитых выражений – любое из них прекрасно опишет мое тогдашнее состояние. До тех пор мне ни разу не приходилось нести ответственность за существо, которое зависело бы от меня (оно, наверное, и к лучшему), а теперь ко мне летел этот живой комочек, который мог нарушить привычный распорядок жизни и поломать все мои планы.

Не очень-то успокоившись, я приехал к грузовому терминалу аэропорта Логана, когда холодный декабрьский день уже угасал. Со стороны Бостонского залива дул пронизывающий сырой ветер. Совсем недалеко завывали реактивные двигатели взлетающих и приземляющихся самолетов. Я поднялся по невысокой бетонной лестнице к похожему на склад зданию и по бетонному же полу прошел в закуток, где осуществлялась выдача грузов. За мной с громким стуком захлопнулась тяжелая железная дверь, и я оказался перед стойкой, покрытой огнеупорным пластиком, за которой стояли два крепыша в темных комбинезонах с нашивками компании «ЮС-Эйр».

– Я пришел забрать собаку, – проговорил я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал небрежно, будто мне это и не важно вовсе, будто я пришел в прачечную забрать выстиранные рубашки.

Один из крепышей молча провел ручкой по какому-то списку и едва заметно покачал головой.

– Нет, я здесь не вижу, чтобы доставляли собак, – сказал он мне. – А номер рейса вы знаете?

И в эту минуту в дальнем конце помещения отворились массивные, как в гараже, двери – оттуда сильно подуло холодом. Отчаянно сигналя, въехала задним ходом автотележка. Кто-то, кого я не мог разглядеть, крикнул:

– Среди груза есть ящик с животным!

– Наверное, это вам, – предположил парень у стойки, которого совсем не волновал наставший в моей жизни поворотный момент. На минутку он куда-то исчез и тут же вернулся, с треском хлопнув о стойку маленьким пластиковым контейнером. Я вздрогнул.

Может быть, за предшествующие тридцать два года и была минута, когда я ждал чего-то с таким же жадным нетерпением, только я этого не припоминаю. Так я не ждал ни свадьбы (с невестой-то мы были уже как-никак знакомы), ни выпуска в колледже (то было все-таки окончание, а не начало), ни даже, наверное, своего первого дня в газете «Бостон глоуб» (мне хватало самоуверенности, чтобы не сомневаться в своем успехе). Я вгляделся сквозь металлическую решетку и увидел только золотистую шерсть и ничего больше. Сильно нервничая, я возился с пружинами и защелками, пока дверца не отворилась. Сейчас из контейнера с гордостью выйдет чудо-пес, покажет себя во всей красе, и впоследствии воспоминание об этом будет очень дорого нам обоим.

Увы, он и не думал выходить. Я подождал немного, потом еще немного. Мой приятель Тони, коллега-репортер, который подвез меня в аэропорт и только теперь вошел с улицы, встал рядом со мной и тоже принялся ждать. Ждали, хотя и вяловато, крепыши на выдаче – возможно, им просто было любопытно, купил ли я пса настоящей серьезной породы или же просто пушистый белый шарик с вытаращенными глазенками и пронзительным тявканьем. Не выдержав, я заглянул внутрь контейнера и увидел, что золотистая шерсть дрожит. Напуганный необычными событиями в своей жизни, щенок дрожал, свернувшись на измятой бумаге, которая выстилала дно контейнера. Маленькая бутылочка с водой так и осталась полной – значит, он от испуга даже не пил за все время пути, а это был не один час. Я просунул руку внутрь, нащупал плечи щенка и очень осторожно извлек его наружу, поворачивая так и сяк, чтобы он пролез через тесную дверцу.

Вот он и явился предо мной: все четыре лапы беспомощно болтаются в воздухе, роскошная светлая шерсть взъерошена (позднее это станет его отличительной чертой), пасть приоткрыта. Черный носик и немного более светлые карие глаза, в которых отражается не только страх, но и – могу поклясться! – чувство облегчения. От одного его вида я едва не расплакался, хотя по натуре не склонен пускать слезу – разве что в конце фильма «Самолетом, поездом и автомобилем» и еще в конце «Один дома», и то не всегда. Столько лет, столько надежд, столько неудачных попыток и слишком много причин, по которым я мог вообще остаться без собаки, – и вот пес прямо передо мной, красивый и ласковый, превзошедший самые смелые мои мечты. Я крепко обнял его, прижался лицом к его мордочке, и тогда работники авиакомпании, откровенно скучавшие последние несколько минут, вышли из-за стойки и стали ждать, когда им можно будет погладить щенка.

– Эй, Джимми, на это нужно взглянуть! – крикнул один из них. Стали подходить все новые и новые рабочие, усталые после долгого трудового дня, – рабочие в защитных наколенниках, крепкие парни, настоящие мужчины. Все они собрались в кружок вокруг нас, ласково сюсюкая с очаровательным щеночком.

Впервые до меня стало доходить, что у собак, как и у людей, либо есть харизма, либо нет. Бывают люди – и мужчины, и женщины, – которые могут стоять посреди комнаты, и все равно никто не обратит на них внимания. А если и обратит, то скорее всего по таким причинам, которые их не обрадуют. Другие же похожи на магнит. Уж не знаю, то ли в глазах у них есть что-то этакое, то ли лица какие-то особенные, а может, их окружает некая аура или они обладают завораживающим голосом. Этот пока еще безымянный щенок был способен привлечь к себе всеобщее внимание всем, чем только можно.

Что удивительно – он не дергался, пытаясь освободиться, и ни разу не заскулил. Не запищал, не завизжал – вообще никак не дал понять, что чего-то хочет или в чем-то нуждается. Он просто безучастно (а может быть, наслаждаясь покоем) лежал у меня на руках, то и дело поглядывая мне в лицо, и в его глазах читалось поразительное доверие. Со своей стороны, и я не мог отвести от него глаз: от тоненьких ушек, которые были темнее морды, от усиков, от крепкого тельца. Тогда я еще не знал (откуда?), каким чудесным окажется это существо, но уже понял, что непременно полюблю его.

Я понимал, что это не ребенок. Понимал, что он не может быть похож на меня, в нем нет моих генов, моей крови, моих надежд на будущее. Но он был моим, таким, какого мне давно хотелось иметь, и в ту минуту (как и во множество минут позднее) он был именно тем, в ком я нуждался. Я устроил щенка на руках поудобнее, Тони подхватил маленький контейнер, и мы двинулись к выходу, а рабочие дружно провожали нас хором прощальных возгласов и добрых пожеланий.

– Будьте добрее друг к другу! – крикнул кто-то.

Этот человек, похоже, ничего не понял.

* * *

В вестибюле многоквартирного жилого дома, где я тогда обитал, он лег животом на ковер, плотно прижал уши и посмотрел на меня, как на безнадежного идиота. Перед ним вздымалась ввысь широкая крутая лестница, и песик совершенно не мог себе представить, как сумеет добраться до моей квартиры на третьем этаже.

– Ладно, давай, – сказал я, подхватил одной рукой щенка, в другую взял контейнер и шляпную коробку и постарался ступать как можно тише. В квартире находилась Кейтлин, с которой мы были женаты чуть больше года, и она понятия не имела о том, кто сейчас войдет в нашу дверь.

На еле освещенной площадке третьего этажа я остановился, осторожно положил щенка в коробку и прикрыл ее, прошептав:

– Всего на одну минутку, честно.

Щенку это не понравилось, но и противиться он не стал. Контейнер я оставил в прихожей, отпер ключом дверь и вошел.

Телевизор был включен, из него лилась негромкая музыка. В окнах отражалась горящая огнями елка. Кейтлин отдыхала после работы – лежала на диване, листая журналы и потягивая диетическую колу. Едва завидев меня, она угадала, что сейчас должно что-то произойти – не только потому, что я вернулся домой слишком рано для журналиста, но и потому, что на лице у меня блуждала самая идиотская улыбка, какую только может изобразить мужчина. Мне не очень-то удается сохранять непроницаемый вид, а уж тем более трудно приходится, когда пытаешься держать в секрете то, что должно изменить всю твою жизнь. К тому же в руках я сжимал коробку, так вцепившись в нее, будто нес в операционную сердце для пересадки.

– Я так хочу сделать тебе подарок, что не могу терпеть до Рождества, – проговорил я, не потрудившись даже поздороваться с женой. И голос мой звучал до невозможности глупо, и слова были не лучше. Она с улыбкой посмотрела на меня, вскочила с дивана и воскликнула:

– Ой, ты купил мне шляпку!

– Сейчас увидишь.

Она взяла у меня коробку.

– Осторожнее, – механически предупредил я.

– Тяжелая! – заметила жена. Поставила коробку на чайный столик и долго любовалась, прежде чем снять крышку. В какой-то момент щенок, словно готовился к этой минуте все одиннадцать недель своей жизни, высунул из коробки свою золотистую голову, сбросив крышку, и уставился в изумленные глаза Кейтлин. Затем неуклюже стал выбираться наружу – комок взъерошенной шерсти с огромными лапами. Кейтлин переводила взгляд со щенка на меня и обратно, потом подхватила его на руки и крепко прижала к себе, ткнулась лицом в его мордочку – точь-в-точь как я незадолго до этого. А когда жена присела на диван, не выпуская довольного щенка, по щекам ее струились тихие слезы.

Если бы можно было навеки сберечь какую-то минутку, впитать в себя, пустить в ней корни, проживать ее снова и снова… Наша жизнь в последующие месяцы и годы могла сложиться совсем по-другому. Но для нас с Кейтлин уже не будет ничего лучше того вечера в разгар пропахших хвоей рождественских праздников, когда мы сидели в своей квартирке в районе Бэк-Бэй вместе с новехоньким щеночком – воплощением семейной жизни, которая нам, увы, суждена не была. В будущем нас ожидали лишь горечь стыда и сожалений.

3

Мы назвали его Гарри – отчасти в честь героя моей любимой детской книги «Гарри – грязная собака»[3], но главным образом потому, что щенок выглядел именно как Гарри: задумчивый, полный собственного достоинства, склонный хмуриться и скалиться, когда нужно было обмозговать непривычную ситуацию, в которой трудно было разобраться сразу. Иной раз, глядя, как я надеваю пальто, он запускал свой аналитический ум со скоростью сотни миль в минуту, пытаясь вычислить, идем ли мы на прогулку или собираемся кататься на машине. При этом Гарри забавно косился на меня, очень напоминая крепенького еще старичка, изучающего меню в полутемном зале бистро.

Чаще всего он был самым спокойным и миролюбивым существом из всех, кого я знал, как среди людей, так и среди собак. Он бывал полностью захвачен текущим моментом, который почти всегда считал заслуживающим самого пристального внимания. Это был образцовый городской пес, который не нуждался в поводке, что сделало его своего рода знаменитостью в том районе Бостона, где мы жили. Гарри горделиво выступал по кромке оживленных тротуаров или по окаймленной деревьями аллее у магазинов на Коммонуэлс-авеню, весьма довольный собой и не прилагающий никаких усилий, чтобы скрыть это от прохожих.

Пока он был щенком, мы с ним специально занимались, поскольку я считал поводок унижающим его достоинство и чрезмерно стесняющим свободу. Гарри вскоре стал считать так же. Поначалу, когда он еще ходил на поводке, я заставлял его постоянно останавливаться и усаживаться на несколько долгих мгновений у каждого перехода, снова, и снова, и снова, неделю за неделей, пока он полностью не привык к этому. Потом мы стали выходить очень-очень рано – для специальных тренировок. Шли вдоль бровки тротуара, на Гарри был надет ошейник с поводком, а я время от времени бросал на дорогу собачий десерт. Когда я сделал так в первый раз, Гарри сошел с тротуара за лакомством. Я стегнул его поводком. Он недовольно посмотрел на меня. Я повторил трюк, и Гарри с прохладцей оглянулся, явно желая кинуться за угощением. Я снова стегнул его. Он посмотрел на меня внимательно. На третий раз он проводил лакомство равнодушным взглядом и продолжил идти ровно. Я расхвалил его так, словно он только что удостоился Нобелевской премии, к примеру, за умение приносить хозяину теннисные мячики.

Кстати говоря, это стало нашим следующим шагом, потому что Гарри куда больше интересовали мячики, чем еда. Я бросал мячик на дорогу. Гарри вспрыгивал на бордюр, дрожа всем телом – таким сильным было искушение. Но в конце концов он оборачивался ко мне, ожидая разрешения и заранее зная, что его не будет. Мы проходили этот урок много раз. «Выпускной экзамен» состоялся в изумительное майское воскресное утро, в начале седьмого. В такое время автомобилей на дороге не было, я отстегнул поводок и, когда Гарри меньше всего ожидал, бросил на тротуар зеленый теннисный мячик, новехонький, еще не потерявший характерного запаха. Гарри весь напрягся, проследил глазами за тем, как мячик катится по залитой солнцем улице к противоположному тротуару, потом понурился и подошел ко мне.

– Молодец! Хороший пес, очень-очень хороший! – с чувством сказал я и ласково его погладил. Он потерся о мои ноги, и мы пошли дальше, но краем глаза Гарри продолжал коситься на мячик. В то утро мы повторили трюк еще несколько раз, а когда пришли домой, я объявил Кейтлин, что наша собака отныне может спокойно гулять без поводка. Я не ошибся: Гарри ни разу не отошел от бровки тротуара без моего разрешения.

Через месяц-другой мне пришлось убедиться в степени дисциплинированности Гарри. На Ньюбери-стрит находятся главные торговые центры Бостона – это наша местная Родео-драйв или Уорт-авеню, где на каждом шагу красуются самые модные бутики и фирменные магазины крупнейших торговых сетей США. Стоял прекрасный теплый день, улицы заполонил народ, а мы с Гарри ходили по магазинам, преимущественно охотясь за товарами для дома.

У перехода мы остановились, ожидая, пока загорится зеленый свет. Только вот когда я, уже перейдя улицу, опустил глаза, Гарри рядом со мной не было. Охваченный внезапным страхом, я посмотрел вперед – нет собаки. Резко обернулся – а вот и Гарри, неподвижно сидит на противоположной стороне. Глаза у него от испуга чуть не вылезли из орбит, они отчаянно разыскивали меня в море людей, страстно ожидали моего появления, но хвост неподвижно лежал на земле. Я вернулся за ним. Он старался держаться так, будто ничего не произошло, но мы оба хорошо понимали, что перепугались друг за друга до полусмерти.

Визитной карточкой Гарри стало исключительное чувство собственного достоинства, которое внешне проявлялось в неторопливой размеренной походке – это была истинно королевская поступь с мерным покачиванием хвоста. Если я останавливался поговорить с соседом или знакомым, он спокойно садился рядом, словно участвуя в разговоре, а если догадывался по моему тону, что беседа может затянуться, то находил палку и начинал ее жевать, растянувшись на травке. Он требовал от жизни всего двух вещей: чтобы с ним всегда считались и чтобы у меня непременно был с собой теннисный мячик. Стоило Гарри приметить знакомого человека, как он тут же поворачивался ко мне с ожиданием в глазах: «Дай же мне скорее эту штуку, ну!» Я клал мячик ему в пасть, и Гарри крепко сжимал его зубами, словно не хотел разочаровать встречного отсутствием такого важного предмета.

Во время каждой нашей прогулки, едва мы останавливались, вокруг Гарри неизменно собиралась небольшая толпа, как бы в продолжение традиции, зародившейся далеким декабрьским вечером в грузовом терминале компании «ЮС-Эйр». Людей, конечно, привлекал экстерьер Гарри, но особенно – его манера держаться. Однако, если он и замечал внимание к своей персоне, то далеко не всегда это показывал. По правде говоря, иной раз Гарри держался весьма надменно. Некоторых людей он просто в упор не замечал, когда они гладили его по голове, сюсюкали с ним или отчаянно размахивали руками, словно приглашали поиграть. Пес только бросал на меня красноречивые взгляды, будто говорившие: «Ну и дурень же этот тип».

Были и такие, кто ему нравился, в основном женщины. Вокруг них он начинал описывать небольшие круги, держа в зубах мячик, а уж потом двигался дальше. Единственной же поистине собачьей слабостью Гарри были белки. Он видел их за сто метров, когда утреннее солнце чуть поднималось над городским парком. Пес тут же застывал, медленно поднимал переднюю лапу, как это делают пойнтеры, и поглядывал на грызунов искоса, скроив ту самую физиономию дедульки, изучающего меню в бистро («Возьму-ка я сегодня отбивную с жареной картошкой и бутылочку “Пино-Нуар”»). Постояв так в задумчивости, он медленно поворачивался ко мне, ожидая хотя бы намека на кивок, который разрешил бы ему немного поохотиться. Если я качал головой отрицательно, пес выходил из транса и возвращался к действительности.

Благодаря этой собаке я обнаружил в себе способность к настоящей глубокой любви. Утром я вскакивал с постели, предвкушая гармонию и безмятежность нашей часовой прогулки в городском парке. После рабочего дня я летел домой, чтобы мы с Гарри и Кейтлин могли втроем прогуляться у торгового центра на Коммонуэлс-авеню. Гарри при этом горделиво вышагивал в центре, считая, что прогулка важна сама по себе, куда бы ты ни шел. Пока собаки у меня не было, я хорошо знал в своем районе дома, магазины и рестораны. Обзаведясь же псом, я стал знакомиться с людьми, и они оказались лучше, чем я себе представлял. Среди них мне помнятся эксцентричная, брызжущая энергией Мари, чья грива седых волос развевалась по ветру, когда она мчалась на велосипеде; добродушный сосед Фрэнк, который не только внешне был поразительно похож на своего желтого лабрадора, но и раскачивался при ходьбе точь-в-точь как тот… И я получал от всего, связанного с моим псом, необычайное удовольствие – от прогулок с Гарри, от того, что он сидел рядом со мной, когда я дома писал статьи для газеты или набрасывал роман; от созерцания того, как Гарри сворачивался клубочком между диваном и чайным столиком, когда мы с женой смотрели телевизор, а в конце дня медленно забирался на кровать и засыпал с удовлетворенным протяжным вздохом. Нет в мире ничего уютнее и теплее постели, в которой спит усталая собака.

Однако же, вопреки всем этим радостям что-то пошло наперекосяк, а я то ли не замечал, то ли – скорее всего – не хотел задумываться. На работе дела шли лучше не бывает. В «Глоуб» меня повысили, я стал специальным корреспондентом – о такой работе мечтает каждый журналист. У меня была теперь одна обязанность: мотаться по всей стране в поисках интересных событий и неизбитых тем для статей, которые пошли бы под броскими заголовками на первой странице. Я побывал на северо-западе, на побережье Тихого океана, и написал о стае морских львов, которые в огромных количествах пожирали там лосося; из Эль-Пасо я писал о бандитах, грабящих поезда в Мексике, а в Монтане подготовил статью о скотоводах, которые страдали от падения цен на говядину. А вот дома, в нашей квартире, всплески радости слишком часто стали прерываться долгим молчанием, которое иногда сменялось глупыми спорами по мелочам. Кейтлин стала какой-то унылой. А я, вместо того чтобы поговорить с ней напрямик, уезжал все чаще и чаще: неделя в Бостоне, неделя в командировке. Но когда я бывал дома, там чаще всего не было ее, и дела шли своим чередом, порождая все большую неуверенность в будущем.

Гарри, помимо прочих его огромных достоинств, оказался прекрасным отвлекающим средством. Столько веселья таилось в этом существе, что одним своим присутствием он заставлял меня забыть о том, как все сильнее сосет под ложечкой. Он мог носиться туда-сюда без всякого повода, и бросаться за мячиком ему не надоедало никогда. Он благотворно действовал на меня даже тогда, когда безмятежно спал глубоким сном у моих ног. С ним невозможно было чувствовать себя одиноким. Любовь к этому псу согревала меня и в тот момент, когда дорога жизни приближалась к нежелательному и тревожному повороту.

* * *

Однажды субботним утром, в номере отеля «Фэрмонт» в Сан-Франциско, я пришел к очевидному выводу: дела идут совсем не так, как я рассчитывал, и виноват в этом, хотя бы частично, я сам. Мы с Кейтлин тосковали – не друг по другу, нет, напротив, мы утрачивали связь, между нами возник холодок отчуждения. Похоже, единственное, что у нас осталось общим – это обоюдное нежелание посмотреть правде в глаза. Возможно, я не годился для семейной жизни, а может быть, Кейтлин не годилась для нее. Наверное, не случайно мы с ней семь лет встречались, прежде чем решили связать себя узами брака. «Ну почему все вечно так спешат жениться?» – шутил я, бывало. Теперь мне это уже не казалось смешным. Поглощая принесенный в номер завтрак, я ощутил себя очень одиноким, при этом не представляя ясно, из чего проистекает мое чувство. Я решил, что нам пора объясниться.

Билет на самолет был заказан на воскресное утро, это давало мне достаточно времени, чтобы написать статью для воскресного выпуска газеты. Однако в субботу я встал еще до зари, написал статью одним духом – только пальцы летали по клавиатуре ноутбука, и помчался в аэропорт, чтобы успеть на утренний рейс: тогда я смогу в Филадельфии пересесть на самолет до Бостона. Для Кейтлин мой приезд станет сюрпризом, но гораздо важнее то, что я настою на объяснении. Надо же выяснить, какие зловещие силы отравляют наш союз.

Прилетев в Филадельфию, я позвонил жене из автомата и, когда услышал ее голос, вздохнул с облегчением: не хотелось прилететь и войти в пустую квартиру. Мы обменялись несколькими ничего не значащими фразами (в последнее время все разговоры у нас стали такими), а потом я сказал:

– Через пару часов встретимся!

– Сегодня?

– Да. Я в Филадельфии. Вылетел из Сан-Франциско пораньше.

– Так ты прилетишь сегодня вечером! – В ее голосе звучала непритворная радость, от которой я на минутку даже растерялся. Нет, она и вправду радовалась так, что это ничуть не было похоже на притворство. А еще большее удовольствие мне доставило то, что произошло дальше. Вешая трубку, Кейтлин не попала на рычаг, и та легла на полочку, где стоял телефон. Таким образом я неожиданно смог слышать все, что она говорит.

– Гарри! Гарри! Брайан прилетает! – услышал я ее восторженный голос. – Сегодня! Гарри! Он сегодня приезжает домой!

Она повторяла это снова и снова, а я слушал, стоя у автомата в тусклом зальчике аэропорта, где то и дело объявляли о посадках на самолеты и об изменениях в номерах выходов. Сердце мое таяло, когда я представлял себе, как красавица-жена и красавец-пес пляшут по бостонской квартире от радости, что я возвращаюсь домой на день раньше срока. Я приехал, и в тот вечер, как и в несколько последующих, все шло как нельзя лучше. Мы так и не объяснились. Избежали выяснения отношений, а этого делать было нельзя. Мы допустили ошибку.

Произошло неизбежное: мы незаметно вернулись к прежнему порядку вещей, который являлся лишь бледной тенью той семейной жизни, какую мы оба вполне заслуживали. И так все шло вплоть до одного июньского субботнего утра, когда наш корабль потерпел крушение. Всю ту неделю мы провели в Каракасе, где мой приятель по колледжу женился на своей венесуэльской невесте. Какой горький контраст: мы смотрели, как два счастливых человека связывают свои жизни в одну, устраивая в честь этого события празднества на целую неделю, а наш собственный брак тем временем неумолимо шел ко дну. Кейтлин была сердитой и угрюмой. Я в равной мере был зол и надменен. Мы ссорились и кипятились до того самого момента, когда приземлились в аэропорту Логана.

На следующий день я спросил Кейтлин, поедет ли она со мной к моей сестре Кэрол, чтобы забрать Гарри. Она ответила, что ей есть чем заняться, и это было для меня как удар под дых: одно дело, если она не ладит со мной, совсем другое – если после недельной разлуки не хочет видеть Гарри. А когда мы с псом приехали домой, Кейтлин в квартире не было. Гарри с грустью признал этот факт, обойдя по очереди все комнаты в поисках хозяйки.

– Извини, дружище, – сказал я ему. – Ей нужно кое-что сделать.

Но разумом, сердцем, всем своим существом я понимал, что между нами все кончено.

И мы с Гарри стали ждать – ждать стычки с Кейтлин, разговора начистоту, решения о том, по какой дороге пойдем дальше и пойдем ли вместе. Судя по тому, что она говорила и делала, было ясно, что Кейтлин – хочет она того или нет – толкает нас к краю пропасти.

Я взял с полки книгу о Вьетнаме и смотрел в нее, хотя нельзя утверждать, что читал. Просто смотрел на слова, напечатанные на страницах книги, убивал время и переживал. Гарри переживал вместе со мной. Он несколько раз обошел всю квартиру, все комнаты по очереди, словно хотел отыскать Кейтлин, увериться, что она на месте и что все идет, как надо.

Прошло время – то ли час, то ли два, совершенно не помню. Потом мы услышали знакомые звуки: повернулся ключ, щелкнул замок, по полу прихожей застучали высокие каблуки ее туфель. Я остался в гостиной, даже не встал с места. Кейтлин в дверях наклонилась: к ней медленно, но с искренней радостью подходил Гарри. Она поцеловала его в нос, он облизал нос ей. Удивительно, но после этого он развернулся, снова подошел ко мне и растянулся у моих ног.

– Празднуете встречу, мальчики? – спросила Кейтлин.

– Праздновали, – ответил я неожиданно глухим голосом, с трудом выдавив одно-единственное слово.

Жена как-то странно посмотрела на меня и ушла на кухню – взять из холодильника бутылочку диетической колы. Я, так и не вставая с места, произнес:

– Нам нужно поговорить.

И мы поговорили: коротко, напряженно, без недомолвок. То был самый трудный и неприятный разговор в моей жизни. В конце концов слезы высохли, злость улеглась, повисло бессильное молчание, и в этом молчании я стал вспоминать, как мы с нею познакомились в вашингтонском бюро маленького агентства новостей, как поженились в промозглый дождливый день; вспомнил все наши взлеты и падения, все надежды и опасения; подумал о том, как должны развиваться отношения в семье – у нас они сложились совсем по-другому. Гарри все это время лежал на полу, подняв голову, и отчетливо понимал: что-то в нашей жизни должно измениться, а может быть, не «что-то», а многое.

Брак можно сохранить при одном непременном условии – если оба супруга хотят его сохранить. Это желание, это стремление порождает взаимные уступки, порядок в семье, внешние проявления любви и заботы друг о друге – тогда все получается. А вот распадаются браки по миллиону причин. Мой, например, развалился по самой тривиальной, о которой и упоминать-то в подробностях не стоит. Несмотря на всю боль, которую я в ту минуту испытывал, мне пришлось признать неоспоримую истину: виноваты мы оба.

Я поднялся, потер ногой Гарри, давая ему знак идти за мной. Подойдя к двери и уже отворив ее, я обернулся и взглянул на Кейтлин, которая сидела на стуле у окна, сгорбившись, упершись локтями в колени, и вытирала свое заплаканное лицо. Мы с Гарри ушли.

Пять кварталов до городского парка мы прошагали с опущенными головами, причем Гарри все время старался прижаться ко мне. В парке я нашел свободную скамейку – она оказалась неподалеку от того самого места, где мы с Кейтлин обручились. Был чудесный день, лето только начиналось, поэтому по аллеям все время прогуливались, держась за руки, влюбленные, по заросшим густой травой газонам ковыляли малыши, а по зеркальной глади пруда, где водилось множество уток, плыли стилизованные под лебедей прогулочные лодки со счастливыми семействами на борту – мне словно специально показывали все то, чего я лишился. И будто для того, чтобы нанести мне последний удар, молодая парочка невдалеке обменивалась клятвами в вечной любви.

Я бросил мячик, Гарри побежал за ним, принес и положил на скамью рядом со мной. Несколько раз мы повторили эту забаву, потом Гарри улегся в тенечке, вонзил зубы в толстую палку и понемногу сгрыз ее до конца. А я сидел и снова прокручивал в голове, как у нас с Кейтлин все начиналось и чем закончилось, также вспоминая многое из того, что происходило в промежутке. Думал о том, что же я делал неправильно и где она допускала ошибки. Мы просидели в парке до самых сумерек, и я забеспокоился о том, что Гарри нужно поесть. Тогда мы, усталые и растерянные, поплелись домой. К счастью, Кейтлин там уже не было, как не было (это я заметил) и многих ее нарядов. Наверное, никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким, как в тот вечер. Сидел и думал о том, почему такие блестящие перспективы потерпели полнейший крах. И все же в душе я не был одинок.

– Мы с тобой остались вдвоем, Гарри, – сказал я.

Так оно и было.

4

Не каждый день почта Соединенных Штатов доставляет такие бандероли.

На простой обертке из манильской бумаги наклеена полоска с моим адресом и фамилией – похоже, отправителем была какая-то компания, а не частное лицо. Когда мы с Гарри вернулись после дневной прогулки в многоквартирный дом, где я тогда жил, посылка ждала меня на выложенном плиткой полу вестибюля. Я забрал ее вместе с остальной почтой, положил на столик в прихожей и не проявил к ней больше никакого интереса. То есть я хочу сказать: кому приходит по почте что-либо заслуживающее внимания? Или лучше поставить вопрос так: кому по почте неожиданно приходит что-либо по-настоящему важное? Происходило все это в 2004 году, через девять лет после того, как развалился мой брак. Почтальоны буквально стонали под грузом бесчисленных предложений купить что-нибудь в кредит, предоставить кредит под залог недвижимости, бесплатно получить то, бесплатно получить се – только распишитесь вот здесь и забирайте наши денежки. Если вдуматься, почтовое ведомство США существенно помогало приблизить спад в общенациональной экономике, который стал результатом любезности крупных банков.

Я отмерил в миску Гарри две порции еды, налил ему свежей воды со льдом, но мысли мои почему-то все время возвращались к бандероли, лежавшей на столике среди кучи пришедших счетов. Возможно, здесь сыграло роль отсутствие на обертке обратного адреса, да и великовата была посылка для обычной бандероли – в нее был вложен какой-то непонятный предмет. Кроме того, на ней были наклеены настоящие марки, а не просто стоял штемпель почты какого-нибудь городка Северной Каролины или Южной Дакоты. Короче говоря, подошел я к столу, отыскал в груде конвертов бандероль и вскрыл ее.

С отличными ребятами из отдела безопасности «Бостон глоуб» случился бы удар, если бы они узнали, что я вот так запросто открываю дома почтовое отправление неизвестно от кого. Это ведь было уже после 11 сентября, после сибирской язвы – Америка почувствовала себя уязвимой, а бдительность стала нормой жизни. Правда, я лично этому как-то не придавал большого значения, а потому запустил руку под обертку и пощупал, что там внутри, надеясь на то, что содержимое не окажется белым порошочком.

Обнаружил я длинный, тонкий, тяжелый предмет, и мой аналитический ум журналиста подсказал, что это футляр. Ну, не только ум, но и глаза тоже. Оранжевый футляр с названием марки «Эрмес» [4] – мои скромные познания в иностранных языках говорили о том, что по-французски это значит «очень дорого».

Невозможно было не задержать на этом футляре взгляд и не восхититься его изяществом и элегантностью. К тому же я не ожидал увидеть ничего подобного. Не мог даже смутно представить, кто бы мог мне это прислать, что там внутри и по какому случаю такой подарок. Я открыл крышку, сдвинул тонкий слой обертки и обнаружил под ней невероятно гладкий на ощупь, неприлично роскошный шелковый галстук с рисунком: десятки маленьких рыбок синхронно плывут на голубом фоне. Все это окончательно сбило меня с толку.

Я прощупал пальцами весь футляр, стараясь выудить оттуда (простите за невольный каламбур) какое-нибудь объяснение, поскольку до сих пор мне казалось, что все это – сплошное недоразумение или же галстук просто доставили не по адресу. Ничего не нашел. Тогда я снова пошарил под оберткой бандероли и наконец отыскал маленький конвертик, в котором лежала открыточка с надписью «Спасибо» на лицевой стороне. «И часто со мной такое бывает?» – спросил я себя. Я сделал кому-то приятное, причем совершенно не помню, кому и что. Внутри открытки больше ничего не было – ни словечка от производителя, ни единой фразы, написанной отправителем.

Впрочем, из конверта выскользнул и упал на пол, кружась, как праздничное конфетти, кусочек белой бумаги длиной не больше трех пальцев и шириной чуть больше пальца. Я подобрал его и прочитал единственное предложение, напечатанное на машинке: «Спасибо вам за то, что заставили меня улыбнуться».

Вот как. Ни подписи, ни пояснений, ни уточнений.

Я непременно хочу сообщить, что не собирался серьезно относиться к получению слишком дорогого подарка от тайной поклонницы, пожелавшей остаться неизвестной. Я хочу заявить, что стою выше подобных глупостей и единственным охватившим меня в тот момент чувством (если это вообще можно назвать чувством) была досада из-за грозившей неловкости: рано или поздно объявится какой-то человек – скорее всего, женщина – и будет ожидать от меня бурных изъявлений горячей признательности.

Но хватит хныкать. Пусть знают все: у меня, Брайана Макгрори, имеется тайная обожательница. В ту минуту, перечитывая записку и ощупывая нежнейший галстук «Эрмес», я снова почувствовал себя подростком, глупое лицо которого частенько освещала широкая бессмысленная улыбка. Из кухни вышел Гарри, пристально посмотрел на меня, склонил голову набок, словно желая спросить: «Ну, и что ты здесь стоишь с таким смешным лицом?» День тогда был теплым, стояло начало весны, только-только закончилась очередная унылая бостонская зима. Все вокруг было пропитано ароматом ожидания чего-то приятного, а теперь еще и весьма вероятного. В высокое окно лились потоки солнечного света. В голове я перебирал всех знакомых мне женщин, будто просматривал слайды, на которых одно хорошенькое личико сменялось другим. Ни одна не казалась возможным кандидатом, но в принципе мне подошла бы любая из них. Вряд ли стоит придавать всему этому такое большое значение, но, когда получаешь весьма дорогой подарок от тайной поклонницы, мир вдруг начинает казаться очень милым и многообещающим.

Не то чтобы я до той минуты считал жизнь унылой. Совсем наоборот. Ну, объясню, как умею: вскоре после того, как снова стал одиноким мужчиной, я постепенно пришел к выводу, что одиночество вполне меня устраивает. Я наслаждался относительной тишиной и покоем. Меня согревало ощущение независимости. Я пользовался преимуществом получать лестные предложения от многих.

Однако если говорить честно, то первый год после развода был для меня ужасным. Развод, на мой взгляд (думаю, многие со мной согласятся), знаменует собой первую серьезную неудачу во взрослой жизни, грубое отрезвление от сказок о безоблачном супружестве, симпатичных ребятишках и удачной карьере. Сказки счастливо завершаются обычно следующей картиной: в один прекрасный день ты разгуливаешь по берегу моря, поблизости от собственного летнего коттеджа, в своем любимом хлопчатобумажном свитере, и весело болтаешь с невероятно здорово сохранившейся женой – о множестве разнообразных фондов, которые учредил для своих внуков. А на деле ты чувствуешь себя этакой Эстер Прин с громадной алой буквой «Р»[5], потому что все вокруг перешептываются: «Он разведен. Держись от него подальше. Подпорченный товарец». В общем, весь тот год я провел в сплошном тумане, пытаясь снова найти себя и свой путь в жизни.

Однажды вечером я сидел в баре с женщиной, с которой время от времени встречался, чтобы распить бутылочку вина в приятной обстановке. Мы заговорили о жизни – ее, моей, о своих мечтах и неудачах, – и тут я упомянул о том, что развод за плечами создаст для меня огромные препятствия, если я когда-нибудь пожелаю снова вступить на стезю семейной жизни.

– Ты вообще-то нормальный? – поинтересовалась она, сердито нахмурившись, а рыжие волосы, которые мне очень нравились, запылали, кажется, еще ярче. – Что ты такое несешь?

– Ну, понимаешь, один раз я уже прокололся, – растолковал я ей. – Женщин это должно настораживать.

Она посмотрела на меня уже без недоверия, но с сочувствием, причем во взгляде отражалось не желание утешить меня, бедняжку, – скорее, он говорил: «Ты просто тупица, ничего в жизни не смыслишь».

– Дурак ты, – наконец сказала она вслух, скорчив соответствующую мину. – Ты же сейчас в самом выгодном положении, как ни посмотри. Раз ты разведен, значит, готов брать на себя ответственность и не принадлежишь к тем неудачникам, которые ни за что не пойдут под венец, потому что боятся огорчить этим свою мамочку. К тому же у тебя нет детей, которые могли бы сильно осложнить отношения с женщиной.

Итак, новая жизнь стала меня вполне устраивать. Работе я мог отдавать столько времени, сколько хотел. Меня приглашали на обеды в новые и самые шикарные рестораны Бостона. В тиши кабинета я мог писать романы, отрываясь от них только для прогулок с Гарри, которым по-прежнему всегда был рад. Бывали дни, когда я входил в свой кабинет в начале вечера, а выходил из него, когда весь наш огромный дом уже погружался в ночную тьму, и Гарри посапывал в своем любимом уголке в прихожей.

Что касается работы в «Глоуб», то она меня только радовала. Через год после разрыва с Кейтлин редакция направила меня в Вашингтон, корреспондентом при Белом доме. Там я впервые стал обладателем недвижимости, приобретя себе очень симпатичное бунгало в центре Джорджтауна. Задняя стена – стеклянная – выходила на окруженный высокой стеной внутренний дворик-патио. Просто рай. Я объездил и Соединенные Штаты, и чуть ли не весь мир, освещая поездки президента Билла Клинтона, регулярно публикуя статьи, знакомясь со многими интересными людьми. Мои материалы не сходили с первой полосы «Глоуб». В те времена Интернет еще только начинал создаваться, а в центре внимания были газеты, и я без всяких колебаний тратил денежки «Глоуб»: на авиарейсы бизнес-классом, на номера в лучших отелях мира, на рестораны, способные вызвать слезы восторга у любого гурмана.

Затем родная газета отозвала меня в Бостон и доверила самую лучшую должность – обозревателя городской жизни. Эта работа позволяла мне в принципе писать о чем угодно, при этом я мог высказывать по всем вопросам собственное мнение. Я испытывал удивительное чувство свободы, делясь с читателями своими мыслями, – мне больше не нужно было выслушивать сладкоречивых политиков или их подхалимов-референтов, которые несли несусветную чушь, а потом стараться сделать так, чтобы на страницах газеты они не выглядели круглыми дураками. Ко всему прочему, и я, и Гарри были невероятно счастливы снова оказаться в Бостоне, гулять по улицам города, который оба по-настоящему любили. Мне удалось продать свой первый роман одному из крупнейших издательств и купить квартиру с высокими, три с половиной метра, потолками, с мраморным камином – причем дом находился в самом центре Бэк-Бэй, лучшего и самого красивого района города. Я приобрел абонемент на все игры «Ред Сокс»[6] – и как раз тогда, в 2004 году, «Сокс» впервые выиграла чемпионат США. Между прочим, от моего дивана до места на трибуне стадиона было всего десять минут ходу.

Когда мне хотелось поиграть в гольф, я играл, когда нужно было писать, я садился за письменный стол. Моя колонка в газете, кажется, пользовалась определенным успехом у читателей. А на званые обеды по всему городу меня приглашали так часто, что редакция не раз просила меня написать статьи о ресторанах, когда журналисты этого профиля были в отпусках. Еще я купил маленький загородный дом на моем любимом взморье в штате Мэн. Удача сопутствовала мне во всем.

Это касалось и любовного фронта. Не могу сказать, что я такой уж донжуан, тем более что внешность моя оставляет желать лучшего, много лучшего, однако и с женщинами мне почему-то везло. Была рыженькая, о которой я говорил выше (мне нелегко признать, что для меня она оказалась слишком молода). Была совершенно сногсшибательная женщина, с которой меня познакомил Гарри. Сидели мы с ним как-то на веранде – Гарри, собственно, лежал на мягкой толстой простыне, борясь с приступом артрита. Женщина проходила мимо со своим стареньким черным лабрадором по кличке Риггс. Заслышав негромкое рычание Гарри, этот Риггс мигом поднялся по ступенькам к нам.

– Какой красивый у вас лабрадор! – проговорил я, обращаясь к остановившейся внизу женщине. Она выглядела очень элегантно в длинной зимней куртке с капюшоном и джинсах, а носик у нее симпатично покраснел от холода. Я пытался в это время незаметно ухватить Гарри за ошейник, чтобы он не укусил бедного лабрадора за нос – этого я вовсе не хотел, но не желал и упустить возможность познакомиться с красивой женщиной.

– Ах ты, бедненький, – проговорила незнакомка, быстро взошла на веранду и погладила Гарри. Уж поверьте мне на слово, это была очень красивая женщина. Риггс скулил, Гарри рычал, незнакомка ласково гладила его, а я чуть не падал в обморок. Не прошло и двух недель, как мы с ней стали встречаться. Еще через месяц начали жить вместе. А примерно через год каждый без всяких сожалений пошел дальше своей дорогой – просто все хорошо в свое время.

Была сотрудница одной фирмы, симпатичная англичанка – она почти всегда казалась простуженной. Была еще умница и красавица из Вашингтона, наследница немалого состояния. Единственное, чем я могу объяснить свое везение (хотя, по правде говоря, его вряд ли можно чем-то объяснить), так это катастрофической нехваткой холостяков, которых можно было бы назвать приемлемыми хотя бы с натяжкой.

Все это было очень хорошо (ну, почти все). Это делало жизнь веселее. Это представляло собой разительный контраст с жизнью моих приятелей, которых донимали капризные жены, непослушные детишки и непомерная загрузка работой, когда весь день расписан чуть ли не по секундам. Не то чтобы я сознательно сторонился такой жизни, просто я к ней не очень стремился. И без того казалось, что у меня всего уже в избытке. То матчи на первенство США по бейсболу, то презентации новых книг, то турниры по гольфу, то выходные на взморье. И во всей этой суматохе, как и в спокойные рабочие дни, моей единственной настоящей привязанностью оставался Гарри, мой верный спутник, который и без поводка не отходил от меня ни на шаг.

В то время ему шел десятый год. Морда поседела, и он уже не так резво бросался за мячиком, хотя и для меня, и для него это мало что меняло – просто в промежутках между бросками он лениво растягивался на травке и, кажется, радовался жизни, будто настаивая, чтобы и я радовался. Прогулки наши не стали короче – даже вроде бы наоборот. Единственное, что изменилось за эти годы – их темп. В былое время Гарри трусил шагов на десять впереди, поджидая меня по привычке у переходов. Когда он стал совсем взрослым, то шел рядом со мной – мы вышагивали, словно в строю. Постарев, пес начал отставать, плелся не спеша позади, держа нос по ветру, помахивая хвостом, а я время от времени подбадривал его взглядом, призывая идти дальше.

Мы были уже не просто человек и его собака, а скорее двое старых друзей, настолько привыкших друг к другу, что долгую разлуку даже представить себе было невозможно. Мы и не расставались, насколько я мог себе это позволить. Все эти годы летний отпуск мы вместе проводили в Мэне. И в Вашингтоне, пока я там работал, Гарри жил вместе со мной. Во время частых поездок я предпочитал пользоваться автомобилем, и Гарри непременно ехал со мной как штурман. А когда я колесил по стране или летал за рубеж, он оставался у моей сестры Кэрол или у моего друга, и меня всегда, особенно в первые годы, неудержимо влекло вернуться к нему пораньше.

Только один раз нам пришлось относительно долго пожить порознь, и ни к чему хорошему это не привело. Тогда я только что вернулся в Бостон на должность обозревателя и был вынужден целый месяц ютиться в мрачном унылом доме, где держать животных было запрещено. Гарри я отвез к сестре. Они уже много лет души не чаяли друг в друге, и ничто не предвещало того, что их дружба может дать трещину из-за слишком продолжительного общения. Но именно это и произошло.

Сначала я обратил внимание, что на мои звонки Кэрол отвечает необычно коротко и спешит повесить трубку. «С ним, э-э, все в порядке», – сообщала она равнодушным тоном без всяких подробностей. «Он сейчас ест». «Он развлекается». Ни разу она не сказала: «Какой чудесный пес!» или «Какой он игривый!», не сказала: «Я буду так скучать без Гарри, что мне придется завести свою собаку, когда ты заберешь его».

Наконец, через неделю с небольшим, я решил разобраться толком и неуверенно поинтересовался: хорошо ли спит Гарри, доволен ли он, довольна ли сестра? Последовало долгое молчание, неприятное, но уже в какой-то мере мной ожидаемое.

– Я не хотела тебе этого говорить, – ответила в конце концов Кэрол, – не хотела огорчать, – тут она понизила голос. – Каждый раз, когда мы выходим из дому, он так страшно царапает входную дверь, что я боюсь, как бы он не поранился.

– Шутишь, наверное, – ответил я, совершенно не представляя себе, чтобы спокойный и исполненный чувства собственного достоинства пес ударился в панику или стал агрессивным. – Это Гарри-то?

– Гарри, – ответила сестра более уверенным тоном, потому что главное она уже сказала. Я почувствовал, что терпение ее истощается, а она, должен отметить, человек на редкость терпеливый.

– Дверь у тебя хоть цела? – спросил я для очистки совести, поскольку не сомневался, что она ответит: «Да ничего этой двери не сделается».

– Думаю, все будет отлично, если мы ее отшлифуем как следует, – ответила Кэрол после очередной паузы, причем в голосе ее слышалось сомнение. Я переварил услышанное, а сестра уже откровенно добавила: – Он все время жутко хандрит. – Снова помолчала и закончила: – Брайан, по-моему, он сильно по тебе тоскует.

Это быстро решило все дело. Через час я забрал Гарри и нелегально поселил его в своем временном пристанище. Как я понимаю, больше он в жизни ничего не царапал, разве что вычесывал у себя случайного клеща, которого мог подцепить во время прогулок в лесах Мэна. Не то чтобы я хотел бросить тень на его поведение – говоря по совести, я и сам был немного не в себе, когда Гарри не было рядом. В те две недели, пока он жил у Кэрол, я вставал по утрам, принимал душ и молча ехал на работу, а когда коллеги постепенно заполняли нашу комнату в редакции, до меня доходило, что уже девять утра или даже полдесятого, а я еще ни с кем и словом не перемолвился. На работе я задерживался дольше обычного, обедал в ресторане и возвращался в унылую квартиру в мрачном доме, а вскоре так же молча ложился спать. Постепенно я превращался в робота-трудягу, чего всю жизнь старательно и упрямо избегал. Не было утренних прогулок по малолюдным еще улицам, случайных встреч с незнакомыми, но очень дружелюбными людьми, вечерних вылазок в кафешку, где все без исключения клиенты восхищались неправдоподобно выдрессированным псом, который приветствовал их у дверей.

Наверное, нет ничего удивительного в том, что мы стали такими близкими друзьями, если вспомнить, как закалялась наша дружба в горниле моего развода. Тогда Гарри, без преувеличения, помог мне удержаться на плаву, послужил своего рода громоотводом для переполнявших меня эмоций (хотя вообще-то я человек достаточно сдержанный). Одному Богу известно, куда бы меня занесло и что я мог бы натворить, если бы каждый вечер у меня не было необходимости прийти домой, погулять с собакой, съесть по пути кусочек пиццы, потом посидеть часок на веранде – я просматривал журнал, а Гарри лежал, свесив лапы с верхней ступеньки, и с удовольствием наблюдал за тем, как течет жизнь на улице. Впрочем, слово «необходимость» – не то. Мне хотелось приходить домой.

Гарри вливал в меня энергию, с ним было веселее на душе. Мы зависели друг от друга, делились своими эмоциями, и я был неколебимо уверен, что он всегда рядом. Возможно, всему этому я придавал даже чересчур большое значение – хотя неудивительно, если вспомнить, чем закончилась моя семейная жизнь.

Однажды к Гарри пришла настоящая слава, но она ничуть не вскружила ему голову. Моя покойная родственница, прославленная журналистка «Вашингтон пост» Мэри Макгрори, посвятила ему две-три колонки, охарактеризовав пса как «благовоспитанное и изящное существо, очень дружелюбное, с легким намеком на черты отъявленного мошенника и… политика». Сначала она рассказала в газете, как он прятался в ямках, которые мы с ней только что выкопали в ее саду, чтобы посадить недотроги[7]. В другой раз – о том, как он собирает толпы людей, когда гуляет со мной в воскресенье по Кливленд-Парку. Наконец, она расписала тот случай, когда в необычайно холодный сочельник, ближе к вечеру, я попросил ее побыть с Гарри в вестибюле «Лорд энд Тейлор»[8] в Бостоне, а сам кинулся спешно покупать подарки (раньше не успел). Измотанные предпраздничной беготней покупатели, оказавшись рядом с моей собакой, получали передышку хоть на минутку.

«Гарри, – написала Мэри, – оказывал на них потрясающее воздействие. Все старались непременно с ним заговорить. Выражение озабоченности сходило с самых хмурых лиц и сменялось широкой улыбкой, стоило им заметить этого пса. Люди, у которых, судя по всему, уже не оставалось ни секунды свободного времени, останавливались, чтобы почесать его за ухом и прошептать что-нибудь ласковое. Его поздравляли с Рождеством, нередко проявляя любезность и адресуя свои поздравления и мне тоже».

Слава Гарри не ограничилась появлением в прессе. Его показали в выпуске популярного в Бостоне вечернего телевизионного журнала «Хроника»: он медленно шествовал по нашей улице, а проворный и очень ловкий оператор отползал от него на корточках, держа камеру чуть ли не у самой земли. Вообще-то предполагалось, что эпизод будет посвящен мне и одному из моих романов, но все зрители, звонившие по этому поводу, говорили только о моей собаке.

Более того, Гарри удалось оставить след и в политической истории. Когда я работал корреспондентом «Бостон глоуб» при Белом доме, мне пришлось освещать отпуска, которые Билл Клинтон проводил на острове Мартас-Вайньярд, в том числе и в то лето, когда разразился скандал с участием Моники Левински. Гарри был там, где привык находиться в таких поездках, то есть лежал у моих ног в пресс-центре, который разместился в старомодном спортзале местной школы. Иногда он лениво позевывал, скучая и намекая на то, что я должен возместить ему эту скуку долгой поездкой на взморье, где удастся всласть побегать за мячиками. Я же печатал совершенно пустую статейку об очередном дне семейства Клинтон, в течение которого абсолютно не за что было зацепиться (члены президентской семьи в те дни почти не разговаривали друг с другом). Внезапно на трибуну, возбуждая всеобщее любопытство и волнение, ворвался пресс-секретарь Белого дома Майк Маккарри. Постучал по микрофону, убеждаясь, что тот включен, и сообщил, что принес нам официальное правительственное заявление.

Президент, с мрачным видом продолжал Маккарри, приказал совершить бомбовые налеты на Афганистан и Судан в качестве актов возмездия за произведенные в начале того месяца теракты против американских посольств в двух африканских странах[9].

Пресс-центр тут же забурлил. Репортеры, еще несколько минут назад лениво дремавшие или сражавшиеся в компьютерные игры, возбужденно забросали оратора вопросами. Фотокорреспонденты защелкали камерами. Молодые режиссеры телеканалов поспешно отдавали команды по мобильным телефонам. Советники отдела национальной безопасности собирали журналистов в углу небольшими группами и инструктировали их по поводу действий в экстремальных ситуациях.

Но Гарри увидел во всем этом только одно: появился человек, который был ему симпатичен – Маккарри. Стоял он всего в нескольких шагах, в идеальном положении, чтобы поиграть в мячик в закрытом помещении. «Наконец-то можно хоть с кем-то порезвиться!» И пес поднялся, прошествовал к трибуне и бросил мячик к ногам Маккарри. Представитель Белого дома не обратил на него внимания, спеша завалить корреспондентов кучей фактов о совершенных налетах, применявшейся при этом тактике, количестве задействованных военнослужащих, характеристиках использованных ракет и прочем. Гарри стерпеть такого не мог. Негромким утробным рычанием он напомнил о себе, подобрал с пола мячик и бросил его на туфли человека.

– Подожди, Гарри, не сейчас, – сказал ему Маккарри, с трудом подавляя невольный смешок. Я тем временем пытался оттащить пса подальше, чтобы он не попадал в объективы фотоаппаратов и видеокамер. Гарри посмотрел на меня как на сумасшедшего, но я все-таки отволок его к своему столу. Пройдут годы, историки станут спорить о том, в чем же заключалась «доктрина Клинтона», и ради этого будут, несомненно, прослушивать старые магнитофонные записи и вчитываться в стенограммы выступлений сотрудников администрации президента. И у них возникнет неизбежный вопрос: что это за таинственный советник президента по имени Гарри, с которым пресс-секретарь обменивался столь туманными фразами?

Но вернемся в прихожую моей бостонской квартиры, к полученной мною бандероли. Число подозреваемых в ее отправке было бесконечным – по крайней мере, на мой взгляд. Кого это я заставил улыбнуться? Не ту ли женщину, с которой в тот момент встречался? Ну, это не так уж интересно. А может быть, кто-то из перечисленных выше подруг решил с помощью столь широкого жеста снова появиться на моем горизонте? Хм, вполне возможно. Или кто-то из еле знакомых соседок по району, из тех, кого я встречал в кафе или в спортзале? Может быть, может быть.

Я не стал делиться этой новостью со всеми, но кое-кому осторожно намекнул, что получил на днях нечто эдакое вместе с почтой – вот загадка, разве не странно? И ожидал, что кто-то из них скажет, мол, ничего странного – правда, ожидал я этого напрасно. Главная трудность, даже для такого искушенного искателя истины, как я (впрочем, немного вдруг зазнавшегося), состояла в том, что делиться информацией по столь деликатному вопросу оказалось не так-то легко. Был прямой путь – взять да и спросить в лоб: «А не ты ли случайно прислала мне невероятно замечательный галстук и с ним – очень трогательную записку?» Этот путь я испробовал всего один раз и получил ответ: «Ты шутишь!» – и вслед за этим взрыв хохота. Ограничимся тем, что отметим: эту особу я вычеркнул из списка подозреваемых.

Так что пришлось мне прибегнуть к дипломатическим ухищрениям, необычным и не характерным для меня. Я позвонил нескольким знакомым женщинам и среди трепа о разных пустяках осторожно намекнул на тайную поклонницу. «Странную штуку я тут получил на днях. Ну подумай сама, у кого может найтись время на такие глупости?» Мои собеседницы и сами этому удивлялись, по крайней мере, если судить по их ответам, которые варьировались от «Нужно быть идиоткой, чтобы проделывать такие трюки» до «А ты уверен, что это прислали тебе?» Все без исключения были у меня на подозрении, но уличить кого-то из них мне так и не удалось. То, что поначалу пробудило во мне столько самомнения, быстро превратилось в удар по самолюбию, однако передо мной неотступно маячили одни и те же вопросы: кто, почему, чего ради?

Эти вопросы грызли меня вплоть до того вечера, когда я переступил порог своей квартиры и обнаружил нечто такое, чего видеть мне не хотелось. Это «нечто» в корне меняло ход вещей.

5

Забавно (хотя и не смешно), как жизнь умеет дать тебе пинка именно в то время, когда не ждешь от нее ничего, кроме обычного холодного безразличия. Меня она лягнула в один ничем не примечательный вторник, в начале января. В Бостоне это очень тягостное время, когда красота осени Новой Англии[10] уже давно отошла в прошлое, а радостей весны приходится ждать еще очень-очень долго.

День, о котором идет речь, не сулил ничего из ряда вон выходящего: написать обычную колонку для газеты, позавтракать с одним нудным политиком, согнать семь потов на тренажерах, а потом провести скучный вечер, потому что по телевизору не будет ни одной спортивной передачи. Единственной отдушиной намечалась прогулка с собакой, а после – сэндвич с индюшатиной, который я брал в магазинчике у дома (в нашем квартале его все называли «магазинчик панини»[11]). Такие дни иногда случаются, главное – чтобы не слишком часто.

Здесь надо упомянуть о том, что обычно, когда я входил в квартиру, Гарри уже ждал меня у двери. Я так и не выяснил: то ли он чуял меня, когда я подходил к дому, то ли различал звук моих шагов по ступенькам лестницы, то ли просто пробуждался от глубокого сна, когда слышал, как поворачивается ключ в замочной скважине. Как только я входил, он тихонько взвизгивал, долго терся о мои ноги, потом садился прямо передо мной и настойчиво смотрел в глаза, пока я не целовал его в лоб. Не встретить меня таким образом для Гарри было все равно что для Дональда Трампа[12] – упустить случай сказать слово «я». Такого просто не случалось – вплоть до того вечера, о котором я рассказываю.

В прихожей не было Гарри, не было повизгивания, не было вообще ничего. В квартире царила полнейшая тишина, и это настораживало.

– Гарри! – встревоженно позвал я. В голове мелькнула мысль: может, он у Кэрол, а я забыл, отупев от дневной скуки? Нет, не похоже. Может, пес просто постарел и дрыхнет сейчас на моей кровати? Очень сомнительно. – Гарри! – крикнул я снова, и голос мой растворился в полутемной гостиной, как молоко в чашке черного кофе.

Наконец я увидел его, и внутри у меня все похолодело. Он лежал на своем любимом месте, под столом у самого окна: голова поднята, хвост опущен, но Гарри даже не пытался постукивать им по полу, как делал всякий раз, когда я на него смотрел. Испуганными глазами он глядел на меня не отрываясь.

– Гарри! Что случилось, мой хороший? – ласково обратился я к нему.

Он чуть выше поднял морду и быстро заморгал. Мне подумалось, что пес, возможно, напроказничал: нечаянно свалил картину или оставил кое-что неположенное на ковре в спальне, потому что у него разболелся живот. Однако ничего подобного я не увидел и не учуял.

– Да что с тобой, Гарри?

Я медленно подошел к нему, все еще надеясь, что он выберется из-под стола и поздоровается со мной как ни в чем не бывало, будто я просто разбудил его, и ему нужно всего лишь встряхнуть своей царственной головой, чтобы окончательно прийти в себя. Но он вместо этого продолжал упорно смотреть на меня, не отводя взгляда, словно хотел услышать ответы на еще не заданные вопросы. Когда мне оставался до него один шаг, Гарри сделал нечто поразительное, хотя от него следовало этого ждать: он перевернулся на спину и развел в стороны задние ноги. Таким образом он показал мне рану внизу живота, сочившуюся алой кровью. Гарри хотел сразу объяснить мне, почему он не поднимается на ноги. Пес у меня, надо повторить в тысячный раз, был невероятно умный.

Я прижался к его морде, не желая, чтобы он понял, как я напуган, и заверил, что все будет в полном порядке. Погладил его по голове, по шее, по ушам, тихонько добрался до раны, напоминающей прогрызенное отверстие. Вероятно, он весь день грыз себя в этом месте, что в высшей степени не было похоже на Гарри. Когда в ветеринарной клинике ему накладывали швы, он вовсе не нуждался в нелепом ошейнике, похожем на воротники елизаветинской эпохи. Я просил его ничего не жевать на себе, он и не жевал – просто и ясно. Вести себя иначе было бы ниже его достоинства.

Я велел ему лежать спокойно, принес смоченную в теплой воде тряпочку и промыл рану, что было, кажется, чрезвычайно болезненно, хотя Гарри ничем мне не мешал. Насколько я мог припомнить, мне никогда не приходилось видеть таким перепуганным существо с врожденным чувством уверенности в себе – значит, дела были еще хуже, чем казалось на первый взгляд, а дела даже на первый взгляд выглядели худо. Я помог ему встать на ноги, но Гарри зашатался, а потом опять повалился на пол. Это повторялось снова и снова, пока я не убедился, что выбора нет, придется обращаться к врачу. Я взял его на руки, почувствовал, как он положил голову мне на плечо, робко попробовал покачать (в нем было примерно семьдесят пять фунтов[13] чистых мышц), спустился с ним вниз и пошел по улице к своей машине.

У ветеринара, к которому я обычно водил Гарри, в такое позднее время было уже закрыто, и мы направились сразу в ветеринарную клинику «Энджелла», до которой было пятнадцать минут езды – четверть часа адских терзаний, в течение которых я не переставая разговаривал с лежавшим на заднем сиденье лучшим другом, стараясь заглушить собственную тревогу.

– Все будет в полном порядке, Медвежонок Гарри. Скоро ты поправишься. Ничего с тобой не случится, ты же молодчина.

Мне очень хотелось самому в это поверить. Гарри, похоже, не разделял моего деланного оптимизма – он понуро смотрел в пол или прямо перед собой, а не разглядывал, как обычно, проплывающую за окном панораму. В клинике мы записались в регистратуре, представительница которой смотрела на нас с полнейшим равнодушием и потом направила в большущую приемную, наполненную звериной какофонией, в которой сливались мяуканье, чириканье, тявканье и ворчание всех оттенков. В царстве животных даже в лучшие дни царит полный хаос, что уж говорить о нем в минуты бедствий в больничных покоях, лишенных всякой привлекательности? Гарри здесь совсем не понравилось. Он протиснулся между моими ногами, спрятался, насколько смог, под старенькой лавкой и с отвращением ждал дальнейшего, широко открыв глаза от своего личного страха и содрогаясь от всего происходящего вокруг нас. Я не снимал руку с его головы, поглаживал за ушами, тихонько уверял его, что все будет отлично.

Через час с лишним нас пригласили в необычно пустую смотровую комнату, где уставшая дежурная (судя по всему, только вчера получившая диплом) просмотрела регистрационный листок и спросила:

– Мы хорошо себя чувствуем?

Ага, просто прекрасно. Я, пока суд да дело, впитывал идею внутренней отделки: мне страшно понравились привинченные к стене лампы. Ну, этого я, конечно, ей не сказал. Вообще молчал до тех пор, пока дежурная через несколько минут не оторвалась от своих записей и не взглянула на меня.

– Его зовут Гарри, – стал объяснять я. – Совершенно замечательный пес. – Уже произнося это, я подумал, что именно так говорят все (или почти все) владельцы собак, входящие в этот кабинет. – Сегодня вечером, когда я пришел домой, он оказался болен. Не встретил меня у порога. И показал вот эту рану внизу живота.

Гарри, кстати, совсем не хотелось иметь никакого дела с ветеринаром. Он отлично понимал, где мы находимся, зачем здесь эта женщина и что может ждать его в ближайшие минуты. Поэтому он намертво вжался в пол у моих ног. Закончив изложение жалоб, я наклонился, взял Гарри за плечо и перевернул на спину. Глаза его снова наполнились страхом, однако он понимал, зачем я это делаю.

Дежурная долго всматривалась, проводя пальцами по внешнему окровавленному краю небольшой раны. Я прижимал Гарри к полу, а она подхватила какой-то инструмент и взяла из раны маленький кусочек ткани, отчего Гарри яростно задергал ногами. Я отпустил его.

– Все в порядке, – проговорила дежурная, хотя явно имела в виду не состояние здоровья Гарри. Потом взяла стетоскоп и внимательно прослушала бока и грудь пса, посмотрела в большие карие глаза, открыла ему пасть и заглянула туда.

