Angulys Valery

Bad girls dont cry I

Valery Angelus

Плохие девочки не плачут

Часть первая

Аннотация: Я всегда мечтала встретить идеального мужчину. Чтоб обязательно умный и сильный, уверенный в себе, немного жесткий, с огоньком, чтоб любил меня до беспамятства и взорвал мою реальность. «Иногда наши желания исполняются, не спрашивая разрешения, и не вполне так, как мы планировали», - поняла я, оказавшись во власти прирожденного манипулятора, беспринципного эгоиста и собственника с железной хваткой. Но даже если бы я знала, сколько страданий придется испытать на пути к счастью, все равно не стала бы ничего менять. Я ступила за черту и сделала шаг из света во тьму. Мечтаете о Принце? Я подарю вам Дьявола.

Предупреждение: много откровенных сцен, рейтинг 18+ полностью оправдан.

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог (первой части).

Благодарности

Mach was du willst mit mir

Ich werd dir alles verzeihen —

heut Nacht

Делай со мной, что хочешь,

Я все тебе прощу

Сегодня ночью

Глава 1

Дни тянулись серо и уныло, смывая яркость сознания. Тянулись как нуга в просроченной шоколадке. Или как лекция по бесполезному предмету в понедельник первой парой. Казалось, время остановилось, и стоит коснуться его призрачной твёрдости, как она рассыплется колкими, хрупкими осколками, покроет меня паутиной бесцветной пыли.

Работать на заводе — скучное дерьмо. Честно. Хотелось чего-то нового, необычного, чтоб дух захватило, чтоб вынесло мозг. Хотелось, чтоб меня вырвали из лап тошнотворно-сладкого мирка и с головой окунули в ледяной омут. Пусть темные воды сомкнутся надо мной, пусть станет невозможно дышать. Я и так задыхалась.

Умирая, перестаешь быть смертным. Оху*нно точно сказано.

Но нет, я не собиралась умирать. Надеюсь. Моя истерзанная душа рвалась к приключениям. Я до сих пор не могла смириться с тем, что сказки живут лишь на бумаге, а реальность — гораздо более приземлённая штука. С годами начинаешь понимать: принц на белом коне за тобой не явится. Надо устраивать жизнь самой, искать хорошую работу, хорошего мужа, хорошее... Хм, знаете, мне хотелось чего-то большего. Хотя нет. Чего-то другого. О принце я не мечтала. С двенадцати лет ждала, когда ко мне явится Дьявол с предложением подписать контракт стандартного образца кровью. А если не он лично, то хотя бы темный маг или в крайнем случае кто-нибудь чрезвычайно таинственный с печатью порока на высеченном из камня лице.

Ты просыпаешься, чувствуешь петлю на шее и засыпаешь, не сбросив пут. Ты не знаешь истинной свободы. Внутри тугая пружина, которая не дает тебе расслабиться. Идёшь, живешь... зачем?

Приблизительно такое унылое философское говно лезло ко мне в голову по утрам. Ночью оставался лишь привкус горечи. Думать не было сил.

Вы заметили, как жизнь любит давать пощечины? Стоило мне приготовиться к полному расслабону, как устоявшаяся рутина взорвалась Им.

— Наш новый шеф-монтажник. Мистер фон Вейганд, — так начальник представил того, кто смёл всю мою рутину в одночасье, словно карточный домик.

Он был одним из тех мужчин, смотря на которых я забывала быть скромнее и не строить планов на будущее. Хотя какие планы? Мне хотелось, чтоб он выставил бесполезную толпу из кабинета и разложил меня на столе. А потом тр*хнул так хорошо и глубоко, чтоб я собственное имя не могла вспомнить.

Он появился в нашем офисе и тут же произвел фурор. Двухметровый немец с бритым черепом, бородой эспаньолкой (до сегодняшнего дня даже не подозревала, как сильно мне могут нравиться такие бороды), идеальной фигурой (насколько позволял рассмотреть ситуацию деловой костюм). Прибавьте взгляд матерого бабника, где бесенята задорно отплясывают джигу, и улыбку а-ля коварный соблазнитель, от которой плавятся мозги. Вот что нужно называть взрывоопасной смесью.

Господин фон Вейганд должен был привнести разнообразие в суровые будни нашего многострадального завода и навести здесь наконец порядок. Предыдущий шеф, прозванный «мистер Дрочер», пропал без вести (вы не подумайте, ничего криминального, в публичных непотребствах его не замечали, просто послышалось кому-то нечто эдакое в заморской фамилии, потому прозвище и прилипло). Мы не имели отношения к его исчезновению. Пропал он в своей благополучной Германии. Ходил слух, будто ему не давали визу, но на самом деле, думаю, он просто не горел желанием возвращаться. Получить визу в нашу страну может даже людоед из Конго.

Меня терзали противоречивые чувства. Перспектива, что мистер фон Вейганд действительно захочет разложить рядовую сотрудницу на столе посреди чертежей проекта стоимостью в десять миллионов евро, равнялась нулю. Зачем тогда лишние переживания? Работа и так не сахар. Переводи всякий бред, слоняйся по прокатному цеху. Отстой, честное слово.

Когда он заговорил, я не поняла ни слова, но во мне вспыхнуло желание раздеться. Включите кто-нибудь кондиционер, тут убийственно жарко.

— Вообще-то кондер работает, — заметила Анна.

Похоже, я не соображала настолько, что начала молоть чепуху вслух.

— А он классный, — продолжала вбивать гвозди в крышку моего гроба коллега.

— Ну, на фоне остальных, — неразборчиво промямлила я.

— Ну да, — усмехнулась она.

Фон остальных уже просто не существовал. Пара «пивных пузатиков» и несколько дедушек с благородной сединой, программист с лицом ребенка да инженер, который дышал мне чуть выше пупа. Разве это фон для двух метров чистого секса?!

— Вот наши молодые специалисты, переводчики с английского. Это Лора, — продолжал знакомить нас начальник.

Пока наш немецкий переводчик сообщал шеф-монтажнику эту нехитрую фразу, я на негнущихся ногах шагнула вперёд и подала руку в знак приветствия.

— Nice to meet you (Приятно познакомиться), — произнёс он с жутким акцентом, сжимая мою ладонь своей огромной лапищей.

Его взгляд в непосредственной близости оказался ещё более возбуждающим, чем голос.

Я старалась не думать, чуть выше какого места ему дышу, и тупо улыбалась, представляя, как он говорит: «Меня зовут Секс. Просто Секс».

Блеск обручального кольца немного отрезвил. Жена не стена. Однако у меня есть совесть — обстоятельство, о котором я очень сожалею. У нашего ребенка-программиста тоже было кольцо, даже два, на левой и на правой руке, на тех самых пальцах. Но он не был женат. Где же логика? Вот дерьмо. Есть тут специалист по этим проклятым кольцам?

***

Первая неделя пребывания фон Вейганда в конторе закончилась тем, что я возненавидела нашего немецкого переводчика. Он украл у меня самое дорогое. Мистера Секса. Я не звала его так вслух? Надеюсь.

Гад постоянно терся вокруг шефа-монтажника, задавал дебильные уточняющие вопросы насчет каждой абсолютно неважной детали каждого абсолютно дурацкого механизма, делал вид, будто собирает важную лексику. Он живо интересовался отстойником окалины и прочей нудной лабудой. Сам ты отстойник, хотелось мне обратиться к нему, а потом расколоть его череп и посмотреть, настолько ли там внутри всё уныло, как и снаружи. Немного жестоко, но я ничего не могла с собой поделать. Извечная человеческая зависть. Он проводил с фон Вейгандом целый день, а мне доставались лишь мимолетные взгляды.

— Да, он, конечно, ух-х-х! — выразила мнение Натали, ещё одна моя коллега-переводчица.

Шеф-монтажник в очередной раз прошествовал мимо, одарив нас взглядом типа «я прожигаю насквозь». Не знаю, как другим, а мне стало плохо. Вернее, чисто физиологически мне стало более чем хорошо, а вот чисто логически я видела, что это уже ни в какие ворота не лезет.

«Хватит мечтать, дура!» — рявкнул внутренний голос, пока я любовалась двумя метрами чистого удовольствия, отдаляющимися от меня с каждым мгновением.

— Ничего такой, — согласилась Анна.

— Ты почему не в спецодежде? — ворвался в моё затуманенное сознание голос немецкого переводчика.

— А? — выдала я сверхгениальное восклицание.

— Ты идешь с нами на площадку. Давай собирайся, — терпеливо пояснил он. — Разве тебе не сказали?

— Нет. А зачем мне ехать?

— Мистер фон Вейганд попросил кого-нибудь из англоговорящих специалистов для составления протокола, — глядя на выражение полнейшей прострации на моем лице, парень и вправду недоумевал, зачем звать именно меня. — Так ты пойдёшь переодеваться?