– Подождите здесь пару минут, – сказала она мне.

На самом деле ждать пришлось не менее получаса, и каждая следующая минута заставляла меня нервничать все сильнее.

Когда дежурная снова вошла в кабинет, я сидел на металлическом табурете, а Гарри буквально прикипел к полу у моих ног. Доктор облокотилась о стол и проговорила на редкость буднично:

– Надо еще провести детальный анализ, но я могу почти с полной уверенностью сказать, что это рак, злокачественная мастоцитома.

Я почувствовал, как кровь отлила от лица. Рак. Бросил взгляд на Гарри – как он на это отреагирует? – и только потом сообразил, что слово «рак» не входит в его довольно обширный словарный запас. Пес по-прежнему смотрел прямо перед собой, мечтая об одном: сейчас же оказаться дома, устроиться на коврике или прямо на паркете, в знакомой обстановке, среди привычных звуков и набитых опилками игрушек. Пока я приходил в себя, доктор все говорила и говорила – то ли ей совсем не было дела до моих переживаний, то ли у нее просто не было времени меня успокаивать.

– …Самое обычное явление у таких крупных собак, а процент выздоровления очень большой, – разобрал я наконец. – Но операцию нужно сделать не откладывая, прямо на этой неделе.

* * *

Сделали две операции (ветеринары нашли еще и вторую опухоль), и уже через несколько дней Гарри выздоравливал, привычно попивая молоко и принимая у нас дома посетителей. Он старательно обнюхивал и осматривал миски с курятиной и рисом (я готовил для него каждое утро и каждый вечер), выискивая наиболее прожаренные кусочки. Выходит, в печальной истории была и позитивная глава: в этой квартире я прожил больше пяти лет, но только теперь начал пользоваться газовой плитой.

Итак, зимой он вроде поправлялся, и ни один из нас не знал, что худшее еще впереди, и это «впереди» не за горами.

Гарри начал быстро сдавать, а мастоцитома, как оказалось, была только одним из предвестников такого оборота дел. К марту пса уже рвало всем, что он съедал, некогда гордая фигура стала худеть – сперва почти незаметно, потом все быстрее и быстрее. Я уже не мог не обращать на это внимания, и нам пришлось обратиться к доктору Памеле Бендок – ветеринару, лечившему Гарри всю его жизнь. У нее нам приходилось бывать нередко – желудок у Гарри был очень нежным, да и хронический артрит его донимал.

Опишу Пэм одним словом: красавица. Можно добавить еще два: умеет успокаивать. Она принадлежит к тем редким очаровательным людям, которые начинают нравиться в ту же минуту, как только с ними познакомишься. Клиника ее располагалась на втором этаже старинного дома по Ньюбери-стрит, улицы, которая славится самыми фешенебельными в Бостоне магазинами. Клиентура у нее была богатая, не скупившаяся ни на вопросы, ни на высокие запросы – последнее относится и ко мне. Совсем не то, что в отдаленном пригороде, где врачи диктуют, а посетители беспрекословно выполняют все, что им велено. По всем названным и по многим другим причинам Пэм стала искушенным дипломатом. Она распахивала дальнюю дверь и почти неслышно входила в смотровой кабинет: светлые волосы собраны в аккуратный длинный хвост, а белый халат закрывает стройную высокую фигуру с ног до головы, оставляя на виду только отвороты джинсов и пару сабо. В общем, к счастью, она ничем не напоминала Джеймса Хэрриота[14].

– Ну, как у вас дела, ребята? – улыбнулась она, переводя взгляд с меня на Гарри и обратно.

Гарри даже не старался скрыть своей многолетней влюбленности в доктора, да и мне это не особенно удавалось, если говорить честно. Пес подошел к Пэм, а она присела на корточки, прикоснулась щекой к его морде и проговорила:

– Ты не очень хорошо себя чувствуешь, Гарри? Ну, мы постараемся, чтобы тебе стало лучше. – Выпрямилась, одним широким движением вскинула Гарри на смотровой стол – мы с ним даже ахнуть не успели. Это было очень похоже на Пэм, скроенную из сплошных контрастов: худощавую, но удивительно сильную, привыкшую верить неумолимым результатам обследований, но исключительно гуманную, когда дело доходило до объяснения диагноза. Она могла не задумываясь опорожнить кишечник пациента, даже не надевая перчаток, теми самыми пальцами, которые только вчера заботливо обрабатывал мастер маникюра в салоне на Ньюбери-стрит – а услуги там стоят недешево.

Когда она прижимала стетоскоп к груди Гарри, было похоже, что выслушивает доктор не только сердце-мотор, но и самые потаенные уголки души. В кабинете воцарилась тишина, а Гарри поднял голову, чтобы доктору было удобнее слушать.

– Давно у вас был полноценный отпуск? – спросила меня Пэм.

А? У меня? Я сделал усилие и вернулся мыслями к окружающей действительности.

– Какой там отпуск, – ответил я. – Я в последнее время пишу, работы слишком много.

Между прочим, не спешите с выводами. Пэм была замужем, имела детей. Я не строил на ее счет никаких серьезных планов. Всего-навсего был ею очарован, и в этом отношении далеко не одинок. Невозможно было находиться рядом с ней и не пасть пред чарами успокаивающего голоса, нельзя было ей не верить – например, когда она говорила Гарри, что может ему помочь и непременно поможет. Эти чары действовали не только на мужчин, но и на женщин. Такова уж Пэм Бендок.

С Гарри они были знакомы уже без малого десять лет, с тех пор, когда он еще был неловким щенком месяцев четырех от роду, а Памела, незадолго до этого получившая диплом ветеринара, работала в переполненном посетителями зоомагазине на Ньюбери-стрит, причем сразу было видно, что долго она на этом месте не задержится. Такая женщина заслуживала гораздо большего, чем зоомагазин с орущими птицами, вонью аквариумов и сплошь покрытыми татуировкой молодыми покупателями, которые только для потехи заходили взглянуть на ящериц. За много лет она хорошо узнала Гарри, которого мучили приступы артрита, такие жестокие, что порой он вынужден был ковылять по улицам на трех лапах. Пэм досконально изучила все особенности его хрупкого организма, которому требовался, кажется, постоянный уход. Знала она и то, что хозяин Гарри ни за что не согласится «оставить его на денек» (как советовала регистратор), что меня нужно звать сразу по окончании любой процедуры, что я предпочитаю – да нет, настаиваю на том, чтобы сидеть в приемной, пока он не очнется от наркоза.

Гарри вырос и стал спокойным, уверенным в себе псом, непременным атрибутом Бэк-Бэй – он неизменно сидел без всякой привязи на веранде дома и задумчиво взирал на окружающий мир. Пэм тоже «выросла», пройдя путь от зоомагазина (который успел прогореть) до собственной клиники на Ньюбери-стрит. Начинала со скромного кабинета, где работали, кроме нее самой, только две сестры (они же регистраторы), а затем превратила его в клинику с целым штатом врачей, обслуживающих неуклонно растущую клиентуру. Еще она принадлежала к тому типу людей – я имею в виду, женщин, – которые с возрастом становятся все более привлекательными. Опыт шел ей на пользу практически во всех отношениях.

– С детьми сейчас хорошо проводить отпуск на островах Карибского моря, – сказала Пэм с улыбкой и широко распахнула глаза, чтобы показать: сама она вовсе не избалована роскошью отдыха в тропиках. Разговаривая со мной, Пэм прощупала моего довольного пса вдоль и поперек. При этом ее руки все чувствовали, иногда задерживаясь то тут, то там и тихонько прижимая пациента таким образом, чтобы не причинить боль, а расслабить мышцы и успокоить. Она заглянула в уши Гарри. Взяла кровь на анализ так, что Гарри даже не вздрогнул. Она могла бы и глаз у него вынуть, а он лишь взглянул бы на меня (оставшимся глазом), будто говоря: «Да все нормально, я ей доверяю».

Пэм заглянула на миг в карточку и сказала, приблизив лицо к морде пса:

– Ты немного похудел, Гарри. Мне это не слишком нравится.

Доктор предложила нам прийти завтра и пройти УЗИ. Я объяснил, что сам не смогу, потому что мне нужно уехать, но попрошу Кэрол привести Гарри.

– Он поправится, – сказала мне Пэм, глядя в глаза долгим взглядом, как делала всегда. – Мы во всем разберемся и сделаем все, что потребуется.

На прощание она поцеловала Гарри в нос (везет же собаке!) и пожелала нам всего доброго.

* * *

В тот же вечер я был уже в Вашингтоне – проведывал заболевшую Мэри Макгрори, мою тетку. Для читателей вашингтонских (да и многих других) газет, для крупных политиков целой эпохи, для всех, кто следил за политической жизнью страны, Мэри была живой легендой. Политической журналистикой она занялась, когда редактор газеты «Вашингтон стар» послал ее в середине 1950-х годов в Капитолий на слушания в комитете сенатора Маккарти[15] (тогда слушались дела армейских чинов) и посоветовал: «Напишите статью в форме письма своей тетушке». Мэри окунулась в политику с головой. После убийства президента Джона Кеннеди она написала историческую фразу: «Мир никогда больше не будет смеяться». В 1974 году Мэри Макгрори стала лауреатом Пулитцеровской премии за серию статей об Уотергейтском скандале[16]. Пожалуй, больше всего она гордилась тем, что попала в список личных врагов Ричарда Никсона. В «Вашингтон пост» она вела откровенно либеральную колонку, которую охотно перепечатывало множество других газет, и не оставляла этого занятия до того дня в 2003 году, после которого писать больше не смогла.

С Мэри, двоюродной сестрой моего отца, я познакомился, будучи студентом-младшекурсником. Тогда я впервые проходил практику в вашингтонских газетах, и эти два месяца запомнились мне как самое яркое событие моей юности.

Немного я слышал о Мэри и раньше, от родителей, однако они не были знакомы с нею близко. И мамины, и папины родные всегда жили в Бостоне, а Мэри уехала в Вашингтон еще в 1950-е годы и больше не возвращалась, разве только приезжала на праздники да на свадьбы родственников.

Однажды я опустил монетку в двадцать пять центов в телефон-автомат, находившийся в общежитии Американского университета в Вашингтоне, и позвонил в «Вашингтон пост». В принципе, это было все равно что игроку школьной бейсбольной команды звонить на стадион «Янки» и требовать Дерека Джитера[17]. Но помощница Мэри, взявшая трубку, соединила меня с нею, и я сказал просто:

– Привет, Мэри. Меня зовут Брайан Макгрори. Мы, кажется, родственники.

– Чудесно! – отозвалась она. – У меня в эту субботу соберутся гости. Можешь приехать ко мне домой часов в шесть? – Это был не столько вопрос, сколько приказ. Я не успел еще выдавить ни слова в ответ, как она сообщила мне свой адрес и добавила: – Буду ждать тебя с нетерпением. А сейчас мне нужно бежать. Времени – ни минуты.

На том разговор и закончился.

Я очень волновался. Упоминания о квартире Мэри на Маком-стрит в Кливленд-Парке не сходили со страниц разделов светской хроники благодаря регулярно проводившимся у нее званым обедам. Тип О’Нил и Тед Кеннеди распевали там ирландские народные баллады, а множество других конгрессменов, сенаторов, советников Белого дома, министров и самых именитых журналистов обсуждали животрепещущие политические проблемы. И вот в ближайшую субботу среди них должен был оказаться я, чтобы отстаивать свое мнение по таким вопросам, как достигшая в то время огромного размаха безработица или роль противоракетной обороны в холодной войне. Боже, да ведь это просто катастрофа! В назначенное время я нажал на кнопку домофона на парадной двери многоквартирного дома, спустился лифтом, как было велено, на один этаж и медленно побрел по длинному темному коридору, мимо мусоросборника, мимо пожарного выхода, к угловой квартире. Там я задержался, собираясь с духом и чувствуя себя так, как, наверное, чувствовал себя Страшила перед аудиенцией у волшебника Изумрудного города. Мне предстояло войти в жилище известной журналистки, равных которой до той поры я не встречал. И мысль о том, что мы носим одну фамилию, мне не помогала. К тому же мне предстояло попасть в совершенно незнакомый мир. Голова у меня гудела от множества фактов, почерпнутых из свежих номеров «Уолл-стрит джорнэл», «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Я начитался до такой степени, что, пожалуй, по истории ближневосточного конфликта мог бы выдержать выпускной экзамен на факультете права и международных отношений. Но, казалось, стоит первому же гостю поинтересоваться, как у меня дела, и я упаду в обморок. Потом та же «Пост» напишет в разделе светской хроники: «Таинственный гость приехал на метро, а уехал в машине “скорой помощи”».

Постучал в дверь. Сначала ничего не последовало, затем послышалось шарканье ног, позвякиванье – дверь отворилась. Очень приятная дама лет шестидесяти с небольшим, с добрым лицом, окинула меня взглядом с ног до головы, от брюк в коричневую клетку (их купила мне мама специально для такого торжественного случая) до вельветовой спортивной куртки, которая была мне маловата. Я нарушил молчание, протянув руку со словами:

– Я Брайан Макгрори. Для меня большая честь познакомиться с вами.

Она выслушала меня спокойно, даже ободряюще, и в ту минуту я не мог, конечно, догадаться, сколько сотен раз впоследствии мы будем с нею обедать, сколько тысяч раз будем звонить друг другу, лакомиться запеканкой из мелко нарубленной говядины воскресными вечерами, праздновать сочельник, обсуждать ее колонки, вместе путешествовать, освещая президентские избирательные кампании. Не мог я представить и ее сумасшедших звонков на голосовую почту, когда она воображала, будто в тот момент я могу ее слышать («Алло? Это Брайан? Здравствуй!») Но вот что я почувствовал в самую первую минуту, так это то, что я очень рад оказаться у нее в гостях. И все тревоги куда-то пропали.

– Конечно, конечно, – проговорила она мелодичным голосом с выражением удовольствия на лице. Провела меня в гостиную, сняла со стены старенькую пожелтевшую семейную фотографию и сказала:

– Вот, посмотри. Этот мужчина тебе знаком? Ты – вылитый дедушка.

Тут она не ошиблась.

Одета Мэри была вызывающе – иначе не скажешь, – хотя не нужно путать это с понятием «неприлично». Я имею в виду, что все на ней было сплошь из атласа и шелка, я даже запомнил, что платье украшали перья, и цвет одной детали мог гармонировать, а мог и контрастировать со всеми остальными. Мэри не была расположена к спокойным тонам нигде и ни в чем. Что бы ни делала, она никогда не скрывала легкой усмешки и, как бы банально это ни звучало, когда она смотрела на окружающий мир, в глазах ее плясали чертики. Ничто не принималось ею всерьез, но и откровенных шуток она не допускала.

– А где же все? – спросил я.

– Гости, – ответила Мэри, – придут в семь. – Гости. – Пойдем, – и повела меня в другую комнату, более просторную, более светлую. Показала бар, объяснила, где лежит лед, и дала советы, как лучше и быстрее готовить напитки, когда в комнатах появятся гости. Мне не нужно было переживать о том, как вписаться в эту компанию – на мою долю выпала роль бармена, причем без всякой оплаты. Лучше бы я тогда почитал о коктейлях, чем о заварушке в Бейруте.

Уже позднее я выяснил, в какую хорошую компанию попал: Джордж Стефанопулос[18] поведал мне, что начинал свою карьеру в высших кругах Вашингтона с того, что выполнял обязанности официанта на приемах у Мэри Макгрори – как многие до него и после. Меня же спустя несколько месяцев повысили до звания садовника. Настоящим гостем (и то с весьма непрочным статусом) я стал лишь года через два, когда вернулся в Вашингтон в качестве корреспондента газеты «Нью-Хейвен реджистер». А вот в третий приезд, когда я стал корреспондентом «Бостон глоуб» при Белом доме, мы с Мэри сделались близкими друзьями: почти каждое воскресенье обедали вместе, подолгу гуляли с Гарри по всему Кливленд-Парку, а в рабочие дни обсуждали ее колонки, мои статьи, всевозможные события на Капитолийском холме.

У нас появились свои традиции. Мэри знакомилась с моими друзьями. Она же организовывала приемы по случаю выхода в свет моих книг и заботилась о том, чтобы звезды первой величины на небосклоне политики и журналистики посещали эти приемы. А однажды она сделала мне лучший комплимент в моей жизни. Вышло это так. Мэри тогда оказалась в больнице после небольшого сердечного приступа. Я в то время жил в Бостоне, но именно в тот день оказался в Вашингтоне – в поисках материала для своей колонки. Мне позвонила помощница Мэри, сообщила новость, не подозревая, что я нахожусь в столице, и я тут же поспешил в больницу. Мэри, немного бледная, сидела на койке в палате совсем одна, поглощала фруктовое желе из пластмассового стаканчика и смотрела по телевизору выпуск новостей. Она с удивлением воззрилась на меня, затем улыбнулась до ушей и проговорила:

– У тебя всегда был талант появляться именно тогда, когда ты нужен.

Еще примерно через год Мэри, никогда не доверявшая техническим новшествам (свои колонки она обычно писала от руки на отрывных желтоватых страницах большого блокнота), однажды с ужасом увидела, как компьютер завис в решающий момент и вдруг стал пожирать набранные ею слова. Она тут же свалилась со стула. Позднее врачи сказали, что у нее случился инсульт. Это была катастрофа. Много дней она провела в беспамятстве, а когда очнулась, начала страдать афазией – вместо слов бормотала нечто нечленораздельное. Женщина, которая добилась успеха на профессиональном поприще благодаря несравненной способности легко и изящно излагать свои мысли, не могла отныне выговорить самого простого предложения, не могла ни читать, ни писать. Умом она понимала, что именно хочет сказать, но язык вместо слов лепетал какую-то жалкую бессмыслицу, и разум Мэри стал чем-то вроде заключенного в одиночной камере.

Мэри никогда не была замужем, не имела детей и порой говорила об этом с сожалением, даже на самом пике своей карьеры. Быть может, по этой причине она неизменно проявляла самый беззастенчивый интерес к тому, с кем я встречаюсь, расспрашивала, что это за женщины, просила познакомить ее с ними. Она хорошо знала, что быть счастливым можно не только в комнате для прессы, но и далеко за ее пределами, и хотела, чтобы я тоже вполне это осознал.

Когда Мэри заболела, коллеги из «Пост» делали для нее все, что могли: часто навещали, приносили лакомства, вывозили на прогулки, иной раз – и в редакцию. Я проведывал ее каждые две-три недели, по очереди с племянником и племянницей Мэри, которые тоже жили в Бостоне. И вот через несколько часов после того, как Гарри побывал на приеме у доктора Бендок, я уже летел в Вашингтон: дня за два до этого Мэри срочно прооперировали по поводу аппендицита, вот я и хотел нанести ей в больнице незапланированный визит. Поэтому попросил Кэрол назавтра отвезти Гарри к доктору.

В вашингтонский отель «Мэдисон» я прибыл где-то в половине десятого вечера, навещать Мэри было уже поздновато, а потому я решил отложить визит на следующее утро, рассчитывая отправиться в больницу пораньше. Я уже вошел в номер и как раз шарил по стене в поисках выключателя, когда зазвонил мой мобильный, причем на дисплее высветился незнакомый номер. Я ответил. Это звонила домашняя сиделка Мэри. Она обычно называла меня полушутя «мистер Брайан», хотя я много раз просил ее называть меня просто по имени. На этот раз она не пыталась шутить.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Ваша тетя только что скоропостижно скончалась.

Так-то вот: я был в десяти минутах езды от больницы, а Мэри умерла почти в полном одиночестве. «Вот тебе и раз», – подумал я.

На следующий день я все еще оставался в Вашингтоне, когда мне позвонили и сообщили о состоянии Гарри.

* * *

Все утро я договаривался с распорядителями похоронных бюро, юристами и священниками. Я не ждал огорчительных неожиданностей из Бостона, но неприятности учуял сразу, как только схватил свой мобильный телефон и услышал, каким голосом поздоровалась со мной доктор Бендок. Говорила она в непривычной официальной манере, но голос ее дрожал и прерывался. УЗИ, сказала она, показывает, что у Гарри лимфома – опухоль, обычно приводящая к смерти. У собак бывают лимфомы двух типов, и у Гарри как раз худший вариант, опухоль, которую очень трудно вылечить, хотя в принципе возможно, если повезет.

У меня подкосились ноги, и я опустился на краешек кровати в своем гостиничном номере, который показался мне сейчас совсем крошечным, а из телефона словно дохнуло ледяным ветром. Доктор Бендок продолжала говорить, но я уже не очень понимал, что именно. «Так, спокойно, – сказал я себе. – Слушай, что она говорит. Постарайся все понять как следует».

– И долго собака может жить с такой опухолью? – спросил я наконец.

Последовала продолжительная пауза, словно доктору очень не хотелось отвечать на вопрос. Но она знала, что ответить придется, потому что от меня уклончивыми намеками не отделаешься.

– Возможно, месяца два-три, – проговорила она.

Мэри умерла. Настал черед Гарри. Я никоим образом не хочу ставить на одну доску неизлечимую болезнь собаки и чудесного человека – да любого человека, если на то пошло, – но для меня такое совпадение было катастрофическим: два самых энергичных и самых близких мне существа уходили из жизни с разрывом в несколько месяцев. Доктор Бендок продолжала говорить: о химиотерапии, которая может принести временное облегчение, о том, что собаки способны долго сопротивляться болезням, а Гарри в особенности доказал свое умение не пасовать перед трудностями. Я поверил бы ей, поверил бы всему, что она говорила, успокаивая меня, да только доктор Бендок плакала при этом, и слезы были красноречивее всяких слов.

6

Мы сидели на веранде, сосредоточившись только на настоящем. Я мечтал обрести способность поворачивать время вспять, а Гарри, свесив лапы с верхней ступеньки, растянулся на своем обычном месте возле ящичка с увядшими недотрогами. Я прижался к псу, поглаживая его мохнатые уши.

Когда пришла доктор Бендок, прижимая к груди пакет из плотной оберточной бумаги, Гарри застучал хвостом по полу и хотел встать, но тут же вспомнил, как ослабело тело и как сильно болят все мышцы. Пэм раскрыла рот, однако хорошего сообщить ей было нечего, и она просто поцеловала пса в лоб. Я сказал ей:

– Если хотите, идите вперед, а мы вас через минутку нагоним.

В течение этой минуты Гарри грустно смотрел на расстилавшийся перед ним мир: на нашу улицу, которая существовала уже полтораста лет, на выстроившиеся вдоль нее кирпичные дома, на тротуар, по которому так часто проходили его друзья и почитатели – школьники, соседи, рабочие, – и каждый находил минутку, чтобы поговорить с ним. Славный был мир, добрый, щедрый – мир Гарри.

– Пойдем, дружище, – сказал я наконец, и голос мой слегка дрогнул. Он послушно встал на ноги, прилагая для этого отчаянные усилия, повесил нос, а я отворил ему дверь и впустил в вестибюль.

Гарри, этому чуткому изумительному существу, равного которому я не знал, оставался один месяц до десятого дня рождения. До самого конца он был таким же умным, таким же добрым, как и раньше, моим неизменным спутником и на пеших прогулках, и в автомобиле, дома, в магазинах, в парках – всегда без поводка, игривый, он ценил мои шутки и сам нередко любил пошутить. Последние пять месяцев мы жестоко боролись с его лимфомой посредством стероидов, химиотерапии, новой диеты. Мы хватались за каждую соломинку, ни от чего не отказываясь, молились о том, чтобы хоть что-то помогло. Гарри терпеть не мог этого лечения. В приемном покое онколога в одном из пригородов Бостона он, едва заслышав свое имя, обычно падал у моих ног и заставлял меня на руках вносить его в процедурную. Там ложился на специальную кушетку и со страдальческим видом смотрел прямо перед собой, пока медсестры отыскивали его вены и вкалывали очередную порцию лекарств. Наконец суровая женщина-онколог по фамилии Ким, по-моему, не очень-то любившая животных, заявила мне, что больше ничего не может сделать.

Почти весь август того года мы провели в арендованном домике на побережье Мэна, примерно в одной миле от столь любимого нами взморья, и Гарри до предела использовал каждую минуту. Он медленно бродил по песчаному пляжу, счастливо окунал лапы в набегающие волны холодного прибоя, крепко спал в тени дощатого навеса, пока я стучал по клавишам ноутбука. Мы всю его жизнь были неразлучны, а в то лето просто не отходили друг от друга ни на шаг. Если я доставал из кармана ключи от машины, Гарри даже не поднимал глаз, чтобы разобраться, беру я его с собой или нет, – он просто шествовал к автомобилю.

Шерсть на нем к тому времени стала совсем длинной и взъерошенной, морда вся поседела. За предшествующие четыре месяца он постарел лет на двадцать, но каким-то образом ему удавалось выглядеть еще более симпатичным, держаться с еще большим достоинством, чем прежде. В Бостон мы возвратились в День труда[19], и я побаивался, что псу будет грустно без песчаного пляжа и обилия свежего воздуха, но я ошибался. Он все так же любил гулять по утрам, проводить время на веранде по вечерам и лежать под столом, когда я смотрел, как «Ред Сокс» героически движутся к своей первой за восемьдесят шесть лет победе в абсолютном первенстве США. И все это время он терпел жестокие приступы болей в животе, не желая сдаваться, не желая подавать мне знак, что ему настало время уходить.

– Гарри, если ты не можешь больше терпеть, то теперь не стыдно и сдаться, – ласково говорил я ему, когда по ночам он стонал в темноте. Но нет, он не сдавался и не собирался сдаваться – до того сентябрьского воскресенья, когда отказался идти на вечернюю прогулку, повесив голову так низко, что едва не елозил носом по полу. Проскользнул в мой кабинет и уснул в одиночестве под письменным столом. Ночью я поднялся с постели и молча посидел с ним рядом, прислушиваясь к тяжелому дыханию.

На следующее утро Гарри выглядел совсем слабым и печальным, и я, позвонив доктору Бендок, сказал ей, что время пришло. Еще раньше я поклялся, что не заставлю его мучиться только ради меня, поэтому наступающий день сулил мне суровое испытание.

Я убеждал себя в том, что собаки смерти не боятся. Они об этом даже не думают. Просто в конце концов она всегда приходит. Я твердо решил, что последние часы Гарри должны быть такими же естественными и достойными, как вся его жизнь. Ни похоронной музыки, ни потоков слез, ни затемненных комнат – только Гарри, живущий обычной жизнью до той минуты, когда…

Доктор Бендок в моей квартире уже распаковала ампулу с синим раствором, достала шприц и молча ждала. Гарри поразил меня до глубины души: он схватил набитую опилками игрушку и долю минуты подбрасывал ее – хотел позабавить ветеринара, в которого был беззаветно влюблен. Потом он с хриплым вздохом повалился на свое любимое место у окна. У него не хватало сил (а может быть, желания) еще раз приподнять голову.

Прождав в молчании несколько долгих минут, я кивнул, и Пэм подошла к нему со шприцем в руке. Она протерла ему ногу, а я прижался лицом к морде своего пса.

– Еще минутку, – тихо попросил я ее и стал говорить Гарри, что я его люблю (слова, которые он привык слышать), что он мой лучший друг (и это тоже не было для него новостью), что минуту с ним я не променял бы ни на что в мире. Все мысли сливались в одну неумолимую истину.

Гарри показал мне, как важно быть терпеливым. Он научил меня сочувствию. Настаивал на том, чтобы я не торопился, не спешил, осматривался и ничего не забывал на крутых жизненных поворотах. Он поднимал меня в тишине погожего утра, которое иначе я просто не увидел бы, и выводил в бодрящую вечернюю прохладу, которой без него я не прочувствовал бы. Он познакомил меня с десятками людей, очень хороших людей, которые без него так и остались бы мне чужими.

Несмотря на все усилия, слезы текли по моим щекам на нос Гарри, и он краешком глаза посмотрел на меня. Мне показалось, что он все понимает – наверное, у меня просто разыгралось воображение. Я кивнул доктору Бендок и почти сразу увидел, как жидкость перетекает из шприца в ногу Гарри. Пес закрыл глаза, я погладил его. Пэм тихонько плакала. Еще миг, и его не стало.

В следующие минуты мы с доктором Бендок не очень-то разговаривали. Много часов мы провели у нее на консультациях и беседах в предшествующие месяцы, а теперь говорить уже было не о чем. Щеки у нее блестели от слез, пока она складывала свои инструменты. Я сказал ей, что привезу Гарри в клинику сразу, как только немного приду в себя.

Оставшись в одиночестве, я сел на пол рядом с другом и стал вспоминать тот декабрьский вечер десятилетней давности, когда Гарри прибыл в грузовой терминал аэропорта Логана – ужасно симпатичный щенок, испуганный до такой степени, что даже не желал выходить из клетки. Вспомнил выражение, которое появилось на лице моей бывшей жены, когда я преподнес ей Гарри в качестве рождественского подарка – ту минуту было просто невозможно забыть.

Вспомнилось, как он шлепал лапами по воде, когда впервые попробовал плавать. Как однажды поздним вечером мы в самую метель гуляли по городскому парку: кроме нас, там никого не было, а Гарри так утомился, что остановился у ворот и настоял, чтобы мы возвращались домой. Вспомнил я и о тех первых ночах, которые мы провели с ним в одиночестве, когда развалился мой брак, и о том, как вместе ехали в Вашингтон, где меня ждала работа при Белом доме. А сколько тысяч миль мы прошагали с ним бок о бок, сколько тысяч раз я бросал, а он приносил мне теннисный мячик. Мне хотелось припомнить каждую минуту, каждый шажок, каждый бросок мячика. Как говорил Фрэнк Скеффингтон в классическом романе о Бостоне «Последний салют»: «Ну как можно отблагодарить кого-то за миллион улыбок?»

В тот день я сидел на полу рядом с Гарри и вспоминал былое, стараясь не заглядывать в будущее. Я тогда и представить не мог, что Гарри, даже после смерти, поможет мне найти жену, а у жены этой будет семья, и среди членов этой семьи окажется – ни в книге, ни в жизни плавного перехода тут не сделаешь – некий петух по кличке Цыпа.

7

Что значит потерять любимую собаку? Такого горя я не предвидел, не ожидал и раньше не испытывал. Единственное, что немного утешало – Гарри уже не мучился от болей. И мне не приходилось чуть ли не каждую минуту остро переживать, представляя себе, как боль в животе буквально пронзает его насквозь, и он при этом чувствует себя беспомощным и теряется, ощущая, что собственное тело причиняет ему страдания.

Но это слабое утешение поглощала безграничная пустота, обступившая меня со всех сторон. Те, у кого никогда не было в доме животных, просто не смогут меня понять. Как бы кощунственно это ни звучало, потерять нежно любимого пса, быть может, даже тяжелее, чем утратить родителей. Как бы ты ни любил отца с матерью, как бы ни был им благодарен за все, что они для тебя сделали, все же они не находятся рядом ежедневно, ежечасно – с тех пор как ты стал взрослым.

А кем для тебя может быть собака? Лучшие из них становятся близкими друзьями, даже советчиками, которым ты вполне доверяешь. Кроме того, они могут служить удобным предлогом для того, чтобы от чего-то отказаться («Ах, я с удовольствием принял бы ваше приглашение, но мне не с кем оставить Сэмми»). И при этом приучают тебя быть честным. Помогают сохранять форму. Знакомят тебя с огромным миром, а в крошечном домашнем мирке обеспечивают тебе уют.

С потерей Гарри я утратил какую-то часть себя, ту, которая не знала дурного настроения, сидячего образа жизни, никогда не страдала от одиночества. Гарри служил мне символом постоянства, я всегда ощущал его живость: в машине он ехал со мной на переднем сиденье, по улицам мы ходили нога в ногу, вместе сиживали на веранде, а у входа в магазин он растягивался на асфальте, терпеливо ожидая, пока я куплю все необходимое. Он мог быть серьезным и забавным, хитрым и откровенным, невероятно послушным и железно упрямым. Именно он постоянно тянул меня из квартиры на улицу, вечно знакомил меня с кем-нибудь и всегда понимал мои шутки – по крайней мере, мне так кажется. И вот наступил день, которого я уже давно боялся – день, когда его со мной уже не было. Я чувствовал себя, наверное, так же, как Никсон, когда ему пришлось покидать Белый дом. Я бродил среди ночи по квартире, рассматривал красующуюся на камине большую фотографию Гарри, поглаживал ее и приговаривал, что лучше его у меня в жизни ничего не было. Быть может, кого-то даже обрадовала бы вновь обретенная свобода: не нужно вскакивать каждый день поутру и отправляться на длительную прогулку. Но для меня это было как удар под дых. Так я рисковал быстро превратиться в робота, чего никогда не хотел: проснулся, принял душ, поехал на работу. И снова: проснулся, принял душ, поехал на работу. С Гарри каждое утро таило в себе легкий дух приключений, разнообразивших привычный, но такой приятный распорядок. Пес с удовольствием окунался в реку Чарльз. В городском парке мы наблюдали смену времен года. Первыми узнавали, когда на Ньюбери-стрит закрывался какой-нибудь магазин или же открывался новый. После ночного снегопада пробирались по белой красоте еще не расчищенных бульваров.

И вот теперь все это закончилось.

Осень того года в Бостоне была богата событиями. «Ред Сокс», проиграв со счетом ноль три команде «Нью-Йорк янкиз», сумели в финальной серии игр устроить самый впечатляющий реванш за всю историю профессионального спорта и привезти в ликующий родной город титул абсолютных чемпионов США впервые за восемьдесят шесть лет. Наш Джон Керри из Массачусетса боролся за пост президента Соединенных Штатов, и было похоже, что он может выиграть. Да, в октябре 2004 года жизнь так и бурлила в нашем городе, знаменитом и спортсменами, и политиками. Я ходил на стадион «Фенуэй» на каждую финальную игру, дважды ездил в Нью-Йорк на стадион «Янкиз» и мотался по всей стране, освещая избирательную кампанию Керри. Мне не нужно было беспокоиться о присмотре за Гарри или испытывать чувство вины из-за того, что я оставляю его, а сам уезжаю. Вообще-то я должен был бы радоваться свободе… но никто и ничто не тянуло меня домой, не ждал меня там великолепный зверь, преданный друг, которого я растил с тех пор, как щенку исполнилось одиннадцать недель. И я чувствовал себя как бы лишенным привязи. Полная свобода – это звучит круто, пока не получишь ее на деле: вот тогда начинаешь осознавать, какая тонкая грань отделяет понятия «независимость» и «пустота».

Тогдашняя моя подруга, та самая англичанка, хорошенькая, очень мило коверкавшая слова на английский лад, сочувствовала мне – насколько может сочувствовать человек, равнодушный к собакам. Но она не понимала степени моих переживаний, а у меня не хватало ни сил, ни желания объяснять ей. Так что она ни в чем не виновата, скорее уж это моя вина. Я не звонил ей в течение нескольких часов после смерти Гарри и тогда понял, что нашим с ней отношениям тоже пришел конец.

Вот так пространно я объяснил читателю, отчего однажды днем во вторник, сидя у себя дома, вместо того чтобы писать очередную колонку, рассеянно перебирал старые фотографии Гарри. В этот момент мне позвонили из вестибюля. Поскольку квартира у меня была на первом этаже, рядом со входом, я просто-напросто отворил дверь и посмотрел, кто пришел. И столкнулся нос к носу с доктором Бендок, которую не видел, кажется, уже несколько недель, с того самого дня.

Как всегда, она была невероятно привлекательна, хотя и трудно сказать, что в ней привлекает сильнее: внешность или душевная теплота. Нагруженная пакетами с покупками, она улыбалась мне из-за стеклянной двери.

– Извините за вторжение, – проговорила она, и я помолчал минутку, чтобы дать ей закончить мысль и объяснить, что привело ее сюда. Она тоже немного помолчала и добавила: – Просто хотела удостовериться, что у вас все в порядке.

– Входите, смелее, – пригласил я, немного смущаясь, и придержал для нее дверь.

Памела Бендок вошла в квартиру и села на диван, на то самое место, где сидела в день смерти Гарри. Я быстро сгреб фотографии и положил в шкафчик, но все равно она успела их разглядеть. Предложил ей бутылочку воды из печально опустевшего холодильника. Гостья согласилась.

По ее позе, по какой-то внутренней замкнутости, по необычно мрачному лицу, по слишком тихому голосу я догадался, что у нее какие-то неприятности. Но мне странно было видеть перед собой ветеринара Гарри, пусть я и был знаком с нею уже целых десять лет, тогда как самого Гарри рядом не было. Кроме него, нас ничто не связывало, хотя иногда мы и говорили об отпусках или кратко обменивались впечатлениями от ресторанов – просто досужие разговоры, как бы интересны они ни были сами по себе.

Я сел на стул в уголке комнаты.

– У вас все хорошо?

– Дела идут отлично, – ответила гостья. Немного рассказала о своих детишках, о работе в клинике, об успехах – все это так, по верхам, ничего существенного извлечь из ее монолога не удалось бы. И все же в ней чувствовалась какая-то напряженность, что-то ее тревожило, тогда как я, часто бывая в ее кабинете, давно уже привык к спокойной уверенности доктора. Она спросила меня, как я себя чувствую, и по ее тону ощущалось, что она точно знает, как я должен себя чувствовать: грустить, испытывать некоторую неуверенность, но, несмотря на жестокость перенесенного удара, надо встряхнуться и жить дальше. Так уж устроен наш мир.

– Несколько труднее, чем я ожидал, – ответил я ей. – Но на этом нельзя зацикливаться, иначе можно позабыть все, что узнал о жизни, пока был вместе с ним.

– А вы думаете завести себе другого пса? – Памела Бендок на секунду смутилась, сообразив, что рановато, быть может, заводить такой разговор, но все же продолжила: – Вы слишком любите собак, чтобы обходиться без них.

По правде говоря, еще в последние недели жизни Гарри я категорически отверг для себя всякую возможность завести в будущем какую бы то ни было собаку, и на то имелось множество причин. Я не желал снова причинять себе боль; мне необходима была свобода уезжать и приезжать, когда потребуется; к тому же сейчас у меня была совсем не та жизнь, как во время появления в ней Гарри. Все это так, но главное заключалось в другом: я очень боялся, что любая новая собака будет во всем уступать ушедшему любимцу. Разве совершенство так легко найти?

Однако мне очень не хватало пса, как и ставшего привычным распорядка дня, на котором основывалась наша с ним славная жизнь. Я тосковал по постоянному спутнику, по утренним прогулкам и долгим путешествиям по городу. Благодаря Гарри у меня появились цели и привязанности. И существовать без всего этого значило отказаться от той жизни, к которой я привык и которая мне очень нравилась. Да и сам я потихоньку перестал бы быть тем человеком, каким стал благодаря дружбе с Гарри.

– Еще не решил, – ответил я на вопрос Пэм, но по ее глазам сразу стало видно: она понимает, что я лгу.

– Будет у вас пес, и очень скоро, – сказала она и оказалась права уже далеко не в первый раз и далеко не в последний.

И тут меня поразила мысль, то ли возникшая внезапно, то ли вызревавшая уже давно, исподволь, и вот сейчас созревшая окончательно. Мне вдруг вспомнился галстук, дорогой галстук «Эрмес», который уже много месяцев лежал в своем оранжевом футляре на полке в моей гостиной. Вычислить загадочного отправителя я не сумел, потому что суровая действительность отвлекла меня от этой увлекательной головоломки. А вот сейчас я заметил галстук, спокойно лежавший на полке, и невинным тоном проговорил:

– Вы просто не поверите, что я получил по почте несколько месяцев тому назад.

Она бросила на меня странный взгляд и стала смущенно потягивать воду из стакана.

– Что же?

– Галстук, – ответил я. – Галстук фирмы «Эрмес». – Повисло молчание. – С открыткой без подписи, – добавил я. – Вероятно, от тайной поклонницы. – Помолчав еще немного, я задал вопрос: – А вы делаете покупки в «Эрмес»?

Она не знала, что ответить. Пэм Бендок не привыкла лгать, поэтому убедительно делать это не умела – в этом она вся.

– Ну, не то чтобы часто, – выговорила она наконец. – Я к такой роскоши не приучена. К тому же у них вещи скорее для официальных случаев.

Заметьте, она ни слова не сказала о нелепости такого анонимного подарка. И не стала вслух гадать, кем могла бы быть отправительница. Я обратил внимание и на то, что она надолго уставилась в пол. Тогда я чересчур поспешно вскочил со своего места, взял с полки футляр и положил перед ней.

– Вот, посмотрите, – предложил я ей, а сам снова уселся на стул.

Она не подняла головы, только смотрела на галстук. Никаких возгласов типа «Ах, какой красивый!», или «Отличный подарок!», или «Что этим хотели сказать?» Она молчала, и молчание это резко отличалось от реакции, наблюдавшейся примерно у двухсот женщин (по грубым подсчетам), которых я успел допросить на сей предмет раньше.

Мой экспромт поставил все на свои места. Мы с нею были знакомы целую вечность, и она никогда не смотрела на меня как на заурядного клиента ветклиники, и о Гарри заботилась очень горячо. Глядя на то, как Пэм ерзает от смущения, заглянув ко мне домой в конце рабочего дня, я пришел к однозначному выводу:

– Это пришло от вас.

Она не подняла глаз, когда я это сказал. Голова по-прежнему была опущена, а глаза смотрели в пустоту, куда-то в сторону галстука.

– Мне, право, очень жаль. Я поступила так, не подумав как следует.

* * *

Десять лет я знал Пэм Бендок, и всегда общение с ней было приятным, но ни к чему не обязывающим. Говорили мы об отдыхе, о ресторанных трапезах, о районе Бэк-Бэй, о моей собаке. Пэм излучала непоколебимую уверенность и спокойствие. Одетая в джинсы и футболку, спрятанные под белым врачебным халатом, эта женщина, казалось, видит мир таким же, каким вижу его я. Но личные отношения? Встречи за стенами ее клиники? Нет. Нет. И еще раз нет. Оглядываясь теперь назад, я понимаю, что должен был заподозрить Пэм гораздо раньше. Наверное, где-то в глубинах подсознания я и догадывался, но в список явных подозреваемых ее так и не включил.

Во-первых, она никогда и ни от кого не скрывала, что у нее есть муж и две маленькие дочери. И, в отличие от некоторых, вовсе не склонна была по воле каприза поглядывать на сторону. В этом был отчасти секрет ее привлекательности.

Кроме того, мы родились и выросли в разных мирах, пусть и лежащих всего в нескольких милях друг от друга. Я жил в городе, не был связан никакими узами, почти каждый вечер ужинал поздно и хранил удивительную свободу от какой бы то ни было ответственности. Она же выросла там, где нанятые работники аккуратно подстригают газон перед домом, где в конце года беспокоятся о том, чтобы сделать достойные подарки учителям начальной школы, где жители всего квартала угощают друг друга домашним рождественским печеньем, а по вечерам в субботу принято заказывать столик на четверых в чопорном ресторане, в кругу таких же благовоспитанных семей, знакомство с которыми не идет дальше чинных приветствий при встрече.

И я сидел, ошарашенно смотрел на ее макушку (Пэм так и не поднимала головы, рассеянно глядя на галстук) и – странное дело – испытывал крайнее раздражение. По простодушию своему я тогда думал только об одном: да она просто пользуется мной, быть может, и неумышленно, чтобы немного отвлечься от монотонной жизни в пригороде.

– Вы же замужем, – сказал я.

– Теперь уже нет, – сообщила она и впервые после Великого Разоблачения подняла на меня глаза. На нежных щеках блестели слезы. – К сожалению, между нами все кончено. Мы с мужем не принесли друг другу ничего, кроме огорчений.

Я принял эту информацию к сведению, но ничего не сказал: какая-нибудь банальная фраза, которой можно отделаться, в голову не приходила, а собаки рядом не было, и некому было заполнить возникшую долгую паузу. Пэм не выдержала первой:

– Мне действительно очень жаль. Я поступила глупо. И здесь мне совершенно нечего делать. – Я снова промолчал, она подождала и спросила: – А хотите знать, почему я это сделала?

– Хочу.

Пэм продолжила не сразу. Она немного помолчала – я четко расслышал шаги нескольких прохожих за окном.

– Однажды мы с подругой пошли пообедать в «Стефани», – решилась начать свой рассказ моя гостья. – Это ресторан на Ньюбери-стрит, недалеко от моей клиники. У меня было такое чувство, будто вся жизнь идет ко дну. Семейные отношения потерпели крах. В клинике тоже не все шло гладко. Понимаете, на меня как бы обрушилось все сразу.

Она сделала паузу, не поднимая глаз.

– Стояла весна, день выдался на редкость теплый, мы сидели в открытом дворике ресторана, выходящем на улицу. И тут я увидела вас. Вы с Гарри шли по противоположной стороне и остановились у перехода, ожидая, когда загорится зеленый. Вы просто стояли, рассеянно глядя по сторонам, а Гарри застыл рядом. – Последовала еще одна пауза, но теперь Пэм, казалось, взяла себя в руки. Покрасневшими от слез глазами она смотрела прямо на меня. – То, что произошло дальше, вы сделали автоматически, даже не задумываясь – чуть наклонились, протянули руку и прижали Гарри носом к своей ноге. Просто приласкали его, думая о чем-то своем. Тут загорелся зеленый, пес посмотрел на вас, и вы вдвоем зашагали по переходу.

Теперь она заметно оживилась и стала больше походить на доктора Бендок, которую я знал, а не на слабую женщину Пэм, которая вдруг ударилась в слезы, придя после работы ко мне домой. Теперь она не сводила с меня взгляда.

– В тот момент меня будто током ударило: ну да, вот ради чего я работаю! Не ради того, чтобы спорить с каким-нибудь занудой о том, почему мы повысили тарифы на целую пятерку, а ради вот этого – чтобы вам с Гарри было уютно вдвоем.

Признаюсь, что к этому моменту мое раздражение сменилось искренним интересом – гораздо быстрее, чем я мог бы предположить. Вот ведь как бывает. Кажется, что знаешь человека, с которым столько раз за десять лет жизни одного замечательного пса встречался в тесном кабинете ветеринарной клиники. А выходит, ничего ты толком не знаешь – так, силуэт, смутный абрис. О той буре мыслей и чувств, что кипят в чужой душе, даже не догадываешься.

– А потом уж и не знаю, что на меня нашло, – продолжала Пэм, – но в тот же день я отправилась в «Эрмес» и купила этот галстук.

Она произнесла название иначе, чем я, ближе к французскому, с ударением на последнем слоге – по-моему, так правильнее.

– И сразу после этого взяла в киоске на Бойлстон-стрит открытку. Вы заставили меня улыбнуться там, в «Стефани», в тот момент, когда мне казалось, что я уже разучилась улыбаться. Вот об этом я и написала. А на следующий день отправила вам. Было 15 апреля, день подачи налоговых деклараций, на почте стояла длинная очередь. Я уж было хотела плюнуть на все и уйти. Раньше я никогда ничего подобного не делала. Даже в голову такое не приходило.

Я быстро узнавал много нового о Пэм, которую совсем не знал, в отличие от доктора Бендок. Например, если я молчу, она заполняет возникающие паузы. И я решил придержать язык за зубами.

– Вы принесли радость мне, а я решила порадовать вас, – заговорила она снова. – И потом вдруг сразу после этого Гарри серьезно заболел, я же могла только охать. Так что все получилось совсем не ко времени, хуже и не придумаешь. Нужно было просто запрятать это подальше, чтобы вы и не узнали никогда. – Помолчала и добавила: – Надеюсь, я не причинила вам слишком много хлопот?

Да нет, так, сущие пустяки. Я и не заметил даже. Всего-навсего допросил с пристрастием всех мало-мальски знакомых женщин, стараясь отыскать тайную поклонницу. Выставил себя на посмешище перед неисчислимым множеством людей. Эта история не выходила у меня из головы несколько недель. А так – сущие пустяки.

Мы немного поговорили о капризах жизни и о том, какой несправедливой она бывает. О том, как было бы здорово, если бы разные взгляды сближали людей, а не создавали между ними пропасть, как это часто происходит. О том, что с каждым из нас было раньше, как обстоят дела сейчас и что может ждать нас впереди. Говорили до тех пор, пока свет за окнами не стал тускнеть, а в комнате не сделалось прохладно.

Перед моим мысленным взором ярко, как на огромном табло, вспыхивали «надписи», отмечающие все несходства между нами: моя житуха в городе и ее пригородный стиль жизни, моя независимость и огромная ответственность перед детьми, лежащая на ней, моя свобода от всяких обязательств перед кем бы то ни было и ее муж, который вот-вот станет «бывшим». После этого разговора, когда Пэм уже направилась к двери, я понятия не имел, что у нее на уме, зато сам был твердо уверен: как бы привлекательна ни была Пэм, нам никогда не быть вместе.

8

Мы с Пэм закончили дневную беготню в поисках подходящего коттеджа и зашли пообедать в мексиканский ресторанчик в отдаленном пригороде, где подыскивали себе жилье. Может, я и есть самый большой эгоист в мире, но даже я не решился просить девочек перейти в другую школу и бросить все, к чему они привыкли, чтобы переехать на жительство поближе к Бостону.

Именно там, в кабинке «Сьерры», хрустя чертовски вкусными начос[20], извлекаемыми из стоящей перед нами корзиночки, Пэм и упомянула впервые о том, что Абигейл (она ходила во второй класс) подготовила свой проект для участия в традиционной школьной ярмарке научных работ. Состоял этот проект в том, чтобы вывести в инкубаторе, а затем и вырастить цыплят. С того дня, когда я выяснил, что Пэм и есть та самая тайная обожательница, которая прислала мне по почте роскошный галстук, прошло уже года четыре с лишним. Эти годы были порой непростыми, иногда приносили нам с нею радость, в общем, были насыщены событиями, и каждое из них, даже неприятное, неуклонно вело нас к неизбежному: в один прекрасный день мы должны были соединить свои жизни в одну и посмотреть, что из этого получится.

– Довольно любопытно, – рассеянно пробормотал я после рассказа Пэм, не придав ему ровно никакого значения. Поверьте, у меня имелись причины для того, чтобы думать о другом.

Подходила к концу зима 2009 года – период, когда почти все крупные американские газеты переживали кризис, а ведь я работал в газете, и наша «Бостон глоуб» не была исключением из общего правила. Если говорить конкретно, я работал редактором в отделе городских новостей, и работы было выше головы: под началом у меня находилось человек сто двадцать репортеров и редакторов, которые поставляли нам основную массу новостей. В силу занимаемой должности я знал и то, чего не знали многие другие: из газеты катастрофически утекали денежные средства. Доходы от рекламы быстро снижались вследствие жалкого состояния экономики, количество подписчиков неуклонно сокращалось, потому что технически подкованные бостонцы наловчились бесплатно читать выпуск газеты в Интернете. Единственное, в чем я мог быть совершенно уверен, – для газеты, которой я отдал почти всю свою сознательную жизнь, этот кризис не пройдет незаметно, и последствия обещают быть серьезными и весьма болезненными.

Неизбежно начнутся увольнения, решительное сокращение объема новостей, жесткие решения относительно того, что мы будем по-прежнему освещать, а чем придется пожертвовать. Позднее, в начале апреля, появилась статья, которая превзошла самые худшие ожидания: компания «Нью-Йорк таймс», которая владеет нашей газетой с 1993 года, готова вообще нас закрыть, если только не удастся добиться крупных уступок от профсоюзов[21], а также сэкономить несколько десятков миллионов долларов путем сокращения расходов на другие предприятия концерна. Бостон без «Глоуб» – это звучало бы до смешного нелепо, если бы не превратилось во вполне реальную перспективу.

Сейчас, когда прошло уже несколько лет после биржевого краха, случившегося осенью 2008 года, не все вспоминают о том, как тяжело было в ту пору всеобщей неуверенности и мрачных ожиданий. Крупнейшие компании увольняли рабочих тысячами. Мелкие избавлялись от постоянных сотрудников. Солидные банки балансировали на грани банкротства. И те американцы, кто еще не потерял работу, очень боялись, что вскоре это произойдет. Супруги, сидя на кухне, позволяли себе маленькие удовольствия, а затем безжалостно, как топором, рубили расходы на самое необходимое. Накопления по статье 401 (к) [22] съежились в два раза. То и дело кто-нибудь лишался недвижимости, потому что не мог вовремя выплатить деньги по ипотеке. Размер пенсий тоже катился вниз. Даже перед такими столпами экономики, как «Дженерал моторс», замаячила реальная перспектива банкротства. Как-то поздно вечером сидел я в кожаном кресле в гостиной пастельно-зеленых тонов бок о бок с одним очень богатым обитателем Бикон-Хилл[23] и уговаривал его приобрести газету «Глоуб». Он признался мне, что продает на бирже множество принадлежащих ему акций, а вырученные деньги сразу пускает на то, чтобы заткнуть растущие дыры в бюджете своих компаний. Он не исключал даже того, что ему с семьей скоро придется ночевать на улицах в Бостон-Коммон. Когда страх охватывает такого сказочно преуспевающего дельца, живущего в собственном шестиэтажном особняке, сразу начинаешь верить, что экономика стала неуправляемой и катится в тартарары.

И вот посреди этого разваливающегося мира мы с Пэм пытались вместе строить что-то новое, свое будущее. Не таким уж гладким оказался для меня путь от того вечера в гостиной бостонской квартиры, когда раскрылась тайна галстука, до нынешнего позднего обеда в одном из западных пригородов. Зато я не мог пожаловаться на монотонность и скуку. Первый год или около того мы потратили в нерешительности и колебаниях. Пэм разводилась, при этом спотыкаясь о кочки и набивая шишки при столкновении с судебной системой. Я бродил по ресторанам, жил сегодняшним днем, не заглядывая вперед, и не строил никаких планов.

Мы с Пэм хорошенько обсудили множество вопросов, и это было здорово, но в один прекрасный день решили сделать передышку – как видно, это было к лучшему. Пэм винила себя в неудавшейся семейной жизни и в том, что ее девочки тяжело переживают развод родителей. Меня же до чертиков пугало все, что олицетворяла собою Пэм: ответственность, коттедж в отдаленном пригороде, две девочки – умненькие, энергичные и не проявляющие ко мне ни малейшего интереса.

Девочки пугали меня особенно. Если оценивать умение общаться с детьми по десятибалльной шкале (скажем, «единица» – Джейк Барнс из «Фиесты» Хемингуэя, а «десятка» – Джули Эндрюс в роли Мэри Поппинс), то я заработаю что-то между «единицей» и «двойкой». Девочки вовсе не страдали излишней застенчивостью, но мне это мало помогало. Они не лезли в карман за словом, о чем бы ни зашла речь. Они постоянно горячились. Их ничуть не интересовали ни бейсбол, ни гольф, ни баскетбол – если говорить о том, что больше всего нравится мне. Они совершенно не желали идти в кафе «Френдлиз» и есть там мороженое (я-то как раз считал, что это получится само собой). Их не удавалось подкупить ни макарошками в Норт-Энде, ни попкорном, купленным в киоске на стадионе «Фенуэй Парк». Зато они были заядлыми любительницами верховой езды, фанатками кукол типа «Американская девочка» и обожали часами перебирать всевозможные клички для животных, как настоящих, так и воображаемых. А больше всего на свете они любили те вкусности, которые готовила им мама. На меня же если и обращали внимание, то чаще всего для того, чтобы сурово заметить: их мама – «наша, а не твоя». Мне предстояло многому научиться.

И все же мы с Пэм старались проложить дорожку к совместной жизни. Лично мне стало ясно, что я хочу жениться, в сентябре, как раз в самый разгар первенства Американской бейсбольной лиги. Я сидел в своей постоянной ложе на трибунах стадиона «Фенуэй», а рядом остановился, чтобы поздороваться со мной, один довольно известный в городе человек. Мы были знакомы достаточно хорошо, чтобы оживленно договариваться о партии-другой в гольф, но не настолько, чтобы сыграть на самом деле. Как бы то ни было, в тот день я спросил, как поживает его невеста – женщина, которая, кстати говоря, представляла куда больший интерес, чем он сам. Человеку этому было чуть за пятьдесят, раньше он никогда не был женат, а с этой очень симпатичной учительницей был помолвлен уже лет пять.

– Ты понимаешь, у нас с ней ничего не вышло, – объяснил он с кислой миной.

И вот тут до меня дошло. Конечно, не вышло – как не выйдет и в следующий раз, и после. Такой уж он был человек – ни к чему и ни к кому не желающий серьезно привязываться, а таких кругом великое множество. У нас в «Глоуб» был один редактор, точно такой же тип; да и несколько моих коллег по тренажерному залу, и еще один парень, с которым я действительно не раз играл в гольф. Когда такому чуть за тридцать, это даже здорово: человек будто никуда не торопится, а терпеливо ожидает встречи со своей настоящей половинкой. После сорока в характере появляются подозрительные черточки: самовлюбленность, постоянная нерешительность или склонность к бессмысленным поискам «идеальной женщины». А уж когда перевалит за пятьдесят, то мысль обзавестись семьей начинает звучать мелодраматически. Очень похоже, что в этом случае ты закончишь свои дни восьмидесятипятилетним стариком в доме для престарелых и будешь мечтать, чтобы те, кто навещает других, уделили хоть несколько минут и тебе.

Так я сидел и мысленно выносил приговор своему знакомому, покачивая головой: нет, ничего у него не выйдет… И тут что-то кольнуло меня в сердце. А сам-то я? Уже не год и не два мы с Пэм все никак не могли решиться – правда, у нас были на то причины. Соединить жизни двух людей зрелого возраста, убеждал я ее (а заодно и себя) – дело нелегкое. Она не могла взять и переехать в город, а мне вовсе не светило жить среди подстриженных газонов и коттеджей со всеми удобствами, от которых до ближайшего бистро нужно ехать сорок минут.

С другой стороны, я уже привык почти каждый вечер ездить в пригород – повидаться с Пэм и ее дочками, да и она старалась вырваться в Бостон всякий раз, когда оставляла девочек у их отца. Все это было очень утомительно и как-то неполноценно, нужно было что-то менять – в конечном итоге, нужно было менять себя.

Вот так мы и оказались в «Сьерре», осмотрев в тот день еще несколько домов, которые нас ничем не привлекли.

– Ну да, конечно, их отец уже купил набор для выращивания цыплят, – говорила между тем Пэм. – Туда входит инкубатор, который медленно нагревает и поворачивает яйца, так же, как делала бы курица-несушка… – О любых животных Пэм всегда говорила с энтузиазмом, а особенно – о тех невероятных вещах, которые животные проделывают ради своих детенышей. В данном случае речь шла о том, что яйца необходимо поворачивать не меньше трех раз в сутки.

Симпатичная официантка поставила на столик заказанные мной аппетитно шипящие фахитас и буррито[24] для Пэм. Я жестом попросил принести еще стаканчик вина, которое оказалось недурным. Собственно, вино было не из лучших, зато неправдоподобно дешевое.

– Да, девочкам это понравится, – откликнулся я на рассказ Пэм, по-прежнему не придавая ему никакого значения. Больше в тот вечер о высиживании цыплят мы не говорили. Теперь, оглядываясь назад, я недоумеваю, как эта новость сумела незаметно просочиться сквозь кордоны моего инстинкта самосохранения, почему в мозгу не вспыхнул красный сигнал опасности, не раз выручавший меня в отношениях с прекрасным полом. Даже среди стран-членов НАТО немного найдется таких, что могли бы сравниться со мной по обостренному умению чуять угрозу, исходящую от перемен, причем чуять за много миль и много недель. Однажды, например, я наблюдал за Пэм в отделе специй одного супермаркета в Мэне. Она лишь взяла в руки кетчуп «Хайнц», тут же вернула его на полку и подцепила бутылочку побольше. Я сразу же сообразил, что она планирует летом, на каникулах, привезти дочек ко мне на дачу, хотя в тот момент на дворе стоял апрель. Конечно, наступит август – и я окажусь у себя на веранде в обществе двух девочек, поедающих гамбургеры с макаронами, и младшая, Каролина, будет щедро выдавливать кетчуп вот из этой самой бутылочки.

Едва одна моя подруга поинтересовалась, какой месяц года я люблю больше всего (кстати, пожалуй, октябрь), как я тут же догадался: через пару недель она заведет разговор о том, как здорово нам было бы пожениться осенью. Так она и поступила. Как-то раз вечером, после двух бокалов вина, заговорила: «Ну разве не замечательно было бы обвенчаться посреди поля в самый разгар осени, когда каждое дерево так и горит багрянцем?» Верно, очень здорово – только не с нею.

Я могу еще и еще приводить примеры этого чрезвычайно обостренного чувства опасности. Не то чтобы я всякий раз гордился собой, просто оно не однажды меня выручало. И вот в случае с Пэм, девочками и цыплятами этот дар подвел меня, заставив впоследствии засомневаться в его наличии. А ведь все должно было сразу сделаться ясным! Пэм – ветеринар, великолепный ветеринар, очень любящий животных. Дочери, кажется, полностью унаследовали эту ее любовь. Ни она, ни девочки ни разу в жизни не бросили на произвол судьбы ни единое живое существо. Я должен был бы в момент увидеть, как на экране монитора, мелькающие слайды этой презентации: инкубатор, яйцо, вот оно трескается, из него появляется крошечный цыпленок, потом он постепенно растет, превращается в большого петуха и вот уже гоняется за ни в чем не повинным Брайаном прямо по росистой траве во дворе дома.

А впрочем, неважно, насколько чувствителен мой радар, способный предупреждать о грозящих неприятностях. Неважно, насколько чутко я способен улавливать предстоящие в жизни события. На самом деле я никоим образом не мог предвидеть весь тот кошмар, который возник из проекта Абигейл, подготовленного для ярмарки научных работ учащихся в начальной школе имени генерала Джона Никсона.

Нет, никоим образом.

* * *

Как правило, я не оставался у Пэм на ночь среди недели, ссылаясь на то, что это может дурно повлиять на девочек. На самом же деле меня до икотки пугала мысль о том, чтобы встать утром рабочего дня посреди бедлама, который способны устроить три женщины, в спешке собирающиеся на работу и в школу. К тому же до Бостона надо добираться целых полчаса.

Оставаться я мог по выходным, причем делал это с удовольствием. Тогда моей единственной обязанностью было вывести на утреннюю прогулку собачью часть нашей компании, а потом заскочить в «Данкин донатс» и взять девочкам «жевунов»[25]. В прочие дни мне для работы были необходимы спокойная обстановка и территориальная близость к редакции газеты. Поэтому вскоре после того как девочки ложились спать – в полдевятого или в девять часов, – я садился за руль, возвращался в свою бостонскую квартиру и проводил остаток вечера, досматривая очередную игру «Ред Сокс», успевая прочитать несколько страниц из какой-нибудь книги и съесть не одну ложечку шоколадного мороженого «Бригэм», получая немалое удовольствие. Я хорошо понимал, что с этой частью жизни мне очень скоро предстоит расстаться.

Тем не менее утром в День святого Патрика[26] я оказался у них в доме, уж не помню, по какой причине. Придется признать, что это была воля судьбы. Зазвонил телефон, и я услышал, как Пэм зовет:

– Абигейл, звонит твой папа! Возьми трубку, поговори с ним. – Последовала тишина, потом Абигейл испустила вопль восторга:

– Мам, скорлупа треснула! На яйце! На том, коричневом, треснула!

Я, стоя внизу, слышал, как она возбужденно прыгает у себя в спальне на втором этаже – несомненно, спеша поскорее одеться. Следом раздался шум бегущей из крана воды: Абигейл умывалась. Потом по лесенке застучали торопливые шаги, и прямо передо мной возникла уменьшенная копия Пэм, с длинными светлыми волосами и большими умными глазенками. Мозги у нее, между прочим, работали быстро и с толком – не хуже, чем мощный мотор спортивной машины.

– Сегодня цыпленочек вылупится, – сказала она мне, стараясь выглядеть чуть поспокойнее. Я стоял, прислонившись к кухонной раковине, и читал газету. Мне хотелось держаться подальше от царившей в доме утренней суеты.

– А ты как об этом узнала? – поинтересовался я.

– Позвонил наш папа. Он сказал, что яйцо треснуло и уже скоро можно будет видеть, как оттуда пробивается цыпленок. – Помолчала и добавила: – Мама заберет нас из школы и завезет на минутку к папе, чтобы посмотреть на цыпленочка.

И даже тогда я еще не предчувствовал последствий. Хотя в оправдание могу сказать: какой человек в здравом уме может подумать, что некий цыпленок (положим, огромный снежно-белый петух с черной-пречерной душой) сделается домашним любимцем (да что там любимцем – идолом)? И как мог я, привыкший к надежному жилищу в добротном старинном кирпичном доме и к работе, которая позволяла быть почти полным хозяином самому себе, – как мог я представить, что скоро стану беззащитным в своей собственной квартире?

Все это верно, но нельзя не признать и того, что множество знаков указывало на коренные изменения, происходящие в моей жизни. Достаточно вспомнить звонок на мобильный, когда я вечером ехал из редакции «Глоуб» в пригород к Пэм.

– Понимаешь, мне страшно не хочется тебя об этом просить, – услышал я голос Пэм, – но Каролина упрашивает меня купить ей эти штуки, браслетики «силли бэндз». Абигейл сейчас занята, она делает уроки, а я не хочу оставлять ее дома одну. Ты не мог бы по пути заехать в магазин и купить эти браслетики?

– Ну конечно, – ответил я, уже опасаясь, что обязательно что-нибудь получится не так: не тот магазин, не тот набор, не тот размер – да все что угодно. А малышка Каролина в итоге будет плакать и говорить, что Брайан глупый и делает все ей назло.

– Вот и отлично! – с облегчением воскликнула Пэм. – А то в школе сейчас все просто с ума сходят от этих штук. Они есть у всех подряд. Каролине хочется пестрых, типа «вареных», а по форме – в виде зверушек. Такие есть в магазине канцтоваров на площади, рядом с супермаркетом.

Я бросил взгляд на часы – было без двадцати восемь – и сразу встревожился. Магазинчик торговал всякой ерундой, которая никому по-настоящему не нужна – но, когда окажешься там, тебя почему-то тянет сделать покупку. Ехать туда было никак не меньше двадцати минут, а закрывались «Канцтовары» вроде бы в восемь. Похоже, кое-что уже шло не так, как надо.

Припарковавшись у магазина, я вздохнул свободнее: в магазине горел яркий свет, там находились две женщины. Одна сидела за кассой, другая поправляла товары на полках. Значит, пока все идет нормально.

Но когда я с легким сердцем потянул на себя дверь, та не открылась. Я заглянул внутрь, но никто из женщин (одна средних лет, другая совсем девчонка) не обратил на меня ни малейшего внимания. Я дернул дверь еще раз – вечно все делают такие глупости, думая, что ее, может, просто заело. Не открывается. Тогда я вытащил телефон и посмотрел время: 8:03.

Страх пронизал все мое существо до последней клеточки. Я живо представил себе предстоящую сцену. Брайан: «Прости меня, Каролина, но я приехал в магазин слишком поздно, там было уже закрыто». Каролина угрюмо молчит, отворачивается, не желая смотреть на Брайана, разочарованная тем, что этот козел опять ее подвел. А завтра Каролина окажется единственной девочкой в первом классе, у которой на запястье не будут красоваться браслетики, и во время обеда произойдет драка. Мною овладело отчаяние, и я постучал в дверь – возможно, слишком настойчиво. Ни одна из женщин внутри даже не оторвалась от своего занятия. Мне очень хотелось забарабанить в дверь что есть сил, однако это ничего бы мне не дало. Никто и не подумает подойти к двери и сказать: «Вы уж простите, мы не сразу поняли, что вы сумасшедший, да еще и буйный. Позвольте, я сейчас открою дверь и впущу вас». Поэтому я отошел на несколько шагов, позвонил в справочную, узнал номер телефона магазина и перезвонил им.

Звонок я услышал в стереоформате – живьем и в наушниках телефона. Увидел, как молодая взяла трубку переносного телефона, не переставая поправлять товары, разложенные на витрине.

– Магазин «Канцтовары».

– Алло, у вас в продаже есть браслеты «силли бэндз»?

Мне было видно, как она бросила взгляд на соседнюю витрину и ответила:

– Ну да, целая тонна, наверное. Такие сейчас у всех детишек.

– Здорово! – воскликнул я. – А когда вы закрываетесь?

– Уже закрылись. Открываемся завтра в девять.

Нервничая, я пошел ва-банк.

– Послушайте, я стою прямо здесь, за дверью. А дома меня ждет шестилетняя малышка, которой очень нужно сегодня же вечером получить набор браслетиков. Можете вы оказать мне любезность и продать один пакетик? Обещаю – мне хватит одной минуты, чтобы зайти, купить и уйти.

Она неуверенно помолчала. Что ж, колеблется – это уже хорошо. Долгий опыт работы в качестве репортера, обозревателя и редактора научил меня правильно обращаться с колеблющимися людьми, то есть я не был новичком в деле превращения колеблющегося субъекта в моего горячего сторонника. Через окно я видел, как она повернулась к женщине постарше, указала рукой в мою сторону и что-то сказала. Они разом стали вглядываться в окно, пытаясь увидеть меня, поэтому я глуповато и несмело помахал рукой, стараясь выглядеть как можно более доброжелательным и ненавязчивым – таким, какого вы согласились бы впустить в свой магазин после закрытия, не опасаясь, что он вас свяжет, заткнет рот кляпом, а потом вынесет из магазина все поваренные книги, тетрадки и статуэтки.

– У нас не осталось сдачи, – снова раздался голос в телефоне. – Касса уже заперта.

– У меня есть мелкие деньги, – поспешно сказал я. Уже после этого постарался вспомнить, какие купюры у меня остались, и меньше двадцаток ничего не вспомнил, но это была невысокая цена за ожидавшую меня награду.

Последовало молчание. Продавщица снова переглянулась с кассиршей.

– Я быстренько, – повторил я просительно, даже умоляюще.

Я наблюдал, как они спорят между собой: старшая смотрела на младшую поверх очков, молодая что-то горячо говорила, потом старшая пожала плечами, а молодая закивала головой. У нас в Бостоне есть такие рестораны, где с удовольствием разожгут плиту, чтобы накормить меня одного, если уж я заглянул к ним после закрытия, тут же мне приходилось целиком полагаться на милость двух продавщиц, которые сейчас держали в руках всю мою оставшуюся жизнь.

Наконец девушка сделала шажок в моем направлении. Я нажал «отбой», спрятал телефон и смотрел, как она достает ключи из кармана длинного свитера. Девушка отворила дверь, и мне показалось, что ангелы с небес хором грянули «Аллилуйя!» Я вошел, рассыпался в благодарностях, а продавщица сказала:

– Вон они, там. – В ее голосе слышалось не столько сочувствие, сколько симпатия. Полная победа.

Вы не поверите, как мало браслетов «силли бэндз» можно купить на двадцать долларов, но это не имеет значения. Вернувшись в машину, я почувствовал, что весь вспотел, хотя стоял прохладный осенний вечер. Подъезжая к дому, я подумал, что к тому моменту Каролина вполне могла потерять к браслетикам всякий интерес, как часто бывает у детей.

Но когда я выложил покупки на кухонный стол, она с жадностью стала рыться в пакете и пронзительно завизжала, рассмотрев все.

– Аби, они в форме зверушек! – завопила Каролина.

Пэм улыбнулась мне своей ласковой улыбкой и качнула длинным хвостом светлых волос.

– Ты просто молодчина, – сказала она и добавила: – Надеюсь, я не слишком напрягла тебя.

Да нет, я не напрягался. Разве это те хлопоты, о которых стоит говорить?

9

В течение первых недель жизни курицы, появление которой вызвало такой переполох, я знал ее только по взволнованным рассказам – какая она красивая и замечательная – и по фотографиям, которые не уставали делать девочки. Жил этот цыпленок у их отца. Пэм с детишками пока снимали домик, а я жил у себя в Бостоне, но вскоре все должно было измениться.

Не стану спорить: курочка действительно выглядела симпатичной, как и большинство цыплят, но так же привлекательны обычно и крольчата, и щенята, и котята. На фото я видел пушистый желтенький комочек, на головенке топорщились махонькие перышки, а клюв чем-то напоминал человеческие губы.

– Ой, она та-а-ка-ая хо-о-оро-о-о-шенькая! – повторяла без устали Абигейл, а Каролина охотно вторила сестре.

Потом, однажды вечером, ничем иным не примечательным, шерсть на загривке у меня все-таки приподнялась – правда, пока лишь чуть-чуть. Так, легкое шевеление, указывающее на то, что могут произойти какие-то события, которые, возможно, не очень мне понравятся. День был рабочий, Абигейл говорила по телефону с отцом, как и всегда перед сном. И тут я услышал, как она спрашивает:

– Как там Цыпа?

– А кто такая Цыпа? – поинтересовался я, когда она повесила трубку.

– Мой цыпленок, – ответила она, как будто это было само собой разумеющимся.

Итак, у цыпленка появилось имя.

– Хорошее имя, – сказал я немного рассеянно. Честно говоря, в последнее время я часто был рассеянным. Все силы по-прежнему уходили на «Глоуб», которой в ближайшем будущем предстояли суровые сокращения расходов. Я думал о тех, кого волей-неволей придется увольнять, о том, что могу и сам в итоге остаться без работы. Значит, вставал другой вопрос: что еще я умею делать и чем мне следует заняться? Не раз и не два я задумывался о том, насколько лучше было бы работать в промышленности – она-то как раз процветала. Единственным препятствием здесь был тот факт, что я люблю свое дело, которым занимался всю жизнь, и ничем другим заниматься не хочу. Помню, когда я ходил в пятый класс школы в городке Уэймут, мы организовали свое правительство. Кто хотел стать президентом, кто сенатором, а я начал выпускать свою газету и критиковал в ней всех кандидатов. Тогда я был наверху блаженства. Потом – и в старших классах, и в колледже – я мечтал только об одном: писать статьи в газету. Когда окончил школу, моей самой заветной мечтой стало получить работу в «Бостон глоуб». Когда же в возрасте двадцати шести лет я такую работу получил, она оказалась даже лучше, чем я мог себе представить. Я вдоль и поперек объездил Соединенные Штаты и весь мир, знакомился с сенаторами, президентами и премьер-министрами, сумел заставить одного конгрессмена уйти в отставку, а газета добилась того, что некоторые видные политики попали под суд. У читателей я пользовался успехом и слыл человеком умным, здравомыслящим и любящим свой город. Всем этим я занимался уже больше двадцати лет и хотел продолжать. А теперь выискались люди, которые жаждали закрыть газету и лишить меня всего.

Вот о чем были мои основные мысли, а оставшиеся крохи уходили на то, чтобы обдумывать неизбежное переселение из Бостона в пригород и прикидывать, какой именно дом нам с Памелой нужно купить. Тот, который Пэм снимала сейчас, был чересчур мал, к тому же слишком стар – в нем то и дело что-нибудь ломалось, а я понятия не имею, как это все нужно чинить. А тут мы еще оказались в тисках экономического кризиса. Доходы и сбережения у всех были в плачевном состоянии, и я в этом отношении не отличался от других. Страх душил все надежды, а рынок недвижимости являл собой жалкое зрелище.

Стоя в тот вечер на кухне, я хотел было спросить Абигейл, что они собираются делать с цыпленком по кличке Цыпа, когда клетка станет слишком мала, но что-то удержало меня от этого вопроса – до сих пор не могу понять, что именно. Возможно, где-то в глубине души я уже предвидел судьбу Цыпы, но стремился оградить себя от непосильного груза такого знания. А может быть, мне просто не хотелось признавать тот факт, что моя жизнь зависит от этой семилетней девчушки ростом всего-то метр двадцать пять. Да и невозможно тогда было предвидеть, каким злобным существом вырастет эта Цыпа – во всяком случае, по отношению ко мне. Я только представил себе, как курица будет осложнять и без того непривычную для меня жизнь в пригородном коттедже, окруженном зеленой лужайкой. Пока я ограничился немногими словами:

– Ну, думаю, что Цыпа тебя очень-очень любит.

– Еще как! – улыбнулась Абигейл. – Это самый лучший цыпленочек на свете.

Молодчина, дружище Брайан! Ты сам помог вырыть себе яму.

* * *

Наступил день рождения Абигейл – ей исполнялось восемь. Я вошел к ним в дом, стараясь не уронить две большущие коробки: в одной был торт, за который я явно переплатил, в другой – множество кексиков, маленьких копий большого торта. И тут краем глаза я заметил что-то такое, чего прежде в доме не наблюдалось. Но мне было не до того: я думал только о том, какое это важное и знаменательное событие – день рождения ребенка в таком вот пригороде. Господи, спаси и помилуй! Наверное, так справляли свои праздники древние римляне накануне крушения империи. А может быть, так жили Соединенные Штаты в последние часы перед биржевым крахом 1929 года. Когда я был маленьким (вот не думал, что напишу такую фразу), на день рождения приглашали, как правило, двоюродных братьев и сестренок да пару-тройку соседских ребятишек. Мы ели торт и играли в «ослиный хвост»[27]. И больше ничего. Нам и не нужно было ничего больше. Мы даже не догадывались, что на дне рождения может быть что-то еще.

А вот для детишек, живущих в достаточно зажиточных семьях пригородов, этого явно было мало. Я начал свое знакомство с этой культурой, когда Пэм попросила меня заехать по пути с работы в кондитерскую в Ньютоне, более близком пригороде Бостона, и забрать сласти, которые она заказала на день рождения. Я сразу представил себе старинную кондитерскую, где хозяин по имени Эрни ходит в осыпанном мукой фартуке, а в застекленных шкафах красуются всевозможные виды сахарных коржиков, печений с орехами и изюмом и домашних пирожков со сладкой начинкой. Готовят там пожилые матроны, которые, похоже, сами съедают немалую часть всех этих лакомств.

Все оказалось не совсем так. Первое, что бросилось мне в глаза – полное отсутствие витринных шкафов. Ни шкафов, ни коржиков, ни печенья – совсем ничего. Как оказалось, туда невозможно просто зайти, выбрать торт из полутора десятков лежащих на витрине и попросить написать голубенькой глазурью: «С днем рождения, Тревор!» Там все было устроено так, как если бы тебе вздумалось поехать на турнир в Огасту[28] только потому, что захотелось сыграть партию в гольф. Я увидел то, что у них называлось «демонстрационным залом», а рядом – конференц-зал. Довольно быстро выяснилось: если хочешь заказать торт в этой самой кондитерской, сперва нужно приехать туда хотя бы за неделю до торжества и в специальном зале обсудить с кондитерами-консультантами все детали тех лакомств, которые ты собираешься припасти на день рождения Джессики или на бар-мицву Натана. В самом крайнем случае можно направить по электронной почте файл PDF с рисунком того шедевра, который тебе представляется подходящим.

Я назвал фамилию Пэм, и из глубин кондитерской вынырнул любезный мужчина с двумя огромными коробками в руках.

– Кажется, мы заказывали только один торт, – проговорил я.

Продавщица рассмеялась так, словно я очень остроумно пошутил.

– Вы заказали торт и к нему – несколько кексов в том же стиле, – пояснила она.

Ну да, конечно.

Торт оказался потрясающим. По любым меркам. Вероятно, и женщина, и мужчина ожидали, что я так и скажу, когда открыли коробку, чтобы я мог полюбоваться и восхититься. Сахарной глазурью были изображены девочки в спальных мешках, которые смотрят телевизор с плоским экраном. Это соответствовало теме праздника: кино и ночевка в гостях.

– Ну да, забавно было бы, если бы вы изобразили эдакий неуклюжий старый телевизор, который дети и узнать не смогли бы, – сострил я. Мои собеседники не засмеялись: они старательно выписывали счет на сто пятьдесят долларов. Это за тортик на день рождения. Для детишек восьми лет.

Когда я выговаривал Пэм за расточительство, которое она допускала, готовясь к детским праздникам, она обычно начинала перечислять «гвозди программы» на вечеринках соседских детишек. Были там и передвижные зоопарки, и поездки на лимузинах, и дорогие рестораны, и профессиональные иллюзионисты, и целые оркестры. Поэтому то, что к ней самой приезжали по вызову маникюрши и педикюрши прямо из бостонского салона красоты, да еще привозили с собой богатый инструментарий и лак всех мыслимых и немыслимых оттенков, она считала довольно скромными тратами. Будучи человеком разумным, я дискуссию не продолжал.

Приехал я часа за два до начала торжества. Повсюду были развешаны надутые шарики, стояли вазочки с драже «М&M’s», а вдоль стен в прихожей – ряды мешочков с подарками, которые предназначались гостям. Вот еще одна черта подобных празднеств в богатых пригородах: подарки предназначаются не только виновнику торжества, но и всем приглашенным, как на соревнованиях кубки вручают и победителям, и тем ребятам, что пришли к финишу последними. Протискиваясь в дверь с двумя большущими коробками, я так старался не уронить драгоценную ношу, был так ослеплен всевозможными украшениями, что даже не заметил клетку Цыпы.

О его присутствии я узнал только тогда, когда вошел на кухню и Каролина схватила меня за руку, мило прочирикав:

– Идем, познакомишься с Цыпой.

Мое сердце упало на пол и, позвякивая, покатилось прочь. Готов поклясться: будь там еще кто-нибудь, он непременно бы запóлзал на коленках, отыскивая, что это там упало на пол. «Идем, познакомишься с Цыпой». То, что несколько недель зрело исподволь, теперь стало прорываться наружу: все мои смутные страхи, каждый грамм треволнений, все мрачные предчувствия, которые таились где-то в глубинах подсознания. Каролина повела меня в гостиную. Тут появилась улыбающаяся Пэм и заявила:

– Подожди, сейчас ты увидишь, какая она красавица.

Ах, как бы я хотел подождать! Готов был ждать до тех пор, пока какой-нибудь добрый фермер не пришлет нам фото Цыпы на фоне разросшегося семейства и не сообщит, что (еще бы!) она стала чемпионкой среди несушек на его образцовой птицеферме, далеко-далеко отсюда. Но, увы, ждать не приходилось: знакомство с Цыпой предстояло мне прямо сейчас.

Мы подошли ближе. Цыпа сидела на подстилке из клочков бумаги в клетке, очевидно, предназначенной для крольчонка или хомячка. Тихо сидела и ворковала без всякого повода. Этакий маленький желтый пушистый комочек с крохотным клювиком и тоненькими ножками. Если бы не тихое воркование, можно было бы подумать, что это чучело птицы, любимая игрушка какой-нибудь благонравной девочки. Но курочка действительно была просто восхитительная – ради справедливости об этом я умолчать не могу.

– Возьми ее на руки, – скомандовала Каролина, со знанием дела открывая дверцу и вынимая Цыпу из клетки. Она передала цыпленка мне, я даже возразить не успел. Я вдруг почувствовал, как маленькие ножки с острыми коготками стали переступать по моей руке… а потом восхитительный цыпленочек открыл клювик и укусил меня за большой палец.

– Иисусе! – вскричал я от неожиданности.

Каролина захихикала, и в комнату влетела Абигейл с воплем:

– Цыпа, девочка моя милая!

Она забрала у меня цыпленка. Сестренки вернули Цыпу в клетку, а Абигейл даже успела при этом чмокнуть ее в желтенькую головку. Мы же пошли на кухню полюбоваться тортом за сто пятьдесят долларов, и по дороге я поинтересовался:

– Э-э, и долго Цыпа здесь пробудет?

– Мама сказала, что побудет, наверное, какое-то время, – ответила Абигейл после устрашающе долгой паузы, а потом улыбнулась, и мне показалось, что улыбка ее не лишена некоторого злорадства.

* * *

Трудно определить точно понятие «какое-то время», но в семействе Бендок оно, вероятно, означает не меньше двух недель. Однако и две недели спустя Цыпа чувствовала себя у Пэм как дома. Курица справила новоселье: исчезла прежняя маленькая клеточка на столике у стены, ее заменила собачья корзина, разместившаяся прямо посреди гостиной, что позволяло курочке бродить буквально повсюду. Я не стал бы утверждать, что это была уже курица на свободном выгуле, но дело явно шло к тому.

Пэм выстлала корзину мягкой соломой и вставила внутрь палку, которая могла служить насестом для Цыпы. На этот насест она водрузила пушистого игрушечного цыпленка, и Цыпа проводила почти все время, прижимаясь к нему. Может, курица думала, что это настоящий цыпленок. Может, она была не слишком умная. А может, ей было все равно. В корзину поставили маленькие чашечки с кормом и водой, и жизнь закипела. Эта курица носилась туда-сюда и ворковала. Спала крепко и всласть. И наслаждалась каждой минутой своей молодой жизни.

Особенно она ценила внимание, которое щедро уделяли ей обе девочки. Они то и дело вынимали цыпленка из корзины, баюкали на руках, садились на диван, расстилали полотенце, сами усаживались по краям, а в центре ставили Цыпу. Так они смотрели по телевизору «АйКарли» и «Волшебников из Вейверли Плэйс». При этом девочки разговаривали с цыпленком, подкармливали его маленькими порциями овсяных хлопьев, поглаживали мягкие пушистые перышки. Цыпа в ответ одобрительно ворковала.

Расплачиваться за ее благополучие пришлось мне. Особенно это стало заметно в мае, на выходных, когда Пэм отвезла дочек к их отцу. Я мечтал о том, что мы с ней сделаем короткую вылазку в Мэн, пообедаем в моем любимом ресторане в Портленде, прогуляемся с собаками по великолепному пляжу у скал Гус-Рокс. Или Пэм хотя бы приедет в Бостон, как почти всегда на выходные. Тогда мы могли бы часами гулять с собаками по городу, делая время от времени остановки, чтобы перекусить в ресторанчиках, которых в Саут-Энде хватает.

– Не получится, – сказала Пэм, когда в четверг вечером мы говорили по телефону.

– То есть? – Я испытал шок в буквальном смысле.

– Цыпа, – объяснила она одним словом.

Цыпа.

– А бывают няньки, которые ухаживают за курами? – задал я вопрос. Потом я выясню, что да, существуют такие, и стоят их услуги очень дорого. Однако пока пришлось удовлетвориться аргументацией Пэм:

– Мне не хочется оставлять ее. Она только-только начала привыкать к своей корзине, да и вообще. Ты же можешь приехать ко мне. Возьмем пиццу и будем смотреть по телевизору бейсбол.

Что ж, так я и поступил – мы поступили. А утром в субботу я проснулся на заре от того, что из гостиной Пэм доносилось какое-то исключительно злобное кудахтанье.

– Боже, что там творится? – спросил я, еще не очнувшись толком ото сна.

– Это Цыпа, – ответила Пэм, счастливо улыбаясь, хотя порядочные люди в такое время еще крепко спят. Потом не удержалась и добавила: – Ты посмотри, какая она жизнерадостная! Ей здесь так нравится!

Немного позже, когда я с собаками вернулся с прогулки, Пэм сидела за столом на кухне и читала газету, а Цыпа крепко спала, уютно устроившись у нее на коленях. Я накормил собак (потихоньку, как попросила Пэм, чтобы не будить птичку) и присел к столу рядом с ней. Наконец-то я собрал все свое мужество и задал вопрос, который неотступно мучил меня уже несколько недель:

– И что ты собираешься дальше делать с этой Цыпой?

Я был в полной уверенности (по крайней мере, твердо надеялся), что она должна что-нибудь предпринять. Ну, никто ведь не держит кур в качестве комнатных животных – во всяком случае, так я тогда считал. Это уже позднее я начитался литературы по данному вопросу и выяснил, что на самом деле довольно многие держат кур именно в таком качестве. Но тогда я еще мог поспорить, настаивая на том, что держать курицу в доме несправедливо прежде всего по отношению к самой курице. Как она может жить полнокровной куриной жизнью, если сидит в клетке в гостиной и ждет очередной серии мультика, который каждый вечер смотрит с двумя девочками?

Да я и не предполагал, что придется доказывать это женщине, у которой полно хлопот по дому и по горло дел в собственной ветклинике. Мало того, эта женщина собирается вот-вот переехать в новый дом вместе с немного неуживчивым, но в общем-то вполне симпатичным парнем. А курица в эту картину просто не вписывается. О чем тут спорить?

С другой стороны, я знал Пэм, знал ее детишек со всей их неисчерпаемой любовью к животным, не ограничивающейся какими-то отдельными видами. Они любили кроликов – и держали двоих, что сам я понимал с трудом; любили лошадей, чего уж я совсем не понимал. А еще они любили кошек и морских свинок, хомяков и крыс. Изначально любили все, что было способно ходить или ползать. И эту курицу они любили, что внушало мне нешуточный страх.

Отвечая на мой вопрос, Пэм не смотрела мне в глаза, а это всегда было дурным признаком. Не отрываясь от газеты, она сказала:

– Хочу найти семью, которая возьмет ее к себе. Отдам на ферму где-нибудь поблизости, хорошо бы совсем рядом, чтобы девочки могли ходить к ней в гости.

Такое здравое суждение пролилось на меня летним дождем. Значит, она обо всем уже подумала, даже все рассчитала и не спорила с тем, что курам лучше жить среди себе подобных. Надо было мне на этом и остановиться, но сгоряча я добавил:

– Действительно, надо же дать ей жить так, как положено курам.

– А она и живет, как положено курице, – парировала Пэм. Я понял, что брякнул лишнее. – Я как раз просвещаюсь на этот счет, – ага, вот это совсем дурной признак, – и вижу, что куры могут жить очень по-разному. Во многих случаях – куда лучше, чем в тесном курятнике, где вынуждены нести яйца для какого-нибудь фермера, который торгует молоком, а кур совсем не ценит. Мне просто нужно подыскать ей самое подходящее место.

– А что твой бывший? – вставил я. – Это же была его идея. Он и опыт проводил, и цыпленок, строго говоря, его. Что он предлагает?

– Он приглашал «Малышей со скотного двора» – это тот самый передвижной зоопарк с домашними животными, который заказывают на дни рождения всем здешним ребятам. Они готовы были забрать Цыпу, но потом я позвонила владелице и спросила, что станет с малышкой, когда та достаточно подрастет. Она ответила, что на этот счет никто не может ничего гарантировать.

Указательным пальцем Пэм погладила Цыпу по голове, и та проснулась, радостно заворковала, переговариваясь со своей «мамочкой».

– Не могу допустить, – продолжила Пэм, – чтобы какие-то циркачи загубили Цыпу только из-за того, что она перестала быть цыпленком. Разве это справедливо?

Ежедневно умирают сотни тысяч цыплят – крупных и мелких, совсем юных и постарше, – ради того, чтобы попасть к нам на стол. Быть может, это и несправедливо, но так устроена жизнь. Однако Пэм вряд ли была способна разделить со мной подобное мнение, а потому я предпочел прикусить язык. Хотя я бросил еще фразу вроде «я уверен, ты найдешь как раз то, что нужно», после чего пошел наверх, чтобы принять душ.

* * *

В конечном итоге выяснилось, что найти «как раз то, что нужно» вовсе не так легко – правда, в глубине души я подозреваю (и не надо обвинять меня в цинизме), что Пэм искала не слишком старательно. Она сажала Цыпу в ящик и ездила на окрестные фермы. Потом возвращалась все с тем же ящиком и Цыпой, не слишком огорчаясь по поводу того, что фермеры не желают брать чужака: другие птицы могли от нее чем-нибудь заразиться. Но Пэм видела страх, отражавшийся в моих глазах, и не прекращала поиски.

Она звонила по телефону – я слышал эти разговоры. Посылала по электронной почте письма отдельным фермерам и целым объединениям – я видел эти письма. Обратилась даже к старым сокурсникам по ветеринарному факультету и к автору книги, посвященной разведению кур в домашних условиях. Везде она сталкивалась с отказами, но это ее особо не огорчало.

Тем временем Цыпа подрастала, и довольно быстро. Желтенькие перышки постепенно белели. В некогда просторной корзинке для щенка ей стало уже тесно. Правда, девочкам это никак не мешало: они по-прежнему нянчили Цыпу на руках, сажали ее на колени, когда смотрели телевизор, играли с ней в кухне на полу и не переставали ею восхищаться. Я, если уж говорить начистоту, все ждал, когда Цыпа им наскучит, потеряет свою привлекательность и станет часами грустить в полном одиночестве – вот тогда я смог бы пожалеть ее, признав, что жизнь обошлась с нею несправедливо. Ждал, но не дождался.

Однажды летом я приехал к Пэм после работы и обнаружил Цыпу и девочек во дворе. Птичка, высоко поднимая ноги, вышагивала по газону и время от времени что-то клевала, а дети восхищались каждым ее движением.

– Брайан! – окликнула меня своим пронзительным голосом Каролина, едва я вышел из машины. – Цыпе здесь страшно нравится. Ты только посмотри на нее. Она просто в восторге.

Абигейл подхватила Цыпу на руки и протянула мне со словами:

– Приласкай ее.

– Не буду я ласкать цыпленка, – возразил я, инстинктивно отшатнувшись.

– Ну давай же, погладь, – настаивал ребенок, поднося птичку ближе.

– Аби, я не буду гладить цыпленка.

Абигейл с довольной и одновременно проказливой мордашкой протянула, нарочно коверкая слова:

– О-о-о-у, такой больсой Блайан боится такой маленькой-маленькой кулоцьки. Как нехолосо, Блайан.

Каролина стала распевать новую дразнилку, Цыпа завопила изо всех сил, а в дверях я, обернувшись, увидел хохочущую Пэм.

Выходило четверо на одного – ну, если не считать собак, Бейкера и Уолтера: те прыгали возле меня, но на самом деле сохраняли нейтралитет. Все, что им было нужно, – чтобы я бросил мячик. Делать нечего – я протянул левую руку и собрался погладить птицу, которая в тот единственный раз, когда я до нее дотрагивался, клюнула меня. Стоило моим пальцам приблизиться к пушистому боку, который с каждым днем становился все белее, как Цыпа издала долгий рокочущий звук, в котором ясно слышалась угроза: «Только тронь – я тебе глаза выклюю».

Я отступил – может, чуть быстрее, чем хотелось бы. Девочки засмеялись. Надо мной, а не вместе со мной. Пэм улыбалась. Они подшутили над Блайаном, и я только сейчас начал понимать, до какой степени.

– Брайан еще больший трусишка, чем Цыпа, – воскликнула Абигейл. Она не успела еще закончить эту мысль, как Каролина негромко закудахтала.

* * *

В следующие несколько вечеров я никак не мог выбраться в пригород: то званые обеды, то статьи, то еще что-нибудь, связанное с работой. Вырваться мне удалось только в пятницу, когда дети снова были у своего отца, а в доме Пэм царили тишина и покой. Мы пошли пообедать в один из тамошних ресторанов, мечтая взять что-нибудь невероятно заурядное, лишь бы сыру было побольше. Но обед был не главным: как бы сильно я ни любил детишек, мне всегда очень хотелось подольше побыть наедине с Пэм. Мы с нею разговаривали, шутили, смеялись, выпили немного. Вернувшись в дом, я ничего особенного не заметил.

Наутро же, отправляясь на прогулку с собаками, я увидел, что в гостиной нет привычной корзины. На душе у меня сразу посветлело, а в голове стали роиться веселые мысли. Значит, Пэм все же смирилась с мыслью, что Цыпе нужно жить на ферме. Там ей самое место, и от этого всем будет лучше. Я только никак не мог понять, почему Пэм мне ничего не сказала – ни сразу, когда избавилась от курицы, ни вчера вечером. Мы ведь говорим по телефону не меньше десятка раз на дню. Наверное, решила сделать мне сюрприз.

Я пытался обуздать нахлынувшую на меня радость, понимая, что так будет правильнее. Заглянул на кухню, Пэм была как раз там.

– А у нас чего-то не хватает? – поинтересовался я. Говори спокойно, Брайан, еще спокойнее.

Она ответила мне недоуменным взглядом.

– Цыпа, – уточнил я. – Куда девалась Цыпа?

Пэм так и красовалась в своем фирменном белом халате и брюках, да еще в толстом свитере. Даже если стояла жара в тридцать градусов, она ходила в этом с утра до вечера, а если уж хотела выглядеть игриво, то под белый халат надевала футболку. Волосы у нее сейчас были нерасчесанными, а глаза совсем сонными. Я ожидал: вот она сядет и начнет долгий рассказ о том, как грустят девочки, которым пришлось признать, что Цыпа должна вести естественную для нее жизнь курицы. Ведь нашелся добрый фермер, согласившийся взять ее к себе. Рассказа, однако, я так и не дождался.

– А! Она в гараже, – только и сказала Пэм.

Не такого ответа я ожидал, не на это надеялся, но все же с таким поворотом событий уже можно было мириться – Цыпа перестала быть комнатной курочкой, постоянно проживающей в гостиной. Мало того, ее переселение в гараж ясно показывало, что женщины с улицы Чекерберри-серкл начали уставать от непрерывно воркующей птички. У меня возникло предположение, доставившее немало радости: полпути пройдено, теперь и до фермы недалеко!

– Пойдешь с собаками, выпусти ее, пожалуйста, во двор, – безразличным тоном попросила Пэм, наливая себе кофе.

Втроем мы двинулись в путь: собаки дрожали от радостно-возбужденного предвкушения беготни за мячиками, а человек не переставал гадать, что его ждет в гараже. Потянул на себя дверь гаража, она не поддалась. Наверное, до меня последнего из всех жителей пригородов дошло, что гаражи так больше никто не открывает. Все же до меня это дошло, и я подошел к припаркованному на подъездной аллее внедорожнику Пэм, забрался в него и нажал на кнопку, открывающую двери гаража.

Внутри оказалось сыро, повсюду была разбросана старая мебель, пол устилали сухие листья, а вдоль стены выстроились всевозможные садовые инструменты и домашний инвентарь. Ничего даже отдаленно похожего на птицу я там не увидел. Потрогал детские велосипеды, самокаты, огромное чучело лошади – нет никакой птицы.

– Цыпа! – тихонько позвал я. – Ты здесь, Цыпа? – Я надеялся, что она сидит в маленькой клетке среди всякого хлама, но при этом понимал, что нельзя требовать от жизни слишком многого. Окликнул еще раз, настойчивее: – Цыпа!

И услыхал негромкий клекот. Краешком глаза я подметил какое-то движение, происходившее выше уровня глаз. Присмотрелся и с удивлением разглядел Цыпу на полочке в дальней части гаража, за грудой разномастной ненужной мебели. Боже, Пэм выселила ее на полку! Любовь между женщиной и птицей явно остыла, не оставив следа. Победу вновь одержал здравый смысл. Следующая станция – птицеферма.

Курица закудахтала громче, и я спросил, не требуется ли ей помощь.

– Цыпа, бедняжка, – проговорил я. Мне хотелось подчеркнуть этим, что она оказалась на самой обочине – ничего похожего на те дни, когда курица жила на полу в гостиной, играла с похожим на саму себя чучелом и смотрела телевизор в компании двух восторженных девочек.

Через мебельные завалы я стал пробираться к ней, но тут Цыпа проделала нечто такое, что запомнилось мне на всю оставшуюся жизнь. Она выпрямилась и без малейших усилий спрыгнула с полки на стоявший прямо под ней старый обеденный стол, покрытый, кстати говоря, полинявшими пляжными полотенцами. Целеустремленно прошагала по столу и перепрыгнула на кресло, тоже покрытое, только простыней. С кресла она непринужденно порхнула на пол. Все путешествие заняло не больше двадцати секунд. Оказавшись на цементном полу, Цыпа горделиво прошествовала через дверь гаража и вышла на просторный двор, где и встретила лицом к лицу наступивший день.

Я задержался и обнаружил, что на полке для Цыпы было устроено что-то вроде гнезда из целого вороха одеял. Верхнее, кажется, было из ангорской шерсти, но категорически утверждать не буду. Ну не могло же оно быть кашемировым, верно? Господи ты боже мой! Я последовал за курицей и увидел, как заметно повеселевшая Пэм вышла из дома с полной миской овсяной каши, мелко нарезанного сыра и лущеной кукурузы. Пэм широко развела руки и взволнованно заговорила с Цыпой – похоже, самым что ни на есть куриным голосом. Ах, какая Цыпа красивенькая, какая умненькая, а уж завтрак ей как понравится! Птичка заворковала так старательно, будто хотела спеть ответный хвалебный гимн.

В то же утро мы с Пэм снова отправились присматривать себе коттедж. Цыпа вышагивала по газону, высоко поднимая ноги.

– Ей так хорошо? – спросил я, заводя машину.

– Просто отлично, – заверила меня Пэм. Она устроилась на переднем сиденье и смотрела на птичку в окно.

– А она никуда не убежит?

– Куда? Где ей будет лучше, чем здесь? – Пока я маневрировал, Пэм опустила стекло и попросила: – Притормози на минутку. – Потом обратилась к курице: – Счастливо оставаться, Бу-бу! Желаю тебе приятно провести время!

Бу-бу? Значит, у птицы появилось еще одно прозвище? Обычно хозяева, уж не говоря о Пэм, не расстаются с животными, которым дали ласковые прозвища.

Вечером Цыпа проделала обратный путь в свое гнездышко, вспорхнув сперва на кресло, потом на стол, потом на заботливо выстланную теплыми одеялами полку. Когда стемнело, Пэм заперла гараж, чтобы уберечь птичку от койотов. Между прочим, с тех пор моим любимым диким животным стал койот. На работе я даже сделал заставку на своем компьютере: огромная фотография койота, который выразительно смотрит в объектив, как бы говоря: «Не переживай, я сам обо всем позабочусь». Пищевая цепь – важнейший элемент в живой природе.

– Доброй ночи, Бу, – донесся до меня из кухни ласковый голос Пэм.

О том, чтобы избавиться от Цыпы, речь больше не заходила. Во всяком случае, ее не заводил никто, кроме парня по имени Брайан.

10

В детстве жизнь дала мне почти несправедливые преимущества перед другими. Нет, не в том смысле, что у нашей семьи была целая куча денег – хотя, как я понимаю, на жизнь вполне хватало. Первые мои воспоминания связаны с квартирой на нижнем этаже двухэтажного домика на оживленной улице с односторонним движением в бостонском районе Рослиндейл. Там я блаженствовал. На втором этаже жили дедушка с бабушкой, которым принадлежал наш дом. Спал я в детской на верхней койке, а нижнюю занимала сестра Коллин, которая любила рассказывать всякие истории про привидения. Мне вовсе не нравилось слушать их на сон грядущий. Старшая сестра Кэрол, которая относилась ко мне куда заботливее, спала на специально переоборудованном чердаке.

Дворик перед домом был такой маленький, что, казалось, можно, стоя в самом его центре, дотянуться рукой до каждого угла, но это никого из нас не смущало. Я лепил, бывало, снежные крепости, а сверху, с застекленного балкона на втором этаже за мной наблюдал дедушка – отставной сержант полиции. Однажды приехала дорожная машина и заасфальтировала весь двор позади дома: это бабушке надоело ждать, когда дедушка подстрижет там траву. Я тогда пришел из школы и подумал, что у нас, верно, побывали ангелы небесные: теперь можно было играть в мячик, рисовать мелом на асфальте и не слышать при этом сердитых окриков взрослых, загонявших нас с улицы. И все было рядом: хоть булочная Боскетто, хоть магазин «Эшмонт. Товары для дома по низким ценам», хоть кинотеатр «Риалто» на Рослиндейл-сквер, хоть оптовый продуктовый магазин «Камберленд фармз»… А сразу за нашим домом начинался «Хили-Филд» – огромный парк с площадками для бейсбола. Всюду – толпы народа, шум, гам, беготня. Короче, просто замечательно.

А потом мы переехали. Помню, как медленно полз грузовик по нашей улице, как плакали, прощаясь с нами, соседи, как сестры от огорчения молчали всю дорогу, до самого Уэймута – ближнего пригорода, где родители, сияя от гордости, купили новый дом, наш собственный. Там был поросший травой двор, а меня ждала отдельная комната. Мне тогда было восемь лет, и я внезапно потерял почти все, к чему привык.

С удивлением я вскоре обнаружил, что жить в Уэймуте здорово, и по очень многим причинам: чудесные люди, прекрасные школы, отличные учителя, уютные парки, баскетбольная корзина в маленьком переулке – и во всем чувствовались постоянство и размеренность. Никто не зазнавался. Родители трудились до седьмого пота, ребята старались получить какую-нибудь работу. Никто не хвастал перед другими новым авто, шикарной одеждой, бассейном во дворе. Я спокойно мог заниматься спортом, заводить себе добрых друзей, находить работенку в свободные от учебы часы. Однако моим самым главным преимуществом были замечательные, мудрые папа и мама.

Ивонна и Лео Макгрори понимали, что к чему: иной раз они могли и насесть на детей, но чаще предпочитали не слишком вмешиваться. Мне они предоставляли полную свободу размышлять, экспериментировать, допускать ошибки – в нынешнем мире девочек из пригородов мне не пришлось видеть ничего подобного. Самое большое удовольствие я получал, когда возвращался из школы, а дома никого не было. Чем заниматься – это надо было решать самому. Когда я закончил колледж, отец с гордостью преподнес мне в подарок клюшку для гольфа за тридцать пять долларов, сказав при этом: «Молодец, ты добился того, чего мы от тебя ждали». Никто не стоял у меня над душой, напоминая о том, что нужно делать уроки. Но если я приносил в табеле оценки ниже «пятерок» и «четверок», то мне, понятно, задавали хорошую головомойку.

В наше время всякий бейсбольный матч в школе, всякий концерт или любительский спектакль – это событие с большой буквы: спешат занять лучшие места принаряженные родители, стрекочут камеры, ребята то и дело поглядывают со сцены (или с площадки) на родственников, заполнивших трибуны (или зал). Бразильских фотомоделей и то фотографируют не так часто, как обычного американского мальчика или девочку в 2012 году. А меня в детстве, насколько я припоминаю, на видео никто ни разу не снимал.

При всей своей мудрости и многочисленных достоинствах родители мои, правда, имели один капитальный недостаток: они не ценили собак. Не обзавелись, не желали обзаводиться и слишком долго спорили со мной, когда я упрашивал их все-таки обзавестись.

Как очень многие мальчишки, я мечтал иметь свою собаку. Представлял, как мы будем вместе спать, вместе есть, гулять, играть. Представлял, сколько всего замечательного сделает для меня пес, а я – для него. Мы станем лучшими друзьями, так что нас и водой не разольешь. «Ба, как они похожи друг на друга – этот парнишка и его пес!» – станут восклицать все вокруг. Именно псу я поверял бы свои горести после особенно тяжелого дня в школе или после обидного проигрыша в бейсбол. А он прибегал бы ко мне, если поранит лапу или если у него разболится живот. Мы с собакой стали бы как родные.

И вот – о чудо! – когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, родители все же устали спорить со мной. Даже не знаю, чем удалось их убедить, – возможно, они не выдержали моего постоянного напора. Как бы то ни было, в один прекрасный день отец сказал, что мы с ним поедем в Уэймутский приют для собак, посмотрим, что они могут предложить. Я тогда еще многого не понимал, однако в одном был убежден: если уж отец везет меня в приют, то с пустыми руками мы оттуда не уедем.

Собачий приют в Уэймуте находился в конце тупичка, рядом с городским крематорием (в те времена в городах еще существовали крематории). Вошли внутрь, и я понял, что это переоборудованный гараж с цементным полом и прозаическими клетками, выстроившимися вдоль стен. Не знаю, чего я ожидал, но только не этого. Во всех клетках были собаки – большие, маленькие, молчаливые, громко лающие, молодые, старые. Я не пропустил ни одной клетки, посмотрел внимательно на каждую собаку, запоминая, кто из них подходил к проволочной решетке, а кто старался забиться подальше, кто проявлял чересчур много прыти, а кто казался поспокойнее. И еще об одном критерии я не забывал ни на минуту: кого надо непременно забрать из приюта, а кто может подождать. У меня не выходила из головы одна собака со свалявшейся шерстью, немецкая овчарка-полукровка, – пес сидел в одиночестве, глядя в никуда, такой отощавший, что взглядом можно было пересчитать ему все ребра. И пока я деловито обходил клетку за клеткой, меня настойчиво преследовала одна мысль: если этого пса не возьму я, его никто не возьмет. В таком возрасте всякий мальчишка в мечтах совершает подвиги. Я спасу этого пса от жизни в клетке, он же спасет меня от скуки.

– Вот этого? – удивленно переспросил отец, когда я показал пальцем на неуклюжую тощую псину.

– Хочу этого, – подтвердил я. Отец покачал головой, заполнил бланк заявления, и мы поехали домой, причем я сидел на заднем сиденье с молчаливым псом.

Была суббота накануне Пасхи, иными словами, весь день можно было ничего не делать, всецело отдавшись играм с только что обретенной собакой. Я был на вершине счастья – ну, почти на вершине. Да, пес казался настороженным, даже пугливым, но это ничего. Это пройдет, он привыкнет и станет моим другом. Сбудется все, о чем я мечтал, и даже больше.

Наступило воскресенье, нужно было ехать на праздничный обед к тетушке. Мне страшно не хотелось расставаться со своей собакой, хотя самому псу, похоже, было все равно. Я никак не мог дождаться, когда же мы вернемся домой. Из машины я выскочил самым первым, вбежал в дом… и увидел руины выстроенного мною светлого будущего.

– Боже мой! – воскликнула вошедшая вслед за мной мама. Впрочем, тон у нее был подозрительно спокойным. Потом вошел отец. У него отвисла челюсть – в буквальном смысле, я сам видел. Сестричка Коллин только фыркнула и проскользнула в свою комнату.

Пес – мой пес – ухитрился как-то открыть дверцу ящика под кухонной раковиной, где стоял бак с помоями. Я не сомневался в том, что пес умница. Он вытащил бак с кухни в переднюю и там вывалил его содержимое на коврик. А уж после принялся пожирать все, что было съедобно, однако несъедобное тоже, видимо, на всякий случай пробовал на зуб. В результате вся передняя оказалась завалена и забрызгана разнообразными отбросами, рвотными массами и собачьими фекалиями. Мало того – в ковре еще была прогрызена громадная дыра.

Мама расплакалась. Папа стал прибирать в прихожей. Пес забился в угол, хотя ему как раз никто и слова не сказал. Назавтра, не обращая внимания на мои робкие возражения, собаку увезли обратно в приют. Денег у нас никогда не было в избытке, родителям приходилось много работать. Время мы привыкли ценить высоко. Я понимал, что с собакой придется расстаться, хотя мне этого очень не хотелось.

И больше о собаках мы дома не говорили, но мое желание иметь четвероногого друга, пусть и не высказываемое вслух, все росло.

* * *

Как правило, дети и животные меня любят. Может, не нужно этого говорить, может, стоит быть поскромнее, да только из песни слов не выкинешь.

Когда я еще учился в школе, старшая из моих сестер, Кэрол, родила ребенка, совершенно прелестного малыша, которого назвали Мэтью. Ему было всего несколько недель от роду, когда я взял его под свое крыло. Он немного подрос, начал самостоятельно ходить, и я сажал его на заднее сиденье своей старенькой «тойоты-короллы» и с удовольствием возил по всему городу: за покупками, иной раз на баскетбольные матчи, да и просто на прогулки с моими приятелями. Когда ему было уже лет десять, а мне далеко за двадцать (работал я в ту пору корреспондентом газеты в городе Нью-Хейвен, штат Коннектикут), племянник приехал погостить у меня недельку. На отложенные для других целей деньги я купил ему набор клюшек для гольфа и тем положил начало увлечению, которое захватило его всерьез и на всю жизнь.

Когда мы с первой женой однажды навестили ее бабушку в Пенсильвании, у той гостила кузина жены с сыном, очень проблемным мальчиком. Какой-то родственник охарактеризовал его одним словом: «кошмар». Он то и дело заходился в истерике, орал благим матом и исходил потоками слез. Во время одного из таких бурных приступов измотанная мать в отчаянии заперла его в самой дальней комнате. Я проскользнул туда к нему и спросил, что его не устраивает.

– Никто не хочет меня слушать, – ответил мальчик.

В это не очень верилось – он ведь прямо-таки заставлял всех слушать его вопли. Тем не менее я сказал:

– Я слушаю.

Он растерялся, не зная, что делать дальше. Я предложил почитать книжку и взял с полки «Мишек» Беренстайнов[29] – я читал вслух, показывая ребенку картинки, чтобы проверить, все ли он понял.

– Бе-ге-мот, – выговаривал он по слогам, когда в дверях показалась его мать и опешила, увидев, как мы дружно сидим на полу.

Теперь скажу о животных. Я утверждаю, что не очень люблю кошек, однако в детстве, когда мы жили в Уэймуте – южном пригороде Бостона, где все трудились и были горды этим, – родители так и не позволили мне обзавестись собакой, вот и пришлось ограничиться кошками. Была, например, одна полосатая, как тигр, кошка по кличке Китти. Она долгое время провожала меня до школы, слонялась там, поджидая меня, а потом провожала до дома. Калико, которая неизменно была моей любимицей, исчезла как-то на несколько месяцев и возвратилась еще более округлившейся, чем была раньше. Мы дружно предположили, что ее опекает какая-то добрая душа, которая в качестве корма для кошек признает только «Мяу микс», но однажды утром в самом начале лета от этой версии пришлось отказаться. Калико улеглась в кустах рядом с нашим залитым солнцем внутренним двориком-патио и родила девятерых котят, похожих на мокрые меховые шарики. Потом стала брать их одного за другим зубами за шкирку и относить в дом. Она подождала у черного хода, пока я открою ей дверь, намеренно прошагала через маленький холл к парадной лестнице, поднялась по ней, вошла в мою комнату, положила своего отпрыска ко мне под кровать и отправилась за следующим. И там они жили до тех пор, пока ей не надоело их выкармливать. Вот тогда Калико посмотрела на меня выразительно, как бы говоря: «Сделай так, чтобы этих я больше не видела».

Затем был мой первый золотистый ретривер, пусть и не совсем мой, строго говоря. Я только начал работать в «Глоуб», и меня определили в маленькое пригородное бюро на южном побережье Бостона, минутах в тридцати езды от центра. Мне эта работа нравилась, хотя вкалывал я, не жалея сил, чтобы добиться должности в городской редакции. Мне страшно нравилось видеть свою фамилию на страницах газеты, читать которую я привык чуть ли не с детства. Нравилось освещать события в том районе штата, который я воспринимал как часть самого себя. Нравилось писать для «Глоуб» – ничего другого для себя я и не желал, разве что подниматься все выше и выше по лесенке пишущих для газеты. В то воскресенье, когда в «Глоуб» появилась моя первая статья, родители встали пораньше, перелистали всю газету в поисках моей подписи и, найдя, заплакали.

Нравилось мне и то, что в двух минутах ходьбы от нашего бюро находился зоомагазин, куда я регулярно заглядывал в обеденный перерыв, чтобы поглазеть через толстые стекла витрин на собак, сидевших в унылых клетках подобно заключенным. Собаки смотрели на меня в ответ. Кроме мечты сделаться солидным журналистом в мозговом центре редакции, была у меня и другая: прогуливаться со своей собственной собакой по улицам и паркам нашего прекрасного города.

Один пес в том магазинчике особенно привлек мое внимание: во-первых, благодаря своей породе – это был золотистый ретривер, во-вторых же, из-за того, что его долго никто не покупал – а почему, оставалось для меня загадкой. Пес был чертовски красив: шерсть темная, чуть рыжеватая, слегка вьющаяся, а глаза, необычайно выразительные, смотрели на меня через прутья клетки так, будто просили забрать его домой. День за днем я приходил туда посмотреть на ретривера, пообщаться взглядами через витринное стекло. Однажды управляющий магазином спросил, не хочу ли я поиграть с собакой.

– Да я бы с удовольствием, – ответил я с немалым удивлением, – но должен вас честно предупредить: сейчас я не вправе покупать собаку. Так записано в моем договоре об аренде квартиры. И времени у меня нет…

Я долго еще мог бормотать оправдания, только управляющий перебил меня на полуслове:

– Вы не переживайте, просто поиграйте с ним маленько. Этим вы и нам окажете любезность. Бедняга ведь застрял в этой клетке, мы рассчитывали продать его гораздо быстрее.

Дружелюбный управляющий провел меня в помещение, которое называлось у них «комнатой ласки»: небольшая квадратная комнатка, покрытый линолеумом пол, голые стены, маленькая собачья лежанка и пара складных стульев. Больше всего похоже на комнату для свиданий в тюрьме не самого строгого, но и отнюдь не мягкого режима.

– Подождите одну минутку, – попросил он и вышел.

Я ждал стоя, почему-то очень взволнованный. Через минуту управляющий быстро вошел в комнату, держа щенка на руках, и осторожно опустил его на пол. У меня было такое чувство, как при знакомстве со знаменитостью, которую раньше видел на фото в газетах и журналах: черты лица тебе знакомы, но ты и понятия не имеешь о том, каков этот человек в жизни. А потом вдруг раз – и он прямо перед тобой! Тут уж трудно справиться с чувствами. У витринного стекла, глядя на это восхитительное существо, я стоял, наверное, раз шесть или восемь, а может, и все десять. И каждый раз представлял себе, как этот пес станет жить у меня, как по утрам мы будем гулять, а вечера проводить на каком-нибудь просторном поле, где мало народу; как станем вместе коротать время, с кем познакомимся, где побываем – непременно вместе, он и я. Но при этом нас неизменно разделяло стекло, как повседневность разделяет мечты и насущные заботы, а вот теперь мы оказались рядышком – можно потрогать друг друга.

– Ах ты, милый малыш! – проговорил я, как только управляющий удалился в торговый зал.

Милый малыш не стал терять времени даром. Он мог бы оробеть. Мог отойти в сторонку, устроиться на лежанке и подумать про себя: «Насколько здесь удобнее спать, чем в чертовой клетке, на этих распроклятых железных прутьях». Ничего этого он делать не стал, а сразу метнулся ко мне, решительно запрыгнул на мою ногу и стал прилагать все усилия, чтобы взобраться ко мне на колени.

Со смехом я взял его на руки. Не сомневаюсь, что он, глядя на меня, думал примерно о том же, о чем и я, когда глядел на него. Он потерся головой о мою грудь, стараясь зарыться поглубже, будто хотел добраться прямо до сердца. Когда зарываться дальше стало некуда, он совершенно обмяк. Весил щенок побольше, чем мне казалось на глаз, да и посильнее был. Управляющий вскоре вернулся с набитой опилками игрушкой для собак, бросил ее на пол.

– А ну-ка, что это такое? – прошептал я на ухо щенку. Он тут же поднял голову, разглядел игрушку и принес мне. Мы с ним играли почти полчаса – сначала он приносил мне игрушку, потом просто отдыхал у меня на коленях, – пока не настало время возвращаться на работу.

На протяжении следующих трех или четырех недель мы занимались этим почти ежедневно. Я проводил время именно с такой собакой, о которой мечтал. Когда я входил в магазин, щенок уже смотрел в мою сторону, явно меня поджидая, и в ту же секунду бросался лапами на прутья клетки. А я почти бегом спешил в маленькую комнатку, чтобы двадцать минут побыть в нашей общей нирване. Не помешало нам и то, что песик уже перерос маленькую клетку и переселился в более просторную, предназначенную обычно для овчарок и сенбернаров. Мы с ним и по субботам встречались: я приезжал из города специально ради этого. И так – до того самого дня, когда я вошел в магазин, а моего лохматого рыжего друга не оказалось на привычном месте.

Медленно, стараясь не волноваться, я прошелся по рядам туда-сюда, заглянул в другие клетки: мало ли, может, его просто на время куда-то перевели, чтобы почистить клетку? Мимо. Сунул голову в дверь маленькой комнаты – вдруг песика привели туда заранее, зная о моем посещении? Опять мимо. Я стоял, тупо глядя на свое отражение в зеркале и стараясь заставить себя радоваться тому, что собаку купил, вероятно, добрый человек, у которого есть и большой двор, и дружная семья. Меня огорчало только, что я с ним не попрощался. До моего слуха будто издалека доносились громкие звуки зоомагазина: пронзительные вопли экзотических птиц, журчание воды в больших аквариумах, лай собак. Так я стоял, пока ко мне не подошел управляющий с печальным лицом.

– Золотистого купили? – спросил я у него, стараясь не выдать своего огорчения. Хотя не знаю, какой ответ меня устроил бы.

Управляющий отрицательно покачал головой.

– Он в особой клетке, в подсобке. Ему поставили диагноз себорея. Это такое кожное заболевание. Так что продать его нам не удастся, придется отправить назад, в питомник.

В питомник? Это просто смешно. Все, кого ни спроси, давно знают, что в зоомагазины собаки поступают с больших вонючих собачьих ферм на Среднем Западе, поэтому можно стопроцентно гарантировать: собаку усыпят не позже чем через час по прибытии – это если из магазина животное действительно отправят туда.

– Сколько вы за него хотите? – поинтересовался я. Сердце забилось чаще обычного.

– Если желаете забрать, берите бесплатно, – ответил управляющий. Я и рта не успел открыть, как он уже зашагал к подсобке, словно только и ждал, когда я появлюсь. Вернулся мужчина, неся обеими руками растолстевшее веселое животное, потом снял с крючка поводок и передал мне щенка вместе с ним.

– Успехов вам, – пожелал он, однако тон его давал понять: чего-то он не договаривает. Я прикрепил поводок к ошейнику, и мы вышли из магазина на залитую жарким июньским солнцем улицу. Пес сразу высоко задрал нос, внюхиваясь во все оттенки запахов на автостоянке, по земле же топал, словно лошадь-тяжеловоз – по этим признакам я сообразил, что он впервые оказался в большом захватывающем мире, вне стен клетки.

Я отвел его прямо в наше бюро, где ждала меня статья, срок сдачи которой катастрофически истекал. Пес растянулся рядом со мной на мягком голубом коврике, явно все еще не веря в то, что ему так сказочно повезло. Вечером я повез его в Пенсильванию, в гости к женщине, которая позднее станет моей первой женой. Потом провел по всем пролетам лестницы к себе, в маленькую квартирку на пятом этаже, где единственная комната была совмещена с кухней. Песик на каждой площадке передыхал, глядя на меня так, словно хотел сказать: «Ничего, это для меня ерунда».

А потом я сел на телефон. Звонил друзьям, приятелям, просто знакомым – и всем говорил, что у меня есть потрясающий пес, который должен жить в самой лучшей семье. Просил сообщить их знакомым: собаку, которая стоит шестьсот долларов, я отдаю бесплатно.

Почти сразу же мне с большим интересом перезвонили двое репортеров из другой газеты, супруги, обремененные немалым количеством сыновей, которые осаждали их просьбами купить собаку. Я отвез своего щенка, так и не получившего имени, к ним домой. Очень приличный дом, в одном квартале от берега океана, двор огорожен высоким забором. Пес хозяевам сразу понравился, и они решили оставить его, не откладывая дела в долгий ящик. Я попросил лишь несколько минут на прощание.

– Тебе здесь понравится, милый малыш, – прошептал я ему на ухо. И родители, и детишки явно наблюдали за нами из окон. Пес, кажется, почувствовал – что-то не так, и не сводил с меня взгляда. – А если тебе понадобится моя помощь – в чем угодно – я сразу к тебе примчусь. Ты только скажи «гав».

Моим советом он воспользовался сразу, едва я вышел из ворот. Мать семейства изо всех сил удерживала пса за ошейник, а он лаял, плакал, умолял. Он никак не мог поверить в происходящее – да и я тоже, стоило мне оглянуться.

Через две недели мать семейства мне позвонила. Она попросила меня проведать Тито (так они, видимо, назвали собаку), и в ее голосе слышались нотки отчаяния.

– Кажется, он сильно скучает без вас, – добавила она.

В тот же день после работы я поехал к ним. Мальчики во дворе играли мячами для гольфа. Тито сидел на цепи, привязанной к дереву, так что принять участия в игре никак не мог. Утомившись до изнеможения, он просто прилег на землю. Увидев меня, пес метнулся навстречу, но цепь натянулась и отбросила его назад. Я взял его на прогулку на берег океана, против чего никто не возражал.

И так стало повторяться почти каждую неделю на протяжении нескольких месяцев, пока мне снова не позвонила эта мамаша. На этот раз в ее голосе не было отчаяния, зато была заметная неуверенность.

– Наверное, нам придется отправить Тито в приют, – выговорила она. – У нас так много хлопот с детьми, а на него просто не остается времени.

– Сейчас приеду. – Как это часто случалось, по первому же зову мы с Тито снова оказались вместе. Семья была ни в чем не виновата. Люди, когда брали собаку, не совсем поняли, на что идут. К тому же, если здраво поразмыслить, приходится признать, что Тито, сосредоточенный на единственной привязанности – ко мне, – был не самой послушной собакой в мире.

Вот в преданности ему не откажешь: пес ни на что не обращал внимания, глядя только на меня. Больше всего на свете он любил гулять по улицам города, шагая рядом со мной. Стоило какой-нибудь собаке приблизиться, когда мы гуляли по берегу океана, Тито тотчас прогонял пришельца звонким лаем и сердитым рычанием. Он не терпел, чтобы нам с ним кто-нибудь мешал. Учитывая это, я теперь куда осмотрительнее делал звонки, стараясь, чтобы Тито не оказался у случайных людей. Откликнулся один приятель моего кузена из города Ньюпорта в штате Род-Айленд. Я приехал к нему домой и приободрился. Дом прекрасный, с большой лужайкой во дворе, здесь же и магазин, которым владела семья, – снаряжения для подводного плавания. Хозяин с женой сказали, что установят электронную изгородь, тогда собака сможет бегать без всякой привязи. Еще они заверили, что практически все время кто-нибудь из них будет находиться с животным, в том числе их шестилетний сынишка, который давно умолял купить ему собаку. И я оставил пса у них, крепко с ним обнявшись и снова прошептав ему на ухо ту же клятву: «Только гавкни, и я прибегу». Но на этот раз он меня звать не стал – наверное, был слишком потрясен происшедшим.