Я не шла, я бежала.

***

Поездка оказалась настоящей пыткой. Для меня. Этот дебильный прикид — огромные ботинки, бесформенные штаны, куртка на три размера больше, идиотские защитные очки, которые совершенно не подходили к моему лицу, и каска. Каска была тем единственным, что выглядело на мне прилично. Но это в счет не шло. Я бы хотела сидеть перед мистером Сексом в чем-то более подходящем к случаю. Например, в лаковых сапогах, чулках и корсете. Или хотя бы в маленьком черном платье. А дальше мне бы хотелось не осмотра площадки и поисков прогресса в работах, а экранизации немецкого фильма тет-а-тет с Ним.

Помимо популярного слова «дерьмо», по-немецки я ещё знаю «задница». И Schade (жаль). И verbotten (запрещено). Не так много, чтоб пообщаться? Пожалуй, последнее слово я б вообще не стала использовать. Ему, моему мистеру Сексу, можно всё.

Я представляла нас в машине, потом на площадке, далее где-нибудь среди неустановленных рольгангов, на балках, на слябах, на... на всём, что попадало в поле зрения, я представляла нас голыми и слитыми воедино, ощущая, как между ног становится до одури горячо и влажно. Чувствовала себя озабоченной нимфоманкой. В тот день я думала о сексе намного больше, чем за весь прошедший год, и это пугало. Хотя страх остался где-то на задворках подсознания, сожранный похотью.

Работа была полной тупостью. Оказалось, что отныне все официальные протоколы составляются и подписываются начальством на месте преступления. То есть в цеху. И записываются исключительно по-английски. Фон Вейганд не знает английского, немецкий переводчик тоже, а посему есть я.

В общем, немецкий переводчик сообщал мне по-русски то, что нужно записывать, а я это на ходу переводила и записывала. Фон Вейганд целую вечность беседовал с начальником цеха, осматривал «прогресс». Никогда бы не подумала, что можно настолько долго осматривать то, чего нет. Я уже начала понемногу приходить в чувство. Вернее старалась сосредоточиться исключительно на мыслительном процессе. Получалось неплохо. Я пыталась не смотреть на фон Вейганда и не слушать его. В грохоте цеха я едва ли слышала немецкого переводчика, который сопел у самого моего уха. Это радовало. Потом наша «бригада» рассосалась. Начальник цеха и его свита отправились по делам, немецкий переводчик побежал исполнять поручения фон Вейганда. Так я осталась наедине с мужчиной моей мечты.

Он сказал что-то, но я не расслышала. Я бы подумала, что он обращается к кому-то другому, но никого другого рядом не было. Только он, я и грохот стана, ну, может, ещё рабочие на противоположной стороне. Пришлось посмотреть на него и придать лицу умное выражение. Фон Вейганд улыбался. Я тоже улыбнулась. Наверное, получилось глупо. К счастью, я не видела себя со стороны, чтобы сильно этому огорчиться.

Он подошел ближе, почти вплотную, а после наклонился и, вероятно, повторил свои слова. Повторил, почти касаясь губами уха. Я невольно поежилась.

— Не понимаю, — громко сказала в ответ по-английски.

Он кивнул и снова улыбнулся своей идеальной улыбкой. Уголки губ опущены вниз, и это делает самую невинную улыбку похожей на звериный оскал. Наполняет угрозой и скрытым смыслом. Мне было достаточно, чтобы нарисовать в мыслях абсолютно непристойное действо под аккомпанемент плети-семихвостки. Люблю я спецэффекты, ничего не поделаешь.

— Neun (Девять), — упростил он фразу, а потом взял меня за руку. — Abends. Gut? (Вечером. Хорошо?)

Я плохо поняла, чего он хочет. Девять. Вечером. Хорошо? О чем это он? Мысль вошла в голову, однако не находила мозг.

— Не понимаю, — промямлила я на чистейшем русском.

Он опять улыбнулся той самой улыбкой, от которой я могла ловить кайф вечно.

— Neun. Abends (Девять. Вечером), — повторил шеф-монтажник, а после вложил что-то в мою ладонь и сжал её в кулак. — Nine evening. Gut? (Девять вечера. Хорошо?)

Акцент у него был чудовищно-прекрасный.

— Ich warte (Я жду), — сказал он, продолжая улыбаться, а после снова продублировал на английском: — Wait you (Жду тебя).

Я не знаю, что делали мои мозги в это время. Наверное, плавились вместе со слябами в методической печи. А вот голова моя уверенно кивнула.

Появление вездесущего немецкого переводчика спутало карты. Фон Вейганд переключил внимание на него и, если б не грохот очередного листа, я б так и осталась стоять на месте. Немного отрезвленная, но совершенно обесточенная, я шла за мужчиной своей мечты и ненавистным немецким переводчиком.

Запихнув костюм, очки и прочее в шкафчик, я всё же решилась рассмотреть содержимое своей ладони. Знаете, ожидание праздника лучше самого праздника. Кажется, я мечтала о том, чтоб меня в ледяную воду окунули? Так вот, это произошло.

Передо мной был ключ. Ключ, открывающий врата в запретный мир. Ключ из рук демона-искусителя. Впрочем, ключ был самый обычный, просто с небольшой пластиковой биркой в форме пешки. С одной стороны номер 401, а с другой — название отеля.

Ключ от его номера? От номера неприступного шефа-монтажника фон Вейганда? Из-за моей придурочной сомневающейся натуры я не была уверена, что он действительно адресовал это мне.

«Кому ещё?!» — вопил внутренний голос.

За минуту я прошла путь от роковой соблазнительницы до оскорбленной невинности. Хор переливчатых голосов в духе «Он выбрал меня! Меня! Меня!», хлопушки и фейерверки разом стихли, когда воображаемый священник набросил на мои плечи белый плащ, где алым пятном расплылось греховное «А». Знак прелюбодеяния.

Немного нагло и самоуверенно предлагать подобное малознакомым людям. Хоть бы «пожалуйста» добавил. Пожалуйста, я хочу вас тр*хнуть в девять вечера. Звучит ведь?!

Я даже распрямила плечи и гордо вскинула голову, намереваясь пойти и вернуть ему ключ. Двинулась к зеркалу проверить, достаточно ли холодности в моём взгляде. И вот, глядя на себя, с пугающей ясностью осознала: плевать, что будет. Я иду к нему этой ночью.

Кстати, я уже говорила, что всё ещё девственница?

***

Гостиница смотрела на меня как на шлюху. Я сама чувствовала себя шлюхой, хотя оделась донельзя скромно. Простые черные джинсы, футболка неопределённого коричневого цвета. Отыгралась разве что на туфлях со шпилькой в пятнадцать сантиметров и губы накрасила ярко. Незаменимый Hypnoze также всегда со мной.

Я очнулась от смелости, стоило замереть у двери с табличкой 401. Ключ дрожал в руке, а может, просто дрожали пальцы. Хотелось сбросить туфли и побежать. Домой, подальше. Я была на грани дезертирства, но дверь распахнулась сама. Фон Вейганд стоял на пороге. Белоснежная рубашка расстёгнута, взор горит.

Я уже знала, что никуда не денусь. Бежать нет смысла. Отступать некуда. Меня трясло от дикой смеси эмоций. Страх и возбуждение разрывали на части. Желание раскаленным металлом текло по венам, скапливаясь внизу живота.

Он снова улыбнулся, но на этот раз совсем по-другому. Было что-то новое. Что-то изменилось. Неуловимо и в то же время бесповоротно. Полуулыбка-полуоскал. Глаза его казались абсолютно черными, пылали сюрреалистичным пламенем. Они обжигали, но если то был огонь, то в нём я и желала сгореть.

Он знал, что я приду. Был в этом полностью уверен. Таким, как он, не отказывают.

Даже на шпильке я не доставала ему до плеча. При мысли о том, что он может со мной сотворить, мне стало одновременно и жарко, и страшно до чертиков.

Тут он сделал то, чего я безотчетно ждала. Положил руку на мою талию и увлек за собой в президентский номер. Когда щелкнул замок, я банально вздрогнула. Теперь отступать точно некуда. Трудно сказать, пугало это меня или возбуждало.

Будь на его месте любой другой мужчина, я даже не сомневаюсь, куда бы посоветовала ему засунуть ключи и предложения. Я бы устроила истерику. Кричала бы. Пустила слезу или сказала, что всё «такое» только после свадьбы. Так я сказала своему бывшему. Но фон Вейганд не «любой другой». Настоящие мужчины никогда не предлагают дважды. Тогда кто я, раз принимаю всё с первого раза? Неужели гостиница права?

Вы не леди, мисс Скарлетт, вам леди никогда не стать.