Прошло несколько недель, и новые хозяева мне позвонили. Услышав голос в трубке, я приготовился к худшему.

– Вы перевернули всю нашу жизнь, – сказала мне жена хозяина. – Мы так полюбили эту собаку, что и сами не перестаем удивляться.

Летом следующего года я проезжал через Ньюпорт, и мой автомобиль вполне естественно оказался на той самой улице, перед тем самым домом. Тито, переименованный в Чипса, лежал, растянувшись, на краешке газона и созерцал окружающий мир. Я остановился. Он поднял голову и пригляделся. Я шагнул вперед. Он застучал хвостом по земле. Я подошел к нему на десять метров, и он метнулся ко мне, захлопал глазами, заскулил и полез обниматься. Мы поиграли полчаса, потом я уехал, а он остался, и видно было, что ему здесь хорошо. Прожил он еще двенадцать лет, и то была замечательная жизнь рядом с замечательными людьми.

Итак, Чипс был жив-здоров, а я в Бостоне переехал в другую квартиру, женился, приобрел положение в газете. Потом у меня появился Гарри, самое великолепное из теплокровных существ, каких я только знал в своей жизни. И все это я рассказываю затем, чтобы вы поняли: с собаками я всегда ладил отлично. Очень хорошо получалось и с кошками, а с детишками – вполне сносно. У меня не было и не могло быть ни малейших сомнений в том, что так будет продолжаться и дальше.

11

Оглядываясь теперь назад, должен признаться, что я был твердо уверен – с дочками Пэм мы быстро найдем общий язык, у нас сложатся безоблачные отношения, как в нормальной семье: иногда слегка пошутить, иной раз дать добрый совет или позволить им передышку от тех эмоциональных стрессов, которые испытывают современные дети. Я представлял себе, как они станут бродить вместе со мной по магазинам, наблюдать за моей игрой в гольф, с удовольствием ходить в кино и кафе, и везде мы будем чувствовать себя легко и свободно. Я не собирался становиться для них отцом. Один отец у них уже был, любящий и заботливый. Мне же хотелось сыграть такую роль, чтобы через двадцать лет они могли вспомнить свое детство и порадоваться тому, что их звезды оказались столь счастливыми.

Да и что могло помешать этому произойти? Именно так все и должно было быть, если исходить из прошлого опыта моего общения с племянниками, детьми друзей и с животными, особенно с Гарри. В общем, перспектива добрых отношений с дочерьми Пэм не вызывала сомнений. Прибавьте к этому еще и то, что дети были прекрасные: общительные, до ужаса умненькие, во всем разбирающиеся, очень милые – не какие-нибудь тепличные растения, вечно поддающиеся простуде и не знающие, как убить время.

Но на пути к этому счастливому будущему вдруг встала забавная штука, которая зовется действительностью. Вот взять хотя бы День поминовения[30]. Мне этот праздник всегда нравился – за все, что с ним связано. А это, в первую очередь, возрождение: это начало благословенного лета, теплые деньки, короткие ночи, поджаренные на гриле гамбургеры, холодная вода из шланга, которая смывает песок с твоих пяток…

Еще в середине апреля я предложил Пэм загрузить в машину детей и собак да и отправиться на выходные и День поминовения в мой домик на южном побережье штата Мэн. От него всего километра полтора до широкого, покрытого мягким песком пляжа, там неглубоко, вода спокойная, много мелкой рыбешки и проворных крабов – идеальное место для детей такого возраста.

– Звучит очень заманчиво, – ответила Пэм, – только мне нужно уговорить девочек.

Когда я был ребенком, нас никто не спрашивал – просто сажали в машину и все. Но, как я уже успел понять, теперь так больше никто не делает. Воспитание детей стало напоминать бесконечную кампанию по проталкиванию законопроектов в конгрессе, будь то серьезные вопросы вроде школьных уроков и выполнения домашних обязанностей или нечто такое, что само по себе должно доставлять удовольствие. У детей сейчас, как правило, такой богатый выбор, что их надо стимулировать, иначе они так ничем и не увлекутся.

Пэм ничего не сообщала мне на эту тему, время все шло, а спрашивать я как-то не решался. До праздника оставалось несколько дней, когда Пэм, замотанная, позвонила мне и сказала: «Девочки хотят провести выходные дома, отдохнуть, расслабиться. Думаю, им так надоело носиться туда-сюда – то к отцу, то назад ко мне, что просто хочется побыть на одном месте».

И я, и Пэм отлично понимали, что девочки могли бы прекрасно отдохнуть в Мэне, тем более что там еще есть и океанское побережье, и множество ракушек, и зáмки, которые можно строить из песка под освежающим бризом, и кабинки для душа, и холодная газировка, которую можно пить на веранде с видом на густой лес. Да, но как убедить сразу двух самостоятельных и упрямых девочек в преимуществах того, чего они до сих пор не видели и не знают? И как убедить их маму – по характеру склонную скорее уговаривать, чем диктовать свою волю – в том, что она должна сама управлять событиями? Ответ прост, если вы, как и я, посторонний для этой тесной группки людей – никак.

– Мы не хотим тебя связывать, – откровенно призналась Пэм. – Если уж ты твердо решил ехать в Мэн, то поезжай. У тебя на работе такая нагрузка, а там ты сможешь хорошенько отдохнуть.

Все, что она сказала, было вполне справедливо, включая и то, что я твердо настроился ехать в Мэн. Но мне хотелось показать свою привязанность к новой жизни, дать понять, что я способен думать не только о себе, пусть для меня это и непривычно. И я остался, решив извлечь из этого максимум и постараться не думать о тех часах нирваны, которые мог бы провести в любимом месте к северу от Бостона.

На мое решение остаться повлияло еще одно соображение, совершенно реалистичное, хотя и с трудом поддающееся объяснению. Я вечно огорчаюсь, видя все то, что есть у этих девочек (и многих других таких же детей): просторные дома, невообразимое множество игрушек, которые они получают, стоит им только пожелать, возможность проводить каникулы в экзотических странах или на роскошных курортах. Надежды, честолюбивые мечты, благодарность, умение удивляться – все это совершенно искажается, если в таком раннем возрасте имеешь так много. Но на другой чаше весов лежит груз, который приходится нести и им, и многим другим современным детям: неполные семьи, в которых родители разведены (чего почти не было в моем детстве).

Обеим девочкам доступно объяснили, почему папа и мама решили идти дальше каждый своим путем. Но мама при этом поселилась в доме, до которого нужно было идти десять минут, и этот взятый в аренду коттедж стал одним из двух родных домов ее детей. Девочки были уже достаточно большими, к тому же очень сообразительными, и видели, что папа и мама – люди слишком разные и между собой не очень-то ладят. И все же я не сомневаюсь, что обе лелеяли надежду на счастливое воссоединение родителей, вместе с которыми они благополучно заживут в добром старом доме. Мое же появление, разумеется, лишало их таких надежд. Несмотря на все мои старания, я становился для них неотъемлемой частью всех тех неприятностей, которые им пришлось пережить в последнее время.

Жизнь девочек потекла по сложному расписанию, которое даже меня нередко серьезно озадачивало: кто где должен быть в эту среду и в следующую, у кого в доме они должны проводить понедельник по праздникам и сколько переездов туда-сюда им предстоит на рождественских каникулах. Кроме того, у папы и мамы действовали разные правила, в домах царила разная атмосфера. Отличались и требования родителей к детям. Каждые несколько дней девочки переезжали, упаковывали вещи, прощались со своими зверушками, со слезами расставались с мамой. Еще бы после всего этого им не хотелось побыть на одном месте!

Воскресенье перед Днем поминовения выдалось необычно жарким – чуть ли не рекордная жара. Не жарковато, нет – солнце пекло безжалостно, доводя чуть ли не до удара людей, привыкших к умеренно прохладной весне Новой Англии. Абигейл подняла невероятный шум, настаивая на том, чтобы ехать на рыбалку. Трудно представить себе более очаровательное зрелище, чем это создание девяти лет от роду в таком живописном виде. Нарядившись в высокие резиновые сапоги, шорты, бейсболку с низко надвинутым козырьком, она горячо объясняла, что научилась забрасывать удочку по-новому и намерена сегодня же это умение испробовать на всю катушку. Она сама готовила удочку со всем необходимым, сама возилась с червями. А когда ловила рыбу, то храбро хватала ее обеими руками и вытаскивала крючок из пасти.

И после завтрака мы двинулись в путь – сперва искать наживку, потом место, где можно забросить удочку. Взрослые на переднем сиденье внедорожника Пэм, детишки посередине, а сзади – частое дыхание двух предвкушающих удовольствие собак. Если у меня перед глазами и вставал Чеви Чейз в фильме «Каникулы»[31], я тут же старался прогнать видение подальше. К полудню, выехав далеко за пределы пригородной зоны, мы оказались уже на самых дальних подступах к Бостону. Проезжали городки, в которых я никогда не бывал, а мне-то казалось, что я изъездил штат вдоль и поперек. В поисках наживки мы останавливались на автозаправках, у магазинов спорттоваров, а под конец припарковались у внушительного здания универмага «Уолмарт», где добились наконец успеха. Девочки вместе с мамой вернулись в машину, имея при себе не только пластиковый контейнер с червями, но и точные указания, где искать самое рыбное место, о котором с восторгом отзываются все местные жители, по-настоящему понимающие толк в рыбалке.

– У нас будет самая лучшая рыбалка, какая только может быть, – уверенно заявила Абигейл.

Я не засекал время специально, но ехали мы уже добрый час – вполне достаточно, чтобы доехать до границы Мэна. До безымянного пруда ехать было еще минут двадцать, как им объяснили, мы и поехали.

Прошло сорок минут, а мы его так и не отыскали. Девочки проголодались. Собаки, сидевшие позади, дышали с натугой. Водитель постепенно разочаровывался в затеянном предприятии (что вообще-то для него не характерно). Мама пыталась внести нотку успокоения.

– Какая чудесная погода для рыбной ловли! – восклицала Пэм.

Наконец высшие силы над нами сжалились: мы подъехали к водоему, по берегам которого сидели на складных стульях старички с удочками и спиннингами в руках. Я съехал на обочину весьма оживленного шоссе. Собаки были до крайности возбуждены, воображая, что их привезли поплавать. Девочки, особенно Абигейл, пребывали в нерешительности: озерцо не выглядело многообещающим. Солнце пекло немилосердно. Мимо одна за другой проносились машины.

– Красиво здесь, – заметил я, стараясь не смотреть на жестянки и пакетики, которые швыряли в воду безответственные водители, проезжающие мимо. – Давайте попробуем, что получится, – предложил я, причем готов поклясться, что голос у меня дрогнул от напряжения.

К счастью, со мной все согласились. Я успокоил собак. Пэм перевела через дорогу девочек, выглядевших просто бесподобно со своими заброшенными на маленькие плечики удочками. Отыскали на берегу такой участок, где мусора и всякой грязи казалось чуть меньше, чем везде. Абигейл и Пэм насадили червяков на крючки и забросили удочки.

Я же смотрел на вездесущих комаров и слепней и не переставал удивляться, как такие массивные насекомые, раздувшиеся от выпитой ими человеческой крови, способны летать так быстро и кусаться так больно. Они носились в огромном количестве, словно именно на этой обочине у них происходил общенациональный съезд. Движение на дороге было что-то уж слишком оживленным для воскресенья, к тому же предпраздничного. Абигейл упорно продолжала раз за разом забрасывать удочку, и при каждом броске крючок пролетал буквально в паре сантиметров от моих глаз. А вот Каролина начала хныкать уже минут через двадцать. Правда, оно и к лучшему – я сам готов был захныкать. Вся рыба почему-то ушла в какие-то неведомые «другие места».

Изо всех сил я старался жить одной минутой, наслаждаться тем, что происходило в данный момент. Но жара стояла удушающая. Мне и впрямь не хватало воздуха, а мысли так и устремлялись на север, в Мэн, на покрытые мягкой травкой луга и широкие поля, прилегающие к пляжу и скалам Гус-Рокс. Если бы нынче утром мы отправились туда, а не на эту рыбалку, то уже были бы там, уже успели бы переодеться кто в плавки, кто в купальники и стояли бы по колено в прохладной воде океана, а волосы нам развевал бы легкий солоноватый бриз.

– У-у-у-у! Черт! – закричала Пэм, звонко хлопая ладонью по шее. Убитое этим ударом насекомое шлепнулось на землю чуть ли не со стуком, такое оно было большое. Каролина, повесив голову, смирилась с выпавшей на ее долю тяжкой участью. Кто-то загудел клаксоном пикапа, потом заорал:

– А у вас есть разрешение на ловлю рыбы?!

– Надо бы тебя чем-нибудь покормить, – сказала Пэм Каролине, рассеянно потирая спину. И вот мы, проведя полтора часа в дороге и не больше получаса на рыбалке, собрали все снасти, удочки, мини-холодильник, коробку с червями и потопали по жаре назад, к автомобилю. Я стал подумывать – с немалым страхом – о том, что же будет значиться в планах на завтра.

– Все зависит от уровня сахара в крови, – стала объяснять Пэм, усевшись на переднем сиденье. Каролина тем временем свернулась клубочком позади нас. – Детям нужно есть все время, иначе содержание сахара резко снижается, и они становятся вялыми. Это я виновата: надо было захватить с собой побольше еды.

Через десять минут мы остановились у ресторанчика «Бертуччи». Никогда не встречал более унылого места, чем рядовая пиццерия в праздничное воскресенье, когда на улице тридцать пять градусов жары. Боюсь, правда, что встречу, и очень скоро – возможно, прямо завтра.

Официантка держалась слишком дерзко. Каролина подавленно молчала. Абигейл горевала о неудавшейся рыбалке. Пэм брала всю вину на себя. А я с трудом сдерживался, чтобы не позвать кого-нибудь на помощь: пусть возьмет меня за руку и отведет обратно, в простую и ясную прежнюю жизнь.

Однако постепенно я начинал привыкать к тому, что настроение у детей способно не только быстро портиться, но и так же быстро приходить в норму. Вспышки злости и хандры проходят без следа. Как только Каролина пополнила свои запасы калорий, ее очаровательное личико повеселело. Она возвращалась к жизни на глазах – даже удивительно было это видеть.

– Слышь, Аби, – заговорила она с набитым ртом, размахивая зажатым в руке ломтиком брускетты[32]. – Надо было леску подальше забрасывать, подальше от берега. Вся рыба там.

Абигейл согласилась и как рыболов со стажем проанализировала, почему рыба избегает подходить близко: ее, несомненно, отпугивает весь тот мусор, который скопился у берега. В следующий раз, может быть, мы сумеем нанять лодку, а то и моторку, и заплыть подальше, где рыбы больше всего.

– Может, поедем еще раз завтра? – предложила Аби, и Каролина закивала, как будто сегодня все получили большое удовольствие.

Когда в тот день мы добрались наконец домой (а могли бы в это время угощаться мягким мороженым в кафе-кондитерской «Гус-Рокс» в Мэне), дети выпрыгнули из машины, громко крича: «Цыпа! Цыпа!», – а птица скакнула навстречу с веранды и встретила их во дворе, кудахча на все лады.

– Какая ты молодчина, что ждала нас, – сказала ей Каролина.

– Мы тебя обожаем, Цыпа, – подхватила Абигейл.

Ах, если бы я был этой птичкой!

Потом я притащил из подвала кондиционеры, вместе с Пэм установил их, рассказал двум утомившимся девочкам на ночь сказку о волшебном надувном мяче, который проплыл от Мэна до самой Гренландии, а уж потом устроился на кухне, рассеянно зачерпывая ложечкой шоколадное мороженое «Бригэм». Тихо вошла Пэм в своем фирменном белом халате и футболке, глаза у нее слипались.

– Я понимаю, что на День поминовения ты рассчитывал совсем не на это, – проговорила она.

Это было совершенно справедливо, но мирно согласиться с этим невозможно, а потому я просто промолчал, проявив не характерный для меня такт.

– Когда есть дети, со многим приходится мириться, – сказала Пэм. – Приходится плыть по течению, даже если несет тебя совсем не туда, куда хотелось бы. – Немного помолчала, поправила упавшую на лицо прядь волос и продолжила: – Поверишь ли, девочкам сегодня очень понравилось, они ведь были с нами. Пусть они этого и не говорят, но где-то в глубине души очень ценят то, что ради них ты поехал на рыбалку.

Я получил нежный поцелуй в губы, и Пэм пошла спать, оставив меня болтаться в чистилище, между старым и новым, между эгоизмом и альтруизмом, между тем, чего я хотел, и тем, что имел в реальности. Завтра мы проснемся и снова будет то же самое, и послезавтра, и через неделю, и через год.

Готов ли я к этому? А они готовы?

Я доковылял до кушетки, вытянулся на ней и представил себе, что это не кондиционер, а океанский бриз в Мэне веет прохладой на мое лицо.

12

Однажды летним вечером я подъехал к дому Пэм – типичный американский дом, типичная семья. Разве что к этому прилагается избалованный цыпленок. Дети скакали по двору, перепрыгивали через маленьких раскрашенных лошадок, расставленных в хитром порядке. Оба пса растянулись на траве, отдыхая после еще одного дня беззаботной собачьей жизни. А Пэм нежно баюкала Цыпу, поглаживая ей перья. Как-то странно она смотрела на курицу – изучающе. Я даже спросил, не заболела ли птичка, стараясь, чтобы в моем голосе не слишком явственно звучала надежда.

– Иди почитай – там на холодильнике записка от нашей уборщицы, – ответила Пэм без всякого выражения.

Дом сиял чистотой. На холодильнике я нашел кое-как нацарапанную на обороте старого конверта записку из двух строчек: «Покормила вашего петушка сыром. Надеюсь, вреда от этого не будет. Приду через две недели».

Я вышел и сел на веранде рядом с Пэм – достаточно далеко, чтобы птичка не выклевала мне глаза.

– Не понял, – сказал я. – Мне казалось, Цыпа сыр любит.

Пэм посмотрела на меня с легким укором. Потом заговорила, понизив голос, чтобы не услышали девочки.

– Петушок. Ты разве не обратил внимания, что она назвала Цыпу петушком?

Ну, не обратил, да что за важность-то? Для многих, если не для большинства людей, что курица, что петух – все едино. Все же сводится к одному: петух, курица, цыпленок, обед.

– Она просто не видит разницы, – ответил я.

Вполне вероятно, что Пэм – самая умная из всех, кого я только знаю. В ее хорошенькую головку встроен очень большой мозг, и работает он без передышек. Если присоединить к этому мозгу лампочку, она горела бы, как прожектор на съемках кино. Когда она заканчивала ветеринарный факультет университета Пенсильвании, результаты у нее были лучшие во всем выпуске. Но что в ней самое замечательное – и это заметно отличает Пэм от всех известных мне людей с такими же мыслительными способностями – она ясно представляет себе пределы собственных знаний. Эта черта проявилась и в следующих ее словах:

– Наша уборщица родом из Бразилии. А бразильцы умеют отличать петуха от курицы. – Пока Пэм говорила, руки ее неустанно ощупывали бесконечно счастливую Цыпу: хохолок на ее (его?) голове, бородку, и даже – о Боже! – интимные части. – У куриных все половые органы находятся внутри, поэтому невозможно сказать наверняка. – Пэм просто констатировала известные ей факты, по-прежнему приглушив голос.

– Но она ни разу не кукарекала по утрам, – заметил я.

– Знаю. Это хорошо. Но, может быть, просто время еще не наступило. Я вот все думаю теперь о звуках, которые она издает – в последнее время я замечала у нее такие странные лающие звуки… – Пэм снова помолчала, чуть отодвинула от себя птицу, и они стали как-то странно разглядывать друг друга. Пэм добавила: – Девочки будут страшно горевать.

Будут, точно. Я живо представил себе картину: Абигейл и Каролина нежно целуют напоследок милого Цыпу в его мужественную физиономию, а Пэм сажает его в машину и отвозит на ферму «Счастливый курятник», где он начинает вести подобающую ему жизнь. Паренек будет находиться в обществе сотни-другой курочек и охотно исполнять свои петушиные обязанности на благо рынка и во имя процветания своего курятника. Дети поплачут. Птица покудахчет. А я должен буду всех убедить в том, какая захватывающая жизнь ожидает Цыпу среди подруг своего вида. Потом помогу вытереть слезы, отведу девочек в дом и разогрею им на обед цыплячьи окорочка.

– Чему ты улыбаешься? – Пэм застала меня врасплох.

А? Что?

– А-а… я… э-э… подумал вот, как весело было девочкам с Цыпой. Не сомневаюсь, так может продолжаться еще лет пятнадцать.

– Боже, как я на это надеюсь! – ответила Пэм совершенно искренне, и это испугало меня сильнее всего.

– А как можно точно определить пол? – поинтересовался я.

Пэм поставила Цыпу на землю. Она уставилась на меня долгим взглядом и издала агрессивное кудахтанье – я говорю, разумеется, о птице, а не о своей подруге. Потом развернулась и, переваливаясь с боку на бок, как динозавр, потрусила прочь.

– Да просто надо подождать и посмотреть, вырастет ли у нее большой гребень и станет ли она кукарекать, а это может случиться со дня на день. А можно и специальный тест сделать.

Ну все, это мне было уже неинтересно.

* * *

Не каждый день порог престижной ветеринарной клиники на Ньюбери-стрит переступает курица. Там потолок поддерживают старинные деревянные балки, стены окрашены в цвет эспрессо, а врачи так ослепительно улыбаются, словно их снимают для еженедельной серии «Кошек и собак» телекомпании «Фокс». В клинике Пэм бывали экзотические пациенты: хорьки, удавы, попугаи ара и одна игуана, которая проглотила трусы своего хозяина. Но курица, пусть даже породы род-айленд, достойная при этом занять место на обложке «Марта Стюарт ливинг»[33]?! Нет, курица в этой сугубо городской клинике была первопроходцем.

В то утро Пэм посадила Цыпу в машину, что не составило труда, потому что та обожала воскресные поездки, как, впрочем, и поездки в любой другой день недели, если уж на то пошло. Сидела птица всегда на груде одеял, которые Пэм стелила ей на переднем сиденье. Эта груда убивала двух зайцев: так Цыпе было и мягко, и достаточно высоко, чтобы иметь возможность смотреть из окна, забавляя тех, кто оказывался рядом с машиной. Вероятно, Цыпе не было дела до того, отчего люди издают удивленные восклицания и показывают на нее пальцами.

В клинике и врачи, и сестры кудахтали над Цыпой куда сильнее, чем она кудахтала им в ответ. Курица с подозрением оглядывалась вокруг, будто хотела спросить: «Какого черта я здесь делаю?» Пэм отнесла ее в препараторскую, где пациентку ожидали весьма одаренная в своем деле доктор Бет Уэсберд и медсестра Кали Перейра. У них в руках был справочник, раскрытый на странице «Как брать кровь у курицы». Коротко говоря, там объяснялось, что курицу надо поднять за лапы вниз головой, чтобы она не дергалась и никого не клюнула, а потом воткнуть иглу в крылья.

Ну и ладненько. Кали проворно взяла Цыпу в руки, ухватила за жилистые ноги, и та повисла – испуганная, растерянная, беззащитная. Бет тем временем безошибочно отыскала среди перьев крыла то место, куда следует вогнать иглу. Вот таким образом они все и сделали. Птица кудахтала, сотрудники клиники улыбались. Они дали Цыпе целую пригоршню лущеной кукурузы, которую та жадно склевала прямо с полу.

Кровь тщательно перелили в пробирку, поместили в футляр на «молнии», запаковали в специальный мягкий конверт и отправили в лабораторию в Канаде – там определят, принадлежит этот образец крови самцу или самке. Держу пари: какой-нибудь очкастый лаборант в белом халате, получив на анализ пробирку с куриной кровью для определения пола, удивится не меньше, чем удивлялся я, когда начал смотреть по телевизору детские передачи, сидя на диване рядом с цыпленком и двумя усталыми девочками.

Пэм пребывала в ожидании несколько недель. Каждый день она по многу раз заглядывала в компьютер, проверяя, не пришел ли ответ из лаборатории «ИДЕКС» в Канаде. Это она делала по утрам, едва просыпаясь, и этим же занималась перед тем, как лечь спать. А в промежутках снова и снова внимательно осматривала Цыпу, выискивая хоть какие-то явные указания на женский пол: тихое воркование, умеренную агрессивность, малейший намек на желание, скажем, снести яйцо. Но Цыпа упрямо не раскрывала своих карт, а милые люди из лаборатории не видели необходимости спешить. Однако от результатов зависело будущее Цыпы. Окажись она курочкой, ее можно спокойно держать всю жизнь в качестве домашней любимицы. Пусть себе клюет зернышки во дворе, кудахчет у дверей, пусть две заботливые девочки суетятся вокруг нее сколько угодно. Девочкам не придется расставаться с ней, пока не наступит время уезжать в колледж, где соседки в общежитии и друзья станут озадаченно спрашивать: «Кто-кто у тебя домашний любимец?»

А вот петух совсем другое дело, хотя это, может, и к лучшему – тут все зависит от точки зрения. От петуха много шума. Петух бывает агрессивен. Петух может поранить детей и отравить жизнь соседям. Петух как-то не вписывается в картину обычного нормального дома в обычном американском пригороде, и из всего этого вытекает вывод: вероятно, Цыпе придется вести… как бы это сказать? – жизнь, более подобающую петуху. Например, где-нибудь в далеком сельскохозяйственном поселке, на ферме, населенной множеством существ, похожих на него и внешним видом, и поведением. Не знаю, понравится ли это ему, но меня эта мысль привлекала все сильнее.

Текли дни, складываясь в недели, недели складывались в месяцы. Я уже недоумевал, чем может быть так занята лаборатория «ИДЕКС», как вдруг однажды Пэм позвонила ее секретарша из клиники. Девушка даже не представляла себе, сколько ожиданий было связано у Пэм с этим звонком, сколько надежд и опасений. Она просто сообщила: «Вы приобрели петуха». Вот и все. Бразильцы в своих птицах разбираются.

Когда Пэм перезвонила мне на работу, то я едва сумел разобрать слово «петух», заглушаемое судорожными всхлипами.

– Пришли результаты анализа? – уточнил я, желая знать наверняка.

– Да, – ответила она, уже с некоторым раздражением. – Цыпа оказался петухом.

Так, только не улыбаться, не смеяться, не шутить по этому поводу. Не завопить от радости. Не запеть. Не зарыдать от счастья.

Я спокойно сказал ей, что все придет в норму, все будет хорошо. В тот вечер Пэм усадила девочек за стол на кухне и сообщила им полученную новость. Цыпа появился на этот свет благодаря Абигейл, это ведь ее посетила мысль посвятить ему свою научную работу, и она наблюдала за Цыпой гораздо пристальнее, чем все остальные. Она рисовала Цыпу на уроках в школе, она научилась ворковать, как Цыпа, ходить, переваливаясь, как Цыпа; она отлавливала Цыпу, когда та забивалась под стул или стол, не желая выходить из дома. И в тот вечер она расплакалась первой, приглашая маму и сестру присоединиться к ней. Вот такую сцену я застал, когда приехал к ним домой после работы.

– Ребята, я очень вам сочувствую, – сказал я, стараясь сыграть как можно лучше. – Но вы должны знать, что Цыпа будет очень счастливо жить много-много лет в окружении своих подруг-курочек.

– В анализе могла быть ошибка! – твердила сквозь слезы Абигейл, и в голосе ее злость смешивалась с печалью. – Так часто случается. Они сделали анализ неправильно.

* * *

Какое-то время цыпленок еще ходил повсюду, но уже для всех как бы умер, хотя сам об этом не подозревал. Нет, его окружили еще большей заботой, чем раньше, прямо-таки королевскими почестями, хотя ни я, ни Цыпа не представляли себе, что такое возможно.

Дети то и дело звали его в дом, помещали в центр на диване, а сами садились по бокам, когда смотрели телевизор, гладили перышки, пока петух ворковал на полу; а когда ели на кухне макароны с сыром, Цыпа рядом клевал кукурузное зерно из мисочки. «Ах, как мы тебя любим, Бу-Бу», – только и слышалось в доме с утра до вечера, причем часто девочки повторяли это хором. Я спокойно ждал, ничего не говорил, зная, что потихоньку (ну, может, медленнее, чем мне хотелось) дело идет к его неизбежному отъезду.

Однажды утром я проснулся в пригородном доме с первым проблеском зари. Девочки уехали на выходные к отцу. Из гаража в спальню долетал какой-то странный звук, нечто среднее между стоном и лаем, будто пришелец из глубин космоса рыдал о покинутой родной планете.

– Что за черт? – задал я вопрос, скорее, самому себе, но Пэм, уже проснувшаяся, ответила на него.

– У Цыпы прорезался голос. – Произнесла она это без особого сожаления, без печали, без злости, вообще без выражения. По сути, это говорил врач, а Пэм нередко вела себя как доктор Бендок.

Уже не осталось и следа от первоначальной душевной боли, которой сопровождалось оглашение результатов анализа. Длилось это состояние в лучшем случае несколько дней. Возобновившиеся было поиски нового дома для Цыпы сменились понемногу успокоением. Вскоре после получения результатов анализа Пэм засела у телефона. В отчаянии она даже обратилась к местному светилу, некой Терри Голсон, написавшей книжку «Тилли снесла яйцо». Эта Терри натаскивала своих кур, как собак. Она разработала хитроумную систему загончиков во дворе и установила там то, что сама назвала «кур-камерой»: приглашала всех желающих на свой сайт в Интернете и предлагала им своими глазами полюбоваться, как резвятся курочки в своем родном доме. Но ничего утешительного по делу Цыпы она не сообщила. Терри объяснила, что не может взять к себе петуха со стороны, да и вообще маловероятно, чтобы его взял кто-нибудь другой. Слишком силен риск распространения заболеваний, к тому же сексуально перевозбужденный новичок способен в корне изменить динамику сложившейся в курятнике атмосферы. Говорила она почти как профессор на университетской кафедре.

Терри оказалась права. На ферме Драмлин, в одном из оплотов Массачусетского отделения Национального общества им. Одюбона[34] (в десяти минутах езды от дома Пэм), сказали, что рисковать не собираются. То же самое ответили и в объединении ферм общины Кодмэн – замечательном заведении, расположенном поблизости. На одной из ферм кто-то зашел настолько далеко, что посоветовал отправить петуха в суп – этот человек, понятно, совершенно не знал Пэм.

Однако, как я уже сказал, вся печаль, все опасения, до этого вызывавшие у них дрожь, теперь вроде как улетучились, а Цыпа остался в своей привычной роли: резвился во дворе, бродил среди кустов в поисках жучков да червячков, стучал клювом в дверь, когда считал, что в доме происходит нечто более интересное, чем снаружи – а такое случалось частенько. В конце дня Цыпа неизменно отправлялся на свое безопасное место – на высокую полку в гараже, где спал здоровым сном до утра. И детишки не выглядели огорченными. Со мной Пэм на эту тему предпочитала не говорить. Дошло до того, что когда прибыл официальный сертификат, подтверждающий пол (кстати, я и сам не прочь когда-нибудь получить такой), и там было ясно сказано, что Цыпа – полноценный, обожающий курочек петух, этот документ приклеили на дверь холодильника. Эти трое теперь стали открыто гордиться тем, чего раньше так боялись.

В то утро я, выводя на прогулку собак, нажал на кнопку в машине Пэм, открыл гараж и шагнул внутрь. Первое новшество, бросившееся мне в глаза, заключалось в следующем: все три окна были плотно занавешены пляжными полотенцами, явно для того, чтобы приглушить солнечный свет, иначе Цыпа стал бы по утрам кукарекать еще раньше. Потом я присмотрелся и заметил, что Пэм приколотила их к стенам гвоздями. Она подошла к делу очень серьезно.

Цыпа выполнил свой ежеутренний ритуал: перепрыгнул с полки на стол, со стола на кресло, с кресла на пол. Проходя мимо меня с чрезвычайно самодовольным видом, он хотел было сделать внезапный шаг в мою сторону, потом решил, что я не стою таких усилий, и гордо прошествовал на залитый солнцем двор. Возвращаясь к собакам, я посмотрел ему вслед и испытал странное ощущение, какое должен, по-моему, испытывать отец-трудоголик, взглянув однажды на сына и заметив вдруг, что тот больше не мальчик, а юноша с пушком на щеках и густым басом. И отец не может понять, когда и как все это произошло.

Цыпа внезапно стал очень похож на взрослого петуха, а я, кажется, никогда раньше не видал живого петуха так близко. Я ведь человек не сельский. Ну ни следа не осталось от нежной курочки с мягкой, закругленной головой и осторожной походкой. На ее месте оказался мини-монстр с широкой грудью, гребнем вишневого цвета на белоснежной голове, а горделивая походка его напоминала уверенную поступь, которой пересекает поле прославленный судья перед началом решающего матча. «Черт побери, – подумал я, – вполне может быть, что мне до смерти не отделаться от этого животного».

Не раз и не два я замечал, как Пэм, сидя в конце тяжелого дня за компьютером, читает рассказы и журнальные статьи о петухах. В жизни трудящейся матери-одиночки хватает и физических, и эмоциональных нагрузок. Дети нуждаются в ее постоянном внимании. Они требуют, чтобы мама проводила с ними все больше и больше времени: чаще ласкала их, радовалась и переживала вместе с ними, помогала, хвалила и подбадривала. Работа в ее клинике тоже требует времени и внимания: врачам нужны пациенты, менеджеру – планы на будущее, сестры просят подсказок и норовят почаще отпрашиваться с работы, а клиенты ждут от нее советов и моральной поддержки. И еще есть я: давай пойдем на матч «Ред Сокс», давай пообедаем в ресторане, давай съездим в Мэн. И есть она сама: ведь каждому человеку хочется иногда побыть немного наедине с собой, подумать, разложить по полочкам все происходящее, прикинуть, к чему это может привести в дальнейшем.

А я видел, как она, с сонными глазами, непричесанная, в своих неизменных рабочих брюках, уже собираясь ложиться спать, читает в каком-нибудь научном журнале статью об агрессивности петухов или просматривает дискуссию о кукарекающих пернатых на сайте под названием «Мой комнатный цыпленочек». Я предполагал, что все эти материалы должны укрепить ее во мнении – Цыпе не место в доме, ибо это ненормально, даже невозможно – держать в загородном доме растущего и уже кукарекающего во весь голос петуха. То есть даже курицу держать – это уже не совсем обычно. Теперь же, заново проигрывая в уме все мелочи – пляжные полотенца на окнах, отсутствие причитаний по поводу того, что Цыпа петух, – я начал осознавать, что глубоко заблуждался. Цыпа попал в благоприятную струю, а мне никто и не сказал, чтобы я посторонился, пока меня не окатило этой струей с головы до ног.

Только не паниковать. Паника никогда ничему не помогает. В то утро я дал собакам вволю наиграться с мячиками. Купил себе кофе. Возвращаясь в жилище Пэм, положил в машину несколько «жевунов» от «Данкин донатс». Стоял прекрасный летний день, из тех, что сулят бесчисленные возможности, и я не желал омрачать их страхами перед нахальным громогласным животным, которое отнимало у меня остатки прежней нормальной жизни. И все же я стремился к полной ясности. Надо было разобраться в новых реалиях. Только конкретные факты могут позволить прийти к каким-то выводам и помочь критически их оценить, а я – судя по моей предыдущей успешной профессиональной деятельности – неплохо умею добывать факты и докапываться до их сути. Когда мы с собаками въехали во двор, Пэм читала утреннюю газету, сидя на веранде. Рядом торчал Цыпа. Мы подошли ближе, и петушок, защищая хозяйку, издал долгий крик: «И-и-ю-у-у-у».

На расстоянии мы обсудили, чем собираемся заняться сегодня, стоит ли ехать в Мэн, какие нужно сделать покупки, какие домá на продажу посмотреть в воскресенье. Тут я покопался в душé и извлек оттуда явный и неизбежный вопрос, который требовал ответа:

– Так что же с птичкой? Ты так ничего и не говоришь о том, что будет с ней дальше.

Пэм с минуту гладила Цыпе перья, избегая смотреть мне в глаза. Потом заговорила:

– Никто не хочет его брать, а резать его я не собираюсь. Да ты и сам подумай: отчего это мы должны избавляться от него в страхе перед проблемами, о которых нет еще ни слуху ни духу?

– А если он станет нападать на детей? – Я пошел сразу с козыря.

– Если это случится, – ответила Пэм твердо, глядя мне в глаза, – его в тот же день здесь не будет. С этим, как ты понимаешь, я шутить не намерена. Но я навела справки о петухах, и везде говорится одно и то же: если обращаться с ними, как с курочками, они проявляют куда меньше агрессивности, даже когда подрастут.

Что касается обращения, то тут трех женщин Бендок упрекнуть было не в чем. Не обо всех новорожденных младенцах заботятся так нежно, как об этой птице.

– А помет?

– Его легко смывать. А для газонов это – превосходное удобрение.

И тогда я выложил свой последний козырь. Понимаете, Пэм – самая деликатная женщина на свете. Наверное, поэтому мы с ней и ладим – не зря же говорят, что противоположности сходятся. В любом случае она ни за что в жизни не сделает умышленно ничего такого, что способно кого бы то ни было рассердить, уязвить или огорчить. Вот я и спросил у нее:

– А как же быть с соседями?

Соседи, то есть люди, живущие ближе всех к громко кукарекающему петуху и вовсе не являющиеся горячими поклонниками Бу-Бу, могут вполне резонно заметить: какого, собственно, черта мы держим посреди жилого района орущую птицу, место которой на ферме? Разве сама Пэм не представляла, как соседи – что в нынешнем районе, что в нашем новом доме, когда мы туда переедем, – стучат в нашу дверь, пишут жалобы, с негодованием требуя, чтобы мы соблюдали тишину? О таких людях мне приходилось читать статьи в моей газете – о возмущенных соседях, которые бурно протестовали против распространившейся моды держать во дворах цыплят или сокрушались по поводу разводимых там же кур. А петух? Нет, вы представьте, что живете по соседству с петухом! В этих-то людях и было мое спасение. Мне был необходим один-единственный старый ворчун. Ну, или молодой, я не слишком привередлив.

Пэм ответила не сразу. Глянула задумчиво на Цыпу, на меня и сказала наконец:

– Посмотрим.

* * *

Посмотрели, еще как. На Венди и Лайзу (из дома напротив), которые регулярно приходили поиграть с Цыпой. Если же они не являлись, Цыпа иной раз подходил к самой кромке газона и кукарекал, стараясь привлечь их внимание. Видели мы и то, как одна из соседок через забор то и дело заводила с Цыпой разговор. А как-то раз Пэм рано вернулась с работы и застала у себя во дворе маленького мальчика с няней – они кормили Цыпу крошками сыра. Зная об уникальной удачливости этой птички, не удивлюсь, если сыр тот был импортным.

Нянюшка поведала Пэм, что мальчик почти ни с кем не разговаривает, но каждый день пристает к ней с просьбой: «Цыпа. Пойдем смотреть на Цыпу». Когда он приходил, Цыпа ласково брал у него из рук сыр, а мальчик без умолку говорил и говорил, сообщая птичке, как провел день, как живет вообще, о чем мечтает. Цыпа в ответ негромко ворковал.

Движение по улице, где жила Пэм, постепенно становилось все более оживленным, что выглядело странно: это же был тупик. У ее дома водители притормаживали и вертели головами, высматривая белоснежную птицу с красными украшениями. Иногда петух сидел на веранде. В другой раз он мог клевать что-нибудь в кустиках. В третий – дремал себе на лужайке. Ничего особенного. Тем не менее он становился своего рода достопримечательностью для туристов, местной знаменитостью, чем-то вроде талисмана квартала. Молва о Цыпе разнеслась по всему пригороду, причем говорили о нем только хорошее.

Кто это сказал, интересно, будто у кур нет мозгов? Посмотрите только, какая у них голова, пусть мозг внутри нее и не больше фасолинки. Ну а я наблюдал за Цыпой и невольно думал: «Вот тебе настоящий злой гений». Когда мы были в доме, он стучал клювом в дверь, отлично понимая, что его впустят, если он будет достаточно настойчив. Когда дома не было никого, он терпеливо дожидался на крыльце, пока хоть кто-нибудь появится. В какой бы комнате мы ни сидели, он подходил под ее окно и начинал подавать сигналы. На зов он сразу же прибегал, резво рыся через весь двор своей характерной походкой динозавра, особенно если звала Пэм, которую он боготворил. За ней Цыпа ходил повсюду, как собачонка. Ел он из миски, стараясь не перевернуть. И – что меня раздражало больше всего – безошибочно определял подходящих к нему людей: если это была женщина, петух сразу же начинал для нее свой продуманный танец, столь же нелепый, сколь и завораживающий.

Разумеется, его отношение ко мне проявлялось все ярче. К лету я потерял всякую надежду на то, что ко мне на выручку придет какой-нибудь отважный склочник. Несмотря на все мои предсказания, Цыпа отнюдь не вел себя агрессивно – по крайней мере, по отношению к Пэм и детям, – и ни одна душа в доме не теряла к нему интереса, как порой бывает по отношению к домашним любимцам.

– Видишь, – говорила мне Пэм, – благодаря Цыпе мы познакомились с соседями. Пока его не было, мы с ними лишь издали махали друг другу рукой, а теперь стали подолгу беседовать. За это я люблю его еще больше.

Ох уж эта пернатая куколка! Однажды, когда Пэм уехала за покупками, а девочки играли в подвале, я вышел в Интернет и посмотрел в «Гугле», какова средняя продолжительность жизни петухов.

Щелк-щелк-щелк.

Поиск выдал уйму сайтов о цыплятах: то да се, журналы для фермеров, форумы, продажа… У меня глаза широко открылись от изумления, когда я окунулся в целый мир, прежде мне неведомый, но теперь отнюдь не чуждый.

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк.

Это уже Цыпа стучал клювом в дверь, требуя, чтобы его впустили. Стук становился громче, петух начинал сердиться, желая провести побольше времени с девочками.

Но меня это мало трогало. Я продолжал поиски, тихо улыбаясь самому себе, открывая все новые сайты, прокручивая текст, пока не дошел до петухов и продолжительности их жизни. И вот тут я чуть не свалился со стула: «Здоровый петух при хорошем уходе может прожить пятнадцать лет и более».

ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК.

Но не может же быть такого! Ну кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что все это неправда. Пятнадцать лет? Цыпленок? А как же пищевая цепочка? Как же ястребы, парящие в небе над пригородами? А койоты, которые должны были наводнить штат?

Ну пожалуйста, пожалуйста!

ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК.

Я обхватил руками голову. Услыхал, как девочки выскочили из подвала, и одна из них закричала: «Бедненький Бу-Бу, давай, входи». Потом расслышал довольное воркование петуха, который добился своего.

Все шло не так, как я предполагал.

13

Никогда не забуду, какой шок я испытал, когда в первый раз прошел по едва заметной тропке, что змеилась между полинявшими от дождей и ветров коттеджами, затем перевалил через гряду песчаных дюн и, оказавшись на белом песке пляжа Гус-Рокс, увидел перед собой тихие, кристально чистые голубые воды у берегов Мэна. Единственная мысль сверлила мой смятенный мозг: «Что за черт?»

Ничего подобного я прежде не видывал. Тут не было ни камней, ни мусора, ни толп людей, ни ревущих во всю мощь магнитофонов, ни игральных автоматов, ни игровых площадок, ни ларьков с гамбургерами – вообще ничего, кроме поскрипывающего под ногами мелкого-мелкого песка. Целые гектары песка, обнажившееся во время отлива океанское дно цвета хаки да еще длинная песчаная коса, по которой можно было добраться до поросшего лесом островка Тимбер-Айленд.

Вскоре я привыкну к тому, что по утрам здесь слышны только далекие всплески весел рыбачьих лодок, вышедших на добычу омаров. Люди пересекают весь залив, чтобы поставить новые ловушки. А ближе к вечеру нужно обязательно подставить голову мягкому бризу, приятно развевающему тебе волосы. Тут можно пройти добрую сотню метров в прозрачной холодной воде во время прилива, и все равно глубина будет не больше чем по пояс. Все это было совсем не похоже на то, к чему я привык еще ребенком, когда мы ездили на пляж Нантаскет-Бич близ города Халл в штате Массачусетс – неизменным фоном там служили Парагон-парк и галереи игральных автоматов по двадцать пять центов за сеанс. Был и пляж Уэссагассет в моем родном городке Уэймут – тот почти всегда был закрыт из-за предельного загрязнения канализационными стоками.

В Гус-Рокс я влюбился с первого взгляда и на всю жизнь.

Там я оказался благодаря любезности своего сокурсника и близкого друга, Питера Келли. Его родители проявили невероятную мудрость (и денег имели достаточно): в 1961 году они купили полуразвалившийся коттедж на тихой улочке, выходившей на пляж, и близко не подпускали к нему ни дизайнеров, ни реставраторов. В тот вечер, когда мы праздновали окончание школы, он привез нас туда целой компанией, так что восклицание «Что за черт?!» вырвалось не у меня одного.

С товарищами по колледжу мы позднее пристрастились к красотам Кеннебанкпорта[35], в особенности же к веранде «Арундельской пристани» – самого милого бара в Америке, где ближе к вечеру мы потягивали, бывало, джин с тоником или холодное как лед пиво, созерцая, как в самом устье реки во время прилива снуют рыбацкие лодки и катера, с борта которых можно наблюдать резвящихся китов. Мы подолгу стояли, ощущая приятное покалывание тоника на ладонях загорелых рук, стояли, пока свет дня не сменялся сумерками, а потом и полной темнотой, пока не приходилось набрасывать куртки поверх рубашек с короткими рукавами, пока комары не облепляли нам ноги чуть ли не сплошным ковром. И все время говорили о своих успехах, мечтах, планах на будущее и при этом не верили, что когда-нибудь может быть лучше, чем вот здесь и сейчас.

Для большинства из нас оказалось, что может. Ребята женились, продвигались по службе, заводили детишек и добивались успехов – и обо всем этом ежегодно сообщали друг другу, собираясь вместе все в тех же краях: то на песчаных пляжах Гус-Рокс, то в гольф-клубе на мысе Арундель, то в приятной обстановке «Арундельской пристани», где бармены помнили нас по именам и даже не путали напитки, которые каждый из нас предпочитал. Чья-то жена или подружка однажды заметила: «Вот уж не представляю, ребята, как вы можете рассказать друг другу что-нибудь новенькое, если все время только и делаете, что без конца болтаете о прошлом». Тем не менее всегда находилось, что рассказать, а от пересказа эти истории становились лишь забавнее.

В свое время я с нетерпением ждал, когда смогу познакомить с Кеннебанкпортом Гарри. Не допускал мысли, что кто-нибудь способен полюбить Гус-Рокс сильнее, чем я, и все же Гарри удалось превзойти меня в этом. Он, бывало, с упоением рылся в песке, рассекал волны на мелководье, резвился в прозрачной воде, а иногда просто трусил вдоль берега рядом со мной, беспричинно улыбаясь всей своей неизменно симпатичной мордахой. Благодаря ему все эти десять лет я регулярно проводил там лето, снимая какой-нибудь старенький коттедж на побережье – в других с собаками не принимали. Но это меня не смущало: мы же с ним были вдвоем, в Мэне, а все остальное роли не играло. Рано утром мы уже были на берегу и ранним вечером снова возвращались туда. Менялись сопровождавшие нас женщины, иногда женщин с нами вообще не было, но мы с ним все равно приезжали в Мэн. Вечно мокрый, Гарри сидел на переднем сиденье, высунув из окна нос, обдуваемый морским бризом, а на площади Док-сквер ложился у дверей магазина, пока я делал неизбежные ежедневные покупки.

Последний приезд летом, в августе 2004 года, был одновременно и лучшим, и самым худшим из всех. Даже не думал, что радость и грусть способны переплетаться так тесно. Гарри болел, ему становилось все хуже. Я на месяц снял красивый новый дом примерно в миле от моря – современную ферму, задняя веранда которой выходила на лес и поле. Каждое утро мы медленно прогуливались по Гус-Рокс. Гарри трусил рядом со мной, все с той же «улыбкой» на морде, щурясь против утреннего солнышка. Думаю, собаки не способны вспоминать прошлое, хотя все может быть. И если верно последнее, то Гарри вспоминал, как в былые годы летел, взрывая песок, стараясь сразу поймать далеко брошенный мячик, окунался в прибой, переплывал речку, выкапывал такие глубокие ямки, что из них виднелся только его хвост да вылетали бесконечные фонтанчики песка. Теперь он стал совсем другим. С поседевшей мордой, постаревший, Гарри жадно любовался пейзажем и внюхивался в запах соли, пропитавший воздух.

Потом мы оба сидели на мягком песке у края дюн и грелись на солнце. Гарри смотрел на воду, окидывал взглядом молодых собак, которые мчались по кромке прибоя, начинал вроде бы выкапывать ямку, но скоро останавливался и не без удовольствия глядел на меня, будто желая сказать: «А помнишь..?» И если бы он умел выговаривать «спасибо», то непременно сказал бы. Я мог и говорил, крепко обнимая его, прижимаясь рубашкой к его влажной шерсти, касаясь носом его уха. «Другого такого друга у меня не было и не будет», – повторял я ему снова и снова.

Тогда, пробыв в Мэне недели две, я почти отказался от всего прочего – от гольфа, от дневных прогулок на берег, когда Гарри туда было нельзя, от долгих обедов в ресторанах, от ночных посиделок в «Пристани». Уже тогда я понимал то, что хорошо знаю сейчас: очень скоро придет время, когда я буду готов отдать все на свете, лишь бы вернуться в прошлое и провести еще часок с этим невероятным псом. Мне хотелось насладиться тем, что у меня еще оставалось, хотелось посвятить как можно больше времени ему – ведь столько чудесного я ощутил в Мэне благодаря Гарри.

В один прекрасный день к нам в гости приехали моя мама и сестра Кэрол – два человека, которых, кроме хозяина, Гарри любил больше всех на свете. Когда они вошли в дом через большую застекленную дверь, Гарри буквально нырнул под чайный столик и замер там. Мама расплакалась, решив, что мой пес уже умирает. Сестра была в шоке. Я же только рассмеялся: Гарри хотел того же, чего и я, – провести побольше времени вдвоем, а их вторжение расценил как попытку забрать его с собой.

И мы прожили тот месяц вдвоем: пляж по утрам, веранда, выходящая на лес, в дневные часы (Гарри растягивался на полу, а я стучал на ноутбуке). По вечерам мы ездили в город, съедали тарелочку жареных моллюсков, потом возвращались домой, а в машине по радио шли трансляции матчей «Ред Сокс», которые в то время успешно двигались к финалу национального чемпионата. В последний вечер мы задержались на пляже допоздна, пока не погасли последние лучики света. Посидели на мягком песке у реки. Я несколько раз отжался, создавая видимость того, что все идет, как обычно. Гарри привычно лизал меня в нос. Я посмотрел на его исхудавшую мордочку и проговорил:

– Гарри, мне не хочется, чтобы ты напрягался ради меня. Я знаю, что тебе очень больно. Когда ты соберешься уходить, дай мне знать, и я позабочусь о том, чтобы все прошло как можно лучше.

Пока я говорил, Гарри смотрел мне в глаза, потом отвел взгляд.

У меня в голове все время вертелась фраза, которую любил повторять старина Билл Клинтон: «Не так уж много времени требуется, чтобы прожить жизнь». А у собак жизнь идет и заканчивается куда быстрее, чем у людей.

Когда мы в тот вечер уходили с пляжа, я понимал, что Гарри больше его не увидит. Он наблюдал, как пару часов назад я упаковывал вещи, поэтому тоже, наверное, все понимал. И все же шел за мной – уверенно, охотно, отважно. Главным ведь было не то, где мы находимся и что именно делаем, а то, что мы вместе. И до самого конца Гарри оставался спокойным.

Когда через месяц после возвращения в Бостон Гарри умер, я не без тревоги подумал о том, что моя любовь к Кеннебанкпорту может умереть вместе с ним. Но этого не произошло. На следующий год я купил тот самый дом, где мы с ним провели последний в его жизни август. На видном месте в гостиной я повесил фотографию Гарри: он, мокрый с головы до хвоста, сидит на пляже с теннисным мячиком в зубах. Отдыхающие, прогуливаясь по утрам по Гус-Рокс, все время спрашивали меня о Гарри. А я очень живо представлял себе, как он бросается в воду, как пахнет морской солью его шерсть, как мокрые уши обвевает легкий ветерок. Из-за этих воспоминаний Мэн стал для меня еще более желанным местом отдыха, приносящим успокоение. Эти места я полюбил больше всего на свете.

Но прошли годы, и в таком же месяце августе в моем доме впервые побывал петух по имени Цыпа. Поэтому Мэн уже никогда не будет для меня прежним.

* * *

С той минуты как Пэм сняла его с мягких одеял, устилавших сиденье ее «тойоты», и бережно поставила на твердую землю штата Мэн, юный Цыпа почувствовал себя очень несчастным.

И чтобы понять причину, не обязательно быть членом общества им. Одюбона или фермером-птицеводом в третьем поколении. Глазами-бусинками Цыпа мигом обежал весь мой двор по периметру, и в этих глазах отразилась смесь страха и упрека. Он увидел бескрайний лес, раскинувшиеся вокруг поля и мирные луга, тут и там усыпанные дикими цветами. Но не увидел ни забора, ни милых соседей, которые станут угощать его кукурузой и импортным сыром. Не увидел лужаек, плавно переходящих одна в другую. Не увидел простых декоративных кустов, дающих тень и вселяющих чувство безопасности. Ничего этого он здесь не узрел.

Если вы, как и я, человек, то для вас поля и леса представляют собой приятный контраст с надоевшим асфальтом и бетоном городов, заключают в себе возможность пообщаться с природой, позволяют мозгам успокоиться и отдохнуть. Здесь тихо, разве что изредка прозвучит с высоты клекот парящего в небе ястреба да ночью раздастся далекий вой койота. Город далеко, так что здесь царят мир и покой.

Но для слишком ручной птицы, особенно для цыпленка, тем более для такого самовлюбленного цыпленка, каждый дюйм этого незнакомого пространства и каждая минута проведенного здесь времени были насыщены всевозможными угрозами для жизни, которую он, похоже, ценил чем дальше, тем больше. Для меня лес символизирует природу, он же видел там только хищников. Те самые поля, взгляд на которые помогал мне обрести ясность мысли, когда я писал, ему казались местом, где плодятся ужасные твари, готовые сожрать его живьем. Ясное голубое небо над головой, на котором по ночам блещут звезды, было местом обитания летучих чудовищ, которые в любой миг могли спикировать вниз и унести его в своем мощном клюве.

Как только Цыпа прикинул все это в уме, он глубоко вдохнул своей гордо выпяченной грудью, задержал воздух на секунду-другую и издал такое долгое и оглушительное «ку-ка-ре-ку», что иглы едва разом не осыпались с могучих виргинских сосен, коих в здешних лесах великое множество. Потом завопил снова, и снова, и снова – стало казаться, что его голова вот-вот сорвется с жирной шеи и улетит прочь. Моя, кстати, тоже. Так продолжалось, пока Пэм не присела рядом с ним на корточки и не сказала: «Бедненький Бу-Бу, тебе все здесь непривычно, правда?» Цыпа тихонько заквохтал в знак полного согласия. Да, ему здесь непривычно, ему здесь не нравится, и он не собирается скрывать свои чувства ни от людей, ни от любых других существ. И опять завопил, предупреждая всех двуногих и четвероногих вокруг, чтобы и не мечтали с ним связываться.

Я нервно поглядывал на него и думал: «Ладно, сейчас он успокоится». У него же не было другого выхода. Невозможно столько времени вопить без устали – надорвешься.

– Все будет хорошо, Цыпа, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более искренно. Ну конечно, у меня мелькнула мысль о том, что его естественные враги, возможно, и вправду бродят по лесу, с жадностью поглядывая на Цыпу. На это можно было только надеяться. Боже, как я люблю Мэн!

Внимая неутихающим воплям Цыпы, я уловил краем глаза неясное движение – резкое, непонятное, тревожное. Я обернулся и увидел, как Пэм выгружает из машины велосипеды, одеяла, подушки, кукол, самокаты, книжки-раскраски, наборы инструментов, мини-холодильники, набитые самыми экзотическими продуктами, сумки с едой и, разумеется, одежду – великое множество ярких нейлоновых пакетов с одеждой. Христофор Колумб не брал с собой и половины такого количества вещей, когда отправлялся открывать Новый Свет.

И над всем этим летели, не умолкая, душераздирающие вопли Цыпы. Пэм же, не обращая на него более внимания, укладывала багаж в аккуратные стопки у лесенки, ведущей на веранду. Счастливые детишки волокли по только что подстриженному мною газону своих лошадок, оставляя на травке глубокие борозды. Оба пса воззрились на меня так, словно в их представлении наступал конец света. Так оно и было – конец моего и их света. Просто я не знал, как объяснить им и как признаться себе, что я сам, добровольно, согласился на такое.

Мы с собаками приехали в Мэн на день раньше, чтобы все подготовить. Я потрудился во дворе. Открыл все окна и проветрил дом, полил цветы, долго выгуливал собак по берегу океана на закате солнца. Потом откинулся в легком плетеном кресле на своей любимой веранде и почитал под аккомпанемент негромких звуков природы, поджарил на ужин ребрышко, посмотрел матч «Ред Сокс» и закончил глубоким, здоровым сном. Это была моя обычная жизнь – во всяком случае, часть обычной жизни. Возможно, угасающая часть, но она мне безумно нравилась.

А теперь здесь оказались Пэм, ее дети, Цыпа и – нет, вы вдумайтесь! – еще два кролика, чьи просторные клетки как раз сейчас Пэм затаскивала на второй этаж.

– Ты же не хотел, чтобы мы бросили Долли и Лили в одиночестве, – сказала она, посылая мне улыбку, противостоять которой (и Пэм это знала) я был не в силах. Старая моя жизнь катастрофически сталкивалась с новой, а если быть совсем уж точным, разваливалась под напором новой – и где? Здесь, в моих любимых краях, то есть в Мэне. Я посмотрел на девочек, возбужденно носящихся по всему двору. Они кричали маме: «Нам нужны купальники!» Услышал, как Пэм воркует с крольчихами: «Вам, девочки, здесь очень понравится!» Понаблюдал, как орет петух, едва не лопаясь от натуги. Поразмыслил о прошлом и будущем и сказал себе, пытаясь себя же уговорить, что так и должно быть – приятное вперемежку с не очень приятным. Потом схватил одну из стопок багажа Пэм и занялся решением неподъемной задачи: каким образом затащить все это наверх.

* * *

Как выяснилось в итоге, у Цыпы имелась своя стратегия общения с природой: он изо всех сил старался ее избегать. Иными словами, он не желал появляться на лужайке, хотя там его, несомненно, ожидала целая россыпь деликатесов в виде жуков, червяков и прочей вкуснятины. Он ни за что не хотел приближаться к окружающей двор растительности. И даже не желал взглянуть на поля, которые (как я надеялся) могут помочь ему почувствовать себя полноценным представителем отряда куриных.

Нет, единственное, на что он отважился однажды, – это вскарабкаться по шести ступенькам на веранду из красного дерева, пристроенную вдоль тыльной части дома. Затем попытался клювом проложить себе дорогу сквозь стеклянную дверь, ведущую в гостиную. Он клевал, клевал и клевал ее, делая передышки только для того, чтобы уронить очередную порцию помета на доски пола, которыми я так гордился (можно было подумать, будто я собственноручно их прибивал). Большие черно-белые лепешки с глухим стуком шлепались на эти самые доски. Ну а если он не долбил дверь и не разукрашивал доски пола, то орал на пределе сил, отпугивая шастающих по лесу хищников и одновременно моля девочек, сидящих в гостиной, защитить несчастного петуха от жестоких опасностей, поджидающих его в этом Богом забытом месте.

– Входи, входи, Бу. – Каролина, младшая из сестер, гостеприимно распахнула перед ним стеклянную дверь. Цыпа гордо прошествовал внутрь, оставил еще одну отметину на моем полу из дерева ценных пород и запрыгнул на белый диван, чтобы быстренько посмотреть передачу по телевизору перед тем, как отправиться на пляж. Я закончил таскать наверх девичьи пожитки и попытался возмутиться происходящим в гостиной. Цыпленок настороженно вылупился на меня, а сестры оставили мои слова без внимания. Абигейл только обхватила Цыпу руками за шею и проговорила:

– Бедненький Бу-Бу здесь еще не освоился.

Девочки, как им и положено, быстро отвлекались: уже через несколько минут они выбежали из дома, чтобы покататься на самокатах и попрыгать через лошадок, не переставая при этом кричать маме, что им хочется поскорее надеть купальники и идти на пляж. Цыпа остался на диване, где ему стало уже не так уютно – я был в нескольких шагах от него.

– Давай, приятель, – позвал я, надеясь выманить его через распахнутую дверь на веранду. Он так выразительно посмотрел на меня, словно я окончательно лишился и того небогатого запаса мозгов, которым обладал раньше.

– Да ну, Цыпа, давай же, серьезно, – звал я его. Он не пошевелился, только головенка дернулась. Возможно, у меня разыгралось воображение, но глазки Цыпы не отрывались от экрана телевизора, словно он хотел досмотреть передачу до конца. Я шагнул к кладовке и достал оттуда веник, вследствие чего Цыпа взлетел в воздух и метнулся под кухонный стол, непрестанно квохча. Девочки резвились на дорожке во дворе. Пэм наверху распаковывала вещи. Я вытащил из-за стола один стул – петух забился под другой. Я вытащил и тот стул – Цыпа кинулся в угол, чуть ли не залаяв. Уж не знаю, что бы я сделал дальше, но тут, на счастье, появилась Пэм, оценила ситуацию и спокойно скомандовала:

– Цыпа, кыш!

Он повесил голову и потопал через стеклянную дверь на веранду, тихонько возмущаясь, но все же выполняя команду.

Победа моя показалась мне сомнительной. Как только Цыпа оказался на веранде, он возобновил свои вопли, так и не ступив на травку, – а ведь мы считали, что там ему очень понравится. Он набирал полную грудь воздуха и кукарекал на всю округу, то воздевая клюв к небу, то опуская его до самой земли. Очень похоже на заводную куклу, которую можно купить в магазине, чтобы довести до белого каления кого-то из тех, кто тебе особенно не нравится.

– Отчего бы нам прямо сейчас не поехать на пляж? – обратился я к Пэм, будучи не в силах скрыть своего раздражения.

– Сейчас нельзя, – ответила она. – Пусть сперва Цыпа немного освоится. Мне не хочется покидать его, когда бедняжка в таком нервном состоянии.

Нервном? Ну да, нервном! Лучше сказать, диктаторском. Хотя, как ни скажи, результат выходит один и тот же. Я попал в яму, которую сам себе вырыл. Мой мирный приют, где я, бывало, часами сиживал на веранде, слушая тихую музыку, льющуюся из комнаты, приют, куда я приезжал на выходные золотой осенью, прячась от шума окружающего мира, приют, в котором я написал не один десяток статей для «Глоуб», неожиданно превратился в инсценировку пьесы Сартра под названием «Взаперти»[36].

– Эй, Брайан, можно мы возьмем краску, которая в подвале, чтобы провести линии на дорожке? – требовательно крикнула запыхавшаяся Абигейл, просунув голову в дверь. Я выглянул в окно. На траве стояли банки с краской, и Каролина уже собралась отвинтить с них крышки. По траве были разбросаны поленья. Ну почему весь штат Мэн вдруг показался мне какой-то картонкой для обуви?

– Аби, краской не надо. А зачем на лужайке эти поленья?

– Мы через них прыгаем, – гордо сообщила она и пулей унеслась прочь.

Пэм плотно закрыла дверь, чтобы Цыпа не смог войти снова. Мне это было непривычно – я люблю, когда все открыто настежь, когда природа как бы входит ко мне в дом, а гостиная становится частью природы. Пусть это звучит как фраза из каталога магазинов «Крейт энд Бэррел»[37], но я чувствую именно так. Впрочем, закрытая дверь лишь стимулировала Цыпу, и он завопил еще громче и старательнее. Я же застыл столбом на своей собственной кухне, на миг совершенно растерявшись. Еще вчера все двери и окна в доме были распахнуты. По веранде порхали яркие бабочки, и мне казалось, я даже слышу, как шелестят их крылышки. Мокрые псы, утомившиеся, но очень довольные, лежали рядышком. Во дворе царила полная тишина, и на сердце у меня было легко. Единственное, что меня тогда тревожило, это вопрос – ехать ли на обед в город или поджарить бифштекс дома.

А что теперь? Дети таскают бревна по газону, который я растил с таким трудом; на втором этаже кролики беспрестанно пачкают свою клетку; за дверью петух орет как резаный; а моя девушка всем этим будто сообщает мне, что я, по сути, стал заключенным в доме, где царит полный бедлам. Я переглянулся с Бейкером, и в тот миг нас обоих, кажется, посетила одна и та же мысль: «Как такое могло с нами случиться?» Но что было делать? Может, сесть за руль под предлогом необходимости съездить в магазин? Или поступить, как Гарри Ангстрем[38] – бежать и больше не возвращаться? А может, выйти из себя и показать им всем, кто здесь хозяин? Или смириться с этим безобразием и потерпеть, пока все разъедутся по домам, а потом принять меры к тому, чтобы это больше не повторялось?

Мозг у меня работал со скоростью сто миль в час, но тут мой взгляд упал на Пэм. Она подобрала веник, рассеянно подмела пол и вернула инвентарь на его законное место в кладовке. На загорелый лоб упала густая прядь светлых волос, придавая ей вид одновременно усталый и очень привлекательный. И пока я смотрел на нее, мне в голову пришла мысль о том, что она сама ничего не может поделать со всем этим: огромным багажом, животными, требовательными детишками, – со всем тем беспорядком, который порою тучей следует за ней повсюду. Возможно, вся эта какофония не доставляет ей большого удовольствия, однако и сожаления она не чувствует, учитывая все милые ее сердцу составные этого хаоса. Она – женщина исключительно заботливая и чуткая, в этом ее суть. И конечно же, она прекрасно понимает, как это все нелегко и для нее самой, и для тех, кто, подобно мне, играет важную роль в ее жизни. Вся эта жизнь состоит из детей, птицы, кроликов и сопутствующего бедлама, но без этого она перестанет быть собой. Однако как же моя жизнь? Предпочту ли я нерушимый порядок и полную тишину – то, к чему так упорно стремился, особенно в этом доме? И будет ли это по-прежнему считаться полноценной жизнью?

Мне вспомнилось, как однажды Пэм обвела взглядом мою бостонскую квартиру, где все всегда лежало на своих местах, и сказала при этом:

– Все лежит там, куда ты положил. Тебе это не надоедает?

Я ей тогда ничего не ответил, потому что не представлял себе, как может быть иначе.

Слушая вопли Цыпы, я подумал о другом: он, как и я, не в своей тарелке – парень оказался в непривычной обстановке, и у меня весь мир переворачивается. Я ведь, наверное, тоже кричу, только не вслух, а про себя. У нас больше общего, чем мне раньше казалось. Просто я умею держать переживания в себе. Поэтому я глубоко вдохнул, словно наполняя легкие радужными перспективами, и сделал на редкость нехарактерный для меня великодушный жест – вышел на веранду и облокотился на плетеное кресло, составив компанию орущему петуху.

– Мы с тобой оба, Цыпа, – сказал я ему, – понемногу привыкнем к этому.

Его, похоже, не растрогали ни перлы моей мудрости, ни мое присутствие как таковое. Он двинулся на меня боком, как боксер в старом фильме, сопровождая неровные шаги яростными движениями клюва, который был уже угрожающе близко от меня и становился все ближе. Я подпрыгнул, загораживаясь от него креслом, и воскликнул:

– Эй, какого черта ты задумал?

Клятая птица собиралась меня убить или по крайней мере сделать мне кровопускание. Такое отношение друг к другу тоже делало нас похожими. Вот и решена проблема: что сегодня у нас на обед? Жареный цыпленок!

Тут на выручку снова пришла Пэм.

– Что, ребята, не поладили? – спросила она невинным тоном.

Я собирался было обвинить птицу в покушении на убийство, но Пэм одним легким движением подхватила Цыпу и прижалась к нему щекой, а он одобрительно заворковал.

По ступенькам на веранду взлетела Каролина и спросила тем капризным тоном, который так замечательно выходит у детей:

– Ну, едем мы на пляж?

– Подожди еще чуток, Медвежонок, – сказала Пэм, взглянув на меня своими ясными зелеными глазами. – Мне кажется, нам всем требуется минута-другая, чтобы настроиться.

* * *

Вечером, после необычно раннего ужина (поскольку на улице светло, такой ужин кажется полдником), я заявил, что веду собак на пляж, на вечернюю прогулку, и по традиции предложил девочкам пойти вместе со мной. Вообще-то я ожидал, что они столь же традиционно откажутся – «Спасибо, но у нас сейчас по телевизору сериал» или что-нибудь в том же духе. Однако Абигейл взглянула на Каролину, та – на собак, и уже через минуту на заднем сиденье моего старенького внедорожника хихикали и пыхтели две девочки и два золотистых ретривера. Пэм помахала нам с веранды и крикнула:

– Будешь возвращаться – проверь, не забыл ли кого на пляже!

Многие сотни раз ходил я на вечерние прогулки по Гус-Рокс, нередко с Пэм, но чаще всего в компании моей собаки или двух. И почти на каждой прогулке встречал мужчин примерно моего возраста, играющих в пляжные разновидности бейсбола, бочче[39] или футбола с группами молодых ребят и девушек. А иной раз встречал отца с сыном, которые собрались поплавать перед заходом солнца или перекинуться мячиком, как когда-то играл со мной мой отец. И всякий раз при такой встрече я чувствовал укол грусти – нестрашный, но болезненно ощутимый, словно я потерял что-то такое, чего никогда не вернуть. И как бы я ни любил Гарри, а позднее Бейкера, они не могли полностью заменить мне это «что-то».

Нынче же вечером было по-другому. Девочки помчались к кромке прибоя и затеяли игру, высоко подпрыгивая над набегающими волнами, я присоединился к ним.

– Брайан, нужно прыгать выше! – подсказала мне Абигейл. Я послушался.

Потом они носились вдоль полосы прибоя, догоняя собак, но вскоре поменялись ролями, и собаки стали гоняться за ними. А потом мы все, по моему предложению, сыграли в игру под названием «Светофор», рассыпавшись по широкой полосе плотного бежевого песка, – на берегу, кроме нас, уже мало кто оставался.

Когда я кричал: «красный!», девочки резко останавливались, а я по правилам пристально вглядывался в их лица. Если они смеялись, то отправлялись назад, на линию старта – с Каролиной это случалось все время. Мы менялись ролями. Выкрикивали команды. Просили пощады. И в течение этого часа, пока лучи солнца гасли на небе, я почувствовал, что живу той самой жизнью, которую столько лет наблюдал лишь со стороны. Это было здорово, даже еще лучше. Я наслаждался такой жизнью, пока Абигейл не воскликнула тоном, не допускавшим возражений:

– Мне надоело!

– Мне тоже, – поддержала ее Каролина. А ведь еще минуту назад они обе носились, хохоча во все горло.

Что ж, впятером мы поплелись к машине и отправились домой. Девочки теперь жаловались, что к ним прижимаются мокрые собаки, облепленные песком. В дом они вбежали с такой скоростью, будто век не видали свою маму. Даже двери в машине бросили распахнутыми, и собаки недоуменно посмотрели на меня.

– Как вам понравилось? – спросила у дочерей Пэм.

– Нормально, – ответила Абигейл.

– Кушать хочу, – добавила Каролина.

Пэм посмотрела на меня, силясь понять по лицу, что и как. Я скромно пожал плечами и сказал:

– Ну, на мой взгляд, все было здорово.

* * *

В тот вечер, когда девочки уже уснули, Пэм напрямик сказала мне, что на ночь поселила Цыпу в подвале.

О Господи!

Скажу о подвале в своем доме только одно: слов нет. Еще немного: святилище, простое, умиротворяющее. Можно добавить еще пару слов: девственно чистый, не захламленный. На полу моего подвала можно было бы сервировать самый изысканный обед. Главный нейрохирург штата Мэн мог бы провести там операцию на мозге, не тревожась о стерильности. Там есть все, что необходимо для подвала: стиральная машина, сушилка, водонагреватель, топка, все прочее, и до всего легко дотянуться. Еще немного бесценных мелочей, расположенных так, как я это люблю. В городской жизни у меня подвала не было. Не было там и лужайки перед домом, поэтому именно подвал и лужайка в Мэне вызывали у меня такую любовь. С ними я чувствовал себя взрослым. Жизнь в городе полна сложностей и забот, она холодна и порой сурова. Мне хотелось, чтобы жизнь за городом составляла приятный контраст и позволяла расслабиться. Вот почему я так люблю подстригать газоны, пользоваться удобрениями, которые сам подбираю, а в подвале предпочитаю не держать хлама, который многие засовывают туда – вещи купленные, но оказавшиеся ненужными. Мне хотелось, чтобы газоны были густыми, а подвал – свободным. Неудивительно, что я запомнил тот момент, когда Пэм сказала мне, что поселяет птицу в подвале. Она ясно увидела отразившиеся на моем лице ужас и недовольство. На это Пэм заявила, что внизу все можно прекрасно помыть, и она сама охотно сделает это.

Я не сумел сразу оценить реальные последствия такого шага.

Едва забрезжил рассвет, я сообразил, что Цыпа каким-то образом сумел устроиться прямо под моей спальней, расположенной на первом этаже. Если говорить конкретнее, то умная птичка пристроилась непосредственно под тем местом, где стоит моя кровать. Когда петух проснулся, у него неизбежно возникли вопросы вроде «Какого черта я здесь делаю и куда подевались все остальные?» И он издал громовое «ку-ка-ре-ку!», которое пробилось, словно удары молота, сквозь перекрытия, приподняло матрац, и я чуть не взлетел к вентилятору под потолком – примерно как в фильме «Изгоняющий дьявола». Готов присягнуть, что я ощутил, как снова падаю на кровать, отчего петух завопил опять. Неужто его чертов клюв был прямо у меня под подушкой?

Бесцеремонно разбуженный, я почувствовал, что задыхаюсь по необъяснимой причине, как будто бы только что долго гонял на велосипеде по сильной жаре. В комнате было почти совсем темно, только сквозь окна виднелись в небе первые слабые проблески зари. Я повернулся к Пэм, но вместо нее рядом со мной белело теплое одеяло. Она уже встала или (что более вероятно) так и не ложилась. Последнее, что я запомнил перед тем, как уснуть: она сказала, что поднимется к девочкам, посмотрит, как им спится. Вероятно, рядом с ними Пэм и провалилась в сон, разморенная очередным утомительно долгим днем.

Птичьи вопли заставили меня усомниться в качестве перекрытий в доме: казалось, между мной и глоткой этого чудовища нет вообще никаких преград. Я отчаянно нуждался в том, чтобы он заглох, но решительно не собирался спускаться в подвал, памятуя о сцене, разыгравшейся вчера на веранде: ведь петух, судя по всему, хотел со мной покончить, а тогда он был далеко не так возбужден, как сейчас. Итак, я лежал в постели, слушая душераздирающие вопли пернатого, и молился о том, чтобы снова вмешалась Пэм. Ну не могла же она не слышать его, пусть даже находилась на втором этаже. Черт возьми, его было слышно, наверное, даже моим друзьям в Бостоне. Наконец-то я с облегчением уловил звук шагов по лестнице, затем открылась дверь, ведущая в подвал, – кто-то туда спустился. Потом послышался голос Пэм, приглушенный перекрытием и еще слабый ото сна:

– Бу-Бу, бедняжечка, так разволновался! Не тревожься, все хорошо. Здесь тебя никто не обидит.

Цыпа в ответ издал нечто вроде долгого карканья, объясняя свои страхи, – так продолжался этот межвидовый диалог. Следующее, что я помню: Пэм свалилась на постель рядом со мной, все в тех же шортах и футболке, в которых была вчера, волосы у нее совсем спутались.

– Он понемногу привыкает здесь, – проговорила она, целуя меня в висок. Я хотел было ответить, но Пэм уже тихо посапывала. Она даже не шевельнулась, когда через час с небольшим я встал, чтобы отвести двух нетерпеливо ожидавших меня собак на берег океана, на прогулку среди песка и волн. После, зайдя в уютный магазинчик под названием «Кухонька Кейп-Порпос», где я всегда выпиваю утреннюю чашку кофе, я заказал: «Как обычно», – и любезная молодая продавщица вынула маленький пакет, чтобы положить туда кекс для меня. Зазвонил мой мобильный.

– Секундочку, извините, – сказал я и отошел в сторонку поговорить по телефону.

– Брайан, ты где? – послышался пронзительный голосок Каролины.

– В магазине, красавица. А ты где?

– М-м, я дома. Слушай, можешь купить мне кексик с корицей и подрумяненный рогалик, а Аби просит кекс с черникой.

– Куплю, конечно…

– А мама хочет рогалик с присыпкой и с начинкой.

– Я уже иду. А как там Цыпа?

– Громко кукарекает.

В телефоне пошли короткие гудки.

Я объяснил любезной продавщице, что мне нужно, – желаемого было намного больше, чем обычно: полдюжины кексов, пара рогаликов и еще одна чашка кофе – для Пэм.

Продавщица улыбнулась. Быть может, я фантазирую, но улыбка показалась мне восхищенной. Она как будто говорила: «Хм, возможно, этот бездельник заботится не только о себе».

– Гости в доме? – спросила она.

– Дети, собаки, женщина, – кивнул я, добавив себе под нос: – И петух.

– Простите? – В ее глазах мелькнуло вполне понятное удивление.

– Для двух, – быстро сказал я. – Рогалики для двух из них можно подрумянить в тостере?

* * *

Говоря коротко, это оказался тот редкий случай, когда Пэм ошиблась. Цыпа так и не привык к этому месту. Целыми часами он простаивал у дверей, с мольбой глядя на тех, кто находился внутри. Пол на веранде он пачкал регулярно. Стоило на мгновение приоткрыть дверь, и Цыпа пулей врывался внутрь. Он клевал меня в ноги так часто, что я стал носить в заднем кармане свернутую в трубку газету. Правда, это лишь убедило его в собственной значительности и побудило бросаться на меня снова и снова.

Бывало, целыми днями напролет он ничего другого не делал, только орал, да так, что у меня звенело в ушах, даже когда он замолкал. Этот звук преследовал меня повсюду, и избавиться от него, возможно, не удастся уже никогда.

Великолепный отпуск. Я даже собственных мыслей не мог расслышать, хотя, по правде говоря, они мне не очень-то нравились: сплошные беззвучные ругательства вперемежку с обдумыванием пятидесяти способов прикончить цыпленка. Где же знаменитые дикие звери Мэна, которые так нужны мне именно сейчас? Я ведь не требовал целую стаю, хватит одной дикой кошки.

– Мне действительно очень неловко, – повторяла Пэм, когда петух начинал орать. – Просто он сильно напуган. – Я что-то буркал в ответ, и она продолжала: – Это я во всем виновата. Не нужно было привозить его сюда.

Пэм прекрасно знала, что я не выношу, когда она грустит, поэтому однажды пришлось, скрепя сердце, ее успокоить:

– Ну, не все так плохо, – сказал я не совсем искренне.

– Что ты говоришь?

– Я сказал, что не все так уж плохо! – громко повторил я, перекрывая петушиные вопли.

Цыпа отказывался клевать кукурузу, которую Пэм рассыпáла для него по газону. Не ел он и куриные пальчики[40] (я понимаю, что это звучит странно), которые она мелко резала и насыпала ему в мисочку, а ту ставила на выстланной кирпичом дорожке рядом с подъездной аллеей. Несчастная птица так всего боялась, что была готова уморить себя голодом. Однако мучения Цыпы достигали пика, когда ему удавалось проскользнуть в дверь и он принимался носиться по всему дому в припадке радости, но кто-то из девочек отлавливал его и снова выносил на веранду. Вот тут-то я начинал ему сочувствовать, хотя раньше не считал такое возможным.

А потом произошло нечто из ряда вон выходящее. Девочки собирались ложиться спать, и Абигейл пошла в подвал – забрать из сушилки свою пижаму. Раздался громкий крик. Пэм ринулась по ступенькам вниз. Я услышал плач, а затем голос Пэм. Она сердито кричала, чего с ней почти никогда не случается:

– Ах так, Цыпа! Вот ты какой! Ты стал бросаться на моих девочек. Я выгоню тебя отсюда. Посмотрим, как тебе понравится жить в лесу. Ты и там будешь таким же забиякой?

Медленно (сам не знаю почему) я спустился в подвал. Абигейл всхлипывала, но, по правде говоря, она совсем не пострадала. Плакал ребенок от неожиданности, поскольку никакого вреда птичий клюв ей не причинил. Пэм тоже тихонько всплакнула. Нервы у всех были на пределе. Цыпа стоял перед ними на цементном полу, поникнув головой и жалобно пощелкивая клювом. Было такое ощущение, что напряжение этого неудавшегося отпуска приведет сейчас к взрыву в подвале моего дома. Здесь сконцентрировались страх, беспокойство, бесконечные вопли.

И в ту минуту, глядя на потупившегося Цыпу, который издавал странные, незнакомые мне горловые звуки, я испытал жалость к этому цыпленку. Он был не в своей тарелке. Он был страшно напуган. Должно быть, он не спал по ночам, а что не ел – это мы твердо знали. И в приступе страха и растерянности птенчик клюнул Абигейл. Пострадала не столько она сама, сколько ее чувства, но все же…

– Послушайте, – проговорил я и сам не поверил, что эти слова исходят от меня. Все повернулись в мою сторону. Даже Цыпа, крайне удивленный, поднял голову. – Он ничего плохого не хотел. Просто сейчас его все раздражает. А из-за этого и мы все такие нервные.

Я защищал Цыпу. Начиналось что-то новенькое.

* * *

Несколько позднее, запирая на ночь все окна и двери, я заметил тонкую полоску света, которая пробивалась из-под двери в подвал. И вернулся на место преступления – взглянуть на пернатого злодея.

Да только – вот беда! – его там не было. Ни в самом подвале, ни в холодном чулане, ни на груде одеял, которые постелила для него на пол Пэм, ни за топкой, ни за водонагревателем – нигде, хотя я заглядывал в каждый уголок.

– Цыпа! – снова и снова звал я громким шепотом. – Цыпа, ты где?

Подергал дверь и убедился, что она заперта. У меня перед глазами появилось странное видение: Цыпа, глубоко раскаивающийся в том, что клюнул Абигейл и потерял доверие Пэм, бродит темной ночью по двору и сокрушается, что отныне никому не нужен.

– Вылазь, Цыпа! Куда ты, к черту, запропастился?

Вот тут-то я и услышал его: тихое квохтанье, которое зарождается в глотке, этакий куриный эквивалент жужжания. Я круто обернулся туда, где стояли стиральная машина и сушилка – звук вроде бы шел оттуда, – но ничего не увидел.

– Цыпа! Цыпа, ты там?

Послышался тот же звук, очень тихий, но различимый. Я подошел ближе, считая, что он мог застрять между машиной и сушилкой, и сразу увидел петуха – красный гребешок торчал из барабана стиралки. Она у меня загружается сверху, крышка была открыта, и Цыпа каким-то образом упал или запрыгнул туда.

– Цыпа, какого дьявола ты там делаешь? – спросил я у него.

Теперь я стоял прямо над ним, и он ответил мне красноречивым взглядом: «Какая тебе разница, болван? Вытащи меня отсюда». Я осторожно просунул обе руки внутрь, но петух заквохтал и дернулся клювом в мою сторону. Даже сейчас, попав в беду и явно нуждаясь в моей помощи, он не желал ее принимать.

Я решил оставить его на ночь там, где он был, но что-то мешало мне это сделать. Да, я боялся, что Цыпа загадит мне всю стиральную машину. Но, кроме этого… мне не хотелось, чтобы он сломал крыло или умер от разрыва сердца, вызванного страхом, или – невероятно, но мне действительно этого не хотелось – чтобы он провел ночь в таком неудобном положении. И я поднялся на второй этаж, чтобы разбудить Пэм, – она, как обычно, уснула прямо у девочек. Мягко тронул ее за плечо, и подруга медленно открыла глаза.

– Там Цыпа, – прошептал я. Пэм сразу же вскочила, глаза расширились от испуга, усталое лицо исказилось. – С ним все в норме, – успокоил я ее. – Он просто застрял.

Она проползла между девочками и добралась в темноте до пола, потом устремилась за мною вслед по лестнице. Увидев Цыпу, чей гребень торчал из барабана стиральной машины, тогда как тело находилось глубоко внутри, Пэм не смогла удержаться от смеха. Она бесстрашно запустила туда руки, вытащила его, прижала к груди и воскликнула:

– Ах, Бу-Бу, ты свалился в стиральную машину! Бедняжечка… – И поцеловала его в морду, а он ответил ей благодарным воркованием.

Пэм насыпала ему маленькую чашечку кукурузного зерна, осторожно посадила на груду одеял и на минутку присела рядом. А я потопал к лестнице, на что ни один из них не обратил внимания.

Прошедшая неделя показалась мне вечностью, а в отпуске такого обычно не бывает. Чем дальше, тем хуже шли дела, а причиной всех треволнений послужила смешная птица, которая всего-то пыталась как-нибудь защитить себя от бесчисленных опасностей окружающего мира – такого, каким она себе его представляла. Положительная сторона дела, как мне хотелось надеяться, заключалась в том, что Цыпа в жизни больше не увидит штата Мэн, а тот больше никогда не увидит Цыпу.

Уже поднявшись на последнюю ступеньку, я услышал, как Пэм, тоже поднимаясь, напутствует любимчика:

– Не тревожься, Цыпа, ты всегда будешь с нами.

14

В адрес всех тех, кто утверждает, будто Соединенные Штаты превратились в страну закоренелых скептиков и убежденных пессимистов, я хочу, леди и джентльмены, сказать пару слов об институте брака.

Не менее чем каждый второй брак распадается, и эти неудачи влекут за собой глубокие огорчения, астрономические счета от адвокатов, долгие разлуки с детьми, вынужденные переселения, нескончаемые ночи в одиночестве и раздумьях, как же все так вышло, и еще более грустные думы днем – о том, как заштопать существование, чтобы оно хоть отдаленно напоминало жизнь. Лет до тридцати никто не думает о том, что когда-нибудь тебе будет сорок, и ты окажешься разведенным. Тебя будет окружать ореол неудачника, ты сам станешь готовить себе завтраки, обеды и ужины и неуклюже попытаешься снова назначать кому-то свидания – сплошь и рядом так и случается.

И все же мы продолжаем жениться и выходить замуж: и молодые, и зрелые, и пожилые, и те, кто прежде ни разу не женился, и те, кто отважился на вторую, а то и на третью попытку. Такие уж мы есть. И так уж мы поступаем. Нам всегда кажется, что именно наш брак завершится не в суде по гражданским делам, а на смертном одре – причем желательно, чтобы туда нас привело не оружие и оказались мы там еще очень и очень нескоро, обессмертив себя в детях, внуках и правнуках. Они же в свою очередь всю жизнь будут стремиться к тому, чтобы у них сложились в семьях такие же отношения, какие были у нас – или какими они им казались.

И на этом общем фоне надежд и мечтаний – я, со всеми своими страхами и неудачами. Кажется, все в моей жизни непрестанно находилось в движении, будто бы кто-то разделил мое «я» на кусочки, подбросил их в воздух в ветреный день и смотрит, что куда упадет. «Глоуб», мой работодатель на протяжении почти двух десятков лет, газета, которую я искренне полюбил, переживала самые мрачные дни в своей долгой и насыщенной событиями истории, хотя, к счастью, было похоже, что она выкарабкается. «Нью-Йорк таймс», корпорация, которой мы принадлежим, грозилась закрыть нас еще в апреле. Прошел месяц-другой, и «Таймс» пригрозила тем, что продаст нас. Пока же суд да дело, она безбожно резала нам бюджет. Если не считать этих мелочей, мне кажется, «Таймс» по-настоящему нас любила. По счастью, дело так и не дошло ни до закрытия, ни до продажи. Экономика стала понемногу оживать, начался некоторый приток рекламы, а мы сократили штат и подняли цену номера. И неожиданно оказалось, что мы снова приносим доход – далеко не такой, как раньше, но достаточный, чтобы почти каждый день рапортовать о нем бодро. «Таймс» же, надо отдать ей должное, приберегла для нас достаточно средств, чтобы мы были в силах достичь такого результата.

Я принял решение уйти с поста заместителя главного редактора, ответственного за местные новости, и вернуться на должность обозревателя отдела городской жизни – ее я занял почти десять лет назад. Руководить людьми на административном посту было очень почетно и весьма приятно – люди были хорошие, талантливые, трудолюбивые. И все же мне остро не хватало привычных поисков темы для статьи, которую никто другой не напишет. У меня рождались идеи, которые иной раз могли бы оказать некоторое влияние на жизнь моего родного города. И очень хотелось снова видеть свою подпись под колонкой. А еще мне остро не хватало чего-то похожего на настоящую жизнь. Редакторская работа вынуждала меня проводить в своем кабинете и утро, и день, и вечер, а это противоречит моей натуре и привычкам. Если же я не сидел в кабинете – значит, ехал на встречу с кем-то, а вызывали меня постоянно. Когда я переходил на административную должность, то договорился, что честно отработаю там два года, а прошло уже почти три. Главный редактор Марти Барон, человек удивительно прямой и честный, был настолько любезен, что согласился выполнить свое старое обещание и вернул меня на прежнее место, когда я его об этом попросил.

Это – что касается работы. На личном фронте дела обстояли заметно хуже. Я так долго жил один, что даже разговаривать с самим собой не было нужды – мне и без того было уютно. Были мы с Гарри, потом мы с Бейкером, все время в движении – отличная, великолепная пара. Но старел пес, старел и я. К тому времени, когда мне стукнуло пятьдесят, такой образ жизни уже не казался мне столь привлекательным, как в тридцать или в сорок с небольшим. Был такой себе веселый дяденька, носился по всему миру, выискивая темы для статей, останавливался в самых знаменитых отелях, обедал только в лучших ресторанах («непременно отыщи там Феликса и скажи, что это я тебя послал») – и вдруг стало казаться, что этот дяденька задержался на приеме и пропустил пару явно лишних стаканчиков виски. Не сомневаюсь, за моей спиной не раз обсуждался вопрос о том, смогу ли я когда-нибудь стать хоть немного другим. Черт возьми, ответа на этот вопрос не знал и я сам.

Однако, если говорить начистоту, то все это – только фон, но отнюдь не причина, по которой я решил жениться. Жениться же я решил потому, что Пэм, говоря ясно и просто – самая замечательная женщина в моей жизни. Когда она впервые проявила интерес ко мне, подарив галстук, я твердо стоял на том, что не желаю в это впутываться. У нее дочери. Живет она в отдаленном пригороде. Ездит на большущем внедорожнике. У нее мышление ученого. Она вполне зрелая, ответственная женщина, и от каждого ее шага ежедневно кто-то зависит. Я же – писатель с собакой, привыкший жить в городе. Ничего у нас не получится. Однако одно событие влекло за собой другое, за тем следовало третье, и вот так вышло, что я, черт побери, уже не могу выбросить эту женщину из головы. Дальше, как вы уже знаете, я стал ездить к ней почти каждый вечер, никогда толком не зная, что меня ждет: радостные девочки, которым не терпится показать мне свои новые рисунки лошадок по кличке Снежинка или Дымка, или же сердитые девочки, которые, завидев меня, и не шелохнутся, уставившись в телевизор. А может, еще хуже – просидят в углу до самого моего ухода. И как прикажете с этим быть? Ответа на сей вопрос у меня не было, вот я и мирился со всем, но при этом свято хранил мысль о своей квартире в Бостоне. Нам не всегда приходилось легко: и мне, и Пэм, но когда это было легко – слить воедино жизни двух взрослых людей с устоявшимися привычками? Было и такое, что мы разошлись довольно надолго, уверившись, что нам не суждено быть вместе. Но в итоге постепенно снова нашли путь друг к другу, и когда это произошло, ни один из нас уже не хотел отпускать обретенного.

Теперь надо рассказать о сочельнике 2009 года. Кольцо я купил за несколько недель до праздника. Учтите при этом, что охота за бриллиантовым кольцом для помолвки, вероятно, самое нелегкое дело, взяться за которое решится не всякий мужчина. Ведь приходится тратить чертову уйму денег на крошечную штуковину, которая несовершенна уже в момент покупки – si1, если говорить о чистоте, и Н, если говорить о цвете[41]. В торговле бриллиантами нет ничего абсолютно безупречного, того, что можно было бы считать однозначно самым лучшим – во всяком случае, для рядового покупателя. Мало того, на этом кольце нельзя ездить, переключать каналы, жить в нем или хотя бы на нем сидеть. Но как бы то ни было, Американский институт бриллиантов сумел успешно разрекламировать их в качестве символа истинной и вечной любви, а также залога счастливой жизни – или хотя бы вполне сносной.

Так вот, в тот день, в сочельник, я сидел за письменным столом в своем домашнем кабинете, выдержанном в темно-зеленых тонах. Порывшись в ящике стола, я вытащил оттуда маленький картонный листочек с надписью: «Спасибо вам за то, что заставили меня улыбнуться». Излишней сентиментальностью я не страдаю, но что-то в свое время побудило меня сохранить эту записку, хотя тогда я и считал, что в лучшем случае она станет всего лишь напоминанием о мелком давнем происшествии. Я положил в карман пиджака эту записочку и вишневого цвета футляр с кольцом и за день раз триста или четыреста проверил, не потерял ли их случайно. Едва на улице стемнело, Пэм приехала ко мне, немного взбудораженная последними неизбежными приготовлениями к Рождеству, необходимыми, учитывая наличие двух детей. В тот вечер девочки гостили у своего отца, а к Пэм должны были вернуться на следующий день. Мы же с нею планировали провести весь сегодняшний вечер в ресторане в центре города, за неспешной беседой. По пути я и собирался просить ее выйти за меня замуж и стать миссис Памелой… э-э… Бендок.

На дворе в тот вечер царил холод. Очаровательные улицы Бэк-Бэй были иллюминированы фонарями в старинном стиле. Стояла удивительная тишина, навевавшая мысли о том, что я не удержу кольцо в закоченевших пальцах и в решающий момент уроню его на сливную решетку, или нас ограбят. Эти мысли я прогнал как совершенно неразумные и не подходящие для человека, отправляющегося в хорошо продуманное путешествие. Мы шли вдоль Коммонуэлс-авеню, обсаженной высокими могучими деревьями, на которых сияли белые праздничные фонарики. Пэм взяла меня под руку, и мне уже не было холодно, и зловещие мысли перестали обуревать меня.

Свернули направо и вышли на Ньюбери-стрит, как и было задумано. Мы оказались на том самом месте, на том углу, где много лет назад она, по ее словам, увидела, как я гладил Гарри. Я дождался зеленого света, хотя миль на пять вокруг, кажется, не было ни единой машины. Пэм терпеливо ждала вместе со мной, и один Господь Бог ведает, о чем она думала в эту минуту. И я сказал – вероятно, немного неуклюже:

– Э, не на этом ли месте тебе пришла в голову мысль подарить мне тот галстук?

Она улыбнулась и без промедления ответила:

– Я сидела во-он там, за столиком летнего кафе. А вы вдвоем стояли именно здесь, где мы стоим сейчас.

На мгновение мои мысли унеслись к Гарри, показав, какой естественной бывает настоящая любовь. А потом мыслями я возвратился к Пэм, к которой привел меня Гарри и для разговора с которой я сейчас отчаянно подыскивал слова. Ежедневно в течение нескольких последних недель я проигрывал в уме предстоящий разговор, но сейчас все это как бы вылетело из моей головы, именно сейчас, когда эти слова были мне так нужны: остроумные замечания, мягкие намеки и, разумеется, убедительный, заранее подготовленный монолог. Словно кто-то нарочно вытряхнул из моих мозгов весь продуманный текст. Я молча нащупал в кармане кусочек картона и подал ей, не разворачивая. Пэм посмотрела на бумажку, больше всего напоминавшую упаковку от жевательной резинки, и взглянула на меня так, словно я выжил из ума.

Я молча указал кивком головы на то, что вручил ей. Не могу утверждать, но, возможно, в тот момент я просто лишился дара речи.

Ну, скажи, Брайан, скажи хоть что-нибудь! Ради всего святого, говори. Пройдут годы, дети и внуки Пэм будут пересказывать друг другу историю о том, как ты делал предложение их маме и бабушке, и вынуждены будут признать тот неоспоримый факт, что этот тупица с кольцом так и не смог произнести ни слова.

Пэм медленно развернула бумажку, прочла слова «Спасибо вам за то, что заставили меня улыбнуться» и окончательно убедилась, что я рехнулся. Посмотрела на меня немного смущенно, хотя и попыталась – что для нее характерно – замаскировать это смущение. Тем временем она старалась разгадать, к чему я клоню.

Были же продуманы реплики, которые мне надлежало выдать в эту самую минуту: о том, что именно она заставляла меня улыбаться все эти годы, что она подарила мне миллион улыбок, на которые я не смел даже надеяться, – улыбок при виде ее самой, при виде ее детишек, их кроликов, собаки… Улыбки при одной мысли о ней, даже когда сама она была далеко от меня. Но я совсем забыл приготовленные фразы. У меня оставались лишь кольцо и ком в горле, поэтому я вытащил из кармана вишневого цвета футляр и хрипло прокаркал:

– Ты согласна выйти за меня замуж?

Она недолго разглядывала кольцо, взяла его и, не надевая, подняла глаза на меня. Щеки ее раскраснелись от мороза, локоны развевались на свежем ветерке, а в глазах на минуту загорелись огоньки. Она прильнула к моим губам, а потом сказала просто, ровным голосом:

– Согласна.

Она согласна. Значит, отныне мы будем вместе, Пэм и я. То есть Пэм, я и двое ее детишек. Если уж на то пошло, Пэм, я, двое детишек, два кролика и две наших собаки. А кроме того, пара енотов из Мэна, о которых я тогда еще не знал, спрятанные в спальне на втором этаже лягушки и, конечно же, Цыпа – вот кто никогда не лез за словом в карман.

* * *

Была середина дня – такого дня между Рождеством и Новым годом, когда совсем не тянет выходить на улицу. Мы с девочками и Пэм сыграли в «Монополию». Посмотрели по телевизору какой-то фильм о лошадях. Пэм при участии дочерей испекла шоколадные пирожные с орехами. Я отдал этому должное, поскольку процесс выпечки занял много времени и лишь ближе к вечеру девочки стали ссориться. Тогда я спокойно сообщил, что беру собак и отправляюсь на прогулку по заснеженным полям. Никого, кроме псинок, это не заинтересовало.

Тусклое солнце уже опустилось за верхушки обнаженных деревьев, а ветер был более пронизывающим, чем мне казалось из комнаты, но все равно воздух, открытые просторы, одиночество бодрили меня. Я будто хлебнул тоника – освежающего, приятного, дающего силы. Мы сделали большую петлю по открытому парку, потом еще одну, пока собаки не стали поглядывать на меня умоляюще – гулять дальше у них-де не осталось сил. И мы пошли по направлению к площади Чекерберри-серкл. Я был готов буквально на все, лишь бы уговорить девочек пойти перекусить куда-нибудь, где много людей и жизнь бьет ключом, или хотя бы сходить в кино, но совершенно не сомневался, что им хочется только одного: тихо посидеть дома, никуда не выходя.

Когда мы с собаками вернулись домой, на верхней ступеньке веранды стоял и вопил как резаный Цыпа. Он издавал длинные, резкие, настойчивые «ку-ка-ре-ку» – один за другим, один за другим. Вообще-то в такое время ему полагалось уже сидеть на своей полочке. Я взошел на первую из трех ступенек, он тотчас двинулся на меня, словно охранял дом, и я быстренько попятился.

– Какого дьявола ты здесь делаешь? – пробормотал я и совсем тихонько добавил: – Скотина.

В ответ он сердито закудахтал.

Я ухватил за ошейник Бейкера, поставил его между собой и петухом и так сумел добраться до двери. Внутри было темно, только из-под двери спальни на втором этаже пробивалась полоска света. Оттуда долетали всхлипывания, и больше никаких звуков.

Мы с собаками поднялись наверх, а цыпленок посматривал на нас через закрытую дверь, время от времени ударяя клювом в стекло. Пэм была в своей спальне, сидела на кровати, по щекам катились слезы, а взгляд был устремлен в пространство. Когда меньше часа назад я уходил, все были веселы и счастливы, как все, кто сидит дома в холодный зимний день. Впрочем, я давненько слыхал, что, если в доме три женщины – мать и две дочери, драматические события могут таиться в каждом углу, даже самом безобидном на вид. Они повсюду, лишь ожидают своего часа.

– Что случилось? – негромко поинтересовался я.

– Ничего. Все прекрасно, – ответила Пэм, вытирая слезы.

– Не вижу ничего прекрасного. – Пока мы разговаривали, псы запрыгнули на кровать и стали облизывать Пэм. Где-то снова завопил петух. Собственно, он не отходил от входной двери, но впечатление было такое, словно он орет у меня прямо над ухом.

Сквозь бесконечные «ку-ка-ре-ку», веселую возню собак и всхлипывания моей невесты я сумел различить приглушенный плач в стереорежиме, доносившийся из коридора. Пэм не успела ответить на мою реплику: я вышел в коридор и увидел, что двери в комнаты Каролины и Абигейл плотно закрыты, но через щелки под ними пробивается свет.

Я тихонько постучал к Абигейл и вошел. Она лежала на спине и крепко-крепко прижимала к себе любимую плюшевую игрушку.

– Что здесь происходит? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе слышалось сочувствие. Это далось мне нелегко, ведь я не знал, чему и кому сочувствую.

– Ничего, – резко ответила она. – У меня все прекрасно.

– Что же тут прекрасного? Ты плачешь.

– У меня все прекрасно.

– Ну давай, Аби, рассказывай, что случилось.

Она в первый раз за эти минуты повернула голову ко мне и взглянула на меня сверлящим взглядом.

– Это моя мама!

От Каролины я и того не сумел добиться: она, когда я вошел, свернулась калачиком под одеялом. Я шутливо ткнул ее пальцем, и девочка завопила, словно в нее попала пуля.

– Ладно, – сказал я, стараясь скрыть раздражение, – будь по-твоему. Я пошел.

Вернувшись в спальню Пэм, я снова спросил, на этот раз чуть резче:

– В чем дело?

Собаки по-прежнему прыгали по кровати, а внизу все так же кукарекал петух. Девочки оставались у себя в комнатах. А Пэм, как и раньше, отказывалась отвечать по существу.

– Не переживай, – сказала она только. – Ничего особенного.

– Да я и не переживаю, – возразил я. – Но я ведь газетчик, мне все хочется знать. Час назад я оставил вас, и все трое были в отличном настроении. Вот я вернулся, и теперь все в слезах. Так что произошло?

Она перевела на меня взгляд, до этого устремленный в никуда. Еще минутку Пэм не могла решиться, потом все же проговорила:

– Я сказала им, что мы помолвлены и скоро поженимся.

Я автоматически улыбнулся. Это была улыбка не радости, не печали, скорее беспомощная, говорившая: «Черт возьми, и что же мне теперь делать?»

Это моя мама!

И правда, что мне следует делать? Разбушеваться? Кричать о том, что почти все знакомые дети меня любят, так почему бы и этим не последовать примеру остальных?

Да нет, ничего такого я сделать не мог. Не так-то легко быть маленькой девочкой, тем более когда твои родители в разводе, ты живешь на два дома, отец твой женился во второй раз, а теперь и мама собирается выйти замуж. Кто я для них? Тип, который вот-вот отберет у них маму, вот кто.

– Ничего страшного, – сказал я Пэм. – А чего ты ждала? Что они станут радостно скакать оттого, что их ждут новые перемены? Оттого, что некто собирается встать между ними и тобой? Ничего страшного. От меня – и от тебя, наверное – зависит, сумеем ли мы убедить детей, что бояться им нечего.

– Они понимают, что бояться им нечего, – кивнула Пэм. Она говорила громко, чтобы перекричать петушиные вопли. – Им просто нужно все это переварить.

Минуту мы помолчали, потом я заговорил снова:

– Я действительно надеялся, что наша помолвка вызовет слезы в женской части коллектива, хотя не думал, что такие горькие.

Пэм вежливо засмеялась шутке и вышла из комнаты – убедить дочек в том, что знакомая им жизнь вовсе не заканчивается. Я тоже вышел из дома и поел немного в китайском ресторанчике. Когда я вернулся, мы вчетвером совершенно нормально поужинали за столом в кухне, хотя я не уверен, что Пэм было удобно есть овощное рагу, завернутое в листья салата, одновременно обнимая сидящих у нее на коленях дочурок.

15

В процессе поисков нового дома я многое узнал о жизни – во всяком случае, о том, как ее понимают в пригородах. Узнал, что такое «грязная комната» – там нет никакой грязи, зато стоит стиральная машина и сушилка, есть раковины и иногда уютные маленькие кладовки. Такие, чтобы игроки «Бостон Брюинз»[42] могли без шума приехать сюда и им было где разместить свое снаряжение. Узнал я и то, что жители пригородов любят устраивать у себя в подвалах шикарные домашние кинотеатры и наполненные всевозможными тренажерами фитнес-залы, причем вид у этих тренажеров такой, что невозможно представить, как они проходят в двери. Когда я был ребенком, у нас в подвале стоял стол для пинг-понга, заставленный всякими ящиками, и, на мой взгляд, все было просто отлично.

– А это что? – спросил я, когда мы осматривали дом, который мне не понравился еще до того, как мы вошли внутрь. Я задал этот вопрос, потянув на себя застекленную дверь, за которой находилась выложенная плиткой комната со скамейкой.

– Это сауна, – объяснил любезный представитель агентства таким тоном, который ясно показывал, что он считает меня умственно отсталой личностью. Когда я покупал себе квартиру площадью восемьсот квадратных футов[43], в которой прожил потом больше десяти лет, я чувствовал, что действительно добился в жизни успеха, потому что там была посудомоечная машина, которая чаще всего работала, – надо было только посильнее хлопнуть дверцей и так же сильно крутануть рычаг.

Узнал я и о том, что душ мало чего стоит, если у него всего одна насадка – в большинстве рассмотренных случаев их было несколько. Узнал, что площадь участка играет немалую роль, хотя почему, я так до конца и не понял: ведь чем больше участок, тем больше работы он требует. Узнал также, что давным-давно никто не открывает двери гаража вручную – правда, этому меня как будто бы уже научила Пэм.

Я успел привыкнуть к факту: всякий агент по торговле недвижимостью свято верит в то, что любой дом, который он (или она) вам показывает, будет продан уже через полчаса. Если вы не ухватитесь за него сразу же, то безвозвратно потеряете шанс совершить самую лучшую в своей жизни сделку. Дом при этом может безуспешно продаваться уже добрых три года, из него, возможно, выпали кирпичи, а из разбитых окон второго этажа вам машут лапами обнаглевшие еноты. Неважно – это первоклассный дом, требующий совсем небольшого ремонта; экономика пошла на подъем, и для покупки именно сегодня – самый что ни на есть подходящий день.

Выяснил я и то, что мне большинство домов в пригородах не нравится. Все эти башенки и крутые крыши, пилястры и колонны производили на меня немного гнетущее впечатление. Похоже было, что эти дома стоят где-то в Шварцвальде[44] или в Альпах, а вовсе не порождены фантазией очередного безумного архитектора в двадцати милях к западу от Бостона. К большой досаде Пэм, я то и дело спрашивал у нее, что случилось с добрым старым колониальным стилем, где двери находились по центру фасада. Неужели это больше никому не нравится? А может, просто в моей голове что-то перепуталось из-за того, что меня занесло так далеко от ресторанов с четырьмя звездочками и станций метро? Но всякий раз, когда мы входили в очередной дом, меня немало беспокоило и нечто другое: я бродил по пустым комнатам и начинал понимать, что становлюсь похожим на своего отца, хотя сам ничьим отцом так и не стал. Иными словами, я увидел, что отказываюсь от того, о чем мечтал в юности, ради стандартного американского показателя жизненного успеха: любовь, детишки, дом в пригороде, выезды на пикники. Возможно – даже скорее всего – ничего плохого в этом нет, таков естественный порядок вещей. Но меня раздражало, что я перепрыгнул (может быть, просто упустил) целый ряд необходимых на этом пути ступенек. Жена никогда не сообщала мне о своей беременности. Я никогда не видел новорожденного младенца. Мне не приходилось ютиться в квартире вместе с подрастающим ребенком и едва начавшим ходить еще одним малышом, что заставило бы меня стремиться в пригород, где в доме больше свободного места. Мне не приходилось переезжать туда, где есть хорошие школы, в этом не было нужды.

Нет, я просто влюбился в хорошую женщину, обитающую в таком месте, которое мне представлялось чуть ли не заграницей. Я бродил по дому, который мы могли купить, и думал о том, чего он потребует, и о том, какой в этом заложен смысл.

– Тебе этот дом не нравится, – раз за разом говорила мне Пэм, когда мы оказывались в семейной гостиной с потолками как в кафедральном соборе, разглядывали на кухне разделочные столы из камня, гадали, сколько лет здесь уже простояли стиральная машина и сушилка.

– Да, не то чтобы очень, – отвечал я. Они все казались мне неподходящими, а Пэм на меня не давила.

Все это происходило уже столько раз, что мне становилось даже неловко. Чтобы не перечислять всего того, что может меня не устроить, я предложил руководствоваться одним четким критерием, который поможет сдвинуть дело с мертвой точки. Соглашаясь на переезд в пригород, я ставил только одно непременное условие: дом, который мы купим, должен стоять у дороги, которая куда-нибудь ведет. Уж извините, но эта мысль была блестящей. Она позволяла исключить уединенные тупики. Она ставила жирный красный крест на обособленных райончиках, говорящие названия которых вырезаны на каменных стелах при въезде: «Плакучие ивы» или «Фермы у ручья». Такие места вселяют в меня непреодолимый страх: все, что бы ни происходило в доме, становится известно соседям, которые осуждающе поглядывают на заросшие сорняками лужайки и изводят тебя бесконечными разговорами о подвигах юного Тайлера на футбольном поле. Не то чтобы я гордился своими страхами и огорчениями, однако мне нужно было ими с кем-то поделиться, а Пэм терпеливо выслушивала, как горько я сокрушаюсь по поводу того, что вынужден расстаться с городской жизнью.

И вот мы наконец нашли. Это был новехонький дом из красного кирпича, построенный в стиле старой фермы, с навесом над крыльцом, со множеством окон, с большой семейной гостиной, где имелся камин, облицованный камнем. Другого такого дома мы не встречали. И до нас в нем никто еще не жил. Здесь не было медиа-зала, не было двухэтажной гостиной, не было узенькой лесенки на второй этаж, не было окон, защищенных специальными системами безопасности. Стоял дом на главной, но довольно тихой улице. Он очень подходил Пэм, а раз так, то вполне подойдет и мне.

Но шел 2009 год, и вопросы так легко не решались. Те самые банкиры, которые в 2007-м пачками рассылали предложения о займах на покупку домов, теперь хотели получить в качестве обеспечения ведро нашей крови. Мы принадлежали к тому широкому слою населения, который находится между богачами и бедняками: у нас хватало денег, чтобы оплатить половину стоимости дома, но не весь дом сразу. Однако, чтобы получить кредит, нам пришлось проделать куда больше трюков, чем дельфинам в океанариуме.

Сначала нужно было продать мою квартиру в большом доме в Бостоне, а я неразумно горячился всякий раз, когда кто-нибудь осматривал ее и не соглашался купить мгновенно, не сходя с места. Я хочу сказать, почему они не видели в ней того, что ясно было мне? Как можно не понимать того, что это самая великолепная квартира, какую только можно себе вообразить? Неужели не ясно, сколько тепла дает этот камин холодными январскими вечерами, как легко добраться отсюда до реки Чарльз июльским утром, как удобно попасть на стадион «Фенуэй» во время октябрьских финальных игр? Как они могли не почувствовать очарования этого жилища?

Постепенно, как и бывает в жизни, все утряслось: и продажа квартиры, и получение займа, и покупка нового дома. Я со всем этим почти смирился. Меня уже почти радовали мысли о том, что мне будет принадлежать большой домашний кабинет с камином и не придется каждый раз по выходным покидать Пэм и целых тридцать пять минут ехать до города, чтобы лечь спать. Готов я был и к тем обязательствам, которыми сопровождалась эта сделка, причем я говорю вовсе не об ипотеке.

* * *

Как-то раз в середине марта, после обеда, зазвонил мой служебный телефон. Звонила Пэм.

– Ты сумеешь вырваться и приехать сюда на празднование дня рождения?

День рождения.

Едва ли вы сможете представить, какой первобытный страх охватил меня, как я испугался потерпеть неудачу, услышав два таких обычных слова, – главным образом потому, что понятия не имел, чей день рождения мы будем праздновать этим вечером. А спросить прямо было не так-то легко. Раньше все было просто: я помнил в принципе об одном-единственном дне рождения – моем. Ну, еще я запоминал в свое время дни рождения бывшей жены или особенно дорогой мне подруги. Что касается мамы, то о ее дне мне всегда напоминали сестры, в этом на них можно было положиться, а мама всегда звонила мне накануне их дат. День рождения Гарри я хорошо помнил, хотя мы не всегда его отмечали: мне становилось не по себе, когда я думал о том, что он стареет. Но теперь были две девочки, моя невеста и ее обширная родня, и все это не умещалось в памяти, с чем я и столкнулся в данную минуту.

Сердце у меня упало, как холодный камень в горячий суп. День рождения. Я живо представил себе, как расплачется ребенок, если я приеду без подарка, хотя у обеих девочек было все, чего они только могли пожелать. Представил я себе и рассерженную взрослую, шокированную нянюшку Маршу, которая с незапамятных пор была членом семьи, представил звонок шепотом будущей теще, мрачные последующие недели, а затем неловкие попытки к примирению, которые, возможно, потребуют от меня купить в подарок нового пони, чего я сейчас не мог себе позволить. Подумать только: всего двадцать минут назад я блаженно бросал себе в рот конфеты «М&М’s» с арахисом и размышлял, успею ли сегодня побывать в спортзале.

Я сосредоточился на мыслях о Каролине, младшей дочке Пэм. Давай, Брайан, шевели мозгами! Ага, вспомнил! Был же праздник, после которого гости остались ночевать в доме, где-то недели через две после Рождества. Тогда снова прибыла целая команда маникюрш, и они открыли в гостиной Пэм что-то вроде салона: не меньше дюжины девочек лет семи выстроились в очередь, нетерпеливо ожидая, когда им накрасят ногти на руках и ногах. Это и был ее день рождения. Теперь Абигейл, старшая. Немного позднее, это точно. Думай. Ради всего святого, постарайся вспомнить. Да, я помню, как забирал в магазине торт для нее. В тот вечер еще передавали матч «Ред Сокс». В апреле это было. Уже успел начаться бейсбольный сезон. А сейчас еще март – значит, день рождения не у нее.

Ну, про Пэм я помнил. У нее в октябре, одном из моих самых любимых месяцев.

Кто ж еще остается, черт возьми?

– Конечно приеду, а как же иначе? – ответил я на вопрос Пэм, изо всех сил стараясь скрыть охватившую меня панику. – Не режьте торт без меня.

Входя в тот вечер в ее дом, я нес с собой не подарок, а чувство смертельного страха. Только я открыл входную дверь, как Каролина громко закричала:

– Брайан приехал! Можно начинать! – Это было хорошее, по-настоящему теплое приветствие, которое здесь мне вовсе не было гарантировано. Ради таких горячих приветствий многое можно было стерпеть, даже те вечера, когда я входил в дом, а девочки не давали себе труда оторваться от телевизора, чтобы хоть поздороваться, и в конце концов я, стоя в одиночестве, ел равиоли с сыром.

Я вошел в кухню. Там за столом сидела Абигейл и делала уроки, Пэм убирала в шкафчик тарелки после обеда, а на разделочном столе рядом с целой гроздью красных и белых воздушных шариков стояла большая коробка с тортом из первоклассной кондитерской «Шоколадная глазурь». Возле нее никто не суетился.

– Хочешь привести сюда именинника? – крикнула Пэм, обращаясь к Каролине.

Ага, хотя бы с полом определились. Пэм подошла к коробке с тортом и начала открывать заклеенные лентой бортики. Позади хлопнула дверь. Абигейл отодвинула в сторону свои тетрадки и возбужденно вскочила с места. Я же боялся, чтобы моя голова не лопнула от любопытства. Каролина вошла на кухню, держа в руках не кого иного, как радостно воркующего Цыпу, а Пэм в ту же минуту, не сговариваясь с Каролиной, протянула на вытянутых руках торт, украшенный точным подобием Цыпы из густого белого и красного крема.

– Смотри, Бу-Бу, это ты! – воскликнула Абигейл. Каролина сунула его клювом прямо в торт, и будь я проклят, если петух сперва не вгляделся в угощение повнимательнее, словно хотел сказать: «Хорошо бы внутри оказалась шоколадная начинка». В торте горела одинокая свеча, свет выключили. Женское трио затянуло «С днем рожденья тебя».

Я ощутил одновременно и облегчение, и безграничное удивление. Нет, я знал, что они обожают эту птичку, но заказывать торт в «Шоколадной глазури»? Такая штука разорила Пэм не меньше, чем на сотню баксов. Она тем временем отрезала ломтик этой красоты и положила на праздничную тарелку, специально предназначенную для именинника, а тарелку поставила на пол. Снова загорелся свет. Каролина выпустила из рук Цыпу, который издал громкий, похожий на лай звук. Его можно было принять за выражение благодарности, если бы я не знал этого петуха так близко. Он засунул клюв поглубже в торт, вытащил его, весь вымазанный кремом, и посмотрел на Пэм и девочек с нескрываемой радостью. Цыпа снова и снова жадно набрасывался на крем, на бисквит, на крошки, оставшиеся в тарелке. Девочки громко смеялись, выкрикивая: «Цыпа! Цыпа!» Пэм сияла, а такой я ее уже давненько не видел. Я не удержался и тоже посмеялся – над птицей, над девочками, над нелепостью всего происходящего.

– Тебе исполнился год, Цыпа, – растолковывала Каролина петуху, который уже не обращал на нее внимания. – Там, где сделали этот торт, найдется еще много-много других.

Прошло месяца два, и в одно теплое майское воскресенье мы впервые с тревогой убедились в том, как быстро могут рассыпаться такие мечты.

* * *

Мы с Пэм показывали свой новый дом моей сестре Коллин и ее мужу Марку. Через пару недель мы собирались въезжать, и строительная фирма любезно передала нам ключи, вот мы и стали приглашать родственников на смотрины. Только начали заходить в дом, как у Пэм зазвонил мобильник, она послушала и стала белее мела.

– Ладно, – резко бросила она в трубку. – Понятно. Да. Где он сейчас? Он двигается? Вы могли бы с ним побыть? Я сейчас приеду.

Она закончила разговор и посмотрела на меня со смесью растерянности и неприкрытого страха.

– На Цыпу только что напала собака. Мне нужно ехать.

Не успел я ответить, как она уже сидела за рулем и гнала машину на полной скорости к воротам, спеша к своему дому, до которого езды было пять минут.

Я продолжал водить Коллин и Марка по дому с таким видом, будто сам придумал, как надо жить в пригороде. В душе моей, однако, что-то происходило – что-то такое, чего я даже не ожидал. Уже больше года я надеялся избавиться от этого петуха. При этом давно смирился с мыслью, что сам он никуда не уйдет, потому что даже куриным мозгам было ясно, что лучше ему нигде не будет. Потому-то я и молился о ниспослании ястреба или койота, о том, чтобы в один прекрасный день найти во дворе тушку, а потом утешать, как положено, окружающих, мол, он прожил чудесную жизнь, какой позавидовал бы всякий петух.

А теперь, столкнувшись с возможной скорой смертью Цыпы, я почувствовал себя совершенно выбитым из колеи. Возможно, меня тревожило то, что гибель его слишком глубоко огорчит Пэм и ее девочек. Да, такая мысль меня действительно тревожила, но дело было не только в этом. Я показывал Коллин кран на кухне, который можно было настраивать и на режим струи, и на режим разбрызгивателя (представляете?), а мысли мои вращались вокруг клятого петуха, вокруг того, как он лаял, стоило кому-нибудь появиться у парадной двери, как гордо стоял на верхней ступеньке лестницы, как безошибочно угадывал время, когда – перед самым наступлением темноты – пора было прятаться в безопасном гараже, какая радость загоралась в его глупых глазах, когда Абигейл или Каролина подхватывали его на руки.

Отчего мне думалось обо всем этом?

Прошло минут двадцать, и зазвонил мой мобильник, высветив на дисплее имя Пэм.

– С ним все нормально, – сообщила она. – Двор весь усеян перьями, есть несколько капель крови, но она, по-видимому, собачья, потому что у самого Цыпы я ничего такого не обнаружила: ни порезов, ни укусов, ни ран, ни малейших признаков каких-либо травм. Просто он немного взволнован.

Отчего я почувствовал такое облегчение?

– А что же произошло? – полюбопытствовал я.

– Я сейчас возвращаюсь к вам. Цыпу я заперла в гараже, чтобы он мог прийти в себя. Когда приеду, все тебе расскажу.

Я немного помаялся в ожидании Пэм. Стоял один из тех чудесных дней, когда уже чувствуется приближение лета. Марк бродил вокруг дома и давал мне разнообразные советы по улучшению ландшафта – вскоре я выяснил, что мне такое не по карману. Коллин, уставшая до отупения, просто ждала, когда мы пойдем обедать.

– Ты получил почти то, чего добивался, – сказала она мне.

На самом деле я получил все. Меня только смущало, что я к этому так стремился.

Пэм подъехала по дорожке, посыпанной гравием, и затормозила с характерным хрустом, который впоследствии стал для меня таким привычным. Когда она вышла из машины, я увидел, что она успела поплакать, но теперь счастливо улыбалась. Несомненно, сначала были слезы страха, потом – облегчения и наконец – слезы радости.

Я встретил ее у машины, и Пэм ткнулась лицом мне в плечо, зажмурилась и сказала:

– Даже не знаю, что бы я сделала.

– Да что случилось-то?

К нам подошли моя сестра с зятем и очень убедительно изобразили озабоченность состоянием здоровья Цыпы. Пройдет меньше года, и Цыпа будет гоняться за Коллин по всему двору, давая неожиданное представление шестнадцати восхищенным десятилетним девочкам – дело будет происходить в день рождения Абигейл, – но пока Коллин не могла об этом догадываться.

– Кто-то пришел в гости к соседям, чуть дальше по улице, и привел с собой собаку. Ее вывели на прогулку, проходили мимо моего дома, собака увидела Цыпу и кинулась на него. – Она немного помолчала, собираясь с силами, и продолжила: – Глупая собака бросается на Цыпу. А соседка стоит у забора и все видит. Цыпа начинает бить крыльями. Собака старается его укусить, но Цыпа не бежит от нее. Он взмывает в воздух и клюет собаку. Повсюду летают перья, собака получает ранки от клюва, Цыпа орет изо всех сил. Представляю себе это зрелище. Наконец тому парню удалось взять псину на поводок, и после этого они с соседкой позвонили мне.

– Выходит, Цыпа, по сути дела, справился с собакой? – спросил я. Уж не знаю отчего, но я ощутил прилив гордости.

Пэм немного подумала, улыбнулась и сказала:

– Да вроде бы так.

Голос у нее окреп, на щеках снова заиграл румянец. Мы договорились обо всем забыть и заняться обедом. По дороге к машине Пэм склонила голову мне на плечо и проговорила:

– Я понимаю, это звучит смешно, но я люблю эту птичку.

Я в эту птичку влюблен не был, но уже начинал понимать, что хочет сказать Пэм.

* * *

Говорят, что нельзя измерить деньгами какую бы то ни было любовь, тем более настоящую, но Пэм, похоже, готова была опровергнуть эту мудрость. Оставалась неделя до переезда в наш новый дом, неделя до того дня, как грузовики подъедут к моему прежнему жилищу и заберут оттуда все мои вещи, а прежняя холостая жизнь канет в зыбкий мир прошлого.

Пэм и я встретились с Адамом, подрядчиком, приводившим в порядок наш дом, чтобы договориться о последних недостающих штрихах. Здесь надо заметить, что Адам смотрел на меня так, будто я только что свалился с Луны. Я работал не руками (если не считать набор текста на компьютере), а головой, а кое-кто с такой альтернативой может поспорить. У меня не было в запасе никаких инструментов. Я не умел отличить гаечный ключ от молотка. Когда я возил девочек порыбачить в Мэн, мне требовалась помощь Абигейл – девятилетней девочки, – чтобы прикрепить леску к удилищу и правильно забросить. Нет, серьезно: вообразите себе мужчину сорока с лишним лет, который держит в руках удочку «Принцесса Диснея», а рядом с ним девочку со взъерошенными светлыми волосами, которая показывает ему, когда нужно нажимать дурацкую маленькую кнопочку, а когда отпускать.

– У тебя все получится, Брайан, – неизменно говорила она при этом.

И все это время в тридцати шагах стоит парень в непромокаемом комбинезоне, рядом с ним на песке – великолепный набор снастей и всевозможных наживок, и он поглядывает на нас, явно стыдясь того факта, что мы с ним одного пола.

Напротив, Пэм всегда интуитивно чувствовала, как должны работать любые вещи в реальном мире. У нее были руки хирурга и голова прирожденного инженера. С Адамом она могла говорить о кладовках, шкафчиках, настилке полов и различных приспособлениях – так, как я говорить не умею. Со мной Адам старался держаться максимально почтительно, но под конец это давалось ему нелегко, и он все внимание неизбежно переключал на Пэм.