Он усадил меня на диван, а сам ушел. Атмосфера напускной роскоши и торжественности наполняла всё вокруг: деревянный стол с причудливо вырезанными ножками, фарфоровые сервизы в изысканном буфете, сверкающий паркет, гардины.

Мне почему-то хотелось смеяться. Наверное, нервы.

Фон Вейганд вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами. Да, иначе я себе всё представляла. Это как-то выбивается из моего сценария.

Надо хоть разговор завязать для приличия.

— Like? (Нравится?) — я обвела комнату руками. — Gefallen Hotel? (Нравится отель?)

Он присел рядом, открыл вино, разлил по бокалам.

— Like (Нравится), — его пальцы коснулись моих губ, стирая яркую помаду. — Very much like (Очень сильно нравится).

Чувствуя его прикосновения, я забыла, как надо дышать. Тем временем он подал мне бокал.

— Nein (Нет), — для верности я покачала головой.

Не хватало напиться.

Он усмехнулся. А потом снова его пальцы запорхали на моих губах, опустились ниже, едва касаясь кожи, обжигая так, словно на них горел огонь. Когда он начал исследовать вырез моей футболки, я поняла, что надо выпить. Схватила бокал со стола и осушила одним глотком.

Шеф-монтажник рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. Может, это действие алкоголя на неокрепший детский организм, но сейчас он напоминал мне хищника. Волка, подстерегающего добычу. От него исходила настолько сильная энергетика, что у меня дух захватывало. Глаза сверкают, губы кривятся в усмешке. Рубашка небрежно распахнута, обнажая широкую грудь, поросшую волосами. Глядя на узкую дорожку, ведущую к низу живота и обрывающуюся на самом интересном месте, я почувствовала, как начинаю краснеть.

— Like? (Нравится?) — он поймал мой взгляд и кивнул на себя.

Я пожалела, что надела джинсы. Было чертовски жарко. Комната плыла перед глазами. Может, он подмешал мне наркотики? Хотя одно его присутствие всё равно как шпанская мушка.

Я не успела додумать эту мысль, потому как его губы накрыли мой рот. Мозг отключился. Дыхание сбилось. Я судорожно вцепилась в его плечи. Он подхватил меня на руки и понёс куда-то, пока его язык продолжал вытворять у меня во рту невообразимые вещи.

Очнулась от оцепенения, прижатая телом мистера Секса к king-size bed. Разумная часть меня рвалась прочь отсюда, а вот развратная никуда уходить не собиралась.

Глава 2

— Хватит на сегодня, — пробормотала я. — Отложим на завтра. Хорошо? Tomorrow.... gut? Nein... (Завтра… хорошо? Нет...)

Он ловко расстегнул замок на моих джинсах. Проклятый замок вечно заедает, но перед шефом-монтажником не устоял. Предатель.

— Tomorrow (Завтра), — повторяю с нажимом.

Наверное, стыдно сейчас признаваться, что я три года учила немецкий в универе? Ну как учила, так, присутствовала задним числом. Где ты была, дура, когда нужно было зазубрить такое важное слово?!

— Abends?.. Domani? (Вечером?.. Завтра?) — я отчаянно пыталась вспомнить, как будет «завтра» по-немецки, а потому лепетала полную чушь, даже наглухо забытый итальянский прорезался.

Тем временем джинсы отправились на пол, за ними последовали его рубашка и моя футболка. Мне кажется или он даже не делает попытки понять?

Я попробовала выползти из-под него. Бесполезно. Уперлась кулаками в его грудь, но он легко перехватил мои запястья одной рукой и завёл их над головой, прижимаясь крепче, вдавливая меня в кровать. Сила была на стороне противника.

— Heut Nacht (Сегодня ночью), — хрипло прошептал фон Вейганд и закрыл мне рот сводящим с ума поцелуем.

Мои ноги оказались раздвинуты его бедрами. Так широко, будто меня собираются посадить на шпагат.

Нет, я не была готова. Тряслась будто в лихорадке. Наваждение разом выветрилось. Однако я немного опоздала с тем, чтобы отказаться.

Его пальцы оказались там. Где именно? Именно там. Смутные сомнения фон Вейганда насчет моей чисто физической готовности растаяли. Я прекрасно знаю, что трусики мокрые насквозь. Но это ведь не означает согласия. Не означает же?! Мозг голосует против.

Треск трусиков, но мне их не жалко. Я напряглась, попробовала ускользнуть от его властных пальцев. Больше нет смысла сдерживать стон. О да, опыт у шефа-монтажника есть. Мой бывший пытался проделать подобную штуку, но чувство было такое, словно меня рашпилем обрабатывают, а сейчас…

Сейчас я, к своему стыду, потекла. Я текла в его руках как последняя шлюха. Жаркий вязкий ручеёк. Я кусала губы, чтоб не закричать. Глаза защипало от слез.

— Нет, пожалуйста, — способна лишь протестующе шептать.

«Ты играешь с огнем, деточка», — взглядом ответил фон Вейганд.

— Пожалуйста, не надо, — бормочу я, задыхаясь от пальцев, которые безошибочно знают, где и как нажать.

«Стоп» невозможен у такой машины. Моё сопротивление лишь распаляет его огонь. Ему нравится. Я чувствую, как сильно это ему нравится, ведь кое-что очень большое и горячее прижимается ко мне, стоит пальцам исчезнуть. Нас разделяет только ткань брюк господина фон Вейганда.

Лифчик отправлен прочь. Теперь его руки на моей груди, сжимают до боли. Влажные губы скользят по шее вниз, медленно, обманчиво нежно. Он отрывается на мгновение, просто взглянуть в мои глаза, и улыбается. Я знаю, ему нравится то, что он там видит.

Фон Вейганд обводит мой сосок языком столь трепетно и осторожно, будто рисует сложнейший узор, а после его зубы жестоко смыкаются вокруг. Горячая волна проходит по телу. Я вздрагиваю, полустон-полувсхлип срывается с губ. Это безумие. Чистое и сладкое. Такое, что хочется испить его до дна, до последней капли. Жутко и горячо.

Звякнул ремень на его брюках и, прежде чем я смогла запротестовать, мои руки вновь были прижаты его рукой, а ноги раздвинуты ещё шире, если только это возможно. Я чувствовала себя распятой под ним, совершенно бесправной и беззащитной. А потом...

Потом было не просто больно. Было ужасно. Я закричала. Слёзы градом катились по щекам. Мне казалось, что между ног засунули не то мясницкий тесак, не то раскаленную палку. Реальность всегда оказывается дерьмом. Где фейерверки? Где неземное наслаждение? В меня самым прозаичным образом затолкали член, а я затрудняюсь ответить, насилуют меня или нет. Сама пришла к нему в номер. Ночью. Одна. В шахматы играть собиралась?

Вслед за болью накатило безразличие. Пусть скорее кончает и оставит в покое.

К моему сожалению, фон Вейганд не торопился кончать. Он снова начал меня целовать. И проклятое тело распалялось заново. Готова поспорить, я лично не встречала столько мужчин, сколько у него было женщин. Он знал всё. Все мои потайные места, все кнопки, а знания эти явно не ограничивались стандартами. Его руки не ведали стыда, а поцелуй наш напоминал фехтовальный турнир, где мои шансы на победу стремились к нулю.

Не беспокоить. Я тону. Я тону в самом сладком сне на свете. Расплавленное желание тугими ударами пульсирует внизу живота. Я пью и не могу остановиться. Припадаю к желанной прохладе оазиса, будто путник в раскаленной докрасна пустыне. Я тону, и мне это нравится. Я обращаюсь в воду, а он внутри. Горячий и твердый, обжигающе-горячий и обжигающе-твердый. Одно на двоих желание пульсирует во мне.

Боль пропала, а может, я перестала обращать на неё внимание.

Фон Вейганд начал двигаться во мне, сначала медленно и осторожно, а потом быстрее, быстрее и сильнее, пока я не потерялась в этом безумном танце. Его язык скользил у меня во рту в такт движениям его члена. Сначала медленно, словно дразнил, а после властно, грубо, будто желал поставить клеймо.

Меня больше нет. Есть кто-то другой, темный и порочный, способный поймать кайф от дикого коктейля 50% боли на 50% возбуждения, и абсент по вкусу. Комната горела, а может, это горел абсент. Из легкомысленной переводчицы вырвали душу.

Он укусил меня за нижнюю губу, и внутри взорвалась бомба. Я чувствовала вкус собственной крови во рту, чувствовала, как по мне течет его сперма. Я задыхалась от жара его тела и от стыда, накатившего, будто расплата за грехи.

Он сказал мне что-то, но я ничего не поняла. Пока он внутри меня, соображать не получается.

— Meine (Моя), — повторил шеф-монтажник, проводя пальцами по моим припухшим губам, и снова улыбнулся неповторимой хищной улыбочкой.