В тот день Пэм пришла к выводу, что нам нужен забор. Я же о заборах знал только одно: они стоят денег, и, судя по всему, немалых.

– А что, если нам поставить такой замечательный электронный заборчик? – предложил было я. – Он никак не нарушит общей гармонии. Лужайка выходит прямо на улицу. Все вокруг останется ровненьким и аккуратным.

Они оба посмотрели на меня, как на психа.

– Не доверяю я электронным заборам, – возразила Пэм. – Собаки через них будут пробегать совершенно свободно. А мы ведь живем на главной улице. Здесь надо не ошибиться, рисковать нам никак нельзя.

Адам долго вышагивал по периметру участка и что-то подсчитывал в уме. Потом стал набрасывать чертеж на клочке бумаги. Мы тем временем присели на низкую ограду. Пэм просила натянуть на эту ограду проволоку или сетку.

– Собакам это не позволит выскакивать на улицу, – заверила она меня. – А мы будем спокойны. Это дорогого стоит.

Мы уже собрались уходить, когда Адам спросил у Пэм:

– А о сарайчике вы не хотите поговорить?

О сарайчике?

– Это для Цыпы, – объяснила Пэм. – Надо же ему где-то спать. Ты сам говорил, что больше не хочешь, чтобы он жил в гараже, и у меня в этом смысле нет к тебе претензий.

Я вдруг почувствовал, что в моем новом жилище устанавливается власть клюва, – кто бы мог подумать, но я всем этим был сыт по горло. Да, правда, я просил о том, чтобы наш новенький гараж не превратился в жилье для Цыпы. Внутри там царила полная красота: сияющие полы без единого пятнышка, чистенькие стены, повсюду даже пахнет всем совершенно новым. Цыпе хватит одной ночи, чтобы все это загадить, не говоря уж о необходимости сооружать лестницу из мебели, чтобы он мог взобраться на свой насест, о перьях, которые будут повсюду, о рассыпанных по полу кукурузных зернах, которые привлекут насекомых и мелких грызунов – впрочем, не таких крупных, чтобы представлять опасность для петуха. Еще несколько недель назад я высказал простую просьбу: нельзя ли соорудить ему будочку? Наподобие собачьей – примерно по пояс, с закрывающейся дверью. Так, наверное, и живут миллионы цыплят в этом мире, раз уж они оказались в жилище человека. Почему бы так не жить еще одному цыпленку?

Пэм с Адамом и одним рабочим из его бригады отправились в дальний угол двора, а я, достав из своей машины кое-какие вещи – коробки с книгами и тому подобное, – понес их в дом. Складывая груз в великолепном подвале, я невольно подумал о том, как здорово жить в новеньком доме. Здесь еще никто не умирал. Здесь не было ссор и печали, пролитых слез, горьких разочарований, трагедий – никаких следов отрицательных эмоций. Здесь будут царить радость и счастье, и принадлежать они будут нам. Дом станет таким, каким сделаем его мы.

Через несколько минут Пэм присоединилась ко мне, и мы поехали к ней домой.

– Просто здорово! – воскликнула она. – Адам говорит, что сможет построить домик для Цыпы за день-другой.

Значит, у Цыпы, как и у нас, будет новенький дом, который он сможет считать своим собственным.

* * *

На следующий день я подъехал к дому с очередной порцией груза – вообще-то эти вещи надо было бы выбросить на помойку, но я решил сложить их в подвале, где они и пролежат до следующего моего переезда (если таковой еще будет, а это ведь не обязательно). Затормозив, я услышал визг пил, стук молотков и громкие голоса рабочих, подававших в этом шуме команды и советы друг другу. Чтобы посмотреть, что происходит, я пересек лужайку перед домом, обошел дом с другой стороны, и в следующий момент раздался еще один звук – это моя челюсть, отвиснув, врезалась в землю.

На моих глазах бригада Адама возводила в том углу двора, который Пэм отвела под Цыпину «будку», высокие стены из особо плотного полиэтилена «Тайвек» – они поднялись ввысь уже на добрых два с половиной метра. А повыше этих стен двое рабочих, взобравшись на лесенку, сооружали из кедровых планок крышу с крутыми скатами. Двое других клали на стены обшивку. Размером эта «будочка» почти не уступала моей первой однокомнатной квартире в Бостоне, разве что там мне приходилось взбираться на пятый этаж, а Цыпе не придется расходовать столько энергии, чтобы попасть в свое новое жилище. Домик выглядел заметно красивее половины тех домов, которые мы с Пэм осмотрели за долгие месяцы поисков, да и построен был куда удачнее.

Я молча смотрел, стараясь переварить смысл происходящего.

– Проруби отверстие для окна с фрамугой! – рявкнул Адам одному из рабочих. При этом он указал куда-то повыше двери. С фрамугой? Он обернулся, увидел меня с моим разинутым ртом и сказал: – В следующей жизни я хочу стать вашим петухом. Это – самый красивый домик для петуха во всем городе.

В городе? Да во всех Соединенных Штатах не сыщется другого петуха, который был бы окружен такой роскошью, какая ожидает Цыпу у меня во дворе – включая окно с фрамугой, которое придаст объекту эстетическую завершенность, тогда как высокие потолки создадут ощущение пространства. Не смешите меня.

В следующие два дня я наблюдал, как у входа в этот «сарайчик» устанавливают пандус из красного дерева, с упорами для пальцев ног. Потом навесили высокие двойные двери из кедра, плотно закрывающиеся на ночь, с удерживающим их внешним засовом. В задней части домика приспособили широкую полку, которую Пэм потом выстлала теплыми одеялами. Кто-то (как я подозреваю, опять же Пэм) поставил перед полкой обтянутое белой кожей кресло, которое некогда занимало видное место в кабинете моей бостонской квартиры. Все это позволяло Цыпе каждый вечер с наступлением сумерек легко взбираться по пандусу, переступать через порожек королевских дверей, вскакивать на кресло, а затем вспархивать на полку, где он и засыпал, ни о чем на свете не тревожась. Когда совсем темнело, кто-то из нас выходил и запирал дверь домика, обеспечивая Цыпе полную безопасность в его жилище. С наступлением утра все повторялось в обратном порядке.

Как я уже сказал, во всей Америке ни одно пернатое не имело таких удобств, как этот петух.

На третий день прибыл маляр-художник и со знанием дела нанес на стены домика густой слой красной краски плюс кремовый ободок, что идеально гармонировало с нашим домом. По существу, у Цыпы домик был ничуть не хуже моего. Возможно, это неразумно – испытывать такое чувство, словно проиграл в состязании петуху, о чем тот, скорее всего, просто не догадывается. Но я чувствовал себя именно проигравшим, причем на глазах у всех. Проезжая мимо нашего двора, полгорода притормаживало, гадая, наверное, а не возводим ли мы незаконное строение, чтобы сдавать его внаем, или же каретный сарай, который можно при желании превратить в жилое помещение. Скоро они обо всем узнают. И ничуть не легче, когда агенты по продаже недвижимости, проезжая мимо твоего нового дома, оставляют тебе сообщения на голосовой почте (цитирую): «Цыпе может понадобиться большой кондиционер». Я не давал Пэм услышать эти сообщения – из опасения, что она может с ними согласиться.

Оставался, разумеется, один важнейший вопрос, с которым я и обратился к Пэм по телефону, пока бригада рабочих наносила завершающие штрихи на птичий домик.

– И во что это нам обойдется?

– Не переживай, – ответила она. – За него я уже расплатилась сама. Не сомневаюсь, что Адам предложил выгодные условия.

Накануне вселения я снова подъехал к дому с неизменными коробками и ящиками. Парни из бригады натягивали проволоку на только что возведенный ими забор. Они уже заканчивали, и я подошел поблагодарить их. Один из лучших рабочих, Рон, хорошенько затянул кусок проволоки, показывая мне, что держаться тот будет надежно. Как сказала Пэм, о собаках можно будет не тревожиться.

– Никакому хищнику ни за что не залезть во двор и не добраться до цыпленка, – констатировал Рон. После этих слов истина дошла наконец и до моей тупой головы. Ну да! Пэм поэтому и пожелала соорудить забор. Вот почему ее не устроил электронный: собак-то он внутри удержит, зато хищников отпугнуть не сможет. Поэтому она и захотела поставить проволочную сетку – чтобы не пропустить внутрь зверюгу. По существу дела, мы потратили небольшое состояние (да не такое уж и небольшое), чтобы создать для Цыпы королевство с надежными границами – королевство, по которому он может разгуливать днем, на ночь перебираясь в настоящий дворец.

Что ж, предоставить королю трон значит помочь ему справиться с растущей манией величия.

16

Произошло это, как часто бывает с важными в жизни событиями, по чистой случайности. Пэм укладывала спать Каролину. Абигейл сидела по-индейски на полу своей комнаты, ожидая маму. Я тихонько постучал в приоткрытую дверь, вошел и сел на пол рядом с ней. Первый добрый признак заключался в том, что она ничего не имела против.

– Чем занимаешься? – спросил я.

– Ничем.

– Да нет, ты же сидишь. Ты думаешь. О чем-то мечтаешь или что-то замышляешь, на что-то надеешься или о чем-нибудь беспокоишься. В любом случае ты чем-то занимаешься.

Она посмотрела на меня скорее с интересом, чем с раздражением, и это тоже был добрый признак.

Мне решительно не хотелось задавать следующий вопрос, логически вытекающий из предыдущего: «О чем же ты думаешь?», – потому что Аби могла промолчать, и это сразу бы все испортило, так что я быстро обежал глазами комнату, выискивая другой предмет для разговора, что-нибудь такое, за что можно ухватиться.

В комнату вошел Бейкер.

– А вот и он! – воскликнул я.

– Бейкер! – позвала его Абигейл, как обычно делая упор на букву «р».

Он гордо прошествовал между нами и с громким вздохом повалился на пол. Абигейл погладила пса, я почесал его за ушами, стараясь немного потянуть время.

И тут я увидел нечто подходящее: книжную полку Абигейл. На ней стояли… э-э… книги. Почему же я раньше об этом не подумал? Где были мои мозги? Я не спеша подобрался к полке, просмотрел несколько названий и вытащил книжку в мягкой обложке – о совах.

– Ты это читала?

– А что это?

– «У-у».

– Я спрашиваю: что за книга?

– «У-у».

– Как называется? – Теперь она немного сердилась, но это меня уже не заботило.

– Я же тебе говорю – «У-у». Это название. Книга о совах.

Абигейл засмеялась, не то чтобы расхохоталась, но вполне искренне засмеялась, негромко. Для меня этот смех был подобен звону золота.

– Хочешь, я тебе ее почитаю? – предложил я.

Она бросила взгляд на книжку, поглаживая Бейкеру подбородок, и ответила:

– Почитай, если хочешь.

– Нет, тебе хочется, чтобы я почитал вслух?

– Если тебе хочется, – повторила она.

Я не стал огорчаться, а начал читать. О том, где обитают совы. О разнице между белой совой и полярной[45]. О том, как совы подбираются к своей добыче, как умеют видеть в темноте, как связаны с другими птицами.

Поначалу Абигейл довольно равнодушно отнеслась ко всей этой затее, не стараясь, однако, это показать. Но я продолжал читать с выражением, она придвинулась ближе, чтобы видеть картинки, и вскоре мы уже сидели на полу, прижавшись друг к другу и откинувшись на кромку ее кровати, а Бейкер тихо посапывал, лежа перед нами.

– Последняя страница, – объявил я, недоумевая, куда же запропастилась Пэм.

– Нет, давай еще одну главу, – попросила Абигейл.

Что ж, я прочитал еще главу. Раньше я и не представлял, что жизнь сов может быть такой интересной, как не представлял и того, что чтение вслух может доставить столько удовольствия. Абигейл теперь была целиком поглощена этой темой, она прижалась ко мне, громко восхищаясь тем, что совы способны так сильно поворачивать голову.

Наконец я торжественно захлопнул книгу. Часы на столике возле кровати показывали четверть десятого, девочке давно пора было спать, и я театральным голосом воскликнул:

– В кровать!

Абигейл снова рассмеялась.

– Сначала зубы почищу, – сказал она и выскочила из комнаты. Я использовал время для того, чтобы проскользнуть в комнату Каролины, и увидел, что Пэм лежит рядом с дочкой в постели, и обе они, очень похожие друг на друга, спят крепким глубоким сном. Мамочка!

Абигейл я застал в ее комнате. Мама перед сном обязательно поправляет ей одеяло и ждет, пока дочь уснет. Что же, ситуация интересная, и в конце концов мне, вероятно, придется будить Пэм, чтобы та все-таки помогла Абигейл отправиться в страну снов. Ясное дело, как только Аби в своей длинной пижаме забралась под одеяло на широкой двуспальной кровати, она сразу спросила:

– А где мама?

– Уснула с Каролиной, – объяснил я. – Давай я почитаю тебе еще пару страничек?

Она довольно долго обдумывала это, и я не сомневался, что предложение будет отвергнуто, но девочка вдруг радостно воскликнула:

– Две странички!

Она удобно растянулась в постели, я присел на краешек. По правде говоря, мы прочитали уже целых четыре страницы, когда я заметил, что глаза у нее слипаются, а взгляд стал рассеянным. Я загнул уголок страницы, на которой мы остановились, погасил свет и шепотом пожелал Абигейл спокойной ночи.

– Не уходи еще, – пробормотала она.

Я остался и сидел еще пять, десять, пятнадцать минут, тихо радуясь происходящему. Сидел молча, пока не услышал ее ровное дыхание, хорошо различимое, ритмичное. Тогда я осторожно встал, совершенно бесшумно. Бейкер поднялся на ноги и пошел вслед за мной.

Это было в середине недели. Назавтра рано утром мне надо было успеть в редакцию – принимать решение о том, кого можно временно уволить, если у «Глоуб» возникнет такая необходимость. Это болезненное решение, и я, принимая его, не хотел торопиться или быть усталым. Иными словами, мне той же ночью необходимо было попасть в Бостон. Я тихо пробрался в комнату Каролины и легонько дотронулся до руки Пэм. Она сразу проснулась. Думаю, матери спят чутко, как никто другой – они все время настороже, даже во сне.

– Мне надо уезжать, – сказал я шепотом.

В комнате было темно, и Пэм не сразу смогла разобрать, что к чему. Посмотрела на спящую рядом Каролину, снова на меня и стала собираться. Потом искоса взглянула на меня и спросила:

– А где Абигейл?

– Спит, – сказал я, не удержавшись от легкой улыбки.

– Спит? – удивилась Пэм. Волосы у нее растрепались, одна щека была красной со сна – одним словом, выглядела она просто восхитительно.

– Я потом тебе все расскажу, – пообещал я.

Быстренько поцеловал Пэм, потерся носом о лоб Бейкера и прошептал ему:

– Ты остаешься здесь. Позаботься о том, чтобы все было спокойно. – Он, кажется, меня понял, потому что я на цыпочках вышел из комнаты, а он спокойно остался сидеть на коврике у кроватки Каролины.

Я бесшумно вышел из дома в прохладную ночь и поехал в Бостон. Если на то пошло, можно было обойтись и без машины – я просто полетел бы по воздуху.

* * *

Назавтра, в пять часов дня, работа в редакции была в самом разгаре: надо подредактировать статьи, решить вопрос о назначении редактора первой полосы (лучшее место в газете), уделить по несколько минут репортерам, просмотреть свежие сенсации из ленты новостей нашей вездесущей полиции. То есть обычный рабочий день в редакции. У меня в кабинете зазвонил телефон. Звонила Пэм.

– Тобой интересуется Абигейл, – в голосе ее слышались нотки легкого удивления. – Она спрашивает, в котором часу ты приедешь сегодня.

Я вспомнил о вчерашнем вечере, о том, как она просила прочитать еще главу, еще страничку, еще один абзац. Вспомнил, как она медленно и спокойно засыпала. Это доставляло мне радость, успокаивало и придавало смысл тому, что я делал. Потом я почувствовал на себе взгляды и увидел, что два человека у двери с нетерпением дожидаются, когда же я слезу с телефона.

– Скажи: как только смогу, но в любом случае – до того времени, когда пора будет ложиться спать, – заверил я. – Обязательно.

Так оно и произошло, и мы повторили вчерашний опыт, прочитали еще несколько глав, немного посмеялись, оба снова испытали странную симпатию к совам. Я сидел на краешке кровати в слабо освещенной спальне, а Абигейл уснула, на этот раз даже не спросив о маме. Я был в полном восторге.

Так получилось, что возникла новая традиция. Мы прочитали еще несколько книг из той же серии, о дельфинах, львах – да, и о цыплятах, конечно; все эти книги Абигейл брала в школьной библиотеке. Потом мы перешли к серии книг, главной героиней которой была некая Кэти Казу: иной раз ее обдувал волшебный ветер и с ней происходили всякие превращения. Прочитали целиком всю серию книг «Щенки в доме» – о семье Питерсон, которая берет на воспитание щенков из местного приюта и неизменно находит им самых подходящих хозяев. Я неожиданно стал завсегдатаем отдела детской литературы в «Барнс энд Ноубл»[46], особенно тщательно изучая полку, на которой стояли книги, удостоенные медали Ньюбери[47]. Я подталкивал Абигейл к классической литературе, которая больше захватывала меня, чем ее, но девочка довольно быстро вошла во вкус. Книга о Пиноккио побудила меня выговаривать имя папы Джепетто с великолепным итальянским акцентом, хотя обычно мне такое не удавалось. Абигейл поначалу хихикала, но потом перестала и лишь делала круглые глаза.

В конце концов я стал ожидать этого вечернего сеанса чтения с бóльшим нетерпением, чем наших с ребятами посиделок после работы за пивом и бургерами – от чтения толку больше, а холестерина значительно меньше.

Мы как раз добрались до «Волшебника страны Оз» – книги, которая была мне особенно интересна. В детстве, да и потом, кино по этой книге было одним из моих самых любимых. Мне довелось читать немало книг из порядком позабытой серии Лаймена Фрэнка Баума, но эту, самую известную, я так и не читал. Первые две-три главы подвигались с трудом. Абигейл не спешила полюбить книжку, где действовала такая злая ведьма, не говоря уж о выразительном описании смерти, но мы все же выдержали это и познакомились со Страшилой, после чего дело как будто бы пошло на лад.

Однажды в редакции у меня раздался звонок – звонил приятель по имени Ричард.

– Только представь себе, что сидишь в «Гарден», в десятом ряду, – проговорил он и добавил: – Я даже пива тебе куплю.

В тот вечер «Селтикс» играли против «Лейкерс» в финале первенства НБА[48] – очередной раунд их легендарного соперничества, длящегося уже не одно десятилетие. Так что это был не просто билет, который трудно достать, – такой билет в тот вечер было почти невозможно достать во всех Соединенных Штатах.

– Как тебе, черт возьми, удалось добыть целых два? – удивился я.

– Посетитель постарался, – засмеялся Ричард. Он – управляющий крупного ресторана, одного из лучших в нашем городе, и многие стараются оказать ему услугу.

Мысленно я уже перелистывал странички вечернего меню: до игры – ледяные устрицы и копченый лосось, затем – блеск и великолепие финала НБА, удовольствие провести время в компании доброго старого друга, пиво, драматизм игры, великолепное зрелище, и вообще – неповторимое наслаждение от того, что являешься свидетелем такого важного события. Я был фанатичным поклонником «Селтикс» с тех пор, как достаточно подрос, чтобы добрасывать баскетбольный мяч до сетки, то есть где-то класса с третьего. Вся моя юность прошла в тренировках у баскетбольного щита – и жаркими летними вечерами, и морозными зимними днями. Я прыгал на нашем тесном дворике и бормотал себе под нос, воображая себя героем репортажа: «Макгрори делает ложный финт вправо, ведет мяч влево, останавливается… замах… бросок – есть! Как ему это всегда удается? Как удается уловить самое подходящее время для точного броска? Леди и джентльмены, зрители так неистовствуют, что я самого себя не слышу».

В старших классах я играл за школьную команду. В колледже был целиком поглощен соперничеством «Селтикс» и «Лейкерс». И вот теперь, четверть века спустя, у меня появился шанс посидеть в зале «Бостон гарден» и своими глазами увидеть, как сражаются между собой лучшие команды НБА. Большего везения и представить себе, наверное, нельзя.

Но тут у меня появились и другие мысли. Я подумал о том, какое выражение появится на личике Абигейл, когда Пэм скажет, что я не приеду и не буду читать ей сегодня на ночь. Подумал, как она войдет в комнату без меня, посмотрит на «Волшебника Оз», лежащего на столе возле кровати. Будет ли она читать сама, стараясь понять, что символизирует маковое поле и почему засыпает на нем Трусливый Лев? Сможет ли она уснуть? Не подумает ли, что я ее подвел? Я с трудом перевел дыхание. Кажется, со лба у меня капал пот.

– Ты не поверишь, – сказал я Ричарду голосом, который на девяносто процентов утратил энтузиазм, звучавший в нем всего две минуты назад, – но сегодня у меня не получится.

– Вот и прекрасно, – отозвался Ричард. – Встретимся у «Оушнэйр» где-то в полседьмого. Перехватим немного устриц и светлого пива, а потом не спеша двинемся на матч.

Я ничего не ответил. Он отлично слышал, что я сказал, просто продолжал искушать меня. Потом он произнес:

– Так ты что, идешь сегодня к доктору на стерилизацию?

– Дело в одной из девочек, Абигейл, – стал объяснять я ему. С минуту я колебался, прежде чем рассказать подробно, однако Ричард был не просто отцом, он был одним из лучших отцов в мире. Иными словами, такой парень просто не мог меня не понять. – Я обещал ей почитать сегодня вечером и не хочу нарушать слово, не предупредив заранее.

Мы снова помолчали, на этот раз оба. Возможно, нам обоим пришла в голову мысль о том, какая коренная перемена произошла во мне, каким я был раньше и каким стал теперь.

– Знаешь что? – начал он, заставив меня теряться в догадках о том, что последует дальше: я олух, друг из меня никудышный, я совсем потерял голову и не соображаю, что делаю. – Ты поступаешь совершенно правильно. Пройдет двадцать лет, этот матч ты и не вспомнишь, зато наверняка вспомнишь, как читал книгу малышке. – Это звучало достаточно трогательно, пока он не внес поправку: – Нет, знаешь, тут я ошибаюсь. Матч ты через двадцать лет не забудешь, а вот как читал ребенку именно сегодня вечером, можешь и позабыть. Но вообще, самое важное не это.

Я не уверен, что понял его до конца, но как бы там ни было, не сомневался в его правоте.

* * *

Работы было много, дороги заполонили машины, и я приехал к Пэм только в половине восьмого. Ужин давно закончился, однако девочки еще были бодрыми, их не сморила усталость, неизбежная для детей их возраста. Когда я вошел, обе они лежали на диване и смотрели очередной сериал по телевизору – на мой взгляд, исключительно тупой. Между ними лежал Цыпа, на удивление присмиревший. Короче, очередной вечер у телевизора с комнатным цыпленком. Петушок так напряженно смотрел на экран, что был готов, наверное, клюнуть всякого, кто осмелился бы взять в руки пульт дистанционного управления. Потом голова его слегка повернулась – ровно настолько, чтобы бросить на меня сердитый взгляд.

– Привет, малышки, – сказал я, обращая на себя внимание, хотя они и так должны были заметить меня даже при слабом свете в гостиной. Они поздоровались со мной, без энтузиазма, но и не холодно, и я, не желая отрывать их от телека на середине фильма, пробрался на кухню, где Пэм готовила им на завтрашний день ланчи в школу. Материнские заботы, как я уже успел убедиться, не кончаются почти никогда.

– Я хочу, чтобы сегодня они легли спать пораньше, – сказала Пэм. – Завтра утром до уроков им надо быть у зубного врача.

Иной раз я задумывался о том, чем были наполнены все ее дни: бесконечной беготней, постоянными тревогами, необходимостью все время быть начеку, – и от этих мыслей коленки у меня дрожали, а сердце начинало отчаянно колотиться. Ну, это не по моей части. Я лишь сказал:

– Если я могу чем-нибудь помочь, ты только скажи.

Прошло минут двадцать. Мы сидели за столом и болтали, внезапно Пэм громко воскликнула:

– Объявляется двухминутная готовность!

В ответ из соседней комнаты послышалось: «У-у-у-у!», – и я не мог не улыбнуться. Затем петух издал громкое протестующее «ку-ка-ре-ку!»

– И выведите Цыпу! – распорядилась Пэм. – Ему надо взобраться на полочку до темноты.

Я пошел в гостиную – играть роль, которая мне, возможно, и не принадлежала: что-то вроде посредника, который должен смягчать неизбежные трения между детьми и родителями.

– Цыпе пора убираться на улицу, – сказал я, выразительно указывая рукой на дверь и в шутку притворяясь сердитым. – А вы обе ступайте наверх. Живо!

Они, разумеется, и ухом не повели. Точнее, Абигейл зевнула, а Каролина переключила телевизор на канал, где как раз начинался детский фильм.

– Ау, мама, – позвала она, словно меня и не было в комнате. – Тут идет «Дорога домой»[49]. Можно, мы посмотрим?

– Нельзя. Спать пора.

– У-у-у-у!

Обе девочки неохотно поднялись с дивана, протирая слипающиеся глаза, захватили свои одеяла и отправились на второй этаж. За ними потрусили и собаки, образовав небольшую процессию.

– Аби, я сейчас поднимусь и почитаю тебе.

– Ничего страшного, – рассеянно пробормотала она. Дите поднималось по лестнице, но одеяло чуть не выпадало из рук и тащилось по ступенькам.

– Ты не поняла, – окликнул я ее. – Я сейчас приду к тебе. Мы собирались познакомиться с Железным Дровосеком.

– Ой, я так устала, – ответила она.

Я замер у лестницы, а мозг сверлила мысль: «И ради этого я отказался от матча “Селтикс”»? Взглянул на часы: через несколько минут состоится розыгрыш спорного мяча. Сейчас мы с Ричардом устраивались бы на своих местах, открывали бы по первой банке пива, настраивались на игру, упиваясь зрелищем, которое представляет собой финальный поединок лучших команд НБА.

А вместо этого я стоял в полутемном холле и слушал, как маленькая девочка топает по коридору второго этажа. Потом за нею негромко захлопнулась дверь в спальню. Я сделал несколько глубоких вдохов. Мне хотелось воззвать к небесам и переиграть принятое днем решение. Пожалуйста, пусть мне дадут еще один крошечный шанс. Пусть я окажусь на своем месте в «Гарден» и буду жить той жизнью, для которой предназначен. Ну пожалуйста!

– Что-то случилось? – Это была Пэм. Она шла к лестнице с кипой выстиранного белья в руках, ей нужно было уложить девочек спать.

– Все в полном порядке, – отозвался я.

– Вид у тебя неважный, – заметила она, протискиваясь мимо.

– Да вот, Абигейл не хочет, чтобы я читал ей на ночь, – пожаловался я.

– Да, – подтвердила Пэм. – Она сильно устала. Мы все утомились: день был тяжелый, а завтра надо рано вставать.

Мне хотелось рассказать Пэм, от чего я отказался, где я сейчас должен был быть, какое удовольствие мог бы получить, а что в итоге? Меня бросили здесь, словно я никому и не нужен. Спокойно, Брайан, спокойно. Я мудро промолчал, глядя, как Пэм со стопкой чистого белья поднимается по лестнице, чтобы уложить дочерей.

И все же я последовал за ней, тихонько постучал к Абигейл и вошел.

Свет был погашен. Аби уже лежала под одеялом, рядом на подушке покоилась ее излюбленная игрушка, Ху-Ху. Уж не знаю, кто это был в действительности. Похоже оно было на собаку и в то же время на куклу-марионетку. Ну, может, собака-марионетка.

– Ты точно не хочешь, чтобы я тебе почитал? – спросил я негромко. Мне было совершенно ясно, что я поступаю глупо, и впоследствии я признавал наедине с собой: в тот момент я настаивал главным образом ради того, что потерял, а не ради того, что хотел получить взамен.

– Точно, – ответила она.

Я сделал то, что всегда делаю на ночь: поцеловал свои два пальца и прижал к ее затылку. Никто не сможет обвинить меня в том, что я обнаружил свои чувства. Она даже не шевельнулась. Я пожелал ей спокойной ночи, услышал в ответ что-то невразумительное и вышел. Если женщины для меня, даже в моем более чем зрелом возрасте, оставались загадкой, то уж девочки были загадкой поистине неразрешимой.

Спустившись вниз, я снова посмотрел на часы. Игра уже минут десять как началась. А я устал. К тому же ничего не ел. Впереди меня ожидала долгая дорога домой. Я прикинул, что можно и здесь посмотреть часть матча, а уж потом, во время перерыва, сесть за руль.

Я вошел в темную гостиную, собираясь включить телевизор, и тут услышал резкий короткий вопль, заставивший меня невольно взмахнуть рукой с зажатым в ней пультом. Опустив глаза, я увидел нечто белое, двигавшееся по направлению ко мне.

– Кыш, Цыпа, – произнес я.

Он подошел к краю дивана, где я сидел, и стал издавать горловой клекот с таким видом, словно был чемпионом по кунг-фу, собиравшимся разорвать меня на части. Я включил свет: петух хлопал крыльями, голова у него подергивалась, а глаза настороженно глядели прямо на меня.

– Все чудесно, Цыпа, успокойся, – проговорил я.

Ничего подобного. Пэм спит. Девочки спят. Собаки спят. А я никоим образом не собирался относить Цыпу на полку в гараже. Стоит же мне взять в руки веник – тут я не сомневался, – он начнет орать как резаный и перебудит не только домашних, но и всю округу. Я попытался пересесть на другой край дивана, желая все-таки посмотреть игру, но Цыпа прошагал вслед за мной и воплями заправского каратиста предупредил, чтобы я убирался.

Он считал, что это его диван, его дом, его девочки, его женщина. Я же просто надоедливый посторонний, а если судить по тому, как вели себя сегодня остальные, он, возможно, был прав. Пожалуй, он просто высказал мне прямо то, что стеснялись сказать другие.

– Чтоб тебя черти взяли, Цыпа, – пожелал я ему и выключил свет. Взял с кухонного стола свои ключи и, уже закрывая за собой входную дверь, услышал, как Цыпа воркует от радости.

17

В последний день моей прежней жизни рассвет наступил рано. Мы с Бейкером пошли на утреннюю прогулку вдоль берега реки Чарльз. Потом сделали круг по городскому парку и зашагали по Ньюбери-стрит. У пса язык свешивался чуть не до самого асфальта. Мне казалось, что я буду сегодня мрачным, буду жадно вбирать в себя окружающее, будто уже никогда этого не увижу. Но я успел убедить себя в простой истине: это не конец, а скорее, начало, это шаг, который следовало сделать уже давным-давно. Не хочу, чтобы это прозвучало приторно или мелодраматически, но если ты не меняешься, то неизбежно увядаешь. Можно употребить избитое выражение: что ни делается, все к лучшему.

Около восьми часов пришли машины с рабочими, их бригадир беглым взглядом обвел мою квартиру, вышел в переднюю и позвонил по мобильному.

– Вы же мне сказали, что здесь уйма вещей, – с нескрываемым раздражением говорил он кому-то. – Ничего подобного. Почти ничего нет. Мы за час справимся, причем машина останется на восемьдесят процентов пустой. Так что дайте мне знать, если захотите подкинуть еще заказ.

«Почти ничего нет». Вот чудесно! Всего-навсего моя жизнь. Целая жизнь.

А насчет времени он не ошибся. Я и оглянуться не успел, как они вынесли из квартиры все: диван, который я когда-то, гуляя воскресным днем с Гарри, купил на распродаже в связи с закрытием магазина, кожаное кресло, которое подарили мне сотрудники, когда я получил свою колонку в «Глоуб», письменный стол, за которым я писал романы, красивый шкаф, сохранившийся у меня после развода, тарелки и прочий скарб, которым я почти и не пользовался. Мне осталось лишь подписать бумаги, а потом грузчики сказали, что на следующий день приедут ко мне в пригород.

– Вы там будете чувствовать себя немножко по-другому, да? – сказал могучий грузчик, будто я и предположить не мог, что жить можно иначе.

– Да ничего особенного, – ответил я. – Просто изменится все, к чему я привык в своей жизни, все до последней мелочи.

С залитой солнцем улицы я вернулся в квартиру, совсем пустую, если не считать сумки с туалетными принадлежностями и растерянного пса.

– Ну что, Бейкер, вот и все, – обратился я к нему. Пес смотрел на меня широко открытыми глазами, пытаясь осмыслить происходящие в нашей жизни коренные перемены, – ведь эти крепкие парни унесли все наши пожитки. Пес переходил из комнаты в комнату, а стук когтей по паркету отдавался гулким эхом в пустых помещениях. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене, а Бейкер подошел и растянулся рядом, издав долгий тяжелый вздох. Он был уверен – коль скоро я тут, близко, то ничего страшного нет.

Я медленно обвел взглядом комнату. На меня нахлынули воспоминания. Вспомнилось то время, когда я впервые перешагнул порог этой квартиры. Тогда был понедельник, январь, лет десять тому назад. Квартира являла собой жалкое зрелище и служила тесным жилищем для семьи из четырех человек, которым наконец-то удалось найти себе жилье попросторнее, но даже посреди царившего здесь бедлама я с первого взгляда влюбился в нее. В тот же день я согласился ее купить, а к следующему утру переговоры были завершены. Я тогда и понятия не имел, что проживу здесь больше десяти лет.

Вспомнилось, как я приходил сюда, чувствуя себя полновластным хозяином, как ожидал, пока покрасят стены, закончат циклевать полы, настелят ковровое покрытие. Все было еще впереди, и меня переполняли надежды на то, что реальность может иногда идти в ногу с мечтами. Чаще всего, кстати, так оно и было: работа, книги – жизнь шла даже лучше, чем я смел надеяться.

Взгляд мой скользнул по всем тем уголкам, где любил вздремнуть Гарри: у порога передней, у моего письменного стола в кабинете, под левым окном в эркере, куда проникал свежий воздух с улицы. Вспомнились теплые вечера, когда мы сидели на веранде у входа в дом, зимние утра, когда мы гуляли по только что выпавшему снегу, обеды для гостей на День благодарения, во время которых Гарри забивался под мой стул и не высовывался, – он не любил скопления народа. Вспомнилось то сентябрьское утро, когда я прекратил страдания Гарри, и тот день, недели две спустя, когда в мою дверь постучала Пэм Бендок.

Я подумал о том, как сумел сделать все это – ну, почти все – в одиночку, построил после развода новую жизнь, переехал в Вашингтон, потом возвратился в Бостон, стал обозревателем газеты, смеялся над большими и маленькими неудачами, извлекая из каждой уроки для себя. Но настойчивее всего была мысль о том, как из закоренелого скептика я превратился в оптимиста, как с годами стал говорить веселее, относиться ко всему легче, а тревоги более или менее держать в узде. И еще подумал я о том, что немалую роль во всем этом сыграл Гарри, иной раз подталкивая меня, другой – придерживая, но неизменно оставаясь верным мне и надежным проводником.

Зазвонил телефон, на дисплее высветилось имя Пэм. Она (как всегда) хорошо понимала: в ту ночь и утро надо оставить меня одного, дать мне возможность обдумать все наедине с собой. Такой уж у нее дар – один из многих: всегда приходить именно в то время, когда она больше всего нужна, или же не приходить вовсе, когда человеку нужно побыть одному.

– Ты, наверное, отменил заказ на грузчиков и решил остаться, – шутливо начала она.

– Да вот сижу, как живая мумия, в совершенно пустой квартире и прокручиваю в голове фильм о своей жизни.

– Надеюсь, я в нем играю пусть и эпизодическую, но достаточно яркую роль, – откликнулась Пэм, помолчала и добавила: – Я жду возле кабинета юриста. – Она находилась в двух кварталах от меня: надо было оформить все бумаги на новый дом. – А долго ты будешь смотреть кино? Может, мы начнем без тебя?

– Через пять минут приду.

Я поднялся на ноги, собрался с мыслями, взял несессер и сообщил встревоженному псу:

– Не волнуйся, ты пойдешь со мной.

Уже в дверях я чуть помедлил, в последний раз окинул взглядом декорации, на фоне которых столько лет разыгрывалась драма моей жизни. «Что ж, – подумал я. – Если ничего не заканчивать, то ничего и начнешь». И мы с Бейкером вышли за порог.

* * *

Все нужные бумаги были подписаны и вручены, грузчики доставили в наше новое жилище мебель из двух домов, дети носились по всем комнатам, громко вопя от радости, потом убежали во двор и установили там своих лошадок, через которых они обычно прыгают. Собаки старательно обнюхивали каждый угол, разбираясь что здесь к чему, а Пэм с прилипшей ко лбу прядью пышных волос обернулась ко мне и сказала:

– Поеду заберу Цыпу.

Мы еще официально не поженились, но на пальце у нее было кольцо, а у меня не было другого дома, кроме этого, нашего с нею, и мы были навечно связаны узами, которые лучше всего символизирует слово с большой буквы И: Ипотека. Иными словами, я никак не мог ответить ей: «Нет, этого петуха я здесь и близко не потерплю».

– Ему здесь понравится, нет сомнений, – сказал я.

– А что может здесь не понравиться? – заметила Пэм, направляясь к двери и позвякивая связкой ключей.

Скоро Цыпа даст ей свой ответ на эти слова, и ответ достаточно громкий. А пока по двору сломя голову носились девочки, а собаки с повышенным вниманием ловили каждое наше движение. Я слонялся по дому – своему дому, своему пригородному особняку, – изо всех сил стараясь побыстрее к нему привыкнуть.

«Успокойся, – твердил я себе. – Ничего особенного не происходит. Всем приходится рано или поздно переезжать, многим не по одному разу». Должно быть, по дорогам Америки в эту самую минуту снуют во всех направлениях десятки тысяч грузовиков с тоннами мебели, и каждый грузовик не только привязывает переезжающих к новому жилищу, но и бросает их в состояние неуверенности. А уж если смотреть правде в глаза (шел ведь 2010 год), то далеко не все эти переезды являлись добровольными. Я перебрался из маленькой городской квартиры в настоящий полноценный взрослый дом. Перебрался сюда вместе с женщиной, которую люблю и на которой собираюсь жениться. Я буду жить здесь с двумя детьми, и они придадут моей жизни больше смысла, а меня самого научат быть более ответственным. Все это было для меня новым, не таким, как прежде, и все являлось частью великого круговорота жизни. Достигнув нежного возраста – сорока восьми лет, я, Брайан Макгрори, наконец-то повзрослел.

Так почему же где-то в самой глубине мозга гнездилась мысль, что, когда придет время ложиться спать, я пожелаю всем спокойной ночи да поеду к себе в Бостон, покрытый асфальтом и усеянный ресторанами, ибо только там я чувствую себя в своей тарелке?

– Цыпа приехал! Бу-Бу с нами!

Вопя так, что уши закладывало, дети мчались к маме, которая как раз выходила из машины, держа под мышкой довольно сердитого белоснежного петуха. Из окна кухни я наблюдал, как девочки через забор поглаживают Цыпу, слышал, как он довольно воркует. До меня донесся тоненький голосок Каролины:

– Тебе здесь непременно понравится. Все такое новенькое!

– Погодите, дайте мне войти и опустить его на землю, – сказала девочкам Пэм.

И тут случилось нечто странное – по крайней мере, тогда мне это показалось странным. Новый дом стоял на участке земли самую малость меньше акра[50], и почти всю эту расчищенную площадь занимала лужайка, то есть немалая лужайка, простиравшаяся во все стороны. Территория была совершенно мирная, огороженная забором, покрытая травой; здесь не было зарослей, в которых могли бы таиться кровожадные хищники, мечтающие улучшить свой рацион. Так что же сделал Цыпа, едва Пэм присела на корточки и выпустила его в радостный зеленый мир?

Отвечаю: он тут же вскочил на крыльцо, да так проворно, словно спасался от Фрэнка Пердью[51]. Он злобно посмотрел по сторонам, потом взглянул на девочек, потом на Пэм, снова на девочек, потом куда-то вдаль… Только голова подергивалась на массивном теле. Наконец он с неподражаемой властностью издал такое оглушительное «ку-ка-ре-ку!!!», от которого едва не рухнул весь дом. Потом повторил вопль на бис.

– Ах ты бедненький маленький петушок! – проговорила Абигейл, взбираясь вслед за ним на крыльцо.

Едва ли не впервые в своей жизни Цыпа остался совершенно равнодушен к ласке. Он завопил снова, еще раз и еще, почти без передышки. Девочкам это быстро надоело, и они побежали скакать на другой стороне двора. Пэм вернулась к машине, чтобы взять какие-то чуть не забытые в старом доме вещи. Цыпа не пошел никуда и ни за кем. Я же стоял в кухне, опираясь на раковину, и гадал, сколько времени может одна птица издавать такие оглушительные вопли. Если исходить из прошлого опыта и учитывать то, что мы наблюдали в Мэне, то ответ напрашивался неутешительный. Но в ту минуту это, кажется, не волновало никого, кроме меня.

18

Еще до переезда я видел во сне, а то и наяву, как день или даже два в неделю работаю прямо дома, в своем кабинете, а еще лучше – за столом на веранде. Набираю статьи для своей колонки, греясь на летнем солнце, внимаю пению птиц и любуюсь неповторимой красотой множества распустившихся цветов. Да, в этих видениях животные присутствовали, но покрытые шерстью и с четырьмя лапами: они лежали у моих ног, тихонько посапывая и наслаждаясь легким ветерком.

Когда мы прожили в пригороде уже дня два или три, я решил претворить мечты в действительность. Пэм в тот день работала у себя в клинике. Девочки были в школе, им оставалась еще неделя до конца учебного года. Я вынес на веранду за домом свой ноутбук, прихватил фирменный толстый блокнот с записями недавних бесед и приступил к написанию очередной колонки. Цыпа находился на веранде перед домом и вопил чуть не до потери сознания, но, к счастью, разделявшая нас постройка значительно приглушала эти звуки.

Отлично – значит, работаем. Набирая текст, я оторвался, чтобы взглянуть на порхающих среди кустов бабочек. Пахло свежескошенной травой, пригревало солнышко, веял приятный ветерок, и мысли сами собой текли из головы прямо в кончики пальцев. Может быть, подумалось мне, жизнь в пригороде не так уж плоха. Раньше я пытался писать на веранде большого жилого дома, однако уличный шум, неизбежная городская суматоха почти всегда отвлекали меня, не давая сосредоточиться.

Цыпа тем временем продолжал, разумеется, орать вдалеке, но постепенно звук перемещался: сперва к фасаду дома, потом все ближе ко мне. Так ночью, когда кругом тихо, отчетливо слышишь сирену приближающейся пожарной машины: незаметно, постепенно она становится громче, пока не начинает завывать чуть ли не у тебя над ухом. Цыпа, видимо, добрался уже до торца дома и быстро двигался к моей веранде, а его крики становились все громче.

И вдруг он показался из-за угла. Я не только отчетливо слышал его похожие на пушечный салют крики, но и видел пухлое белоснежное тело и красный гребешок, который раскачивался туда-сюда, когда Цыпа шел по траве, оказываясь все ближе к веранде, на которой сидел я. При этом он орал не переставая.

– Цыпа! – воззвал я. – Заглохни, ради всего святого. Тебе здесь абсолютно нечего бояться.

Увы, к моим словам он не прислушался и продолжал целенаправленно двигаться ко мне. У этой птицы была конкретная цель, и глазки-бусинки в связи с этим едва не выскакивали из орбит. Оказавшись метрах в трех от меня (великолепное расстояние, с которого я мечтал бы забить мяч в лунку), он издал долгий сердитый горловой звук и бросился на мою ногу.

С возгласом «черт тебя возьми!» я вскочил из-за стола. Собаки лежали в траве неподалеку. Им было лень прийти ко мне на помощь, а может, они растерялись или даже испугались. Через миг я был уже на ногах и загородился от птицы стулом, но Цыпа – существо целеустремленное.

Он в два шага обогнул стул, которым я заслонялся, как укротитель львов. Он продолжал обходить стул – я все время поворачивался. Он вопил – я не переставал советовать ему угомониться. Так мы все кружили и кружили, как в танце. Наконец я оказался в двух шагах от двери, ведущей в дом, и тогда отпустил кресло, все еще отгораживающее меня от Цыпы, и бежал, спасая свою жизнь. Петух понесся за мной, взлетая на полметра от земли, чтобы увеличить скорость. Я рванул в дом и захлопнул прямо перед клювом Цыпы дверь, затянутую сеткой. Он стоял у двери и выкрикивал свои угрозы, пока я не захлопнул также сплошную дверь. Он покричал еще немного.

Так я в первый и в последний раз поработал на воздухе.

Мне следовало бы раньше подумать о том, что, как бы я ни был честолюбив, усталость может взять верх. Каждое утро я просыпался в половине пятого под истошные вопли Цыпы, доносившиеся из птичьего домика. Там, кстати, до сих пор не было окон – на них был сделан специальный заказ, и окна еще не изготовили. Итак, каждое утро я подскакивал как укушенный. Пэм выбиралась из постели, ковыляла через лужайку, брала Цыпу в охапку и уносила в подвал. Оттуда он всякий раз начинал кукарекать примерно в половине шестого – как раз тогда, когда мне чудом удавалось снова уснуть. Надо отдать этому парню должное: чувство времени у него было безошибочное.

Начав песнопения в полшестого, Цыпа больше не останавливался. Недолгую передышку он делал только тогда, когда девочки спускались вниз и завтракали перед школой. Тогда он бродил по кухне, негромко кудахтал, высоко задирал ноги, шагая между двумя настороженными собаками, которые бросали на меня красноречивые взгляды: «С какой это стати нам приходится жить в курятнике?» Понимаете, если уж золотистый ретривер ставит под вопрос благопристойность дома, в котором живет, то дело поистине плохо. Но как только приходило время Цыпе выходить во двор, все начиналось сначала: громоподобное, несмолкающее «ку-ка-ре-ку» нельзя было остановить ничем. И каждый новый крик был громче предыдущего. В те редкие минуты, когда он замолкал, чтобы промочить пересохшее от воплей горло, эти крики продолжали звенеть у меня в ушах. А когда он не вопил, я все равно не мог прийти в себя, ожидая, что это вот-вот начнется снова.

И главное: Цыпа не просто громко орал, он был злобен, и не просто злобен, а чудовищен. Настоящее чудовище на двух тощих ножках. Уж насколько я был выбит из колеи переездом в новый дом, но Цыпа далеко меня в этом превзошел. Чаще всего он категорически отказывался ночевать в своем новом домике, как ночевал раньше в гараже у Пэм. Вместо этого он старался скорчиться на крыльце, в самом уголке, где его защищал навес и утешала близость к стае – к Пэм и девочкам. Стоя в кухне, я часто слышал, как Пэм, выйдя в уже темный двор, брала его на руки, баюкала и относила на груду одеял, которые выстилали высокую полку в его персональном домике, приговаривая при этом: «Бу, я хочу, чтобы ты привык здесь. Хочу, чтобы тебе стало спокойно. Ты такой славный петушок, не годится так огорчаться». Он ворковал в ответ, будто понимал все, что она говорила, и собирался отнестись к этому с должным уважением, но на следующий день снова принимался немилосердно орать во все горло.

Насколько я мог понять, во всех своих неприятностях, до последней крохи, Цыпа винил меня, и от него не укрылось, что я тоже виню его в своих бедах. Он люто меня ненавидел и не понимал, что я такое. Если он по-прежнему живет на Сомилл-лейн и остается вожаком стаи (каковым сам себя назначил), то что же здесь делаю я? Для чего нужен я? Порой, когда девочки заявляли, что это «мамин дом» и шли спать, не сказав даже «спокойной ночи», я и сам задавался этим вопросом.

Цыпа вел себя все так же воинственно. Целыми днями он бродил, как тень, то у парадной двери, то у черного хода, покрывая крыльцо и веранду большими черно-белыми пятнами, что никого, кроме меня, не волновало. А стоило мне прийти домой или же собраться уходить, он тут же начинал охоту, и я был вынужден ходить по собственному подворью со свернутой в трубочку газетой в заднем кармане, а чаще – непосредственно в руках. Читатели любят «Глоуб» за многие ее достоинства, но вот оружием для защиты от комнатного петуха она послужила, вероятно, впервые в своей истории. Цыпа бросался на меня, я отбивался газетой. Он отступал, не столько напуганный, сколько довольный состоявшейся схваткой, потом бросался снова. Хлопок. Отскок. В какой-то момент он обычно летел вверх тормашками, тем самым давая мне возможность добежать до двери. Спеша к свободе, я оглядывался по сторонам, и какой-нибудь водитель проезжающей мимо машины непременно притормаживал у самого дома, чтобы с почтительным восторгом поглазеть от начала до конца на поединок «Человек против Цыпленка».

* * *

Конечно, мне и раньше доводилось бывать в пригородных ресторанах, однако впервые я пришел в ресторан как полноправный гражданин пригорода. Было это поздним вечером в пятницу. То есть поздним в понимании жителей пригородов – около восьми вечера. Мы еще и недели не прожили в своем новом доме. Девочки отправились на выходные к своему отцу. Мы с Пэм предельно устали и пошли в это заведение, которым восхищались многие знакомые, утверждая, что оно не уступает любому хорошему мясному ресторану в Бостоне. Первое, что бросилось мне в глаза, – за столиками не было ни единого человека моложе сорока. Ни единого. Такое впечатление, что здесь увеличили возрастной ценз на покупку спиртного лет на двадцать. После жаркого летнего дня наступил теплый вечер, поэтому почти все табуреты у бара были заняты мужчинами в безрукавках и шортах, прямо с поля для гольфа – хотя некоторые сидели здесь, видно, уже давненько. Два бармена среднего возраста обращались по имени практически к каждому.

Администратор встретила нас с исключительным равнодушием и сообщила, что мы можем сесть возле бара. Мы заняли единственный свободный столик у самой стойки. Впервые за долгое время нам представился случай спокойно побеседовать друг с другом, когда никто не мешал и не отвлекал. Я заметил темные круги под прекрасными глазами Пэм – несомненно, у меня были такие же круги, только вот глаза далеко не такие прекрасные. Мы оба действительно очень утомились.

– Мы что же, должны заказывать все прямо в баре? – удивился я, когда спустя десять минут к нам так никто и не подошел.

– Кто-нибудь да подойдет, – ответила Пэм, зевая.

По правде говоря, мимо проходило немало людей: официанты, официантки, уборщики посуды, администратор и даже, кажется, сам управляющий – целый Комитет начальников штабов[52]. Все они проходили совсем рядом, но избегали смотреть в нашу сторону. Пару раз я попытался привлечь их внимание взмахом руки, но они смотрели куда-то мимо. Бросив взгляд за стойку бара, я увидел, что оба бармена оживленно беседуют с завсегдатаями, снова и снова наполняя их бокалы прежде, чем те успевают сделать новый заказ, и подавая бифштексы, сдобренные всевозможными подливками.

Мы с Пэм поговорили о Цыпе. Обсудили, как хорош и красив наш дом – просторный, новенький, да и девочкам понравился сразу.

– Извините, сэр, – обратился я к официанту, который проходил мимо.

Мы сидели там уже минут тридцать, но никто на нас так и не взглянул. У стойки были посетители, которые – уже после того как мы пришли – заказали себе бифштексы на кости, а их не так быстро готовят. Так вот, эти посетители уже успели наполовину съесть свои порции. Официант бросил что-то вроде «сейчас кого-нибудь позову», и исчез из виду. В его устах «сейчас» явно не значило «сегодня».

Пэм высказала то, что было у меня на уме, и хорошо сделала, потому что иной раз, когда говоришь это сам, фраза звучит как-то очень уж глупо:

– Ты к такому не привык, правда?

Я решил, что она говорит о безобразном обслуживании, о том, что к нам относятся как к людям второго сорта, о том, что я никого здесь не интересую, кроме, может быть, одной только Пэм.

– Думаю, я не успел еще привыкнуть ко всему здешнему, – ответил я. Пэм промолчала, я тоже замолк, лишь немного позднее осознав, что не хочу казаться слишком раздраженным. Тогда я ограничился вопросом: – Цыпа когда-нибудь перестанет непрерывно кукарекать, правда ведь?

Богом клянусь: когда я задал этот вопрос, мне послышались его вопли прямо из обеденного зала – этот звук слишком глубоко врезался в мои слуховые нервы.

– Он сейчас привыкает понемногу, – высказала свое мнение Пэм. – Для него здесь все совсем другое. Мы живем на более оживленной улице, его окружает больший простор, а домик его, в отличие от гаража, далековато от дома – ему это, по-моему, не очень нравится. Мне думается, Цыпа любит спать под одной крышей с остальными.

Она говорила разумные вещи, но за абсолютно пустым столом, на котором не было ни блюд, ни напитков, ни посуды, ни меню – никому в ресторане не было до нас ни малейшего дела.

В эту самую минуту возле стойки появился улыбающийся господин в парадной белой форме повара. Он явно направлялся к нам, по пути то и дело пожимая руки постоянным клиентам. Выглядел он жизнерадостным, так и сыпал остротами, вызывавшими у всех веселый смех, протягивал руки к их тарелкам – и все это легко и непринужденно. Он шел прямо к нам, дошел – и пошел дальше. Я не мог не вспомнить о том, как часто в прошлом шеф-повар какого-нибудь хорошего ресторана в Бостоне выходил из дверей куда лучшей кухни, чем здешняя, – специально ради того, чтобы взглянуть… Ладно, хватит, а то я начну говорить всякие глупости. Не обращайте внимания.

Между прочим, Пэм, казалось, ничего этого не замечала. То ли она слишком устала, то ли настолько глубоко погрузилась в раздумья о ниспосланном ей Богом петухе.

– Цыпе еще привыкать и привыкать, – продолжила она. – Особенно если вспомнить, как сильно он любит порядок во всем. – Помолчала и добавила: – А знаешь, у вас с ним куда больше общего, чем ты думаешь. – С этими словами она соскользнула с табурета и потянула меня за руку. – Пойдем. Я куплю пиццу, и съедим мы ее дома.

– Это еще при условии, что в пиццерии у нас примут заказ.

По пути я обратил внимание на повара, который обнимал за плечи пожилого посетителя. Столик был накрыт на шесть персон, и все дружно улыбались. Повсюду сновали официанты с тележками, нагруженными салатами, бифштексами и цыплятами-гриль. В дверях девушка-администратор любезно спросила нас:

– Как вам понравилось?

– Я всем знакомым расскажу об этом ресторане, – заверил я.

Пэм подавила смешок, а молодая женщина просияла ослепительной улыбкой, и мы разошлись, чтобы больше никогда не встречаться.

19

По-прежнему я, возвращаясь с работы, никогда не знал, что ждет меня в моем – или частично моем – новом доме: сгорающие от нетерпения девочки, которые спешат поделиться каким-то новым открытием, например, процитировать мне удачную остроту их веселой подружки Клер, или же молчаливые и мрачные девочки, которым вовсе не хочется иметь со мной дела. Еще в машине, по пути домой, я обычно звонил Пэм и спрашивал: «Как там дети?», и она отвечала: «Великолепно!» А потом я приезжал, и они даже не удостаивали меня взглядом, будучи не в силах оторваться от передачи на канале «Планета животных» и не пробормотав даже слова «привет». В другой раз Пэм жаловалась, что девочки ведут себя безобразно, а я находил в доме двух восхитительных детишек, которые уютно устраивались у меня на коленях, пока я, сидя на диване, читал им книжку.

Однажды я позвонил, и Пэм сделала мне загадочное предупреждение: «Приготовься!» Я понял это так: дома меня ждут две усталые девочки, которые при моем появлении спрячутся под одеяло. Но вместо этого Абигейл выбежала ко мне в переднюю, когда я не успел еще снять пиджак, и проговорила звенящим голоском и с самой милой улыбкой:

– Нам нужно поговорить.

– Отлично, – сказал я ей. – А о чем?

Она посмотрела на меня, широко раскрыв глаза, улыбаясь во весь рот, и объявила:

– Я хочу котенка.

Я очень горжусь тем, что при этих словах не вздрогнул, не отшатнулся, не побледнел как полотно, не свернулся в клубок и не застонал: «Нет, нет и нет! Я не желаю больше зверей в этом треклятом доме!» Горжусь я этим потому, что уже по самое горло был сыт всевозможными животными, покрытыми шерстью и перьями и доставлявшими только беспокойство, а от полного сумасшествия меня отделяло отсутствие как раз еще одного комплекта когтистых лапок. Ничего такого я не сказал, а произнес весело, с улыбкой:

– А знаешь, кого я хочу? Верблюда. Беда только в том, Аби, что в доме уже немало разных животных, и новых негде будет разместить.

Это было чистой правдой. У нас жили две собаки, Бейкер и Уолтер – первого привел сюда я, второй принадлежал Пэм. После смерти Гарри я поклялся, что не буду больше заводить собаку, во всяком случае, в обозримом будущем. Мне не хотелось снова испытывать горечь расставания. Но прошло три месяца, и я уже не мог выносить одиночества. Утро не было для меня утром без неторопливой долгой прогулки, а по вечерам невыносимо было приходить в пустую квартиру. Мне трудно было смириться с тем, что смеяться я стал раз в двадцать реже, потому что у меня не было собаки. В итоге я позвонил женщине, от которой получил в свое время Гарри, и попросил подобрать мне щенка с такой же родословной. Еще до того как мы познакомились, я жалел бедного пса, которому придется жить в тени Гарри, постоянно проигрывая в сравнении с ним. Но Бейкер прочно вошел в мою жизнь, не приложив к этому особых усилий. Умница? Я ничуть бы не удивился, если бы, вернувшись пораньше с работы, застал его за моим компьютером – он вполне мог развлекаться видеоиграми. Еще он был настойчивым, очень сильным и проворным. Небольшого роста – очевидно, родился последним в помете, – Бейкер тем не менее казался крупным и держался очень солидно, игнорируя почти все вокруг, кроме теннисного мячика. Пока он был маленьким щенком, у него имелась странная склонность к шарфам и перчаткам. Не раз и не два какая-нибудь симпатичная женщина, проходя мимо, наклонялась погладить Бейкера. Пока она ласково с ним заговаривала, ее шарфик нежданно-негаданно оказывался у него в зубах. Песик тянул шарф вместе с его обладательницей, постепенно затягивая этот изящный предмет туалета у нее на шее и заставляя женщину взывать о помощи.

Еще он был, мягко говоря, зубастым щенком, который игриво кусал все, что попадется на глаза: голые руки, закрытые брюками ноги, а однажды даже мой нос. Я не мог отучить его от этой привычки, невзирая на все старания. Тогда я пригласил специалиста-инструктора, и тот научил меня верному средству: нещадно оттрепал Бейкера по загривку, когда он цапнул его за руку. Прошло две минуты, пес смотрел на нас как на ненормальных, но исцеление свершилось.

Инструктор этот, Рэй, бывший морской пехотинец (он и держался так, будто только что выпустился из Кэмп-Лиджен[53]), сказал тогда:

– У этого щенка многовато самомнения. Давайте быстренько разучим несколько команд.

Бейкер быстро научился выполнять команду «Сидеть!», хотя и относился к этому весьма скептически. Подчиняясь ей, он чуть ли не закатывал глаза. Труднее пошла команда «Лежать!»

– Такая поза в большей степени символизирует подчинение, – объяснял мне Рэй и одновременно тянул Бейкера за передние лапы, заставляя его лечь. – А этот пес, кажется, не слишком настроен подчиняться.

Потом мы вышли на улицу, чтобы отработать команду «К ноге!». Рэй надел на шею щенку узенький тренировочный ошейник, и пес бросил на него взгляд, полный искреннего возмущения. Щенок сел на тротуар и отказался идти. Рэй помахивал у него перед носом разными лакомствами. Бейкер полностью их игнорировал. Рэй двинулся вперед, радостно восклицая «К ноге!» и резко дергая Бейкера за ошейник. Тот ложился и не желал сдвинуться с места. Так продолжалось двадцать минут, а на следующей неделе доходило минут до сорока. Вообще-то я предпочитаю дрессировать своих собак сам, но мне было интересно, чем закончится эта затея Рэя. А закончилась она на углу Фэйрфилд-стрит и Мальборо-стрит, когда Рэй протянул мне поводок Бейкера. Предыдущие сорок пять минут тот упорно проводил на тротуаре лежачую забастовку, категорически отказываясь не только идти, но даже встать на ноги.

– Он дрессуре не поддается, – заявил мне Рэй. – За сегодня вы мне ничего не должны.

Шесть месяцев спустя мы случайно столкнулись с бывшим морским пехотинцем. Бейкер радостно трусил со мной рядом без всякого поводка, и Рэй, удивленно глядя на это, спросил:

– Как у вас получилось?

– Мне пришлось дрессировать пса, приноравливаясь к его скорости обучения, а не подгоняя его к нашей, – ответил я.

Уолтер во многом был противоположностью Бейкеру – крупный, красивый, но безмозглый – этакий Зуландер[54] собачьего мира. Он ни к чему не стремился, кроме постоянной ласки, которой домогался очень настойчиво. Ластился к случайным прохожим и томно стонал, когда его гладили. Ему нравились абсолютно все. Меня же он – уж не знаю, по какой причине – просто обожал, то есть постоянно путался под ногами или громко сопел, когда я пытался читать или писать.

Добавьте к перечисленному выше двух кроликов, которые жили в большой клетке на кухне, – они там непрестанно возились, поднимая страшный шум, и радостно хватали все съестное, что так или иначе к ним попадало. Девочки время от времени вынимали кроликов из клетки, чтобы подержать на руках и погладить, и тогда один из них, а то и оба неизбежно вырывались на свободу. Начиналась срочная операция по обнаружению и спасению – в последнем нуждались электрические и телефонные провода, которые были бы непременно перегрызены. Где-то еще в доме, как я понимаю, находились две лягушки.

И вот в этот перенаселенный мир Абигейл хотела добавить котенка. Все равно что сказать, будто в «Семейке Брэди»[55] было бы куда веселее, если бы режиссер добавил туда еще нескольких детей.

– Но дело в том, – возразила Абигейл, на удивление веселая и вовсе не обескураженная моим отказом, – что ты сам говорил: нам можно завести котенка.

Ну, это я уже слышал. Подобными выдумками я и сам пользовался не раз и не два.

– Я никогда не говорил, что можно завести котенка, – произнес я преувеличенно строго. – Наверное, я сказал: «Нам не хватает здесь только чертенка».

Абигейл, все также сияя, решительно затрясла головой. Что-то в ее поведении меня беспокоило, что-то такое, чего я не мог точно выразить. Возможно, та уверенность, с которой она держалась, несмотря на все мои возражения. Возможно, и то, что в свои девять лет она имела коэффициент умственного развития на пятьдесят баллов выше, чем у меня. А может, и то, что я начинал смутно припоминать какое-то обещание насчет котенка, довольно неудачно вырвавшееся у меня много месяцев тому назад. Нечто, чего я не мог точно сформулировать.