Фон Вейганд отстранился и встал с кровати. Я бы хотела рассмотреть его задницу, но он так и не счел нужным снять брюки. Оставалось только сдвинуть ноги и повернуться на бок, провожая мистера Секса взглядом. Интересно, он хочет, чтоб я ушла поскорее? По звуку воды в душе понимаю, что самое время обыскать его карманы на предмет наличных.

Это ко мне вернулось больное чувство юмора. Не придавайте значения.

Единственное, что я сделала, пока шеф-монтажник отсутствовал, это натянула простыню до подбородка.

Когда фон Вейганд вернулся, на его бедрах было небрежно повязано полотенце, а на ногах красовались милые отельные тапочки. Я улыбнулась. Было чертовски странно смотреть на шефа-монтажника в тапочках, такого спокойного и домашнего. Между прочим, внутри всё до сих пор печет и саднит после его огромного члена.

Он опять заговорил по-немецки, чем вызвал стойкое желание надавать пощечин. Думает, если всё время болтать на своём, я его лучше понимать стану?

— English, please (По-английски, пожалуйста).

Он задумался, видимо, пытался перевести. Ладно, спешить мне особо некуда. Могу и подождать.

Ждать пришлось недолго. Шеф-монтажник подхватил меня вместе с простынёй на руки и понес в ванную комнату.

Я ощутила себя домашней зверушкой. Захотел — искупал. Захотел — тр*хнул.

Он поставил меня в самый центр белоснежной квадратной ванны, потянул за простыню, но я взбунтовалась. Крепко вцепилась в ткань пальцами, будто желала удержать павшую крепость под контролем. Хм, наши отношения становятся банально-предсказуемыми. Фон Вейганд все равно вырывает простыню из моих рук, а после включает душ и начинает купать.

Назовите меня ханжой, но это как-то чересчур. Я сделала слабую попытку перехватить инициативу, намекая на то, что и сама могу помыться. Однако он не привык уступать.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — спросил фон Вейганд, вероятно, намереваясь отвлечь меня разговором от попыток захвата власти над душем.

Было стыдно не понять. Я тупо уперлась взором о дно ванны. Вода окрасилась в цвет девственности. Остатки моей поруганной невинности стремительно исчезали в сливном отверстии. Добро пожаловать в мир взрослых.

— Dein erstes Mal? (Твой первый раз?) — настойчиво повторил он, намыливая меня с ног до головы.— No boyfriend? (Нет парня?)

— Viele (Много), — уверенно сообщила я.

Его брови удивленно поползли вверх, а губы сложились в знакомой усмешке.

— Warum jetzt? (Почему только сейчас?) — он помедлил, вероятно, прикидывал, дошла ли до моего сознания очередная фраза длиною более чем в два слова.

Наверное, лицо у меня было совсем тупое, потому как он повторил уже на ломаном английском:

— Why now first? (Почему сейчас первый?)

Ответ я выдала скороговоркой, уверенная, что, даже обладай он скудными познаниями в русском, все равно бы не понял ни слова:

— Идиотский вопрос, если честно. Ну, не хотелось мне прыгать в кровать с первым попавшимся местным идиотом. Я, может, десятки заводских работяг отвергла и даже одного подающего надежды частного предпринимателя. Я, может, миллиардера рассчитывала встретить, чтобы влюбился в непорочную деву неземной красоты с первого взгляда и увез в Швейцарию наслаждаться кристально-чистым воздухом, кушать сыр с шоколадом и рожать пятерых детишек. А ты мне теперь весь кайф обломал и надежду на счастливое Альпийское будущее разрушил. Гордись. Тебе это, наверное, не в первый раз делать. Кстати, мог бы выучить русский. Или хотя бы английский. Международный, в общем-то, язык. О чем с тобой говорить? Ты же ничего не понимаешь и не пытаешься. Всё. Alles (всё).

Думаю, последнее слово он всё же понял, просто виду не подал. Пытался остальное перевести? На здоровье.

Покончив с омовением, шеф-монтажник накинул мне на плечи полотенце. Я мелко задрожала. Сама не знаю почему. Наверное, предчувствовала плохое.

— Hast du irgendwann geküsst? Nie geküsst? (Ты когда-нибудь целовалась? Никогда не целовалась?) — спросил он.

Я нервно повела плечами. Что-то про поцелуи. Но что конкретно?

— Sag (Говори), — шеф-монтажник коршуном навис надо мной. — Never kiss? (Никогда поцелуй?)

— Never (Никогда), — опять с полной уверенностью заявила я.

Он рассмеялся. Не верил.

— Willst mich küssen? (Хочешь меня поцеловать?)

Это я поняла. Всерьез собралась встать на цыпочки, чтоб дотянуться до его губ. Но всё та же наглая ухмылка и шальное сияние глаз натолкнули меня на мысль, которую он не замедлил подтвердить.

— Nein (Нет), — фон Вейганд указал на свои губы и отрицательно покачал головой, а потом выразительно посмотрел вниз, туда, где кое-что натянуло полотенце. — Ja (Да).

Ах, вот каких поцелуев он дожидается. Нет, я не такая.

— Ich kann nicht (Я не могу).

Он смотрел на меня так, что мгновенно стало ясно: «kann» (могу) или «kann nicht» (не могу), значения не имеет. Тогда я решила использовать технику моей подруги Анны, которая была уверена, что всё должно происходить обоюдно.

— You — first. After — I (Ты — первый. Потом — я), — я постаралась произнести слова максимально медленно, чтоб лучше донести мысль. Как донести мысль по-немецки, я понятия не имела, но сделала слабые потуги. — Du nachdem ich. Gut? (Ты, потом я. Хорошо?)

Он поднял меня и перебросил через плечо. У меня закружилась голова. Я забарабанила кулаками по его спине, но он не придал моим действиям особого значения. Просто отнёс обратно на кровать. Мне уже не хотелось никаких «техник», никакой инициативы.

— Gut (Хорошо), — он сорвал с меня полотенце и продолжил, смакуя каждое слово: — And after you do all I want and like I want (А потом ты делаешь все, что я хочу, и так, как я хочу).

Кажется, иначе мы играть не планировали.

Он едва коснулся моих губ своими усмехающимися губами, провел языком по небольшой ранке, оставленной недавно его зубами. Потерся бородой о мою шею, пока руки уверенно прошлись по груди, проследовали ниже и резко раздвинули мои ноги.

— All I want (Все, что я хочу), — напомнил он, выделяя каждое слово, буравя меня горящим взглядом.

От одного его взгляда стало трудно дышать. Какое сопротивление, товарищи? Мне было плевать, что делать и как. Лишь бы с ним. Он мог бы нарезать меня ножом, как подтаявшее сливочное масло. Моя воля растворилась, стоило его языку оказаться внутри.

Господи...

Мои пальцы впились в покрывало, сминая, ища спасения. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. У меня просто нет ни единой мысли.

Грешные стоны срывались с моих губ, будто спелые плоды с древа познания. Змей-искуситель посвящал меня в тайны, доступные только падшим ангелам.

***

Я, честно, не знала, как объяснить маме, почему не ночевала дома. Единственная беспроигрышная отмазка — работа. Нам ведь обещали ночные смены. Кроме того, с технической стороны вопроса я действительно «работала» ночью.

Путано объяснила, как мне позвонили, потребовали в срочном порядке приехать, и я сорвалась с места, телефон зарядить забыла, а потом такой аврал в цеху нарисовался, что не до звонков стало. И вообще, хватит нападать на меня. Я уже взрослая, мне двадцать два, черт побери! Своя жизнь и всё такое. Лучшая защита — нести тошнотворно-жалостливый бред, от которого всем вокруг захочется застрелиться.

Почему лучшая подруга и по совместительству коллега Анна о моём вызове на работу ничего не знает? А зачем ей знать?! Это же меня вызывали, а не её. Далее я ловко перешла на тему неустроенной личной жизни, добавила несколько красочных выражений относительно работы, которую ненавижу, и поплакалась о том, что после ночной смены придется остаться и днем, ведь иностранцы прибывают один за другим, переводчиков на объекты не хватает и так далее, и тому подобное.

Звучало убедительно. Конечно, по возвращении меня ждёт разбор полетов. Одно дело отмазываться по телефону, а совсем другое — вдохновенно врать, находясь лицом к лицу с оппонентом. Впрочем, есть часов девять законного отдыха без прочищения мозгов. Потом — будь что будет.

Непосредственно на работу я прибыла на такси. Точнее, прибыла к проходным, потому как из-за дебильной системы безопасности никого постороннего (в том числе таксистов) на территорию бы не пустили. Пришлось совершать утренний моцион, из последних сил пытаясь разлепить глаза и одновременно придать лицу осмысленный вид. Спасибо охранникам, что не стали обыскивать на проходных, раздевая до трусов, которых на мне, кстати, нет.