А возможно, меня беспокоило то, что Абигейл держала что-то в руке и не хотела мне показать – до поры до времени.

– Ты говорил, – настаивала Абигейл. – И даже написал. – Она протянула мне лист бумаги формата А4, в верхней части которого было написано: «Предъявителю сего дано право на одну кошку по своему выбору и в то время, которое предъявитель сочтет уместным». Под этой надписью было нарисовано нечто непонятное – я полагаю, кошка – такая, какой ее может изобразить дошкольник, впервые взявший в руки набор цветных карандашей. Под рисунком было написано: «Срок действия настоящего удостоверения истекает, когда предъявитель окончит старшую школу».

А еще ниже стояла подпись – весьма неразборчивая закорючка, похожая на каракули сумасшедшего, но я узнал ее мгновенно.

Моя.

Ч-черт!

Я посмотрел на Пэм, которая наблюдала всю сцену от начала до конца, не говоря ни слова, но с выражением явного удовольствия на лице. Она ласково улыбнулась мне, и в этой улыбке читалось сочувствие – отчасти. По некоторым разговорам, которые мы вели прежде, я имел основания подозревать, что она играет за команду противника. Сама-то она была уверена, что чем больше зверей, тем лучше, и это ее убеждение я постоянно испытывал на своей шкуре.

Я изучал поданный Абигейл листок с тем же вниманием, с каким человек, подозреваемый в распространении наркотиков, изучает у дверей своей квартиры предъявленный ему ордер на обыск. Несомненно, мне должно было хватить ума вставить туда какой-нибудь пункт, позволяющий избежать выполнения обещания, – так, пустячок, благодаря которому дело можно отложить в долгий ящик. Мне смутно вспоминалось, что на восьмой день рождения Абигейл я в отчаянии обратился к Пэм и спросил, что можно подарить ребенку, у которого есть буквально все: куклы, каких только можно себе вообразить, всевозможные игрушки, наборы для рисования и рукоделия, которых должно хватить по меньшей мере на целый год непрекращающихся дождей.

– Ну, вообще-то ей очень хочется котенка, – сказала мне тогда Пэм.

«Котенка? – подумал я. – Ладно». Тогда я еще жил отдельно и рассудил, что, пока мы станем жить все вместе, много воды утечет. А в тот момент времени у меня не было – был уже день рождения Абигейл, и дело шло к вечеру. Никакие светлые идеи в голову тоже не приходили. Зато имелся страх перед этим маленьким ребенком, такой страх, которого прежде я ни перед кем не испытывал: ни перед редакторами, ни перед могущественными политиками, ни перед мафиози, о которых я иногда писал, – впрочем, порой политик и мафиозо соединялись в одном лице. Просто я представлял, какое у нее будет личико, когда она распакует подарок, а там окажется хула-хуп, набор для бадминтона или какая-нибудь настольная игра, и она решит, что глупее меня никого в целом свете не сыщешь. Мне изо всех сил хотелось угодить ей, услышать от нее «спасибо», сказанное от души. Хотелось, чтобы она призналась маме, что Брайан, каким бы он ни был, все же умеет сделать настоящий подарок.

И каким образом я мог предвидеть будущее в тот день, когда выдал ей это «удостоверение»? Как мог представить себе всех нас вместе: меня, Пэм, ее дочек, орущего петуха, который с гордым видом пачкает веранды и крыльцо, пса по кличке Уолтер, который не отходит от меня ни на шаг и не отрывает взгляда, говорящего: «Мы ведь с тобой никогда не расстанемся»? И мог ли я быть уверен, что котенок, обещанный «предъявителю», не станет той гирькой, которая перевесит чашу весов моего разума в сторону безумия?

И все же я не мог сказать Абигейл «нет»: это превратило бы меня в такого взрослого, каким я ни за что не хочу быть, – взрослого, не заслуживающего доверия. И моя работа, и весь мой имидж во многом были основаны на умении держать слово. Я обязан говорить людям правду. Исходя из этого, я даже своим собакам никогда не говорил того, в чем не был полностью уверен. Например, я не мог сказать им: «Я вернусь через пять минут», – если подозревал, что могу отсутствовать все два часа. Я привык не бросать слов на ветер. Если хочешь иметь доверие окружающих, то должен заслужить его.

С другой стороны, сказать «да» значило прибавить ко всему нашему галдящему зоопарку еще и кошку и тем окончательно отравить себе жизнь. Решение давалось мне нелегко.

Я еще раз посмотрел на Пэм. Она пожала плечами. Раньше я не видел ее такой молчаливой. Тогда я прибег к последнему средству, которое часто выручает взрослых. Я сказал Абигейл:

– На днях мы обсудим это подробнее.

И обсудили бы. Мы непременно обсудили бы это дело, если бы еще до всяких обсуждений в дом не прибыли два котенка – второй, разумеется, для маленькой Каролины. На работе я мог (и всегда могу) решительно выступить против коррумпированных политиков. В печати я могу высказывать непопулярные мнения и нередко делаю это. Но дома я пасовал перед девятилетней девочкой, которая просила превратить наш дом в процветающий зоопарк.

Понятно, что не прошло и недели, как я по уши влюбился в этих двух котят, особенно в того, который не переставал мурлыкать (его нарекли Чарли). Но это никак не меняло того факта, что здесь мое имя уже не только не ассоциировалось с понятием «глава семьи», но могло служить ему антонимом.

* * *

Прошло еще несколько недель, лето начало сменяться осенью, и однажды в среду, когда в городе не произошло ничего интересного, я удрал с работы в четверть шестого, преисполненный решимости поспеть домой и поужинать вместе с Пэм и девочками. Получалось так, что я почти никогда не успевал домой к ужину, хотя думаю, моей вины в этом не было. Детям положено ужинать в половине шестого или в шесть, не позже. А обозревателю газеты приходится работать в лучшем случае до пяти, а то и до шести. Добираться же до пригорода в час пик приходится не меньше часа. Из этой формулы видно, что успеть я никак не мог.

Само собой, в тот день я застрял в бесконечных пробках на шоссе, которые у самого уравновешенного водителя могут породить большие сомнения относительно смысла жизни. В общем, сидел в машине, кипя от злости. Если бы я так застрял год назад, то неизбежно решил бы, что где-то впереди произошла жуткая катастрофа, что множество тяжелораненых приходится эвакуировать вертолетами «скорой помощи» – не исключено, что в кювет опрокинулся целый автобус с сиротками из детского приюта. Но теперь я жил в пригороде и быстро привык к тому, что это всего лишь обычный час пик, который наблюдается на дороге каждый вечер.

Итак, я стоял в пробке и ругался про себя. Вообще-то я не люблю хныкать и жаловаться, но эти ежедневные простои начали меня доставать. Складывалось впечатление, что большую часть дня я провожу, настраивая приемник то на одну, то на другую станцию, да болтая по мобильному телефону. Заметьте, что с общественным транспортом у нас небогато, а я как обозреватель никогда не могу сказать заранее, где именно закончу тот или иной свой рабочий день, так что машина мне необходима постоянно. Прежний Брайан – тот, который жил в городе, – обожал долгие поездки, поскольку за рулем мог обдумать свои впечатления и привести их в порядок. Но ведь у прежнего Брайана не было списка ежедневных домашних поручений (в добрую милю длиной): пробежаться с собаками, вымыть пол на веранде, полить цветы, помочь Пэм управиться с детишками, накормить неблагодарного цыпленка. Прежнего Брайана не преследовало чувство вины – по поводу того, что он слишком мало времени проводит с детьми, что жизнь его собаки сделалась скучной в тесных пределах двора, что он не столько работает, сколько тратит время на всякие разговоры, что для дома он делает куда меньше необходимого, что он слабовато помогает Пэм.

Делал я гораздо больше, чем прежде, но почти все это выходило у меня плохо. Те, у кого имеются домá и дети, дворы и работа в городе, представляют собой единую закаленную группу, и у всех жизнь расписана по наносекундам. Никаких зазоров не остается.

Вот я и сидел за рулем на массачусетском шоссе и вспоминал о том, как все было раньше, как просто и легко живется в городе, как спокойно и неторопливо можно гулять там с собакой, как легко на сердце, когда не переживаешь о том, что мало внимания уделяешь детям, зато можешь ходить с Пэм по лучшим ресторанам. Например, в тот вечер я пропустил занятия в спортзале, чтобы пораньше попасть домой. Тем самым я оторвался от сложившейся группы мужчин, которые после занятий собираются у телевизора, чтобы посмотреть игру «Ред Сокс». Иными словами, я стал еще на один день дальше от всего того, к чему привык в своей прежней жизни.

Зазвонил телефон.

– Ты успеваешь? – спросила Пэм усталым голосом. Собственно, это очень мягко сказано: голос у нее был измученный. Она крутилась не меньше меня, но ей приходилось гораздо труднее: она разрывалась между своей работой и постоянными заботами о двух девочках, которые хотели все время быть возле нее, и так каждый день. А еще у нее был вечно ноющий жених, который требовал, чтобы она его успокаивала и заверяла, что дальше все будет хорошо.

– Стараюсь успеть, – ответил я. – Только не уверен, что миллион других жителей пригородов позволит мне это сделать.

– Ладно, – сказала Пэм, немного помолчав. – Тогда я покормлю девочек. Они умирают с голоду, к тому же мы хотим лечь сегодня пораньше.

И что я должен был на это ответить? «Не корми голодных детей, потому что я хочу сесть за стол вместе с вами»? Так не ответишь. Я отключился, а через пятьдесят минут, давшихся мне нелегко, приехал домой.

Если я раньше и представлял себе жизнь в пригороде чем-то вроде волшебной сказки – я вхожу в дом на манер Дика Ван Дайка[56], к которому бежит поздороваться обрадованный сынишка, – то эти представления во многом развеялись в первый же раз, когда Цыпа вспорхнул на крыльцо, желая выклевать самые нежные части моего организма. Пэм знала, что я стараюсь делать все как можно лучше, и она это ценила. Знала она и то, что я изо всех сил стараюсь приспособиться к новому, и это она тоже ценила. Когда я наконец переступил порог дома – на час позже, чем рассчитывал, – свет там почти не горел. В передней никого не было, никто меня не встречал (кроме собак), никому не было дела до того, что я приехал домой. Пэм сидела за компьютером в гостиной, уточняя, что сделано в клинике за день. Она взглянула на меня усталыми глазами и вполголоса поздоровалась. Обе девочки растянулись на диване, завороженные неизменным сериалом.

– Все еле живы, – объяснила мне Пэм. И я с разочарованием и всеми своими страхами поплелся на кухню. Там снял фольгу с тарелки равиоли, приготовленных Пэм для меня, и разогрел их в микроволновке. Потом взял местную газету и примостился в уголке, рассеянно поедая равиоли под соусом маринара[57] и читая статью о том, с какой радостью помощник секретаря муниципалитета работает в таком поселке, как наш.

Наверху негромко работал телевизор. Я услышал, как Пэм предупредила девочек: «Еще пять минут, и пора ложиться спать». Тиггер, более настойчивый из двух котят-мейн-кунов, прыгнул с пола на стоявший рядом со мной табурет. Потом с табурета – на стол. Лег и уставился на меня своими глазищами, будто гипнотизируя. Кроме нас двоих, на полутемной кухне никого не было. Я погладил его, сказал, что он умница, несмотря на то что забрался на стол. Да ладно, он ведь стремился хоть несколько минут провести со мной.

– Только мы здесь с тобой, Тиг, – сказал я, положил в рот очередную порцию ужина и подумал о том, что сейчас поделывают ребята в баре университетского клуба. Болеют, конечно, за «Ред Сокс», подкалывают друг друга, жуют бифштексы или устриц. Это весело – ведь когда сидишь там, вечер за вечером, то начинаешь думать, что где-то непременно существует лучшая жизнь, исполненная более высокого смысла.

А теперь я был «где-то», и не было здесь ничего, кроме гнетущего одиночества. Я и в пригород переехал потому, что боялся того дня, когда останусь дома совсем один, потянутся одинокие ночи, и делить кусок хлеба я буду только с собакой. Ну вот, я в новом доме, вокруг люди и множество зверья, а я сижу и жую в одиночестве. Я негромко рассмеялся – так, как смеется человек, доведенный до отчаяния. Тиггер неожиданно взмахнул лапой, выбросил на столик недоеденный мной равиоли, схватил его в зубы, закапав шерсть красным соусом, и победно спрыгнул на пол.

А я остался совсем один.

20

Помощь, случается, приходит в самое неожиданное время, из самых неожиданных источников. В данном случае это произошло в обыкновенное осеннее утро воскресенья. Петух бродил по лужайке перед домом, то взлаивая, то кукарекая, то есть вовсю действуя мне на нервы. Я бросал теннисный мячик, а два довольных золотистых ретривера упоенно за ним бегали. Пэм и девочки были в доме, кажется, садились завтракать и одновременно разминались перед дневными забавами, то выскакивая во двор, то возвращаясь под крышу. В нашем скромном жилище такое начало сулит хороший день.

Позже я устроился в удобном дачном кресле рядом с вечнозелеными деревьями и подальше от Цыпы. Развернул воскресный выпуск газеты. Если птица вздумает на меня напасть, ей придется сначала пересечь покрытую травой лужайку, и я непременно это замечу. Пока я читал, собаки принесли мне мячик, положили его на подлокотник и снова помчались, когда я бросил мячик подальше. Потом легли на росистую траву поразмышлять о своей счастливой жизни.

Все мы углубились в привычные дела: я читал газету, собаки отдыхали от беготни, Цыпа клевал насекомых. И вдруг я услышал неведомый звук. То было не угрожающее «ку-ка-ре-ку», не радостный лай, а скорее, дружеское чириканье или карканье, вызванное любопытством. Я поднял глаза и увидел, что Цыпа стоит у забора, глядя на улицу. Проследив за его взглядом, я обнаружил большой черный внедорожник, замедляющий ход, а потом совсем остановившийся у нашего дома, метрах в шести от Цыпы. Сначала я не уловил в этом ничего из ряда вон выходящего. Цыпа превратился в нечто вроде местной достопримечательности, этакий экспонат зоопарка одного животного, и привлекал зрителей буквально отовсюду. Водители машин притормаживали у дома, а дети, сидя на заднем сиденье, показывали на него пальцами, махали руками и даже звали его по имени: «Цыпа, Цыпа, мы тебя любим!» Как они узнали его кличку и почему он вызывал у них такой восторг, я так и не смог понять.

Тут я увидел, как поползло вниз окошко у пассажирского сиденья. Из глубин машины высунулась волосатая рука, державшая камеру. Послышались тихие щелчки быстрой серии снимков, один за другим, как на фотосессиях моделей.

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

Цыпа не отрываясь смотрел в объектив с невероятно довольным выражением. Он словно нарочно позировал, а уж если к нему проявляли внимание, то оно украшало его, как новый, сшитый на заказ костюм из перьев. Минуту спустя посетителей заметили обе собаки и потрусили в сторону приезжих. В этот момент рука снова скрылась в темных глубинах машины. Стекло поднялось так же плавно, как и опускалось. И черный автомобиль, сверкнув на солнце лаком, поехал себе по дороге, набирая скорость.

Я был уверен только в одном: это был не рядовой любопытный. Не бывает так, чтобы ехал человек, не торопясь, в воскресное утро, случайно увидел петуха во дворе пригородного особняка и сказал себе: «Как хорошо, что у меня на переднем сиденье завалялась камера, не то жена мне не поверила бы». Во-первых, он уже к дому подъезжал на малой скорости. Во-вторых, заметил петуха с самого начала. Обычно проезжающие мимо дома уже где-то на середине пути обращают внимание на его светлость, вышагивающую по двору, и лишь тогда нажимают на тормоза, опускают окна и кричат птице что-нибудь оригинальное – например, «ку-ка-ре-ку!» В-третьих, этот парень вел съемку аппаратом с телеобъективом, а не каким-нибудь подвернувшимся под руку мобильником – значит, снимал он ради дела. Это вам не кадр на телефоне, который можно показать друзьям у стойки бара: «Только полюбуйтесь, кто разгуливает по двору этой ненормальной семейки!» Нет, он специально ехал именно к моему дому.

Рассуждая таким образом, я одновременно пытался определить собственную реакцию на происшедшее. Выразят ее лучше всего, наверное, следующие слова: «Почему, черт побери, на это потребовалось столько времени?» Мне уже месяца два казалось, что я вот-вот рехнусь окончательно. Из всех окружающих я был, кажется, единственным человеком, у которого вызывало бурный протест содержание пернатого монстра, целыми днями вопящего у нас во дворе на пределе своих сил. Как я уже упоминал, и Пэм, и девочки старались не обращать на это внимания. Соседи тоже не жаловались, что сильно меня удивляло. Если уж говорить откровенно, я застал однажды Тима, нашего соседа, за беседой с Цыпой, которую они вели через разделяющий наши участки забор. Эх, Тим, что же ты? Если бы это я жил по соседству, то непременно пригласил бы во двор полковника Сандерса[58].

И вот наконец – о, счастье! – какой-то загадочный владелец черного как вороново крыло внедорожника решил, похоже, взять это дело в свои руки. Я живо представил себе, как в понедельник утром все чиновники муниципалитета, так или иначе отвечающие за содержание домашних животных, обнаружат у себя на столах почтовые конверты с глянцевыми фотографиями Цыпы 20×25 см, с которых петух на фоне новенького коттеджа будет смотреть на них свирепым взглядом. Если владелец черной машины по-настоящему умен, то он приложит еще статью о негативном влиянии шума, а то и подлинные записи воплей Цыпы в разное время дня. Я проклинал себя за то, что не прыгнул в свое авто и не догнал незнакомца. Я отловил бы его на стоянке возле торгового центра. Он поднял бы руки и воскликнул: «Я ничего такого не хотел, просто я обожаю цыплят». А я бы ему ответил: «Не тревожься, мы с тобой заодно, приятель. Давай выработаем совместную стратегию поведения».

Я вскочил на ноги, вошел в дом и сообщил Пэм:

– Сейчас произошла одна вещь, кажется, не очень хорошая. – И в деталях описал недавнюю сцену. В конце моего рассказа Пэм пришла к тем же выводам, только ей они совсем не понравились.

– Но он же петух, – повторила она раза три или четыре. – Он привыкает к новой обстановке. Неужели кто-то считает, будто он лишен всяких инстинктов? Разве будет он смирно сидеть и ждать, пока какой-нибудь хищник перепрыгнет через забор или свалится на него с неба? Да нет же, он поступает так, как научили петухов века селекции, то есть защищает себя, как умеет.

Наверное, я мог бы возразить Пэм, что соседи не должны считать нормальным в первую очередь сам факт содержания петуха во дворе. По размышлении, однако, я решил пока эту тему не затрагивать.

– Ну, будем надеяться на то, что Цыпа привыкнет здесь рано или поздно – лучше бы пораньше – и угомонится. Ему это только на пользу пойдет.

Ага, и мне тоже.

Пэм не привыкла пассивно мириться с тем, что подкидывала ей жизнь. Росла она в семье скромного достатка в центральной части штата Нью-Джерси, но решила поступить в университет штата Пенсильвания, один из лучших вузов, который входит в «Лигу плюща»[59]. И она туда поступила. Став студенткой, решила осуществить свою давнюю мечту и выучиться на ветеринара. Это она тоже сделала, там же, в университете Пенсильвании. Потом сумела открыть собственную клинику в Бостоне и справляется с ней, несмотря на то что у нее две дочери, целый зверинец и я в придачу. В большинстве случаев у Пэм получается то, чего она хочет. Итак, уже к концу дня она выгуливала собак, обходя наш квартал и высматривая, не покажется ли где у гаража черный внедорожник. Ясное дело, она его увидела – в тупике через улицу от нас, возле огромного старинного особняка с безукоризненным ухоженным двором.

– Этот дом стоит далеко от нас, – проворчала она, вернувшись домой.

– Настолько, что Цыпу там и не слышно?

– Ну, чуть-чуть слышно. Так, издалека. Но звук получается приятный, успокаивающий.

Против этих звуков я и боролся.

Я убедил Пэм в том, что нельзя ей стучать в дом к тем людям, угощать их сладким пирогом, приглашать к нам на обед – разве что подаст она жареного цыпленка или пирог с курятиной. Так что мы решили подождать дальнейших событий, не сомневаясь, что они последуют, а пока Пэм взяла на себя задачу помочь Цыпе поскорее привыкнуть к новой обстановке.

Я частенько выглядывал из окна кухни и видел спину Пэм и сидящего рядом с нею на верхней ступеньке крыльца Цыпу. Слышал, как она снова и снова повторяет, подражая куриному кудахтанью: «Цыпа, ты такой красавец, а здесь так чудесно. Тебе не нужно целыми днями кукарекать. Никто тебя не обидит. Ты же можешь быть послушным, спокойным мальчиком». Он, в свою очередь, отвечал ей благодарным, влюбленным воркованием, чуть ли не с извинениями. Я не мог не прийти к мысли о том, что одну истину он отлично усвоил: никто в жизни так не понимал его – и не любил так сильно, – как та женщина, что сейчас сидела с ним рядом.

Прошла неделя, потом еще одна и еще. Пэм проводила во дворе гораздо больше времени, чем раньше, помогая Цыпе акклиматизироваться. В этом она на удивление преуспела. Он стал орать не так громко и не так часто, хотя (поверьте мне на слово) это все равно, что утверждать, будто ураган оказался чуть менее ужасным, чем предсказывали синоптики. Нередко он по-прежнему громко вопил, отравляя жизнь окружающим.

Утром на Хэллоуин 2010 года я сидел на диване и читал воскресный выпуск «Нью-Йорк таймс», мысленно готовясь к предстоящему вечером матчу «Пэтриотс»[60]. Оба ретривера тихо лежали на полу возле дивана. Позвонили в дверь, собаки вскочили с бешеным лаем, коты бросились искать себе убежище, Цыпа во дворе разорался. Я услышал, как Пэм и девочки разговаривают на крыльце с пришедшим. Наверное, подумал я, это продавец герлскаутского печенья или чего-то другого, столь же популярного в Америке.

Потом я увидел, как Пэм и с нею женщина лет за шестьдесят идут через нашу лужайку по направлению к петушиному дворцу, а Цыпа семенит вслед за ними. Из окна гостиной мне было хорошо видно, как гостья поднялась по пандусу и вошла в домик. Абсолютно незнакомая дама совершала экскурсионную прогулку по нашему неприлично дорогостоящему курятнику. Внутри она пробыла дольше, чем я считал естественным, – впрочем, здесь вообще не было ничего естественного. Через несколько минут, однако, женщина появилась, улыбаясь во весь рот, и они с Пэм принялись болтать и смеяться. Гостья обошла вокруг домика, задержалась у окна с фрамугой над входной дверью, показала пальцем куда-то вверх и сказала что-то такое, от чего Пэм засмеялась. Женщина вытащила из сумочки розовый блокнот, набросала несколько строк и протянула листок Пэм. Потом обе они пошли назад через двор, беседуя, как лучшие подруги.

Минут десять спустя я услышал, как хлопнула дверца автомобиля, зашуршали по гравию шины, открылась наша входная дверь, потом соседняя комната наполнилась топотом ног. Передо мной явилась Пэм, сжимая в руке бледно-розовый листок, который вручила ей та женщина.

– Прошли проверку благополучно, – только и сказала она с улыбкой, ширина которой говорила об исключительной важности этого события.

– Какую проверку?

– Насчет Цыпы и его домика.

Она протянула мне листок бумаги. Вверху стояла печать штата Массачусетс и логотип учреждения: «Департамент сельскохозяйственных ресурсов. Бюро охраны здоровья животных».

Вот здорово! Моя прежняя жизнь была уже в двух галактиках отсюда. Теперь я жил там, куда наносят визиты инспекторы животноводческих ферм. Ниже на листке шел список животных по категориям – от крупного рогатого скота (молочного, мясного или тяглового) до коз, овец и свиней. Мы попадали в пункт «Прочие», вслед за лошадьми и кроликами. Милая женщина-инспектор написала на свободной строчке: «Петух – 1 гол.». И на вопрос «Имеют ли указанные животные признаки заразных заболеваний?» ответила: «Не имеет».

Там был еще вопрос, который, не сомневаюсь, в нашем случае дал им возможность повеселиться: «Имеет ли помещение для содержания животных достаточную площадь и оборудование, обеспечивающее надлежащую чистоту, освещение, вентиляцию и водоснабжение?»

Надлежащая вентиляция? Думаю, два затянутых сеткой окна и двойные двери из кедра обеспечивали достаточную вентиляцию. Освещение? Наш петух был, несомненно, единственным представителем куриных в Соединенных Штатах, кто пользовался преимуществом окна с фрамугой. Площадь? Да туда можно было поместить еще двадцать собратьев Цыпы, они могли прыгать там с трамплина, и все равно осталось бы еще свободное место. Чистота? Да там было чище, чем в комнатах у девочек!

Я взглянул на сияющую Пэм, которой не терпелось поделиться подробностями.

– Она сказала, что за тридцать с лишним лет своей работы инспектором еще не встречала такого замечательного жилища для петуха.

Лучше было бы сказать, что за всю историю инспекций ни один инспектор нигде не встречал такого!

Мне всегда было приятно видеть Пэм такой оживленной, но если уж говорить начистоту, то сейчас, глядя на ее ликование, я почувствовал, как мое настроение неудержимо падает.

– А она не сказала, почему решила приехать? – поинтересовался я.

– Толком не сказала, – ответила Пэм. – Я тоже поначалу подумала, что это немного странно, даже осторожно спросила у нее. А она ответила, что работает по воскресеньям, потому что в выходной легче застать людей дома, чем в будни.

Это звучало, в общем-то, правдоподобно, но вместе с тем я понимал, что инспектор не станет наугад бродить по домам без всякого предупреждения в любое воскресное утро. Прежде всего, наш петушиный домик так же похож на помещение для петуха, как я – на распасовщика Национальной футбольной лиги. Нет, ей должны были сказать, что в этом доме живет петух. Возможно, сказались мои тридцать с лишним лет работы в газете, но я привык выстраивать события в логическую цепочку и уверен, что первым дал ход этому делу тот парень в черном внедорожнике.

Он дал знать в муниципалитете, а уже оттуда позвонили инспектору. Инспектор по содержанию скота является к нам в дом, логично рассуждая, что прижать нелегалов легче всего на вопросе ненадлежащего содержания животных. А потом уже можно настойчиво предложить им избавиться от тех, кого они не в силах содержать по правилам. Вот она приезжает сюда и – Боже правый! – вместо курятника находит настоящий Тадж-Махал.

И все это в итоге означало, что мои надежды на освобождение, которое принесут мне власти, рухнули окончательно и бесповоротно.

– Она сказала, что этот город гордится своим наследием былых фермеров, – сказала Пэм и добавила: – Здесь нет законов или инструкций, запрещающих держать животных. Наоборот, власти по сути поощряют такие занятия.

Великолепно. Просто великолепно. Этой птице неизменно везет, куда ни повернись.

К этому моменту Цыпа, несомненно, услышал голос Пэм, поскольку подошел по траве прямо под распахнутое окно гостиной и издал такое оглушительное «ку-ка-ре-ку!!!», что даже привыкшие ко всему собаки нервно вскочили на ноги. Самое забавное, что в этом вопле я не услышал привычных жалоб. Это был победный, торжествующий клич. Петух действительно одержал надо мной верх.

21

О Цыпе я могу сказать вот еще что: он оказался куда более изобретательным противником, чем я считал. Такой хитрый попался чертенок, что однажды я даже задал вопрос «Гуглу»: «Есть ли у кур мозги?» Ответ мне был известен, просто я хотел узнать об этом подробнее.

В итоге я получил кучу информации, которая сводилась главным образом к тому, что да, есть. Пусть у куриных не так уж много мозгов, зато птички эти очень сообразительные. На многих сайтах приводились слова «выдающегося специалиста по психологии птиц» Лесли Роджерса: «когнитивные способности куриных не уступают способностям млекопитающих, даже приматов». Великолепно. Цыпа был не глупее шимпанзе.

Для меня это уже не было новостью. Например, как-то осенью, в конце дня, я вышел во двор посмотреть на Абигейл, Каролину и их подругу Клер, которые занимались самым любимым делом, то есть бегали по двору широкими кругами и прыгали через деревянных лошадок, снимая свои успехи на мамин смартфон. Цыпа тоже хотел поучаствовать в этом: он бежал за девочками до самых лошадок, перед которыми останавливался и огорченно кудахтал.

– Давай, Бу-Бу! – подбадривала его Каролина. Она держала над землей палку и хотела, чтобы петух перепрыгнул.

Цыпа все кудахтал. Каролина подбодрила его еще разок. В конце концов птица обошла препятствие и побежала за девочками по ровной лужайке. Я наблюдал, как Абигейл едва не споткнулась о него, наклонилась и сердито сказала:

– Цыпа, не путайся под ногами.

Не стану уверять вас в том, что он понял буквальное значение слов, но могу сказать, что после этого петух отошел к собакам, которые лежали в сторонке и пожевывали палочки, и растянулся на траве рядом с ними. Эта птица нередко меня просто пугала.

– Умница, Цыпа! – крикнула Каролина. Потом подбежала к нему, неся в горсти очередное лакомство.

Но когда мы с ним оставались наедине, дело обстояло совсем по-другому, потому-то я и говорю о его злобной сущности.

Он измыслил множество способов нападать на меня, как в бейсболе подающий умеет менять скорость в зависимости от ситуации. Он был таким ловким, так хорошо знал, когда и куда я хожу по двору, где он может на меня броситься, чем я могу ему ответить, когда лучше всего совершить бросок, а когда лучше отступить, – я бы не удивился, узнав, что он всю ночь, сидя в своем домике, просматривает учебные фильмы на эту тему.

Интересно, когда он идет с собаками, то никогда не оглядывается. А когда читает газету, то закрывает себе почти весь обзор и не видит того, что находится впереди. Нет, посмотрите только, как он сокрушается, что дальний конец лужайки весь зарос сорняками, – а ведь так он сам себя загоняет в угол, из которого ему не вырваться.

Иногда он применял тактику блицкрига. Я выхожу во двор, Цыпа говорит про себя: «Ах, чтоб тебя!» – и устремляется ко мне, как футбольный защитник, накачанный стероидами. В эти моменты он обходился без всяких тонкостей, намеков и финтов. Нет, Цыпа просто летел на меня, обычно угрожающе вскрикивая (это у него хорошо получалось), а глазки-бусинки яростно поблескивали над раздувшейся бородкой. Если вам не приходилось видеть, как прямо на вас несется девятикилограммовый петух – на скорости, которую петухи вроде бы не способны развивать, – и целится на ваши ноги и низ живота, вам трудно будет представить весь спектр эмоций, которые у меня при этом возникали. Среди них были испуг от неожиданности, а также неприкрытый страх и смутные сожаления о том, что больше никогда я не смогу вести нормальную половую жизнь.

Еще он пользовался приемом под названием «Как замечательно было бы нам подружиться». В этом случае Цыпа медленно бродит по лужайке, пока я бросаю мячик собакам, клюет что-то и постепенно очень осторожно приближается ко мне, делая вид, что ничего особенного не происходит, он только клюет всяких вкусных жучков… а потом – бац! – и он радостно бросается клевать мои ноги, всем своим видом копируя Джека Николсона в фильме «Сияние». А собаки смотрят на меня очень выразительно: «Неужели ты снова попался на этот трюк? Тебя что учи, что не учи!»

Был у него в арсенале и обходной маневр с шагами боком – такое движение хорошо представляет себе всякий, кому случалось хоть краешком глаза заглянуть в боксерский зал. Цыпа невозмутимо вышагивает чуть в сторонке от меня и как будто проходит мимо, потом делает два-три шага вбок – и вот я снова втянут в схватку, к которой вовсе не стремился.

Наконец, он применял «атаку с места», и чем больше жирел, тем сильнее любил именно этот прием. Суть сводится к тому, что Цыпа высчитывает, из какой двери я скорее всего появлюсь в следующий раз, занимает удобную позицию рядом с дверью, сам оставаясь для меня невидимым, а стоит мне появиться в его поле зрения – бросается сразу. Разновидностью этого приема является засада в кустиках у боковой калитки: Цыпа подкарауливает, когда я вернусь через нее с прогулки.

Такое коварство вынудило меня разработать свою оборонительную стратегию. Когда он бросался на меня стремительно, я просто разворачивался и улепетывал во все лопатки, пока не сообразил, что вид человека, который бежит через весь двор, спасаясь от бешеного петуха, привлекает чрезмерное внимание проезжающих. Причем они проявляют на удивление мало простого человеческого сочувствия ко мне. Чаще всего это их очень веселит. Я не согласен с утверждением, будто бегство есть непременно проявление трусости – порой просто срабатывает инстинкт. И хорошо то, что Цыпа выдыхается уже через минуту-другую такого бега. Плохо то, что я тоже выдыхаюсь.

Выходя из дома, я открываю дверь очень медленно. Тихонько выхожу, держа наготове свернутую в трубку газету. А прежде чем толкнуть калитку, всматриваюсь в окаймляющие сад кусты. Когда же Цыпа бродит по лужайке и клюет червячков, я перемещаюсь в другой конец двора.

– Тебе обязательно нужно взять его на руки и подержать, – однажды утром сказала мне Пэм уже в тридцатый раз. Говоря это, она, как и всегда в подобных случаях, баюкала Цыпу на руках, а он млел от блаженства, искоса бросая на меня взгляд, словно повторяющий слова девочек: она моя.

– Если ты его держишь, это показывает твое превосходство, – продолжала Пэм. – Вот, держи. – И протянула петуха ко мне. Цыпа издал угрожающий вопль. Я попятился. Пэм снова прижала любимца к себе.

– Я к этому существу не притронусь, – решительно заявил я.

Хорошо, что Цыпа меня тоже не трогал – во всяком случае, крепко, по-настоящему, как однажды поступил с неким парнем, пытавшимся присмотреть за ним в наше отсутствие. Отличный парень по имени Деннис как-то в субботу поддался, к сожалению, на трюк «Давай дружить». В итоге кровь брызнула фонтаном из его правой голени. Наш сосед Тим прибежал со жгутом и остановил кровотечение.

– Да пустяки, ничего страшного, – говорил Деннис, когда мы вернулись с прогулки домой. Бормотал он это, хромая со всей возможной быстротой к своей машине, чтобы как можно скорее умчаться подальше от нашего дома.

Нет, мы с Цыпой провели много боев, однако заканчивались они неизменно вничью, и всякий раз петух бывал огорчен до глубины души, наверняка давая себе клятву, что результат следующего поединка будет другим. Скажу только одно: при каждом столкновении в моем воображении живо всплывал образ Денниса. Если Цыпа угодит в вену, если поблизости не будет Тима, который сможет оказать мне помощь, если я скончаюсь прямо на лужайке, то Пэм, конечно же, будет скорбеть об этом. Но я не уверен, что это заставит ее изгнать птицу.

Однажды Пэм обратилась к Цыпе, высунувшись из окна:

– Ах, какой ты красавчик, как хорошо ты там смотришься, просто молодец. – Я не видел, что происходит снаружи, но слышал, как Цыпа в ответ благодарно закудахтал. Пэм повернулась ко мне и проговорила: – А вы с ним, кажется, начинаете понемногу ладить. Ведь правда?

Вероятно, так оно и было, в очень незначительной степени, но главное-то заключалось вовсе не в этом. И я объяснил ей:

– Думаю, ты никогда не поймешь толком, что это значит: гулять на собственном дворе, находиться в собственном доме, за который ты выплачиваешь ипотеку, который изо всех сил стараешься поддерживать в порядке, которым немало гордишься, – думаю, ты не поймешь, что значит чувствовать постоянную опасность, вечно быть настороже, оттого что некое живущее здесь существо жаждет твоей смерти.

Она было засмеялась, как всегда, когда я говорю слишком пафосно, но потом поняла, что я не шучу, и прикусила губу. Настроение у меня тогда было паршивое, и не только из-за Цыпы. Я начинал понимать, что этот петух лишь выступает выразителем того, насколько лишним я становлюсь порой в этой своей новой жизни.

– Ну, ты же сам понимаешь, – сказала Пэм, – что он ведет себя так не нарочно.

Не нарочно?

Пэм стала объяснять, что Цыпа никогда в жизни не встречал других петухов, не жил в стае, даже своих братьев и сестер не видел – с того самого дня, когда вылупился из яйца и стал объектом научного исследования в начальной школе им. Никсона. Насколько Цыпа был способен мыслить, он считал себя одной из собак, с которыми любил гулять во дворе, или одной из девочек, которых все время отыскивал, заглядывая во все окна и двери. Он знал одно: все это пространство – двор, новый дом – его нынешняя территория. А инстинкт побуждал его защищать территорию во что бы то ни стало. Вот такой он был и вот так он поступал. Он никого не хотел обидеть, не хотел никем помыкать – он просто не умел вести себя иначе.

– Верно, – признала Пэм, – он смотрит на тебя как на соперника. Он пытается подчинить тебя, потому что не может или не хочет тебе доверять – пока. – Помолчала и закончила: – От тебя зависит, насколько улучшатся ваши отношения: он ведь цыпленок, а ты человек.

Так что мне нужно не жаловаться, а взять дело в свои руки, если я хочу, чтобы мне жилось лучше.

Шел декабрь. В новом доме я жил уже больше полугода. Но птица по-прежнему жаждала моей смерти, а я по-прежнему представления не имел, какие продукты лежат в кухонном шкафчике. Время от времени я видел, как кто-нибудь из девочек открывает в нем ящик и достает оттуда чипсы или крендельки – а я и не знал, что они у нас есть. Холодильник был доверху набит всевозможными соусами, салатами и соками, и я физически не мог засунуть туда хоть бутылочку «Гаторейда»[61] или минеральной воды. Иными словами, всякий раз, когда мне хотелось сделать глоток воды, приходилось спускаться в подвал. По всему дому были расставлены лошадки, через которых девочки то и дело скакали, а я все время спотыкался. Моя расческа – если ее вообще удавалось отыскать – была вся в длинных светлых волосах, а зубная щетка нередко оказывалась мокрой без моего участия. А стоило мне зайти в ванную, кто-нибудь, словно по волшебству, тут же начинал туда стучаться. Телевизор, на который я выбросил бешеные деньги, они полностью захватили себе.

Последний пункт проиллюстрирую примером. «Ред Сокс» предстоит игра с «Янкиз», которую им во что бы то ни стало необходимо выиграть. От своего места на стадионе «Фенуэй-парк» я давно уже отказался, чтобы больше времени проводить дома. Когда же я хочу посмотреть хоть несколько моментов игры по телевизору, оказывается, что девочки смотрят «Все тип-топ, или Жизнь на борту» и никак не могут пропустить ни полсерии, хотя я уверен, что эту самую серию они уже видели три дня назад. Дети дружно пищат. Они прячут пульт. И они не намерены с этим шутить. Кончается тем, что я смотрю матч на маленьком экранчике, у себя в кабинете, а рядом лежит мой пес. Когда наступает решительный момент и в дело вступает Дастин Педройя[62], в двери просовывается головка Каролины и она пищит:

– Пойдем, Брайан. Мы ложимся спать. Расскажи нам что-нибудь.

Я начинаю колебаться.

– Ну, идем же, Брайан, некогда.

Я выхожу из кабинета и слышу, как неистовствуют зрители на стадионе, а комментатор Джерри Рими кричит о том, что лучшего удара он в жизни еще не видел.

– Брайан, ну серьезно, идем! Нам же ложиться пора.

Да, еще домашние дела. Боже, все эти бесконечные обязанности. Начинается все с утренней прогулки с собаками. Для меня это скучная обязанность, потому что я теперь лишен городского пейзажа. Два раза в день нужно выносить мусор. Надо поливать кусты, убирать всякий сор и мыть крыльцо и веранды. И что бы я ни делал, Пэм приходилось делать в три раза больше: стирка, ланчи в школу, завтраки и ужины дома, а еще надо покормить животных, рассортировать мусор… Да, помыть посуду. Эта новая жизнь – а возможно, вообще жизнь в пригороде – работа «на полную ставку».

И все равно везде был птичий помет, который жарился на солнцепеке или замерзал на холоде. А петух мог скрываться где угодно. Уолтер нервно сопел, сопровождая меня повсюду. Дети встречали меня с радостью – в иные дни, когда того хотели они сами, совсем не тогда, когда этого хотел я. Куда бы я ни пожелал отправиться, надо было всякий раз садиться за руль и ехать, вечно опаздывая. Уходя с работы или из спортзала после работы, вечно в спешке, потому что времени не было ни минуты, я смотрел в боковое зеркало, видел огни большого города и испытывал чувство одиночества оттого, что мне приходится уезжать отсюда. Да, я чувствовал себя одиноким по дороге домой, где обитало множество людей и животных. Возможно, это кажется бессмыслицей, но именно так я себя чувствовал. Такова моя новая жизнь.

Вот это я и имел в виду, когда говорил, что отношение Цыпы ко мне представляло собой отражение гораздо более важной проблемы: я по-прежнему был для них гостем, часто не слишком желанным. Пэм и девочки знали все в доме, знали весь городок, чувствовали себя тут своими. Знали, например, что в супермаркетах по воскресеньям можно торговаться с продавцами, как раньше по субботам. А в целом привыкли к тому, что все вокруг загружены выше головы и вечно куда-то торопятся. Я оставался чужаком в их мире, где все остальные казались лучшими друзьями. Да что говорить: в кофейне «Старбакс» (которая располагалась, ясное дело, на площади, возле торгового центра) меня даже никто не звал по имени, а из всех моих домашних город лучше всего знал Цыпу.

И что же, сказал я об этом Пэм в то серое унылое субботнее утро, когда дети отправились поиграть, как было заранее договорено, к своей подружке Клер? Хоть что-то сказал? Конечно, нет. Я мужчина и тем горжусь, а поднимать любой из приведенных выше вопросов значило бы выставить себя еще большим идиотом, чем меня уже считали. Получалось бы, что я только хнычу, а я к этому не привык. По крайней мере, раньше я никогда ни на что не жаловался.

– Ты права, – только и сказал я Пэм. – Я просто переутомился. Плохо спал сегодня. Наверное, мне надо взять отпуск. Да нам всем не помешало бы.

И медленно вышел из кухни, а Пэм осталась. Прошел к себе в кабинет, включил компьютер. Ни о чем я в принципе не думал, просто набрал запрос в «Гугл»: «Кларендон» [63]. Рассеянно глядел на экран, где возникли большие фотографии прекрасной высотки в тридцать с чем-то этажей (из спортзала я мог наблюдать, как ее возводят), расположенной в отличном районе, с шикарным видом на реку Чарльз, на финансовый квартал, бостонский порт – почти на весь город.

На фото дом был залит огнями, он сиял, он манил к себе. Если появлялись надписи «Квартиры на продажу» или «Квартиры в аренду», я щелкал по ним мышкой, и на экране монитора тут же возникали поэтажные планы: квартиры с передвижными стенами, огромные окна, все новенькое, сияет чистотой. Я смотрел, не особо задумываясь над тем, что вижу и что делаю, просто смотрел на ту жизнь, от которой отказался.

Я вообразил себе, какие там покой и порядок, тишина и гармония – наверное, это забавно, что я находился в далеком пригороде, а тишины и покоя искал в большом городе. Но живее всего я представлял себе, какое там все знакомое, какое это блаженство, когда на тебя не давит постоянный и явно непосильный груз ответственности за других. Ты сам себе хозяин.

И когда я все это себе представил, где-то во дворе изо всех сил заорал петух по кличке Цыпа.

* * *

В первое утро Нового года я спустился вниз и застал там неожиданную картину: на кухне стояли обе девочки, в пижамах, и просительно протягивая вперед руки, умоляли на разные лады:

– Ну, по-о-о-ожа-а-а-алуйста-а-а! По-о-о-ожа-а-а-алуйста-а-а!

Пэм, как я видел, была занята приготовлением принятого у них завтрака из разных блюд: вафли с тем, что попадется под руку, нарезанные кубиками свежие фрукты, хрустящий бекон, немного омлета с грибами. Я обычно предпочитал сладкие овсяные хлопья. Пэм шутливо пожала плечами, подмигнула мне, но никак не объяснила происходящего.

– О чем это они так жалобно просят? – спросил я с улыбкой, относясь ко всему этому с некоторым недоверием.

– О Канани, – ответила мне Абигейл, и мне показалось, что она говорит на иностранном языке. – Сегодня начинается продажа Канани. Мы хотим такую. По-о-о-ожа-а-а-алуйста-а-а!

– Мы должны ее получить, – пропела своим тоненьким голоском Каролина. – Без вариантов.

– Это кукла из серии «Американская девочка», – заговорила наконец Пэм. – Насколько я знаю, она уже признана «куклой года», а сегодня ее выпускают в продажу.

Уж извините, но лично мне это кажется самым блестящим маркетинговым ходом за всю историю американской торговли – компания по производству игрушек выпускает в продажу широко разрекламированную куклу, которую должна иметь каждая девочка, через неделю после окончания гонки за рождественскими подарками. Мне так и хотелось позвонить в совет директоров компании, которая производит «Американских девочек», и заверить в том, что я восхищен ими до глубины души. А потом мягко поинтересоваться, не соблаговолят ли они отправиться ко всем чертям.

Девочки стояли передо мной, как собачки в мясной лавке. И не играл никакой роли тот факт, что у них полная комната – если быть точным, полная кладовка – всевозможных кукол, к которым они совершенно охладели и о которых больше не вспоминают. Не играет роли и то, что этот дом совсем недавно был завален новыми игрушками, нарядами, настольными играми, гимнастическими лошадками и Бог знает еще какими подарками, приуроченными к Рождеству, – с тех пор едва неделя прошла. Нет, им позарез была необходима именно вот эта кукла, причем обязательно в самый первый день продажи.

И они фактически добились своего от меня, потому что я частенько был готов почти на все, чтобы только завоевать симпатии Абигейл и Каролины. Мне так хотелось доказать, что я не просто их соперник в борьбе за мамино внимание, но и во всех отношениях порядочный человек.

– Ладно, – сдался я наконец, убеждая себя, что это пойдет на пользу нашим отношениям. На Новый год я пойду с девочками в магазин покупать им кукол, мы будем держаться за руки, шутить и развлекаться – об этом можно будет вспомнить и через десять лет. В этой новой моей жизни приходится хвататься за любую открывающуюся возможность. – Одевайтесь потеплее, идем.

Они глянули на меня, как на слабоумного.

– Да нет же, – сказала Абигейл немного сердито, а ее шелковистые брови нахмурились. – Мы хотим, чтобы ты купил нам кукол.

Как? Сперва я даже не понял, настолько нелепо это звучало. Потом до меня дошло. Предполагается, что я должен служить мальчиком на побегушках для двух юных светловолосых ангелочков, которые (как и все дети в подобном пригороде) привыкли к тому, что все их капризы исполняются. Они считают, что я должен бежать в магазин и расходовать последние доллары с карточки, почти опустошенной перед Рождеством, чтобы доставить им пару кукол по неимоверно вздутой цене.

Нет, так не пойдет. У меня еще осталась капля гордости (пусть и не больше капли), но главное – я давно уже твердо решил никогда не пытаться завоевывать симпатию детей открытым подкупом. Нет, понятно, что по пути с работы я иной раз покупал коробку их любимых кексов. И разумеется, заваливал их подарками на Рождество. Но всему же есть предел!

В конце концов, после долгих размышлений и обсуждений вопроса наедине с Пэм, было решено, что предел этот не касается новых кукол на Новый год. Видя, как сильно я расстроен, Пэм объяснила – так, чтобы не слышали дети: они немного огорчены тем, что каникулы в школе подходят к концу, и не хотят терять времени, которое им очень хочется провести с мамой. Только поэтому они не стремятся идти со мной в магазин. Кроме того, они возбуждены, потому что ближе к вечеру им надо ехать к отцу. Так уж оно бывает с детьми, когда родители в разводе, и на этот аргумент я всегда поддавался.

Короче, не прошло и часа, как я вышел из дому в новогоднее утро – не на роскошный поздний завтрак в ресторане отеля в центре Бостона, после чего меня ждали бы футбольные радости в компании друзей. Ха, я даже не мог поваляться немного в постели, отсыпаясь после излишеств минувшей ночи. Нет, я оказался, похоже, единственным мужчиной среди многих и многих десятков радостно галдящих малявок женского пола, которые штурмом брали магазин «Американская девочка» в торговом центре «Натик».

Шум стоял невообразимый: писк, вопли радости, мольбы, плач, – а ведь львиную долю шума производили издерганные мамаши в фирменных джинсах, пришедшие сюда вместе с дочками. К счастью, в магазине (как мне показалось) этих кукол были миллионы, по цене сто долларов или около того за каждую. Кто бы мог подумать, что они такие дешевые? Пэм, провожая меня до дверей, посоветовала: «Наверное, лучше всего купить еще по платьицу для кукол – тогда это будет настоящий подарок». Так выходило еще по сорок четыре доллара на штуку, то есть всего восемьдесят восемь долларов дополнительно. Я стоял в очереди в кассу, держа в руках двух кукол и четыре наряда для них, и двигался вдоль прилавка в стиле Диснея, причудливо извивающегося, из-за чего очередь кажется короче, чем она есть на самом деле. Мамаши покрикивали на дочек. Девочки же упрашивали их взять еще один бонусный набор, еще одну книжку или пойти в салон «Американская девочка» (это еще что такое?!) Я пристально разглядывал наряды и украшения для кукол, которые были в руках у разных малышек, чтобы убедиться, что купил именно то, что нужно.

У кассы я положил свои покупки на прилавок и сказал кассирше средних лет:

– Даже не знаю, откуда у вас берется прибыль, друзья, – вы продаете эти штуки почти за бесценок.

Возможно, она никогда прежде не видела у кассы мужчину, потому что ответила ледяным тоном (я, бывало, получал более теплые ответы от политиков, отданных под суд):

– Чек давать?

– Нет, я беру кукол для себя. – Мне хотелось развеселить ее, но она не улыбнулась, вообще никак не отреагировала, разве что слегка кивнула начальнику охраны: пусть, дескать, приглядит за мной, пока я не выйду на улицу.

Когда я вернулся, дети играли во дворе за домом, что позволило мне незаметно выскользнуть из гаража и положить кукол на кухонный стол, чтобы девочки, войдя в дом, сразу же их заметили. Пэм заверила меня, что все наряды и украшения как раз те, что надо, хотя сам я не был в этом уверен до конца. Мы приготовили кукол, и было похоже, что снова наступило Рождество. Через пару минут девочки вбежали, чтобы взять поводки для собак, замерли на месте и дружно закричали:

– Ты купила! Ты купила! Мамочка, ты их купила!

Да нет же, это Брайан их купил. Это Брайан ездил в «Натик». Брайан подбирал платьица и украшения. Брайан выглядел идиотом, стоя в толпе девчушек. Брайан выложил на прилавок свою кредитку, а кассирша с каменным лицом выжала из «съежившейся» карты еще пару сотен долларов.

– Спасибо тебе, мамочка! Мы так тебя любим!

– Ребята, благодарите Брайана, – требовательно произнесла Пэм. – Это он все купил.

Боже, благослови ее!

– Ну да, но ведь это ты ему так велела, – возразила ей Абигейл.

Пэм бросила на меня виноватый взгляд. Она хотела сказать что-то еще, но тут обе девочки, друг за дружкой, тихо, но четко выговорили:

– Спасибо тебе, Брайан. – Потом одна из них вытащила из холодильника кусок сыра и сказала другой:

– Пошли покормим Бу-Бу!

И они умчались прочь.

Позднее Пэм скажет мне, что девочки все понимают и очень благодарны, что куклы им безумно понравились. Однако у нас с ними установились такие шутливые взаимоотношения, что им просто трудно выразить свою благодарность в серьезной форме.

– Я все понимаю, – ответил я. – И очень рад, что им понравилось. В этом же и вся штука, верно? Когда делаешь подарок, надо, чтобы доволен был тот, кто получает, а не тот, кто дарит.

Да, ехать по такому широкому шоссе было приятно. Но я плохо знал эту дорогу и потому боялся сбиться с пути, что было вполне возможно.

* * *

Однажды днем мы с Пэм забрали девочек с какого-то мероприятия, которых в обычный зимний день набирается штук двадцать, и повезли их, ясное дело, на другое. Только что они катались верхом, а теперь мы везли их к подруге, где они собирались заняться рисованием и рукоделием. По дороге мы проезжали мимо своего дома, но заходить туда не было времени. Близился вечер, смеркалось, и мы ехали дальше. Когда поравнялись с нашим забором, Пэм тихонько попросила притормозить. Я так и сделал. На лужайке не было никого из животных, но девочки опустили окошко у заднего сиденья и позвали Цыпу, употребляя одно из его многочисленных ласковых прозвищ:

– Шнудл! Шнудл! Эй, Цыпа! Ты где?

Я вдруг увидел, что Цыпа устраивается на ночлег. Он уже зашел в свой домик и стоял на моем старом кресле фирмы «Крейт энд Бэррел», готовясь к заключительному прыжку на свою высокую полку. Он услышал, как его зовут, узнал детские голоса и резко повернулся на месте. Еще секунда, и парень выскочил через двойные двери, скатился по пандусу и помчался по двору к воротам. Он так спешил, раскачиваясь из стороны в сторону, словно динозавр, что казалось, вот-вот перевернется и упадет. И все время радостно кудахтал на ходу.

Позади нас затормозила машина, и я прижался к бровке довольно узкой дороги. Девочки свесились из окна, расспрашивали Цыпу, как он провел день, желали ему спокойной ночи и советовали потеплее укрыться в своем домике. Цыпленок стоял у забора, кудахтал, квохтал и взлаивал, испытывая блаженство от такого ощутимого семейного тепла. Он чувствовал себя главой курятника. Если его и удивило немного, что девочки остаются по ту сторону забора, он этого ничем не показал.

Теперь мимо нас протискивался грузовик, которому не так легко было это сделать, и я сказал девочкам:

– Скажите Цыпе «до свидания». Нам пора ехать дальше. – И нажал на газ.

Девочки закричали, что любят Цыпу, пожелали ему спокойной ночи, а петух несся вслед, пока не застрял в углу забора, что лишило его возможности провожать нас дальше. Тогда он закукарекал на всю громкость.

Машина неслась по пригородному шоссе, а Пэм смотрела на меня, понимая все без слов. Я же уставился прямо на дорогу в твердом намерении ни в коем случае не испортить то лучшее, что произошло в моей жизни.

* * *

Погода была ветреная и сырая. Позднее в тот же вечер я совершал обычный обход двора и готовился запереть двойные двери домика Цыпы – это одна из последних моих обязанностей на день. Я взобрался по пандусу и сделал то, что делаю обычно, то есть прошептал:

– Цыпа! Цыпа, ты здесь?

Включил мобильный телефон и в его слабом свете разглядел силуэт петуха. Во тьме своего убежища, с груды одеял, постеленных на полке ручной работы, он негромко заворчал, подтверждая свое присутствие.

Но вместо того чтобы быстро запереть двери и уйти, как обычно, я в этот раз задержался. Клятая птица имела все основания чувствовать себя здесь на вершине счастья. У него был свой дом, свой двор, своя семья. И ему было совершенно наплевать на все, что происходит по ту сторону забора (весьма недешевого), если только это, по его мнению, ничем не угрожает благополучию на его собственном дворе. Неприятно было это признавать, но Цыпа прекрасно все рассчитал.

– Как это у тебя получается? – спросил я у него. – Как тебе удается жить здесь в свое удовольствие?

Учтите, пожалуйста: беседуя с петухом холодной и ветреной зимней ночью, я отдавал себе отчет в том, что выжил из ума.

Вопрос, казалось, застал Цыпу врасплох. Он защелкал в ответ – громче, чем ворчал до этого. В темноте я разглядел, что он встал на ноги.

– Ты вот бродишь по этому двору так, словно и не представляешь, что в мире могут быть и другие места, – тихо проговорил я с каким-то почтением и в то же время с заметным сожалением. – А на Пэм и ее девочек смотришь так, будто ничто не значит для тебя больше. – Он чуток еще покудахтал, захлопал крыльями и смолк. – И у тебя все это отлично получается. Ты их любишь, они любят тебя. Тебе здесь нравится – похоже, здесь твой родной дом.

Петух издал свой боевой клич, больше всего напоминающий стон.

Я прислушался, вгляделся в темноте в его округлое тело. Подумал о нем, потом о себе. Мысленно я возвратился назад – не на недели или месяцы, а на целые годы, ко времени тех отношений, которые начинались большими надеждами, а завершились большим разочарованием и врезались в меня так же глубоко, как морщины на стареющем лице. Что начинается, то должно закончиться – таков закон жизни. Мне вспомнился субботний вечер с бывшей женой в нашей квартире, те часы, проведенные на скамейке в городском парке, когда Гарри размышлял о постигшей меня крупной неудаче. Подумал я и о том, где был бы сейчас, если бы не этот чудесный пес. Возможно, он был самым важным даром, который я получил от жизни.

Потом я подумал о Пэм и обо всем, что с нею связано. Боже правый, сколько с ней связано: дети, кролики, коты и Уолтер, а еще необходимость жить в отдаленном городке рядом со смешным, но частенько угрожающим существом по кличке Цыпа. Забавно, однако что касается Пэм, я – в отличие от отношений с любым другим человеком в своей жизни – никак не мог представить себе конца связи с нею. Не мог представить ее «бывшей», не мог вообразить, как случайно встречу ее когда-нибудь в субботнее утро на улице Бостона, стану неуклюже расспрашивать, что у нее нового, а потом мы расстанемся и пойдем дальше – каждый своей дорогой. Да, правда, я интересовался ценами на квартиры в Бостоне. Иной раз я целыми вечерами, а то и днями горько сокрушался о прежней упорядоченной жизни и испытывал страх перед тем, во что она превратилась теперь. Но это никак не касалось Пэм, только меня самого.

В тот вечер, о котором идет речь, между прочим, небо было ясное, ярко светила луна, и мои глаза быстро привыкли к темноте внутри птичьего домика. Иными словами, я уже довольно ясно видел Цыпу – наверное, и в прямом, и в переносном смысле. Он стоял на своей полочке и смотрел на меня, больше не раздумывая, а полностью сгруппировавшись, и беседу поддерживал только коротким попискиванием. Почему-то мне подумалось о том, как отнесся бы ко всему этому Гарри. Наверное, по большей части ему бы это понравилось: жить вместе с Пэм и детишками, гулять по большому двору, поросшему травой. Птицу уж он как-нибудь стерпел бы. Сейчас Гарри было бы шестнадцать лет, так что он вполне мог бы дожить до этого дня, хотя после его смерти прошла, кажется, целая вечность.

Потом я вспомнил, как Цыпа, задрав клюв и надув грудь, кукарекает у меня под окном. Вспомнил, как он гоняется за мной по всему двору, словно одержимый (что, кстати, вполне возможно). Представил себе, как он сидит рядом с собаками, как льнет к Пэм на крыльце, как бежит вслед за девочками, когда те в дальнем конце двора прыгают через своих лошадок. Мне подумалось, как ему, должно быть, одиноко, когда дома никого нет, как он радуется, когда все возвращаются.

– Ты ведь не позволяешь себе больше грустить, чем радоваться, а? – спросил я у Цыпы.

Он каркнул.

– Был у меня пес, – поведал я петуху. – Звали его Гарри. Он был моим самым лучшим другом. Поэтому я не думаю, чтобы он полюбил тебя…

– Куд-куд-куд-да-а.

– Ну уж извини, я думал, у нас разговор начистоту. Так вот, этот пес научил меня куда большему, чем я мог надеяться. Он ненавязчиво давал мне уроки: как жить, как научиться смотреть дальше своего носа и не сомневаться, что можно справиться фактически со всем, если только чувствуешь себя уверенно. А теперь вот появился ты, – продолжал я. – И ты требуешь, чтобы я был доволен тем, что имею, чтобы я вжился в отведенную мне роль.

Петух каркнул еще раз.

– У тебя совсем другие взгляды на жизнь, чем у Гарри, – сказал я, тихонько засмеявшись.

Цыпа прокудахтал так, что в конце мне послышался вопрос.

– Послушай, – сказал я ему таким тоном, чтобы он понял, что я закругляюсь, – я примирился с тем, как ты ко мне относишься. Ты прав, с какой точки зрения ни посмотри. Я высоко ценю то, как ты проявляешь свои лидерские качества. Так, может, нам заключить теперь перемирие? Самое настоящее перемирие. И мы с тобой начнем ладить, а?

Воцарилось полнейшее молчание, даже душно стало. Можно было бы услышать, если бы его перышко упало на пол.

– Нет, серьезно, – сказал я не без надежды.

Ни малейшей реакции. Это не предвещало ничего хорошего.

Гарри приучил меня к душевному комфорту. Он сумел открыть во мне такие запасы нежности и горячей привязанности, о которых я и сам не подозревал. Он показал мне, сколько уверенности придает человеку чувство безоглядной любви – а ведь все это происходило в один из самых напряженных периодов моей жизни. А Цыпа? Он не забивал себе голову новомодными теориями. Он был сержантом, приставленным ко мне персонально, и дрессировал меня, приучая к беспрекословному повиновению. Он как бы говорил: «Эй, парень, ты или делаешь, что сказано, или вылетаешь отсюда. Давай, смелее!» Никаких полутонов.

– Хороший ты парень, – сказал я на прощание, шагнул на пандус, захлопнул двери и задвинул засов.

Довольно долго я стоял на морозе – достаточно, чтобы дождаться последнего сонного ворчания Цыпы. Потом все смолкло окончательно. Должно быть, он только головой качал, удивляясь, каким же это надо быть идиотом, чтобы не уметь приспосабливаться к элементарным требованиям жизни.

Распроклятая птица и впрямь все понимала.

22

В ту зиму снег как зарядил в конце декабря, так и не прекращался до весны. Это было бы прекрасно – просто замечательно, – живи я по-прежнему в Бостоне. Там большой снегопад означал, что мы с Гарри, а позднее с Бейкером, пойдем рано утром гулять прямо по середине Коммонуэлс-авеню или Ньюбери-стрит, а вокруг будет простираться помолодевший притихший город, такой знакомый и уютный.

Но в пригороде снег, как мне пришлось убедиться – совсем другое дело. Пригородный снег сопровождается сильным ветром. Он отрезает тебя от всего на свете, и те, кому приходится регулярно добираться в город и обратно, становятся живым напоминанием о злополучном отряде Доннера, безнадежно застрявшем в горах Сьерра-Невада[64].

Снега выпало так много, что наша газета стала публиковать показания своего «шакометра», гадая, дойдет ли выпавший за зиму снег до макушки великого Шакила О’Нила[65]. Рост Шака семь футов один дюйм, и мы почти достигли ожидаемого результата – снег дошел бы ему выше чем до подбородка.