Дико хотелось спать. Словесный поединок с мамой, конечно, взбодрил, но бодрости хватило ненадолго. Я была готова дрыхнуть стоя. Как назло, ещё и «пятничное совещание». Да, сладко выспаться на стуле в общем кабинете мне определенно не светит. Хорошо, что не моя очередь переводить, но присутствовать надо обязательно. И не забыть придать лицу выражение. Ну хоть какое-то.

— О, как насчет кофе? — многозначительно протянула Натали, оценив мое упадочное состояние в мгновение ока. — У кого-то была бурная ночь?

— Да нет, не было, — сумбурно промямлила я, хватая персональную чашку дрожащими пальцами. — Давай по кофе.

Пятничное совещание подразумевало всеобщее торжественное сборище наших начальников, главных механиков, иностранных специалистов, переводчиков и простых смертных вроде обычных инженеров. Мы обсуждали происшедшее за неделю, пытались в очередной раз выявить несуществующий прогресс и винили немцев за все неудачи на производстве, пробуя выдавить неустойки на любом, чаще всего пустом месте.

— Нам жизненно необходимо достигнуть понимания о наличии конца сроков выполнения проекта. А по причинам задержки с этим пониманием растет глубокая озабоченность в рядах наших специалистов, — гордо вещал начальник.

И я искренне радовалась, что не участвую в переводе. Сегодня вся «озабоченность в рядах» упала на хрупкие плечи немецкого переводчика. Вот досталось тебе «понимание о наличии конца», перевел вменяемо, но кратко, а начальник сразу интересуется: «Почему это так мало сказал? Ты чего это, слов не знаешь? У меня там много и красиво, а ты буркнул невразумительно. Давай, чтобы красиво, чтобы все моей гениальной речью насладились, слезу от умиления пустили, растаяли, словно нежно-красный мартовский снег на территории нашего экологически чистого завода».

Однако благополучное безделье не спасало мое тревожное сердце от адских мук.

Фон Вейганд самым скотским образом не обращал на меня никакого внимания. Он одинаково ровно приветствовал всех присутствующих, а после занял своё место. Конечно, я не ожидала, что шеф-монтажник бросится на колени и запоёт душещипательную серенаду. Было бы неплохо улыбнуться, подмигнуть, бровью повести. Но ничего. Ни единого намека. Казалось, ему плевать. Наверное, не казалось. За бесконечные полтора часа совещания он не счел нужным проявить пусть ничтожного признака привязанности.

— Лора, чего ты на него вылупилась? — тихо обронила Анна. — Дырку собираешься прожечь?

Я пробормотала невразумительный ответ и перестала сверлить взглядом шефа-монтажника.

Запираюсь в туалете сразу после совещания, умываюсь холодной водой, пытаюсь прийти в чувство. Соберись, тряпка. Ну… ты правда думала, это что-нибудь означает? Ему плевать. Смирись, и нечего распускать нюни. Все было совсем неплохо, а теперь вы разойдетесь, как в море корабли.

К счастью, я слишком устала, чтобы сильно расстроиться.

— Чем ты ночью занималась? — поинтересовалась Анна, когда мы вдвоем обедаем на кухне. — Маму чуть с ума не свела.

— Загуляла немного.

— На тебя не похоже.

Я затруднилась с ответом. Говорить или нет?

— Долгая и нудная история. Ничего интересного. Мне было скучно, решила погулять с Даной. Она тоже в депрессии. Посидели в баре, выпили, обсудили всякие мелочи.

Тут пришлось напустить тумана об одиночестве и прочей чепухе. Когда Анну перекосило от моего депрессивного дерьма, я прикрутила краник и невинно спросила:

— Что ты думаешь о фон Вейганде?

— Ой, не говори, что запала на него.

— Почему сразу «запала»? Просто интересно твоё мнение.

Просто я с ним тр*хнулась на досуге.

— Даже не мечтай, шансов нет, — заявила подруга. — Если, конечно, не хочешь себя лишний раз помучить.

— Нет, ну если просто помутить с ним.

— Ты же хочешь с ним серьезно? Неужели успела запасть? Ну конечно, — безошибочно просканировала мое сознание Анна.

— Ладно тебе. Уже и спросить нельзя, — отмахиваюсь, плюхая в чай четвертую ложку сахара подряд.

— Ох, Подольская, кого ты пытаешься развести, — рассмеялась она. — Конечно, я тебя понимаю, взгляд у него прожигающий. Пробирает. Да я бы сама не прочь. Он такой…

— Какой? — не выдержала я продолжительной паузы.

— Когда он смотрит на меня, аж ноги подгибаются. Но пойми, он на всех так смотрит! А знаешь, что сегодня было?

— Что? — думаю, пятая ложка сахара все-таки не помешает.

— Он потрогал мой зад. Вроде все случайно вышло, я зашла в кабинет, чтобы занести новые протоколы.

Моя типа лучшая подруга рассказывает, как мужчина моей мечты после ночи нашего с ним первого секса (и моего первого за всю жизнь секса!) потрогал ее задницу. Просто картина маслом. Очень мило.

— Нет, могло и случайно получиться, я сама так подумала, ведь у меня все из рук повалилось, а он подхватил и так… А потом я посмотрела на него, и опять этот взгляд. Реально прожигающий! Короче, не знаю.

При мысли, что фон Вейганд решит переспать со всеми переводчицами в офисе, мне стало дурно. Тошнота подкатила к горлу в самом прямом смысле. Сегодня он предложит ключи Анне, да? Хотя надобности предлагать нет. Они и без дополнительных прелюдий должны лететь в Киев. Фон Вейганд с немецким переводчиком, Анна со своим немцем, мистером Ригертом.

— Он похож на нациста, — неожиданно выдает она.

Я чуть не поперхнулась чаем. Я даже перестала представлять измену фон Вейганда в красках.

— Чем это он похож?

— Просто похож, и всё.

— Но почему?

— Сравни его с другими, они как дети маленькие. Нет, правда. Конечно, возмущаются иногда, но все сверяют с начальством. Каждое требование! Этот сам все решает. Он ведет себя как генеральный директор завода. Разве не заметно? Бедный мистер Дрочер добивался личного кабинета больше года, и ни фига, а этот приехал — сразу же получил и кабинет, и личного переводчика, и комфортабельный автомобиль. Собственный автомобиль с водителем, пока всех остальных в «Газели» возят. Чувствуешь разницу?!

— Так он нацист?

Анна прыснула от напускной серьезности моего тона. Вскоре мы дружно смеялись над порцией спонтанных шуток, родившихся из этого сравнения. Однако после, отсмеявшись, я вспомнила о примеси еврейской крови в моей родословной, о том, что обычно нацисты делали с евреями, ничего хорошего, конечно. Мне представилась занятная картина, но запомнить её в мельчайших подробностях не получилось. Вызывал начальник.

***

Начальник наш напоминал милого плюшевого мишку. Хотелось пощипать его за румяные щёчки, а после похлопать по симпатичному круглому животику. Но сегодня настроения умиляться как-то не было.

— Что, Лора? — он расплылся в довольной улыбке. — Придется нам занять ваши выходные. Поедете в командировку на три дня в Киев.

Я постаралась придать лицу умный вид. Скорее всего, безуспешно.

— По какому вопросу? Когда именно?

— Вообще-то, сегодня, — наблюдая в моих глазах явное офигение, он продолжал тем же радушным тоном добивать меня дальше. — С мистером Ригертом поедете, как его личный переводчик.

— Туда должна была ехать Анна, — вполне резонно заметила я. — Она с ним давно работает.

— Да, знаю. Но сегодня он потребовал вас, поэтому мы поменяли билеты. Вылет из аэропорта в 21.30. Вы не волнуйтесь, мы машину пришлем. Вас довезут в лучшем виде.

Нет, я догадалась, что довезут. Не бежать же мне за машиной. И… о Боже! В Киеве планировалось решить ряд важнейших вопросов относительно поставки нового оборудования. Вообще, поездка планировалась давно. Сейчас Ригерт наслаждался коротким отпуском в родной Германии, но в пятницу вечером, то есть сегодня, должен был приехать в Киев, дожидаться там фон Вейганда с немецким переводчиком и Анной.

Мои мозги спят, но очевидное я в состоянии подметить. Ригерту нет резона менять переводчика. Это всё Он. Мистер Секс.

— Я не поеду. Я не могу так поступить с Анной, она ждала этой поездки. Она готовилась.

— Что поделаешь, Лора? — развел руками начальник. — Всё равно поедете вы. Немцы вас хотят.

Он просто издевается над моим воображением.

Тянуло на стенку залезть. Но что я могла сделать? Уволиться? Не вариант. Мне нужны деньги. Мне нужна самостоятельность.

***

— Странно всё это, — Анна всегда говорила так, когда считала меня виноватой.

Мне было нечего возразить. Не могла же я сказать, что меня везут в Киев, чтобы банально тр*хнуть. Оставалось только пойти к виновнику всех бед и высказать всё накипевшее. Он бы не понял ни слова. Какой смысл?

Но я пошла.

— Nicht gehen mit du (Не ехать с тобой), — заявила безапелляционным тоном.

Фраза далась мне с трудом. День казался бесконечным. Меня начинало раздражать всё. В особенности его poker face и то, как отлично он выглядел. Всю ночь не спал, а выглядит аки огурчик. Где справедливость, а?! Я самой себя испугалась в зеркале этим утром. Мало того что синяки под глазами и вид засохшего персика, я ещё и еле ноги передвигаю. Будто с беговой дорожки не слазила.

Шеф-монтажник поднялся и подошел к двери, медленно запер её на ключ, а затем столь же медленно, выделяя каждое слово, произнёс:

— Ich sage, du tust. Du tust alles. Verstehst du? (Я говорю, ты делаешь. Ты делаешь все. Понимаешь?)

Ну, это уже наглость. У меня на языке вертелось «Scheisse» (дерьмо), но приличным девушкам такое нельзя говорить.

— Nein! (Нет!) — я постаралась придать скромному «нет» максимальный оттенок ругательства.

Он рассмеялся, а потом совершенно бесцеремонно усадил меня на стол и встал так, что оказался между моих раздвинутых ног. Необъяснимым образом с ним я всегда оказываюсь в занятных «позах». Дальше хуже.

Я позволила ему себя поцеловать. Воспоминания прошлой ночи нахлынули, увлекая в пропасть. Сопротивляться не было смысла. Как можно устоять, если жаждешь быть соблазненным? Он сошел со страниц моих бурных фантазий. Нежный и страстный. Зверь, берущий то, что хочет. Огонь и лёд породили его, как порождают крепчайшую сталь на свете.

«Тебе всё равно, что тебя просто тр*хают? — вкрадчиво поинтересовался внутренний голос. — И относятся, как к резиновой кукле?»

— I will shout if you don't let me go now (Я закричу, если ты меня не отпустишь), — прошептала я, отстраняясь.

Кажется, хоть на сей раз до него дошло. Он отпустил меня. Подошел к двери, открыл, жестом показал, что я могу уходить. Спасибо большое.

— Meine (Моя), — прошептал он с торжествующей ухмылкой, а глаза его будто сообщали: «Говори что хочешь, но тебе не сбежать».

По дороге в аэропорт, сидя вместе с ним на заднем сиденье Лексуса, я получила возможность додумать картину «нацист и еврейская девушка» во всех деталях. Уже стемнело, в салоне авто свет не горел, а потому никто не мог видеть, как рука шефа-монтажника по-хозяйски лежит на моей ноге. Немецкий переводчик щебетал не затыкаясь, фон Вейганд через раз отвечал на его вопросы, водитель спокойно себе ехал. Я мечтала. Я представляла себя в подвале, прикованной тяжелой цепью к стене. Мне холодно и страшно. Скрип открываемой двери заставляет вздрогнуть всем телом. Я едва дышу от ужаса, когда он приближается. Могу рассмотреть лишь его высокие кожаные сапоги, мне страшно поднять глаза выше. Он толкает речь о превосходстве арийской расы, о том, насколько грязна моя еврейская кровь и насколько я сама ничтожна. Потом хватает меня за волосы, заставляет подняться и посмотреть в его ледяные жестокие черные глаза. Кайф… чувствую, как волна возбуждения протекает по телу.

От сладких мыслей отвлекает рука, которая уверенно расстегивает мои джинсы и проникает туда, где мне уже нестерпимо горячо. Фон Вейганд пересаживается ближе, продолжая посвящать немецкого переводчика в секреты производства стали. У него есть железное алиби. В салоне темно, позиция выгодная. Никто не видит, что вытворяют его пальцы.

Я стараюсь хранить молчание. Откидываюсь на спинку, кусаю губы, думаю о чем-то неприятном, сдерживаю рвущиеся наружу стоны.

Ему нравится вся эта ситуация. Делать это у них на глазах. Думаю, он бы и от минета не отказался. Вот только незаметно я вряд ли смогу такое провернуть.

Оргазм настигает меня почти против воли. Мелкая дрожь проходит по телу. Я кашляю, пытаясь заглушить всхлип. Чертовски хорошо и чертовски неправильно. Что он со мной творит? Я вопросительно смотрю на него — не пора вынуть руку из моих трусиков? Однако шеф-монтажник и не думает останавливаться. Его пальцы снова приходят в движение. Легкие, дразнящие прикосновения. Дорога до аэропорта долгая, и что-то подсказывает мне: останавливаться он не намерен.

Видно, не суждено мне узнать, что там дальше у нациста с еврейкой произошло. Знаете, не в добрый час я это подумала, господа.

***

Несмотря на смесь усталости с крайним возбуждением, в аэропорту я почувствовала укол совести. Это Анна должна лететь. Ригерт её немец, а не мой.

Мой немец.

Я фон Вейганда подобным образом даже в мыслях назвать не осмеливалась. Просто он никогда не будет «моим». Я понимала это, но надежда, чертова сука-надежда теплилась под сердцем. А вдруг?..

В самолете продолжаю ощущать призрачные пальцы внутри себя. Трудно сказать, чего я хочу больше: выспаться наконец или тр*хнуться с ним снова. Я знаю, что нужно подумать о многих важных вещах. О будущем, например. Позволить ему и дальше тр*хать себя когда, где и как угодно или взбунтоваться разговором о серьезных отношениях?

Нужно наслаждаться сегодняшним днем. Вот моя подруга Дана о таких мелочах не заморачивается. Её, с позволения сказать, «парень» снимает новую квартиру всякий раз, стоит ему захотеть ей присунуть. Просто снимает на одну ночь, везет её туда на своей суперкрутой тачке и, прости за выражение, даже не тр*хает, а еб*т. Вот чисто слово подобрано, не подкопаешься. Чисто семантически отображает всё его глубокое чувство. Заниматься любовью — это когда у вас обоюдно глубокое чувство, всё серьёзно и дело к свадьбе. Переспать — это дело техники, можно один раз, можно больше, можно по любви или нет, но всё равно без особого прикола: либо для галочки, либо ждали чего-то более, а вышло скучно и прозаично, без огонька. Тр*хаться — это эмоционально, страстно, может, без любви, зато с чувством взаимного притяжения. А когда вас банально еб*т, это грустно. Вы и так, и эдак, а вас вы*бали и выпроводили. Грустно.

Эй, может, и меня еб*т? А я, наивная душа, не замечаю.

***

Я боялась не то что потрогать, но даже посмотреть. Знаете, в этом нет никакой поэзии. И ничего приятного тоже нет. Фразы из любовных романов в духе «я облизывала этот лакомый кусочек, как самую сладкую конфету в мире», конечно, настраивали на романтичный лад. Но реальность есть реальность. Какая же это конфета, если она мне в руку не помещается? И как она тогда влезет в мой рот? О том, чтоб добраться до начинки, даже страшно подумать.

Сначала, воодушевленная первым настоящим оргазмом в моей жизни, я готова была быстренько отблагодарить шефа-монтажника. Фон Вейганд сидел на кровати, наблюдая за каждым моим движением. Я быстро обмотала себя очередной простынкой, опустилась на колени между его раздвинутых ног и посмотрела на то, что скрывало полотенце.

Впечатляюще. Хотя нет, первая моя мысль: если это было во мне, почему я ещё жива?

— Like? (Нравится?) — поинтересовался шеф-монтажник с ангельской улыбкой.

Кажется, мне внутри снова стало больно только от одного взгляда на этот агрегат. Я посмотрела на фон Вейганда со скрытой надеждой, стараясь вложить в свои ангельские глаза мысль «переиграем?». Хм, с тем же успехом я могла просить начальника о повышении зарплаты.

— All I want (Все, что я хочу), — снова напомнил он, тонко намекая, что пора приступать. Мы тут всё-таки не оборудование устанавливаем. Сроки никто продлевать не собирается.

Я перешерстила в мыслях свои скудные знания по предмету и пришла к выводу, что «неуд» неизбежен. Ладно, повысим квалификацию на месте.

Неуверенно обхватила орудие пытки пальцами. Теплое, пульсирующее, твердое. Закрыла глаза, чтоб было не так страшно, и коснулась его губами. Всё то же ощущение — пульсирующая твердость. Осторожно лизнула. Обвела языком. Ничего особо неприятного: ни вкуса, ни запаха.

Пальцы фон Вейганда нежно поглаживали мои спутанные волосы.

В голове щелкнуло. Включилось воображение, а чувство стыда атрофировалось. Я представила себя покорной рабыней у ног властного хозяина. От моего умения зависит моя жизнь. Если ему не понравится, меня казнят. Давай, детка, сражайся за победу.