Самому первому в моей новой пригородной жизни снегу я радовался от души – такие большие, ослепительно белые снежинки густо валили с неба. Я тут же достал лопату, которую приобрел во время одной из еженедельных утренних пробежек в хозяйственном магазинчике, и решил заняться разминкой без всякого спортзала. Если это шло на пользу моему отцу, когда я был еще малышом, то уж мне-то должно пойти на пользу и подавно. Я прикинул, что могу часок честно и добросовестно поработать руками, а потом выпить на кухне чашечку горячего шоколада со сливками. Рядом будут находиться два уставших не меньше меня пса и женщина, которая сумеет по достоинству оценить мои мужские качества. Наверное, девочки попросят меня разжечь огонь в камине, и мы, сидя в гостиной у огня, сыграем в «Монополию».

И я стал работать лопатой. Снегопад оказался сильнее, чем я мог ожидать, судя по прошлым зимам, к тому же до меня стало доходить, что в годы детства и юности подъездная дорожка в нашем доме была далеко не такой длинной и широкой. Что из этого следовало? Копнув снег лопатой, я был вынужден делать три, пять, семь шагов, чтобы сбросить его, а потом надо было возвращаться назад, чтобы копнуть снова. Копнул, прошагал, сбросил. Копнул, прошагал, сбросил. Пытаясь отдышаться, я припомнил, что лопата-то у отца была, но также был у него и я, чтобы этой лопатой работать. Мне как-то не удалось вспомнить, чтобы он сам ею махал.

Час прошел, а я продвинулся лишь на треть дорожки, работать же быстрее никак не получалось. Девочки тем временем вышли из дома и стали съезжать с маленькой снежной горки, которая образовалась у подъездной дорожки моими трудами. Они заливались смехом, когда оказывались в самом низу, а собаки радостно запрыгивали сверху. Дети сталкивали снег на уже расчищенный участок, но я, обалдевший от работы, не обратил на это особенного внимания. Да что там – я воткнул лопату в снег (а его выпало сантиметров сорок) и стал кататься вместе со всеми. Так приятно, когда без усилий скатываешься с искусственной горки, только ветер свистит в ушах. Снова чувствуешь себя ребенком. На санках я уже лет тридцать пять не катался.

Мы бегали, шутили, хохотали. По правде говоря, между нами устанавливались все более непринужденные отношения, мы делили минуты радости так естественно, как я и мечтал.

Через полчаса девочки хором пожаловались, что замерзли, устали и хотят вернуться в дом.

– Да ну, – возразил я. – Давайте поиграем еще. Пожалуйста.

– У меня ноги промокли, – сказала одна.

– А у меня руки закоченели, – подхватила другая.

Они направились в дом, и при каждом шаге их намокшие штанины громко шуршали. А мы остались: я, лопата и снег.

Копнул, прошагал, сбросил. Копнул, прошагал, сбросил. Я видел, как по улице проезжали частные снегоочистители, направляясь в неведомые мне дворы. Видел, как соседка-старшеклассница открыла гараж, достала оттуда снегомет и минут за двадцать расчистила всю подъездную дорожку, и стук бензинового двигателя при этом напоминал мне смех – над моими усилиями, понятно. Закончив, она может вернуться в тепло дома, разогреть обед и просмотреть хоть целый сезон «Американского идола» с цифрового видеоплеера, а я все буду работать и работать.

Когда же я все-таки закончил – через три с лишним часа после начала, – когда расчистил последний участок, куда сбросил снег проезжавший мимо городской снегоочиститель, то взобрался к дому по невысокому, но настолько крутому холму, будто я поднимался на колокольню собора Нотр-Дам. Лицо местами было обморожено. Пальцы, часами не выпускавшие лопату, не желали разгибаться. Уши, как мне показалось, отвалились еще часа два назад. Найду их в июне, когда снег растает наконец и из-под него начнет проглядывать трава. Когда я вошел в дом, Пэм стояла в передней, одетая в куртку и лыжную шапочку, и натягивала варежки.

– Наконец-то ты управился, – заметила она небрежно.

Наконец-то.

Уж не знаю, что я ей на это сказал бы, если бы в силах был ворочать языком – несомненно, что-нибудь такое, о чем тут же пожалел бы.

– Цыпа не любит снега, – добавила Пэм, – мне надо расчистить дорожку к его домику.

Цыпа не любит снега.

Пэм вышла во двор, а я добрел до кухни и медленно опустился на стул, о котором страстно мечтал на протяжении последнего часа. Он ничуть не обманул моих ожиданий, в этом смысле напомнив спелые вишни в конце лета.

Сидя на стуле в совершеннейшем изнеможении, я, на свое несчастье, увидел в окно, как Пэм орудует тяжелой лопатой, расчищая тропинку от крыльца до домика Цыпы, а до него было очень неблизко. В принципе, Пэм – такая женщина, которой по плечу все, что может сделать мужчина, и чаще всего это оправдано, особенно если сравнивать со мной. Но я не мог смотреть на то, как она сражается с тяжелым сырым снегом. Не без труда я заставил себя встать на ноги, надел снова свои промокшие перчатки, глубоко втянул в легкие теплый воздух и вышел за дверь.

– Почему бы этим не заняться мне? – сказал я, отнимая у нее лопату. Пэм не стала спорить, что вообще-то на нее не похоже. Более того, она даже не задержалась во дворе, чтобы оказать мне моральную поддержку. И я остался, как прежде, один-одинешенек, заниматься явно нелепым делом: прокапывать в снегу толщиной чуть не полтора фута тропинку ради того, чтобы пернатое чудовище не испытывало эмоциональных перегрузок и физического дискомфорта, когда отправится из своего дворца разгружать богатейшие запасы помета на доски моего крыльца. Мне невольно вспомнился вопрос, который задала одна журналистка «Глоуб», когда увидела у меня на телефоне целую кучу фотографий животных: «Как ты дошел до такой жизни?»

Президенты, входя в первый день своего пребывания на посту в Овальный кабинет, и то не испытывают такой гордости, как я, когда добрался до Цыпиного красного домика, а лопата в последнем усилии скребла уже по пандусу. Я счистил снег с деревянного настила, отодвинул засов больших двойных дверей и одним рывком распахнул их. Цыпа сидел на своей полке, причем его недовольный взгляд ясно говорил: «Какого черта ты там кряхтел все утро?»

– Давай, вылезай, – обратился я к нему с наигранной бодростью, с такой, какую только смог изобразить (то есть почти без всякой бодрости). Я увидел, с каким изумлением он созерцает расстилающийся за дверью белый мир. Потом петух уставился на меня так, словно взывал о помощи.

Наверное, он так и продолжал бы до бесконечности беспомощно пялиться на меня, но тут рядом со мной появилась Пэм и заговорила с Цыпой в своей «куриной» манере:

– Ах, какой красавец Бу-Бу! Выходи поскорее, пусть все полюбуются, какой ты умница и молодец!

Отлично. Мне было сказано: «Наконец-то ты управился», когда я расчистил всю подъездную дорожку, а разжиревшему цыпленку говорят, что весь мир, затаив дыхание, ждет не дождется, когда он после долгого сна объявит о наступлении нового дня.

Цыпа, заслышав это, спрыгнул с полки на мое кресло, оттуда на пол, проковылял к дверям и внимательнее присмотрелся к снегу. По какой-то причине я всегда подозревал, что этот петух с крошечным мозгом способен ругаться про себя последними словами. Сейчас все эти слова разом были просто написаны у него на физиономии.

– Ты посмотри, Бу-Бу, как мы для тебя постарались, – уговаривала его Пэм. – Тебе сделали замечательную тропинку. Ну-ка, иди за мной! – И она пошла к дому по расчищенной тропинке.

Цыпа, не трогаясь с места, провожал ее таким взглядом, будто решил, что она совсем спятила. Он закудахтал. Пэм поманила его рукой. Петух издал свой боевой клич, она же продолжала идти дальше по тропинке. Вскоре Цыпа несмело спустился по пандусу и спрыгнул на землю, покрытую снегом сантиметра на два, – я не хотел содрать весь дерн.

Снег ему не понравился. Он застыл на месте, хотя Пэм звала его все громче и настойчивее. Цыпа раскачивал голову из стороны в сторону, и бородка его моталась в такт этим движениям. Пэм по-прежнему звала его мелодичным голосом, и он наконец прошел мимо меня, высоко поднимая ноги. В глазах застыло выражение безнадежности и обреченности. Высоко задирая свои голые ноги, он осторожно прошагал по тропинке, обошел дом и взобрался на крыльцо, делая каждый шаг через силу. Те, кто проезжал мимо нашего дома, могли видеть, скорее всего, только красный гребень, венчавший его белую голову. Пэм подхватила его, обняла, потом поставила перед миской с завтраком: мелко нарубленные «куриные пальчики», толокно, тертый сыр, лущеная кукуруза. Цыпа издал долгий вопль облегчения – возможно, впрочем, это было предостережение. В любом случае, позор на мои седины, что я не сумел предвидеть следующего логического шага в этой цепи великих событий.

* * *

Ивонна и Лео Макгрори вырастили далеко не дураков. К следующему большому снегопаду я уже полностью подготовился. Вскоре после первого горького опыта я расстался с немалой суммой заработанных тяжким трудом денег и купил ярко-оранжевый снегомет, выглядевший так, словно он предназначался для бригады техобслуживания большого торгового центра где-нибудь в штате Колорадо. Он был оснащен прожектором, рычащим двигателем и имел достаточный крутящий момент (понятия не имею, что это такое), чтобы протащить меня по всей подъездной дорожке, когда я в первый раз поскользнулся и упал.

Откровенно говоря, я не мог дождаться, когда снова пойдет снег, и когда он пошел, я поднялся рано, распахнул дверь гаража и вынырнул оттуда с большой новенькой снегоочистительной машиной. Мне потребовалось всего сорок пять минут, чтобы расчистить пространство, на которое вручную ушло больше трех часов. Еще полчаса пошло на то, чтобы лопатой убрать весь снег, который машина намела в гараж, на стоявший там мой автомобиль. Еще несколько минут я извинялся перед Бейкером за то, что нечаянно бросил целую лопату снега ему в морду.

Затем я потащил снегомет через весь двор к домику Цыпы, чтобы в два счета проложить новую тропинку от его пандуса до парадного крыльца дома. Приблизившись ко дворцу, я вдруг насторожился: двери, распахнутые настежь, раскачивались под порывами зимнего ветра. В снегу глубоко отпечатались ботинки, следы которых шли сперва к домику, а потом – прочь от него.

– Пэм, – позвал я, просунув голову в дверь нашего дома, – Цыпа здесь?

Прежде чем Пэм успела мне ответить, петушок сам подал голос: могучий вопль раздался из подвала, эхом разнесся по лестнице и загрохотал в прихожей. Пэм посмотрела на меня, будто слегка извиняясь, и объяснила:

– Он в подвале. Он не выносит снега, ему трудно ходить, да и мерзнет он сильно. У меня не хватило духу держать его на улице.

Даже в самых кошмарных снах мне не могло привидеться, что я буду с умилением, как в добрые старые времена, вспоминать те дни, когда петух жил у меня во дворе, а не в доме.

На протяжении следующих полутора месяцев по всей Новой Англии и мужчины, и женщины, и местные, и приезжие не переставали жаловаться на суровую зиму, которая всем действовала на нервы и подвергала тяжелым испытаниям наше терпение. Жуткая стужа, чуть ли не ежедневные снегопады, а с Великих Равнин – пронизывающие ветры. И среди всего этого ужаса (да и вследствие него) я вынужден был жить под грузом дополнительного стресса, который на всем белом свете выпал только на мою долю: у меня в подвале сидел петух, вопли которого на заре каждого дня заставляли вибрировать стены и пол, едва не сотрясая фундамент.

По утрам он кукарекал при первом же намеке на близящийся рассвет. После полудня – чтобы сообщить нам, что он никуда не пропал. Вечером… ну, наверное, просто потому, что его что-то пугало. Кукарекал, когда слышал, что мы дома, и когда, наоборот, не слышал – и что самое интересное, кроме меня, никто даже не замечал петушиного шума. Все продолжали заниматься своими обычными делами, лишь время от времени отвлекаясь, чтобы сказать петуху: «Ах, Бу-Бу». Надо же, в моей сокрушительной жалости к самому себе я начал чувствовать к этой откормленной птице некую симпатию, даже сопереживать ей, что ли. Цыпа ведь, разгуливая по цементному полу незавершенного подвала, был совершенно выбит из привычной колеи. Ночь превратилась для него в день, а день в ночь. Здесь у него не было земли, из которой можно выклевывать червячков, не было кустов, о которые можно почесаться, да и самих жучков-червячков не было. По крайней мере я надеялся, что их там нет. Когда я поделился всеми этими мыслями с Пэм, она согласилась, но сказала при этом:

– А что же мне делать? Ни одна ферма не желает взять его к себе. А на улице ему страшно не нравится. Да он и в своем домике, наверное, закоченеет до смерти. Так что же – умертвить его только потому, что настала суровая зима? – В моем молчании она уловила ответ и с жаром возразила: – Ну уж нет! Через неделю-другую потеплеет, и Цыпа сможет вернуться к тому образу жизни, который ему так нравится.

Между тем в более теплые дни, когда температура поднималась выше нуля, Пэм выносила Цыпу на заднее крыльцо, но там петух лишь дрожал от холода на пронизывающем ветру, а вокруг не находилось ничего заслуживающего птичьего внимания. Спрыгивать с веранды на снег он решительно отказывался, а потому все время проводил у самой двери, вглядываясь внутрь дома и колотя клювом в стекло.

Живя в подвале, он выработал новые привычки. Сначала взбирался по ступенькам на самый верх. Оказавшись там, не клевал дверь, не скребся и не кукарекал, а просто прижимался к двери и засыпал под звуки домашней суеты, участвовать в которой не имел возможности. И в прямом, и в переносном смысле там он был ближе всего к своим «наседкам». Пэм стала класть для него у двери одеяло, а девочки нередко открывали дверь и говорили ему ласковые слова.

Насколько я мог разобраться, таким образом Цыпа старался не расставаться с единственной семьей, какая у него была. И трудно было бы не заметить, как ценила его старания эта семья. Но всякий раз, когда я уже готов был допустить, что, возможно – всего лишь возможно! – он не такое уж дурное и злобное существо, Цыпа испускал душераздирающий вопль в разгар финального матча с участием «Пэтриотс» или во время важного разговора по телефону относительно моей колонки в газете, а иной раз просто тогда, когда я пытался поспать еще минут десять перед тем, как начнется очередной трудовой день.

На февральские каникулы погода стала совсем невыносимой. Мы с Пэм решили из принципа никуда не увозить девочек. Да, из принципа, но еще и потому, что авиакомпании и отели на эти каникулярные недели взвинтили цены буквально до небес. Так что мы остались дома, вместе с птицей, вопившей в подвале. Девочки постоянно ссорились, двор покрылся ледяной коркой, от ветра дрожали и звенели оконные стекла, а по телевидению шли бесконечные повторы старых передач. Возможно, решение остаться было моей самой большой ошибкой с тех пор, как в 2009 году я вложил деньги в акции «Дженерал моторс», рассудив, что уж эта компания никак не может обанкротиться.

Не знаю, сколько семейных ссор начиналось словами «Я больше не могу этого выносить», однако добавьте в список и мой случай. Дети, в целом очень даже хорошие, стали без конца хныкать, что вообще-то на них не похоже. Они не могли бывать в гостях у подружек или приглашать их к себе, поскольку все подружки, как и друзья, жившие в этом городке, сейчас либо загорали на пляже в тропиках, либо развлекались на лыжных курортах за границей. А петух все кукарекал, и за окном шел противный дождь со снегом. Я заявил Пэм, что хочу проехаться – в Бостон, где и проведу весь день до вечера. Она поняла меня, хотя и не поддержала.

– Там в принципе то же самое, это только кажется, что хорошо там, где нас нет, – сказала Пэм – не сердитым, а вполне будничным тоном. Прядь светлых волос упала ей на лоб, глаза выражали страшную усталость.

Я, разумеется, сразу подумал о том монстре, который живет в подвале, о том, как Цыпа стоит на верхней ступеньке ведущей в подвал лестницы, как при сносной погоде он торчит у двери черного хода, и всегда, ежедневно, ежечасно, что бы ни случилось, он где-нибудь поблизости. Потому что ему так хочется.

– Да ты и сам уже все это знаешь, – продолжила Пэм, – потому что много лет у тебя был Гарри. – Она помолчала немного и добавила: – Вот я и думала – надеялась, во всяком случае, – что и здесь ты найдешь то же самое. – И как ни в чем не бывало Пэм ушла на кухню.

Но ведь Гарри никогда не был для меня обязанностью – правда, об этом, как умный человек, я Пэм говорить не стал. Гарри потому не являлся для меня обузой, что я находился с ним в те минуты, когда мне это требовалось, когда я этого хотел, когда это было нужно… то есть почти всегда.

Я вспомнил Гарри. Подумал и о Цыпе. Подумал о девочках, которые сидели у себя наверху, недовольные и скучающие сверх всякой меры. Подумал о Пэм, которая хотела именно того, что у нее имелось, и имела почти все, чего ей хотелось. Ну а если желания в чем-то расходились с реальностью, она была достаточно умна, чтобы этого не показывать. Она была взрослым человеком, а может быть, чувство долга у нее было очень сильно развито, а я вот, похоже, с ускоренным курсом обучения этим премудростям не справлялся. Не исключено, впрочем, что справлялся: я вдруг почувствовал себя очень неловко, стоя в теплой куртке уже в прихожей и готовясь спасаться бегством из ситуации, в которой нужно делать все что угодно, только не бежать. Разве Цыпа пытался хоть раз перепрыгнуть через забор?

Рассудив так, я стянул с себя куртку и вернулся в семейную гостиную. Аккуратно сложил в камине дрова и разжег огонь. Потом устроился на диване и взял в руки журнал о путешествиях, тут же поняв, что читать о дальних странах мне не следует. Этот журнал я отложил и взял «Гольф дайджест». Но не успел прочитать заголовок «Шесть способов научиться делать безукоризненные подсечки», как рядом со мной возникла Каролина и спросила, не хочу ли я во что-нибудь поиграть. Например, угадывать названия штатов и их столиц – они были написаны на карточках, которые мы раскладывали на полу.

– Спорим, я у тебя выиграю, – сказала она.

– На что спорим?

– Если проиграешь, то поцелуешь Нагги.

Это одна из десятка с лишним ласковых кличек, которыми она называет Уолтера – пса, которого очень любит, но подозревает (вполне справедливо), что его не люблю я.

– А если я проиграю, то поцелую Бейкера, – предложила Каролина. Бейкера она тоже любила. Такой уговор показался мне не очень честным, но что делать – я согласился.

Тут вдруг появилась Абигейл и воскликнула:

– Я тоже хочу играть!

Они с Каролиной сразу заспорили о цвете своих фишек. Я перетасовал карточки, Каролина сдавала. Скоро и коты оказались у наших ног, а огонь в камине согревал всех нас.

Первую игру я почему-то проиграл. Что же получается: столица Миссури – Джефферсон-Сити? Нет, серьезно, Джефферсон-Сити? А столица Невады – Карсон-Сити?

– Минуточку, – сказал я. – Так выходит нечестно. Мне попадаются все трудные карточки, а вам самые легкие.

Абигейл захихикала. Каролина показала мне язык.

– Да ну, давайте еще раз, – потребовал я.

В камине громко треснуло полено. Уолтер сопел рядом, как носорог.

– Ладно уж, последнюю, – согласилась Абигейл с таким видом, будто шла на величайшую жертву.

23

Давайте говорить серьезно: может ли взрослый человек чему-нибудь научиться у молодого петушка?

Поясню этот вопрос на конкретном примере. Однажды, едва я забрался в машину в захолустном городишке милях в двадцати с лишним от Бостона, как зазвонил мой мобильник. Я только что закончил брать интервью для очередной колонки, а тут звонит Пэм, в самых расстроенных чувствах.

– Абигейл, – сообщает она, с трудом сдерживая слезы, – упала с лошади. Мы едем в больницу. Мне кажется, у нее сломана рука.

Шел дождь, уже давно наступили сумерки, на влажной мостовой Главной улицы, когда-то знавшей лучшие дни, отражались витрины магазинов. Я довольно долго просидел, пытаясь собраться с мыслями, наметить оптимальный образ действий – чтобы от меня была польза и при этом я не путался у других под ногами. Первым естественным побуждением было отправиться домой и позаботиться о животных, потом приготовить детишкам что-нибудь макаронное и прибрать в доме к возвращению Абигейл. Где не хватало естественного побуждения, там я пускал в ход здравый смысл.

Но какая-то заноза во мне сидела, и у этой занозы были перья. Если я и не задал себе вопроса: «Что стал бы делать Цыпа?», – то лишь потому, что в этом не было нужды. Я и так знал. Чертова птица вечно бродила по двору с таким видом, словно ей принадлежит весь мир, а в представлении Цыпы так оно и было, поскольку весь его мир ограничивался нашим забором. Он вглядывался через двери и окна, стараясь рассмотреть свою стаю. Он клевал стекло, напоминая людям о себе. Спал на верхней ступеньке лестницы в подвал, чтобы быть ближе к своим. А когда рядом появлялись детишки, выражал безудержный восторг.

Короче говоря, Цыпа, конечно же, будет в больнице.

Было начало ноября, и прошло уже восемь месяцев с тех пор, как Цыпе пришлось пожить в подвале, – восемь хороших, даже очень хороших месяцев. Мы с Абигейл регулярно читали книги, много шутили и смеялись. Даже вместе делали уроки. С Каролиной мы катались на велосипедах по улице, собирали цветы, гуляя по нашему кварталу, смотрели фильмы по телевизору. Время от времени удавалось даже уговорить девочек посмотреть несколько подач «Ред Сокс». Происходило ли это изредка? Да нет, видит Бог, так шло все время. Это и называется настоящей жизнью, а я давно пришел к выводу, что настоящая жизнь состоит из сплошных компромиссов. Как там однажды сказала Пэм? Что я взрослый? В конце концов она оказалась права. Как обычно.

С Цыпой у нас действительно установилось нечто вроде перемирия. Может, помог тот ночной разговор у дверей его домика, может, сыграло роль то, что я в течение двух месяцев мирился с его присутствием под крышей моего дома. Возможно, оказавшись в непривычной обстановке подвала, он кое-чему у меня научился, как я прежде учился у него.

Однако мне кажется, что я приложил невероятные усилия.

Вплоть до того, что защищал его, когда Пэм терялась в догадках, кто это ворует клубнику в саду. И однажды утром заметила издалека, как Цыпа, думая, что его никто не видит, прокрался к заборчику сада, вспрыгнул на него, соскочил на землю и стал хватать с куста самые спелые и крупные ягоды, а потом тем же путем вернулся во двор. «Это естественно, – сказал я тогда, – он ведет себя как нормальный мальчишка».

Машины по-прежнему притормаживали, проезжая мимо нашего дома, и водители бросали на него долгие взгляды вовсе не потому, что тут живу я. Одна женщина, живущая чуть дальше по нашей улице, как-то рассказала мне, что ее дети каждый день играют в игру «Кто первым заметит Цыпу». Напротив нашего дома находится школа, и многие ребята, проходя мимо, привычно здороваются: «Привет, Цыпа». В ответ петух самодовольно кудахчет. Однажды вечером, когда я свернул на дорожку к гаражу, за мной последовал незнакомый внедорожник. Я вышел из машины, и пожилая женщина из внедорожника, подойдя ближе, протянула мне листок бумаги.

– Я инспектор по содержанию домашних животных, – представилась она. – В прошлом году я уже была у вас.

Да, я помнил эту даму, разрушившую мои старомодные представления о властях.

– Вот вам свидетельство на следующий год, – с этими словами она вручила мне бумагу.

– А вы не хотите еще раз взглянуть на птицу и ее домик? – удивился я.

Она рассмеялась, как будто я сказал что-то очень смешное для тех, кто живет в мире домашних животных и птиц.

– Не хочу, если только не произошло никаких крупных перемен.

– Нет, все по-прежнему, разве что у него появилось спутниковое телевидение, – сказал я.

Она снова рассмеялась, еще громче.

– У меня работы выше головы, – сказала посетительница и, все еще хохоча, села за руль. Будь моя воля, я бы поубивал всех в Де-Мойне[66].

Кстати, о несбыточных надеждах. Дом за углом пошел на продажу, и вскоре туда вселились новые владельцы. Я смотрел, как заезжает к ним во двор грузовик с вещами, и подумал, что может – ну, может же быть! – именно эти люди не пожелают соседствовать с петухом. Мысленно я просил, умолял их об этом.

И вот вечером на Хэллоуин раздался звонок в дверь, и на пороге появились две очаровательные девочки – одна в костюме шмеля, другая – ведьмы, а рядом с ними их папа. Мы с ними мило поболтали, папа представился:

– Меня зовут Том, я ваш новый сосед. Мы недавно въехали в дом за углом.

Я просиял.

– Мы вот насчет вашего петуха… – начал он.

С небес грянула долгожданная торжественная месса. Надежда в буквальном смысле постучала ко мне в дверь. На мгновение вспомнилась статья Сьюзен Орлиэн в «Нью-Йоркере», где она писала о своих комнатных цыплятах и отмечала, что цыплята – «дамская живность». «Представляется, что между женщинами и цыплятами существует природная гармония», – написала тогда Сьюзен.

И вот я стоял на пороге своего дома рядом с парнем, который наконец-то был готов поднять вопрос о нелепости и невозможности сложившегося у меня положения, поговорить со мной как мужчина с мужчиной.

– Я его обожаю, – признался гость. – Сил нет, как он мне нравится.

– Вот как?

– Ах, Боже, какой он чудесный!

– А когда он орет, вам не хочется бежать ко всем чертям? Ах, Боже – прошу прощения, девочки!

– Да ведь это музыка! – воскликнул Том. – А если вам не нравится пение петуха, так переезжайте в город.

Вот так, приехали.

Сразу задаю каверзный вопрос: отчего же я при таком исходе дела испытал вовсе не отчаяние, а настоящее облегчение?

Да, но вернемся к Абигейл и ее падению с лошади. Под вечер я уже входил в отделение неотложной помощи. Меня направили через двойные двери, дальше по коридору, в отдельную палату. Аби лежала в постели, по одну сторону от которой устроился на стуле, как и положено, ее отец, а по другую – мать и сестра. Я, как и все отчимы, мачехи и тому подобные личности, оказался в той ситуации, когда чувствуешь себя лишним. Я легонько прикоснулся к ноге Абигейл и посочувствовал ей. Она расплакалась. Я вытащил свой планшет и спросил, не хочет ли она поиграть в гольф – видеоигру, которая так увлекает ее дома. Она кивнула головой, и слезки закапали со щек на подушку.

Я побыл еще минутку, потом сказал, что подожду в комнате для посетителей чуть дальше по коридору. Примерно через полчаса вышла Пэм и сказала, что врачи пришли к окончательному заключению: сильные ушибы, но ничего не сломано. Аби придется несколько дней носить руку на перевязи. Короче говоря, ничего страшного, к счастью.

В ту ночь Абигейл, у которой рука еще сильно болела, захотела спать рядом с мамой, я же удалился в спальню для гостей – в ту, где стоит моя кровать, привезенная из Бостона. Было уже около полуночи, и я слышал, как Пэм возится на кухне, готовит ланчи в школу на следующий день.

Я читал, как вдруг дверь открылась, показалась сонная фигурка, которая тут же взобралась на мою кровать. Это была Абигейл, в своей длинной пижаме, не забывшая прихватить и одеяло.

– Хочешь посмотреть со мной телевизор?

– Конечно, хочу.

Она взяла с ночного столика мой планшет, нажала на несколько клавиш, каким-то образом набрала мой пароль – и вот мы уже смотрим «Волшебников из Вейверли-Плейс» в гостевой спальне нашего скромного коттеджа. Через несколько минут пришла Пэм, очень удивилась этому ночному визиту и спросила:

– Хочешь, спустимся вниз и досмотрим серию там?

– Нет, мне и здесь хорошо, – ответила Абигейл.

Ей и вправду было хорошо. Мы досмотрели серию до конца, а когда у Абигейл стали слипаться глаза, я отвел ее в мамину спальню, чтобы она отдохнула как следует – ей надо было набраться сил.

Где-то во дворе спал себе петух.

Заключение

Стоял день, благоприятный для всяких начинаний – майское воскресенье, начало теплого сезона. Все кругом расцветало, травка зеленела, солнышко ярко светило, а ласковый ветерок приносил множество сладких ожиданий.

Я был в машине, ехал выпить чашечку кофе, когда запел мой мобильный. Звонила Пэм, вконец расстроенная, как и шесть месяцев назад, когда сообщала мне о том, что Абигейл повредила руку. Возможно, сейчас дело было еще хуже. В ее голосе слышалась такая растерянность, она так плакала, что я едва мог понять смысл сказанного.

– С Цыпой случилось несчастье, – еле выговорила она. – Приезжай домой.

Цыпа.

За последние полгода петух стал совсем другим. Он сделался гораздо спокойнее – не то чтобы совсем, но весьма заметно. Почти всю минувшую зиму – гораздо более мягкую, чем предыдущая, – он провел на груде одеял, постеленных на веранде у двери черного хода, наблюдая с этой выгодной позиции окружающий мир и ожидая того часа, когда его впустят в дом. Каждый вечер с наступлением темноты Пэм относила его в подвал, на устланный одеялами стол, где он спал в тепле и полной безопасности. С моей точки зрения, все это было большим достижением, однако у Пэм такое вялое настроение петуха вызывало смутное беспокойство.

Ко мне Цыпа перестал относиться как к смертельному врагу. Теперь он смотрел на меня скорее как на безвредное, пусть и бесполезное, существо, как на досадное недоразумение, с которым скрепя сердце можно мириться. Следовательно, он больше не бросался на меня из засады и почти не пытался лишить меня мужского достоинства, когда я подрумянивал на гриле во дворе бургеры или бросал мячик собакам. В его взгляде ясно читалось: «Не стоит тратить на тебя силы». Если уж жизнь дарит тебе победу, надо ей радоваться, вот я и радовался беспредельно.

Дошло даже до того, что я – да-да, именно я, а не кто другой, – научился относить петуха с крыльца в подвал и обратно. Если он и не стал мне симпатизировать, то по крайней мере соблюдал вежливость. Для церемонии я надевал теплое пальто, чтобы избежать острого клюва, надевал толстые перчатки, чтобы защитить руки, и неукоснительно следовал совету Пэм: никогда и ни за что не смотреть петуху прямо в глаза. На крыльце или на столе в подвале я загонял его в угол с помощью большущего пляжного полотенца, закутывал, так что он становился похожим на одетую в плащ с капюшоном Златовласку, и таким манером мы поднимались или опускались по лестнице. Та еще парочка.

Однажды в марте, когда было очень холодно, Пэм повезла девочек на выходные куда-то в центральную Флориду, на конное шоу, а я с удовольствием остался дома с Цыпой. То есть с Цыпой, Бейкером, Уолтером, Чарли, Тиггером, Лили, Долли и еще двумя кроликами, которые жили в комнате Абигейл и которых я так и не сумел запомнить по именам. В пятницу, едва вернувшись домой с работы, я услышал, как Цыпа кудахчет на крыльце, но стоило мне подойти ближе, чтобы внести его в дом, как петух будто испарился.

Я его слышал, но нигде не мог обнаружить. А уже начало темнеть. Земля покрывалась ледяной коркой. Я был уверен, что по двору Цыпа не разгуливает, – он по характеру не склонен подвергать себя неудобствам дурной погоды.

– Цыпа! – позвал я.

– Куд-куд-куд-да, – послышалось в ответ.

Я пошарил в неглубокой нише на крыльце, где мы держали запас дров для камина, но там Цыпы не было. Тут я заметил, что Бейкер спрыгнул с веранды и заглядывает куда-то под настил – в узкую темную щель между боковиной крыльца и землей. Тогда я спустился с крыльца и последовал примеру пса.

Пытаясь заглянуть в щель, я встал на четвереньки – сверху на голову сыпались мелкие сосульки. Мне теперь лучше было слышно кудахтанье Цыпы, поэтому я пошел в дом за фонариком. Встав на колени на сырую обледеневшую землю, я посветил в глубину загадочного темного мира под моим крыльцом.

Там валялись бумажные стаканчики из-под кофе – их, наверное, оставили рабочие. Разглядел я и несколько газетных обрывков. Кое-где видны были слежавшиеся и замерзшие комья грязи – где-то разбросанные, где-то громоздившиеся кучами; их, должно быть, оставили те страшные звери, что живут в таких темных местах. Если бы они встретились Пэм, она, несомненно, привела бы в дом и их. Наконец лучик света уперся в Цыпу – он стоял, выпрямившись, метрах в четырех-пяти от меня. В его взгляде читался риторический вопрос: «И какого дьявола тебе здесь нужно?»

– Иди ко мне, Цыпа, – позвал я. Быть может, голос мой прозвучал слишком повелительно. Он хрипло каркнул. – Давай, Цыпа, иди сюда! – Он только крякнул в ответ, но не пошевелился.

Ледышки по-прежнему падали мне на голову и на спину, колени заболели, а сверху, с крыши крыльца, надо мной нависали большие сосульки, грозившие необычным некрологом: «Макгрори погиб из-за петуха».

Не двинулся Цыпа с места и тогда, когда я разложил возле щели нарубленные «куриные пальчики», толокно и тертый сыр. План «Б», рассчитанный на то, чтобы выгнать его наружу с помощью заледеневшей ветки, тоже не дал результатов, и план «В», включающий не только уговоры, приманки, но и покрикивание, – тоже. Я попытался сам протиснуться в эту щель, но добрые люди из строительной фирмы такую возможность напрочь исключили.

Промерзший насквозь, я пошел на кухню и позвонил Пэм. Я надеялся, она мне скажет, что Цыпа регулярно забивается под крыльцо в поисках уединения, и, если оставить его в покое, он сам вылезет оттуда, когда ему захочется.

– Он – где? – переспросила Пэм, совершенно ошеломленная.

– Под крыльцом, – повторил я, вытаскивая из волос застрявшие там льдинки.

– Ничего не понимаю. Как он сумел забраться под крыльцо? И зачем ему было туда лезть? – Что и говорить: ничего толкового она не посоветовала, зато не на шутку встревожилась. Наверное, не надо было ей звонить.

Я присел к столу на кухне и стал представлять себе, как ранним мартовским утром лиса порвет Цыпу в клочья. Года два назад такая мысль заставила бы меня улыбнуться, но теперь от этого видения мне стало не по себе. Да ладно, что там лиса – он же может просто закоченеть там. Любопытно, во что это обойдется: пригласить строителей, чтобы те разобрали часть крыльца, дав мне возможность добраться до Цыпы. Наверное, не так дорого, как стоило окно с фрамугой в домике Цыпы или пандус из красного дерева, да что поделаешь – это же любимец всей нашей семьи.

И тут мне в голову стукнуло: окно! В подвале, на самом верху задней стены, имеется узкое окошко, которое можно поднять. Если я не совсем потерял ориентацию, оно выходит как раз на темные недра под крыльцом. Возможно – только возможно, – мне удастся подманить его к этому окошку и взять рукой (одетой в перчатку, естественно). Если же не удастся, то можно самому протиснуться в окошко, проползти по смерзшейся грязи, словно я спецназовец, и ухватить петуха, надеясь на то, что тот не выклюет мне глаза.

Я бегом спустился вниз, поспешно вскарабкался на стул и направил фонарик в окно, надеясь разглядеть в кромешной тьме птичий силуэт. От увиденного я чуть не свалился со стула: в нескольких сантиметрах от меня стоял Цыпа, прижавшись клювом к стеклу с той стороны. Нам обоим в голову пришел одновременно один и тот же путь к спасению, и это способно было испугать не на шутку.

Разумеется, петух постарался усложнить мне задачу, как мог. Он всегда старался усложнить мне жизнь. Когда я опустил окно, он стал каркать и клеваться, но через время мне удалось с помощью пляжного полотенца развернуть его, схватить сзади и протащить через окно. Все это не укладывалось в рамки здравого смысла, однако, когда я устроил его на ночь на столе и сообщил Пэм добрые вести по телефону, меня переполнило чувство гордости, какое я редко испытывал за всю свою жизнь. В ту ночь мы с Цыпой спали крепким сном, надежно разделенные двумя этажами.

Однако вернемся к звонку Пэм тем майским воскресным днем. Я круто развернул машину и помчался к дому. Для меня уже стала привычной мысль о том, что Цыпа неуязвим. Перед ним были бессильны ястребы, парившие в вышине. И местные лисы и койоты, могли они там пролезть через наш забор или нет, оставили петуха в покое. Да ведь эта птица однажды справилась даже с собакой!

Кроме того, он был неразлучен с Пэм, а та находила в нем достоинства, которые другие хозяева редко обнаруживают в своих животных (если обнаруживают вообще). Он постоянно играл с детьми Пэм. А что касается меня, то совершенно неожиданно Цыпа стал моим наставником в вопросах главенства в стае. В общем, во многих отношениях он сделался талисманом нашей семьи, символом необычного, кипящего жизнью пригородного коттеджа, хозяева которого предпочли пойти непроторенным путем. Петух, живущий у нас во дворе, всем и каждому громко заявлял: ребята, это вам не «Положитесь на бобра»[67].

Я тащился в хвосте неторопливого потока машин (а куда людям спешить в воскресное утро?) и ничего не мог с этим поделать. Я вспоминал Цыпу, когда он был пушистым чирикающим цыпленком и сидел между двумя девочками на диване у телевизора. Вспомнил, как маленькая Каролина гордо показала Цыпе свой первый выпавший молочный зуб. Цыпа с минуту на него смотрел, а потом открыл клюв, схватил и проглотил. После этого Пэм два дня безуспешно искала зуб в его помете.

Вспомнил о том, как горделиво Цыпа клюет праздничный торт на свой день рождения каждый год в середине марта. И о том, как теплыми летними днями он сидит на верхней ступеньке крыльца, оглядывая свое царство. О том, как принимает грязевые ванны под кустами, как выкапывает клювом ямки, каким неприкрытым восторгом сияют его глазки всякий раз, когда дети выскакивают из дома и начинают носиться по его двору. Вспомнился случай, происшедший всего неделю назад, на День матери. Я мешок за мешком насыпáл на клумбы, за которыми ухаживает Пэм, свежую землю, а Каролина с Абигейл рыхлили ее граблями. Цыпа вошел в сад и, поскольку я настороженно за ним наблюдал, просто улегся тихонько среди ненужных мешков и разбросанных повсюду инструментов, довольствуясь тем, что участвует в наших делах.

Наконец я свернул к дому, заглушил мотор и выскочил из машины. Распахнул ворота и помчался через весь двор к Цыпиному красному домику. Двери я нашел открытыми, но ни Цыпы, ни Пэм там не было. Хотя уже по тону звонка я предполагал, что петуха здесь не окажется.

Я резко развернулся и увидел их обоих: Пэм сидела в кресле на веранде позади дома, Цыпа лежал у нее на руках. Мое внимание привлекла его абсолютная неподвижность. Голова его покоилась на груди Пэм, глаза были закрыты. Когтистые лапы Пэм сжимала в руках. Она поглаживала его перья, а по щекам, падая на белоснежные петушиные крылья, катились слезы.

– Я открыла двери, – тихим голосом сказала Пэм, и лицо ее исказила гримаса страдания, – и он вышел ко мне, как обычно. А потом просто повалился на траву. Я взяла его на руки… – Пэм умолкла, собираясь с силами и не переставая поглаживать перья Цыпы. – Я взяла его на руки, он прокудахтал в последний раз и умер.

Пэм зарыдала и крепче прижала к себе Цыпу. Я не знал, что ей сказать. Даже не знал, что мне думать. Столько лет, столько надежд, столько шума, огорчений, страхов, радостей – и вот так оборвалась его жизнь.

– Мне очень жаль, – сказал я срывающимся голосом. – Мне очень, очень жаль.

Я сел в кресло, Пэм перевела взгляд с Цыпы на меня, потом снова на Цыпу.

– Он ведь только одного и хотел, к одному стремился – быть частью команды, – проговорила она.

Я смотрел на них, и меня поразило то, что до сих пор я никогда не видел, даже не мог представить Цыпу таким неподвижным. Этот петух постоянно был в движении, вертел головой туда-сюда, клевал, перья у него ерошились, он то и дело издавал какие-то звуки, то отрывистые, то глубокие гортанные. Он не просто жил – казалось, он царил в этой жизни. Правда, в последние несколько месяцев Цыпа все чаще отдыхал на груде одеял и полотенец, которые Пэм стелила ему в углу веранды позади дома, но стоило кому-нибудь приотворить дверь, чтобы взглянуть на него, и он тотчас вскакивал на ноги, заметно смущенный, и снова принимался вышагивать, высоко задирая ноги и издавая клокочущие звуки. Если он и не был центром притяжения всей нашей жизни, то, по крайней мере, точно занимал в ней место организатора и распорядителя.

Однако сейчас, глядя на это тело, распростертое на коленях Пэм, я не мог отделаться от впечатления, что Цыпа выглядит очень старым. Лапы с пожелтевшими когтями казались чуть ли не доисторическими – настолько они были сморщены и покрыты чешуйками. Все его черты, застывшие в полном покое, сморщились, как у глубокого старика. Даже перья казались не такими белоснежными, какими были еще вчера. Возможно, именно это заставляло Пэм еще острее любить его.

То, что я сейчас скажу, – заезженный штамп, однако штампы нередко несут в себе много жизненной правды. Мне казалось, что еще вчера Цыпа был пушистым цыпленком, который чирикал, сидя на диване перед телевизором между Каролиной и Абигейл. А ведь сколько всего ему пришлось испытать за минувшие три года! Из маленького цыпленка он превратился в подростка, шагнул из дома во двор, из клетки в гараж, а его скромное, пусть и не совсем обычное присутствие в доме превратилось в господство голосистого, а иной раз и откровенно задиристого петуха. Когда же мы все въехали в этот дом, он стал хозяином собственного особнячка, стал царить во дворе и превратился в достопримечательность всей округи. Я никогда бы не подумал, что он может завоевать такую популярность. И при всем том он от юности до смерти хранил неколебимую верность всем, кто жил по эту сторону забора. Исключая меня.

Всякая смерть неминуемо заставляет людей задумываться о самих себе. Быть может, это тщательно маскируемая форма нарциссизма, но мне кажется, это просто характерная черта человеческой натуры. И я задумался о своей жизни, о том, как сильно она изменилась за то время, которое провел на земле Цыпа, причем изменилась не только в бытовом плане. Разумеется, и это тоже было: Пэм, детишки, животные, пригород, открытие новых сторон бытия. Но я и сам изменился, изменилось мое восприятие жизни, да так, что я и представить раньше не мог.

– Мне казалось, он вечно будет рядом с нами, – проговорила Пэм, выводя меня из состояния задумчивости. – Правда, в последнее время меня тревожило, что он какой-то не такой.

– Цыпа, – сказал я, глядя на нее, – всегда сам решал, как ему жить. Он и умер так, как решил сам. Ты ничем не могла этому помешать.

В следующие дни и недели то строитель остановится на улице и скажет, что без Цыпы наш дом воспринимается совсем по-другому, то соседи постучат в дверь, выражая свои соболезнования и сетуя на то, что им не хватает задорного кукареканья. Пэм купила большую каменную кадку в форме петуха, высадила там цветы и установила возле парадной двери. По правде говоря, эта неподвижная фигура скорее напоминает мне о потере, чем о бурной жизни того, кто обитал в нашем дворе. Том, сосед, живущий за углом, пришел вместе с дочкой, принес букет белых цветов и спросил нас, как спрашивали и все остальные:

– А вы заведете другого петуха?

– Цыпа появился у нас случайно, – отвечала на это Пэм. – Судьба. Не думаю, что любимого петуха можно просто так пойти и купить.

Надеюсь, она не видела, как я лихорадочно нажимал кнопки на своем смартфоне, стараясь записать ее слова.

Немало времени Пэм провела, разбираясь в причинах происшедшего. Она много читала и беседовала со специалистами по куриным из числа профессоров известных университетов. И пришла к выводу, что Цыпа, несомненно, принадлежал к так называемой бройлерной породе кур, организм которых не рассчитан на долгую жизнь, так как они идут в пищу уже в очень раннем возрасте. Тогда мы поняли: Цыпа прожил максимум того, что ему было отпущено.

А в то печальное воскресенье отец девочек любезно привез их к нам, хотя эти выходные им полагалось провести у него. Дети прошли через кухню в дверь черного хода и, заливаясь горькими слезами, обступили свою маму и свою птичку. Абигейл поцеловала петуха, проговорив: «Мой Ну-Ну» – она придумала для него не меньше десятка ласковых прозвищ. Каролина погладила его лапы. Пэм рассказала девочкам, как это все случилось. Я заверил их, что Цыпа всегда очень сильно любил их.

Мама и дочки стали обмениваться воспоминаниями о достижениях и подвигах Цыпы за эти три года. Пэм принесла глину, и они сделали отпечатки его когтей, которые позднее обожгли в духовке. Я взял в гараже лопату и стал копать яму во дворе позади дома, под любимым веерным кленом Цыпы. В этом тенистом уголке он в свое время сам выкопал немало ямок.

Не успел я копнуть несколько раз, как появились девочки, которые сомневались в моей способности сделать это для Цыпы так, как нужно, и взялись за работу сами. Так мы копали все по очереди, пока яма не стала достаточно глубокой и широкой. Пэм завернула Цыпу в одеяло и бережно опустила его в землю.

– Постарайтесь подумать о том, чем Цыпа запомнился вам больше всего, – сказала она дочкам.

Я, поколебавшись, бросил в яму лопату земли, потом еще и еще. Каролина, как я заметил, смотрела в яму не отрываясь, сжимая в руках цветущую веточку, сорванную с ближайшего куста. Абигейл кусала губы. Теперь обе они уже не были маленькими детьми, как тогда, когда Цыпа появился в доме, – они стали маленькими людьми, со своими неповторимыми эмоциями, мечтами и характерами. «Как сильно они повзрослели», – подумал я. Насколько повзрослели все мы, разделяющие сейчас скорбь из-за смерти этой необыкновенной птицы.

Я разровнял землю лопатой, и тут Абигейл сказала:

– Цыпа, наверное, понял, что сделал свое дело, а потому может нас покинуть.

Я понимаю, что был слишком взволнован, но Абигейл, на мой взгляд, абсолютно права: Цыпа помог нам стать одной семьей.

Прошел час, быть может, немного больше. Девочки были у себя наверху, мы с Пэм сидели на кухне. До меня донесся тонкий голосок Каролины:

– Брайан, иди-ка сюда!

Я пошел. По всей комнате были разбросаны игрушечные пластмассовые лошадки и пони с умопомрачительными именами, амбары и конюшни, скаковые поля – девочки пытались за игрой забыть о своем горе, тем более что день стоял совершенно чудесный.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответила Абигейл немного рассеянно, немного сердито. – Мы просто хотим, чтобы ты посмотрел, как мы играем.

Я сел, поджал ноги и вскоре понял, что мне комфортно, как нигде больше. Девочки играли, мы с ними говорили: немного о смерти, а больше о жизни – совершенно естественно, ничего вымученного.

А во дворе стояла зловещая тишина, которая еще долго будет казаться неродной. За предстоящие недели мне наверняка не раз привидится, что за окном мелькнула вспышка белоснежных перьев. Так я слышал цоканье когтей Гарри в своей бостонской квартире еще много месяцев спустя после того, как его не стало.

Однако в глубине души, даже сквозь боль потери, я ощущал, что многое, очень многое приобрел.

Да, как и сказала Абигейл, Цыпа сделал свое дело.

Благодарность автора

Как ни удивительно, эта книга родилась из крови моего коллеги-писателя. Однажды летним вечером к нам в пригородный дом приехал на обед один из лучших моих друзей, Митч Зукофф – бывший журналист «Глоуб», а ныне увенчанный лаврами автор бестселлеров. С ним были его жена, Сюзанна Крейтер, и наш давний литературный агент и друг Ричард Абейт.

Мы тогда только что въехали в новый дом, и Цыпа, наш петух, оказался крайне негостеприимным хозяином. Не успели гости пройти через ворота во двор, как на Митча обрушился вихрь перьев с когтями, а острый клюв Цыпы вонзился ему в голень, да так неудачно, что и врагу не пожелаешь. В результате – громкие вопли и стенания, открытая рана и больше смеха, чем допускают правила вежливости. Потом почти весь вечер Ричард повторял одну и ту же фразу: «Ты просто обязан написать об этом книгу».

Надо отдать ему должное – он и потом от своего не отступился. Ричард сумел-таки убедить меня в том, что эту историю стоит поведать миру, помог сформулировать замысел книги, подтолкнул к тому, чтобы изложить задуманное на бумаге. Невозможно выразить мою благодарность ему, как и его ассистентке в нью-йоркском агентстве «3Артс» Мелиссе Кан.

В равной мере невозможно было бы найти для книги лучшего издательства, чем «Краун». Я посвятил всего себя журналистике, без конца описываю достойные и недостойные деяния, приключения и неудачи людей, неизменно интересных и многогранных, из которых одни известны всей стране, другие же неизвестны почти никому. Поэтому странно было бы тратить так много слов и времени, чтобы описывать свою собственную жизнь или хотя бы одну ее грань. Однако мой редактор, Линдсей Саньетт, первоклассный мастер словесных дел (а когда нужно, то и весьма одаренный врачеватель словами) помогла мне пройти этот путь в неизвестность, проявив исключительное понимание, сопереживание и оставаясь неизменно обаятельной.

Эти качества свойственны многим другим сотрудникам «Краун», в том числе сотруднице редакторского отдела Кристине Коппраш, Эллен Фолан из отдела рекламы, маркетологу Жюли Сеплер, а также несравненному Рону Колтноу из торгового отдела и Крису Брэнду, художественному редактору. Последний провел целый день, руководя фотосъемкой Цыпы, позирующего стоя на моем любимом кожаном кресле. Каждый из них проявил недюжинный энтузиазм в отношении Цыпы и созданной в его честь книги. Кроме того, все они очень милые и добрые люди. Неудивительно, что издательство обладает такими достоинствами, коль скоро им руководит Молли Стерн: ее заразительный энтузиазм, вызванный идеей этой книги, придал мне сил день за днем просиживать часами за клавиатурой компьютера, делясь своими чувствами и воспоминаниями.

В Бостоне моими деятельными критиками и мудрыми советчиками, всегда стимулирующими продвижение работы, стали уже упоминавшиеся Митч и Сюзанна. Другой мой близкий друг, Крис Пьютала, обогатил мои нелепые рассказы о петухе своим фирменным юмором и бьющим через край весельем. Ларри Маултер с момента появления первых страниц книги стал незаменимым советчиком и руководителем группы поддержки по мере продвижения вперед.

Коллин, младшая из моих сестер, стала первой читательницей этого творения, как и всех моих предыдущих книг, – частично это объясняется ее настойчивостью, но главным образом ее прозорливостью. Из моей памяти никогда не сотрется картина: в день рождения Абигейл я выглядываю в окно и вижу Коллин, мчащуюся по нашему двору, – по пятам за ней несется Цыпа. Подозреваю, он только тогда выяснил, что мы с нею родственники. А моя сестра Кэрол была едва ли не самым любимым существом для Гарри – по множеству причин, не последнюю роль среди которых играло именно наше родство. Она оказывала постоянную поддержку моей работе над книгой, и за это заслуживает моей благодарности снова и снова. Нельзя забыть об Ивонне Макгрори, моей матери. Мне лестно думать, что некоторые черты ее характера, особенно горячая любовь к жизни, долгие годы сказываются и во мне – хотя на это я могу только надеяться. Нет таких слов, которыми я мог бы вполне выразить мою благодарность ей.

Разумеется, я весьма и весьма многим обязан газете «Бостон глоуб», для которой регулярно пишу уже более четверти века. Не думаю, что я согласился бы променять на что-либо хоть один день этих долгих лет. Особенно я благодарен главному редактору Марти Барону, который является самым справедливым начальником и лучшим журналистом из всех, кого я только знаю. Не меньшей благодарности заслуживает мой редактор Крис Чинлунд, который полностью одобрил колонку, некогда посвященную мной совсем еще юному Цыпе. Это случилось задолго до того, как родилась идея книги, однако послужило известным стимулом не останавливаться на полдороге. Мои коллеги по «Глоуб» вообще заслуживают глубочайшей благодарности и уважения с моей стороны, а имен я называть не стану, потому что список вышел бы слишком уж длинным. По правде говоря, они ежедневно поражают меня своим трудолюбием и работоспособностью, а это существенно помогает Бостону оставаться первоклассным во всех отношениях городом. Всем нам, сотрудникам «Глоуб», невероятно повезло: у нас есть неравнодушные и образованные читатели, о таких может только мечтать любой газетный репортер, обозреватель, фотограф, издатель или художник.

Наконец, приношу глубочайшую признательность Пэм и девочкам, Абигейл и Каролине, которые сумели так сильно изменить мою жизнь. В процессе написания этой книги Пэм была не просто ценным, а поистине бесценным помощником. Даже страшно подумать, сколько всего она помнит, а ее умение вставить яркие эпизоды в широкий контекст заставляет меня скромно умолкнуть.

Всего несколько лет назад я не сумел бы даже близко представить, как изменится моя жизнь к этому дню. Теперь же я не в силах вообразить себе ничего другого.

Примечания

1

Бэк-Бэй – самый дорогой и престижный район Бостона. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Данкин донатс» – сеть закусочных быстрого обслуживания, более 50 сортов пончиков и кофе.

3

«Гарри – грязная собака» – повесть Джин Зайон, впервые опубликованная в 1956 году и до сих пор остающаяся одной из самых популярных в США детских книг.

4

«Эрмес» – французский дом высокой моды, назван по фамилии основателя. В русском языке более распространено произношение «Гермес».

5

Речь идет о героине романа «Алая буква» (1850) классика американской литературы Н. Готорна. Она была сурово осуждена пуританским обществом и заклеймена алой буквой «А» (англ. adulteress – прелюбодейка). В данном же случае автор, говоря о себе, имеет в виду клеймо «Разведенный».

6

«Бостон Ред Сокс» («Красные носки») – бейсбольная команда.

7

Недотрога – растение семейства бальзаминовых.

8

«Лорд энд Тейлор» – старейшая (с 1826 года) в США сеть универмагов.

9

Седьмого августа 1998 года произошли взрывы в посольствах США в Найроби (Кения) и Дар-эс-Саламе (Танзания). В результате было убито двенадцать американцев и большое число местных жителей. Вина была возложена на «Аль-Каиду», американские самолеты нанесли удары крылатыми ракетами по фабрике в Судане (где предположительно изготавливалась взрывчатка) и по лагерям «Аль-Каиды» в Афганистане, вследствие чего также пострадали местные жители.

10

Новая Англия – традиционное название нескольких штатов на крайнем северо-востоке США, в число которых входит и Массачусетс.

11

Панини – сэндвичи, обычно подрумяненные, из багета или итальянской булочки (от итал. panino – булочка, лепешка).

12

Трамп-старший, Дональд Джон (род. 1946) – преуспевающий бизнесмен, писатель, участник телевизионных шоу. В 2011 году занял семнадцатое место по популярности в США (рейтинг журнала «Форбс»).

13

Около тридцати четырех килограммов.

14

Хэрриот, Джеймс (наст. имя и фамилия Джеймс Альфред Уайт; 1916–1995) – английский ветеринар и писатель.

15

Маккарти, Джозеф (1909–1957) – американский политик, инициатор широких гонений на инакомыслящих в США в 1950–1954 годах.

16

Политический скандал, связанный с мошенничеством на выборах 1972 года. Привел к отставке президента Ричарда Никсона в августе 1974 года, причем тот стал первым в истории США президентом, вынужденным уйти в отставку до истечения срока полномочий.

17

Джитер, Дерек Сандерсон (род. 1974) – известный американский бейсболист. Восемнадцать лет выступал в высшей лиге за команду «Нью-Йорк янкиз», в составе которой пять раз становился абсолютным чемпионом США.

18

Стефанопулос, Джордж Роберт (род. 1961) – американский телеведущий и политик. При президенте Клинтоне занимал высокие посты в аппарате Белого дома.

19

День труда – праздник, который отмечается в США и Канаде в первый понедельник сентября.

20

Начос – закуска мексиканской кухни: чипсы из кукурузной муки, запеченные с сыром и перечным соусом. Подаются со сметаной, овощами, авокадо и чесночным соусом.

21

Имеется в виду сугубо американская практика: «добровольный» отказ профсоюза от надбавок и льгот, предусмотренных договором с администрацией, ради сохранения собственно рабочих мест.

22

Форма сокращения реальной зарплаты: работник регулярно вкладывает ее часть в инвестиционный фонд, управляемый хозяевами, а накопленное получает при выходе на пенсию или при увольнении с фирмы, уплачивая налог сразу со всей суммы.

23

Бикон-Хилл – аристократический нагорный район Бостона, где обитает финансово-промышленная элита. Ниже расположен район трущоб – Бостон-Коммон.

24

Фахитас, буррито – блюда мексиканской кухни, представляющие собой завернутые в лепешку разнообразные начинки.

25

«Жевуны» – фирменные маленькие пирожные с разнообразной начинкой. Названы в честь персонажей сказки «Волшебник Изумрудного города».

26

День святого Патрика – национальный праздник Ирландии, который отмечается 17 марта, в США – с 1845 года, поскольку там живет в три раза больше ирландцев, чем в самой Ирландии, однако не является выходным днем.

27

Популярная детская игра: на стену вешают рисунок осла без хвоста. Каждому играющему по очереди вручают бумажный «хвост» с кнопкой, завязывают глаза и вращают в разные стороны, после чего нужно прикрепить «хвост» как можно ближе к цели.

28

В городе Огаста, штат Джорджия, ежегодно проводится Турнир мастеров – один из четырех чемпионатов высшей лиги по гольфу.

29

Популярная в США серия детских книг-сказок о приключениях семьи медведей, созданная супругами Стэном (1923–2005) и Джен (1923–2012) Беренстайн.

30

День поминовения – официальный праздник, посвященный памяти американцев, павших в войнах за всю историю США. Отмечается в последний понедельник мая.

31

Речь идет о комедийном сериале, снятом в 1983 году и до сих пор популярном в США. В первой серии герой отправляется с женой и детьми на автомобиле через всю страну – из Чикаго в Лос-Анджелес.

32

Брускетта – традиционный итальянский бутерброд на основе поджаренного хлеба.

33

«Марта Стюарт ливинг» – журнал, который издается одной из наиболее авторитетных в США специалисток в области домашних интерьеров.

34

Общественная организация США по охране окружающей среды.

35

Кеннебанкпорт – город на юго-западе штата Мэн, на берегу Атлантического океана, в устье реки Кеннебанк. Модный летний курорт. Пляж Гус-Рокс находится недалеко от него.

36

В русском переводе эта пьеса чаще имеет название «За закрытыми дверями», но автор обыгрывает название английского перевода: «No Exit».

37

«Крейт энд Бэррел» – одна из крупнейших в США сетей розничных магазинов, торгующих преимущественно мебелью и всевозможными товарами для дома.

38

Гарри Ангстрем, по прозвищу Кролик – герой серии романов американского писателя Джона Апдайка (1932–2009), открывающейся романом «Кролик, беги».

39

Бочче – итальянская игра, похожая на боулинг.

40

Куриные пальчики – небольшие кусочки куриного филе, обжаренные в тесте и посыпанные сухариками.

41

По международной шкале стандартов это бриллианты среднего качества, имеющие незначительные дефекты чистоты и не высшие показатели цвета.

42

«Бостон Брюинз» – профессиональный хоккейный клуб, выступающий в Национальной хоккейной лиге.

43

Семьдесят два квадратных метра.

44

Шварцвальд – горный массив на юго-западе Германии.

45

На самом деле это разные названия одного вида.

46

«Барнс энд Ноубл» – сеть крупных книжных магазинов в США.

47

Медаль Ньюбери – ежегодная награда Американской библиотечной ассоциации, присуждаемая писателям за существенный вклад в детскую литературу США.

48

«Бостон селтикс» и «Лос-Анджелес лейкерс» – команды из числа ведущих в Национальной баскетбольной ассоциации (НБА) США.

49

«Дорога домой: невероятное путешествие» – фильм режиссера Д. Данема (1993). Римейк ленты «Невероятное путешествие» (1963) по книге канадской писательницы Ш. Бернфорд о приключениях двух собак и кошки, добиравшихся домой по просторам Канады.

50

Акр равен примерно сорока соткам.

51

Пердью, Фрэнклин Парсонс (1920–2005) – многолетний президент и генеральный директор концерна «Пердью фармс», одного из крупнейших производителей курятины в США.

52

Американский эквивалент генерального штаба. Включает начальников штабов трех видов вооруженных сил: сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил, и аппарат для исполнения решений.

53

Кэмп-Лиджен – центр подготовки солдат морской пехоты в штате Северная Каролина.

54

Имеется в виду герой комедии Бена Стиллера, вышедшей в русском прокате под названием «Образцовый самец».

55

«Семейка Брэди» – комедийный сериал.

56

Ван Дайк, Ричард (Дик) Уэйн (род. в 1925 г.) – популярный американский киноартист-комик.

57

Итальянский соус из помидоров, лука и различных трав. Употребляется с изделиями из теста.

58

Сандерс, Харланд Дэвид (1890–1980) – американский бизнесмен, основатель известной сети ресторанов «Жареные цыплята по-кентуккийски».

59

Объединение восьми престижных вузов на северо-востоке США.

60

«Нью-Инглэнд пэтриотс» – команда по американскому футболу из города Фоксборо, штат Массачусетс.

61

«Гаторейд» – торговая марка спортивного напитка, призванного восполнять потерю жидкости и микроэлементов после физических нагрузок.

62

Педройя, Дастин (род. 1983) – лидер команды «Ред Сокс».

63

«Кларендон» – высотный жилой дом в Бостоне на 140 квартир повышенной комфортабельности. Находится на границе районов Бэк-Бэй и Саут-Энд, в двух кварталах от часто упоминаемой автором Ньюбери-стрит.

64

Имеется в виду трагический эпизод истории освоения Дикого Запада. Осенью 1846 года группа переселенцев из Иллинойса, стремившаяся в Калифорнию, не смогла своевременно перевалить через горы Сьерра-Невада и вынуждена была там зимовать. Почти половина отряда погибла от голода и холода.

65

О’Нил, Шакил (Шак) Рэшон (род. 1972) – выдающийся американский баскетболист (рост 2 м 16 см).

66

Де-Мойн – город в штате Айова, центр крупнейшего сельскохозяйственного района, называемого «Кормовой и животноводческий пояс».

67

«Положитесь на бобра» – популярный в 1950-е годы телесериал о жизни типичной американской семьи в пригороде.

Content

Брайан Макгрори
Приятель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Заключение

Благодарность автора

Примечания