Я сражалась. На голом энтузиазме. Мне даже начало это нравиться. Постаралась захватить его член поглубже, не так, чтобы до конца, но хотя бы наполовину. И тут его рука легла на голову, задавая ритм. Я начала задыхаться. Очень натурально, потому что по-настоящему. Мне не хватало воздуха, из глаз лились слёзы, а челюсти свело от напряжения. Это отрезвило от всех фантазий и приятностей. Его пальцы держали крепко, не давая совершить ни единого маневра к отступлению. Одна рука держит, вторая направляет. Меня просто насаживали на член. Тр*хали в рот, может даже еб*ли.

Всё оборвалось так же быстро, как и началось. Он с силой дернул меня за волосы, приводя в чувство, и положил на кровать. Я не могла ничего с собой поделать и рыдала, как последняя идиотка. Не думаю, что такое могло кому-то понравиться. Чуть позже я поняла, что он так и не кончил. Наверное, мои слезы подпортили всё настроение. Хотя нет. Его член был по-прежнему в полной боевой готовности. Я чувствовала бедром. Очень ощутимо.

— Sorry (Прости), — пробормотала я самое тупое из того, что пришло на ум. Меня до сих пор трясло.

Набралась смелости посмотреть в его глаза. Лучше бы не смотрела.

Ему нравилось. Я сразу поняла, что ему это всё нравится. Моя боль, унижение, слезы. Я видела, как горели возбуждением его глаза, чувствовала, как его губы собирают слезы с моих раскрасневшихся щек. Ему вся эта ситуация по кайфу. Тогда зачем он прекратил?

Вскоре мои ноги снова были широко раздвинуты, руки прижаты вверху над головой. И, не обращая внимания на слабые протесты, он вошёл в меня одним резким и точным движением, заставив закричать. А дальше... дальше он не остановился до тех пор, пока я не забыла собственное имя.

Мечты сбываются. Watch your back (Остерегайтесь).

***

Я проснулась от воспоминаний о прошлой ночи, когда самолет приземлился в Киеве. Шеф-монтажник явно не желал афишировать наши отношения. Он играл в равнодушие и суровую отстраненность.

Плохо помню, как мы селились в отель. Даже не помню, что это был за отель. Я всё думала, тр*хают меня или еб*т. Он не стал настаивать на продолжении банкета, вернее минета. Это определенно плюс. Но потом он опять меня тр*хал. Это минус? Мне всё-таки было больно. Не так, как в самом начале, но больно. Вот вам воистину вопрос жизни и смерти.

Пожалуй, разберу вещи завтра.

Я на автопилоте приняла душ и в очередной раз за день испугалась своего отражения в зеркале. Мелированные волосы который год не в моде, но я же не виновата, что мне чертовски идет мелирование. Особенно если взлохмаченные патлы причесать и аккуратно уложить. Брови приятной естественной формы, даже выщипывать не надо. На лицо больше выпускного класса не дашь. Если бы не синяки под глазами, вообще за красавицу могу сойти. Ох уж этот панда-стайл, выдающий хроническое недосыпание. Еще бы веснушки с носа прибрать и сам нос сделать ровнее, вот эту маленькую горбинку прибрать и ноздри чуток поуже. Кстати, губы увеличить не помешает, еще и грудь заодно. Ну, а цвет глаз я менять не стану. Светло-карий оттенок — самый сок. Как поплачу — от зеленых не отличить. Еще скулы у меня прикольные, хотя как разъешься, то щеки сразу в два раза вырастают, быстрее задницы.

Достаточно самолюбования. Пора спать.

Спать, спать, спать. И кто дал ему право кусать меня? Губа болит. Хорошо хоть, изнутри ранки, а не снаружи. Бухаюсь в постель, отрубаюсь практически сразу.

Из состояния полусна меня вырвал звук открываемой двери. Конечно, это был он. Мой мистер Секс. Я хотела что-то сказать, но он закрыл мне рот рукой, не давая произнести ни слова. Говорить он не намеревался, просто раздел меня, привел в нужное положение и сделал то, что хотел. Его не особо заботили мои чувства. Ни поцелуев, ни ласк. Только сам процесс. Собаки и те проявляют больше нежности при случке. Но это был он, и этого хватило.

Я текла самым бессовестным образом. Я была вся мокрая, даже когда он чуть не прикончил меня минетом. Что говорить сейчас, если всю дорогу я желала ощутить его внутри, несмотря на усталость и саднящую боль?

Мы кончили одновременно. Единственным проявлением нежности было то, что он вновь потерся бородой о мою шею. Вскоре я осталась одна в темноте. Абсолютно вымотанная и опустошенная. Я и не думала идти в душ. Мне хотелось сохранить его запах на теле и следы его спермы на бедрах. Я обняла подушку, представляя, что он всё ещё здесь: наблюдает за мной, проводит рукой по воздуху, почти касаясь кожи.

Глава 3

Утро — самое хреновое время дня. Знаю с детства. Будь моя воля, я бы всё утро спала, а функционировала исключительно ночью. Тем не менее годы дрессировки будильником брали своё. Выработался условный рефлекс подрываться с постели ни свет ни заря.

Первым делом я вспомнила, что забыла включить телефон, когда мы приземлились в Киеве. Пришлось выслушать гневную тираду от мамы. Описывать подробности смысла не имеет, всё сводилось к стандартному «как ты могла!». Из-за нежелания оправдываться или нападать пришлось признать себя плохой дочерью.

На самом деле было стыдно и гадко. Ночью не осознаешь того, что всплывает на поверхность при свете дня. Это происходило не со мной. То просто не могла быть я, хорошая и скромная, со всех сторон исключительно положительная девочка. Всё ужасно неправильно. Хотя… Возможно, так чувствуют себя актеры, когда им предлагают роль, выбивающуюся из привычного амплуа. Однако новая роль — это совсем не плохо. И кто сказал, что от неправильных вещей нельзя словить кайф?

На завтрак меня позвал немецкий переводчик. Видя его смиренное доброжелательное лицо, я в очередной раз пожалела о низменности собственных инстинктов. Он был человек верующий, одухотворенный, в определенной степени возвышенный. Пусть слегка двинутый и местами занудный, но временами мы все ужасные зануды и двинуты один хуже другого.

Фон Вейганд оживленно общался с Ригертом, а увидев меня, ограничился сухим «хэллоу» и возобновил беседу. Я постаралась не огорчаться, борясь с отчаянным желанием закатить истерику.

Нет, правда, что за фигня творится? Он всерьез собирается навещать меня ночами по настроению, а после жестко игнорить при свете дня? Какого чёрта вам надо, барышня? Ему плевать. Ему не нужны отношения, прогулки под луной, романтический ужин при свечах и томные взгляды с продолжительными прелюдиями.

Гипнотизирую кофе, не переставая ковырять вилкой еду. Надо же мне успокоить расшатанные нервы. А фон Вейганду всё нипочем. Кушает с аппетитом, ни тени эмоций на лице, абсолютная невозмутимость и непрошибаемость. Кстати, кушает он очень правильно, намного правильнее нас всех, вместе взятых. Нет, разумеется, Ригерт пальцами в тарелку не лезет, и немецкий переводчик старается быть на уровне. Но это не то. Шеф-монтажник действовал профессионально, будто с раннего детства специально обучался.

Только сейчас на меня снизошло озарение. Вот что его отличает! Великолепная осанка, манера вести себя за столом, вообще, как он двигается, и даже сама его одежда, — всё иначе. Наш мистер Дрочер носил клетчатые рубашки, истертые джинсы, носки натягивал чуть не до колен и обувал стоптанные кроссовки. Как и большинство других. Варьировалась расцветка клеточек на рубашке, свежесть джинсов и степень высоты натягивания носков. Но никто не носил деловые костюмы каждый божий день именно «так». Ни на ком стандартная спецодежда не сидела настолько круто. Нет, на совещание немцы могли приодеться в ладные костюмчики, но опять же, они не выглядели настолько круто.

«Н-да, Лора, и до всего этого ты додумалась, глядя, как он ест. Шерлок Холмс отдыхает», — гадко захихикал внутренний голос.

Однако же сходится. Разве нет?

— Я так понял, ты остаешься в отеле, — нарушил стройный ход моего дедуктивного метода немецкий переводчик.

— Почему? — искренне удивляюсь.

— Ну, они так сказали. Я пойду на встречу, а ты поработаешь с бумагами.

После завтрака Ригерт вручил мне две толстенные папки с указанием «переведи за сегодня», а после прибавил, что выслал инфу для верности на мою почту. Значит, тр*хать собираются исключительно работой. Мне даже стало немножко неприятно. Все пойдут тусоваться на совещании, а я обречена возиться с казенным ноутом.

Впрочем, заведомо невыполнимые задачи только подстегивают мою извращенную натуру. Ну вы заметили.

Пришлось включать ноут, смотреть почту, загружать модный переводческий сайт «Мультитран» (вечная слава ему и троекратное «ура»), искать в плеере бесценные песни от Three Days Grace и, собственно, приступать к работе.

Работа — это как раз то, что я больше всего не люблю в сознательной жизни. Хочется курить (уже не только сигареты), мешать текилу с абсентом и ликером гренадин (выходит дерьмово по вкусу, но всё же), погрязнуть в беспорядочных половых связях. А тут на тебе — работа. Восемь часов в день, не считая переработки, каждый день к семи утра. Откуда брать настроение на косяки с марихуаной, зеленых фей и…

— Воистину дар небес осветил густой мрак безысходности над моей мятежной головой, любезные господа! — пораженно воскликнула я, просматривая письмо от Ригерта в почте.

Нет, вообще-то, я воскликнула всего одно слово, которое в приличных телевизионных программах целомудренно запикают. Но, как говорил мой одногруппник Ярослав, объясняя технарям правду жизни: «Я вам не быдло какое-нибудь, я переводчик, бл*ть!». Ещё, поздравляя нас, девочек, с 8 марта, он грозно стучал кулаком по столу, приговаривая: «Жрите торт, бл*ть!», однако это совсем другая история. Пока же обратимся к действительно важным вещам.

Итак, моя почта. Ригерт прислал письмо с готовым переводом. Обе папки, от и до, абсолютно готовые. Подняв челюсть, я для верности помотала головой, закрыла и открыла глаза, просмотрела папки, снова проглядела письмо. Сомнений нет, господа присяжные заседатели. Меня все-таки привезли тр*хать. Счастье-то какое, самооценка стремительно растет.

Я выключила музыку, закрыла ноут и предалась сладостным мечтаниям, которые не замедлил прервать стук в дверь.

— Ты сегодня сама любезность, — похвалила я, практически не удивляясь гостю. — Почему сразу ключом не открыл?

Фон Вейганд не торопится говорить. Он рассматривает моё лицо настолько внимательно, будто ожидает прочесть свежий выпуск новостей. Его взгляд ощущается кожей. Между ног становится влажно от ощущения его близости, силы, запаха лосьона после бритья. Интересно, как ему удается аккуратно выбривать эту бородку? Стараюсь немного отвлечься, если не отвлекусь, то просто с порога брошусь ему на шею.

— Знаешь, мне надоело. Кажется, пора это закончить. Ты хоть что-то понимаешь?

Он молчал.

— Ладно, ничего не говори. Это всё не для меня. У меня на это нет времени. Я не создана для этого. Мне нужны серьезные отношения с романтикой и розовыми соплями в сладком сахарном сиропе, чтобы цветы, сердечко из горящих свечей, «Маша, я тебя люблю!» на асфальте, но в принципе можно и «Лора» написать, не столь важно... А что у нас? Лучший секс в моей жизни, но, с другой стороны, сравнить не с кем. Может, ты весьма посредственный любовник, может, член у тебя маленький. Я их толком и не видела вживую. Так, раз пять порнуху смотрела плюс мой бывший, но он тебе, конечно, не конкурент.

Хорошо, что он не понимает по-русски. Ему пополам, говорю я или молчу. На лице не отражается ни единой эмоции.

— У меня куча проблем. Денег мало. Дома достают. Теперь приходишь ты и выносишь мои мозги окончательно. Я не хочу, чтобы это стало серьёзно, потому что это никогда не станет серьёзным.

— Still (Молчать), — велел шеф-монтажник, неожиданно резко обхватил меня за талию, поднял и перебросил через плечо.

Его наглость обезоруживала, вырываться было страшновато. Уронит вниз головой, а голова моя и без того плохо соображает. По правде, вырываться не особенно хотелось.

Фон Вейганд захлопнул дверь ногой и понес меня вглубь номера. Едва коснувшись спиной кровати, я быстро попыталась отползти, но шеф-монтажник навалился сверху, отрезая пути отступления.

— Nein! (Нет!)

Почему все мои «нет» звучат для него словно «да, пожалуйста, хочу еще»? Он покрывает мою шею жаркими поцелуями, а руки, не знающие стыда, забираются под скромную футболку с милыми зайчиками.

— Ich sage, du tust (Я говорю, ты делаешь), — прошептал он, едва касаясь моих губ.

— Nein (Нет).

— Meinе (Моя), — заявляет с дьявольской ухмылкой. — Du tust alles (Ты делаешь все).

Фон Вейганд выдал три-четыре предложения по-немецки. Я ничего не смогла понять, но ужасно обрадовалась. Столько слов он мне до сего момента не адресовал. Его голос действовал гипнотически. Глубокий, чуть хрипловатый, воистину мужской. Стало трудно дышать, я понимала, что сдаю позиции. Невозможно думать нормально, когда он сверху и говорит невероятным голосом, от которого безумные мурашки скачут табунами по всему телу. Тщетно пытаюсь настроиться на то, что надо изгнать его из мыслей. Но как это сделать, если я его из комнаты выставить не могу, из собственной кровати тоже?

— I want to buy for you. You must have dress. I don’t like jeans (Я хочу покупать для тебя. У тебя должно быть платье. Мне не нравятся джинсы), — он перешел на корявый английский, но магии в голосе не уменьшилось.

— Dress? (Платье?) — не въезжаю в суть.

— No jeans (Никаких джинсов), — его рука похлопала меня по упакованному в джинсы заду. — Neue Kleidung für dich. Verstanden? Ein Kleid und so weiter (Новая одежда для тебя. Поняла? Платье и так далее).

— То есть моя одежда не походит?

Ну, спасибо.

— I want you in dress (Я хочу тебя в платье).

Звук его голоса, определенно, мой любимый звук.

— Ach so! (Вот как!) — часто слышу от немцев, почему не повторить?

— Und das (И это), — он дернул бретельку моего скромного черного лифчика. — Das gefällt mir nicht (Мне это не нравится).

— Warum? (Почему?)

— Kaputt (Сломался), — в глазах его зажегся новый, слегка садистский огонёк.

— Was? (Что?)

— Bad (Плохой), — он с легкостью разорвал лифчик и вытащил его из-под футболки. — Broken (Сломанный).

— Nein! (Нет!) — возмутилась я.

Он равнодушно пожал плечами.

— You must speak Deutsch (Ты должна говорить по-немецки), — мои джинсы ловко расстегивают и медленно стягивают с ног. — I like it. I like deine “nein” (Мне нравится. Я люблю твое "нет").

— Why do you like “nein”? (Почему тебе нравится "нет"?) — интересуюсь, дабы вновь наслаждаться его голосом и обтекать.

— I like to make it “ja” (Мне нравится делать его "да"), — он разорвал мои трусики.

Надо запастись нижним бельем. Впрочем, не о том сейчас речь.

Он не стал снимать с меня футболку, просто слегка приподнял, обнажая живот. Запечатлел влажный поцелуй. Дыхание переместилось ниже. Он поцеловал меня ниже. Прижался губами, легонько прошелся языком и отстранился.

— Like? (Нравится?) — дьявольская усмешка и озорные огоньки в карих глазах.

Я задумалась на мгновение и уверенно произнесла:

— Nein (Нет).

Звякнул ремень на его брюках, и очень скоро наши тела слились воедино. Думаю, мы идеально подходили друг другу. Мне нравилось, как он умел все мои строгие «нет» обратить в порочное «да».

***

Мы провели вместе целый день. Возможно, наши отношения перешли на новый уровень, стали выше рядового тр*ха в целях поддержания здоровья. Я хотела выяснить, когда вернутся двое наших товарищей, но фон Вейганд ответил кратко:

— Am Montag (В понедельник).

Если он не желал говорить, его было не заставить. Не представляю и не хочу представлять, чем занимались Ригерт и немецкий переводчик, но фон Вейганду удалось избавиться от них до понедельника. Значит, можно никого не стесняться.

Ближе к вечеру шеф-монтажник решил, что нам пора прогуляться. За окном припустил дождик. Город выглядел горящим и ледяным. Безотчетно хотелось вдохнуть аромат осенней свежести, окунуться в ночное сияние улиц. Насладиться столичным смогом и загазованностью, взглянуть в мрачные лица людей, убитых кризисом фантомной независимости нашего несуществующего государства. Умею испортить момент, а? Ладно, смога сегодня не было, всё очень чистенько и весело. Шёл дождь.

Я надела самое теплое, что взяла, — джинсы, свитер крупной вязки (пригодился всё же, сволочь!) и кроссовки. Знаю, выглядит не ахти. Но я не представляла, как стану шлепать по лужам в модельных туфлях. Немного покрасовалась перед зеркалом, для того чтоб убедиться в собственной неотразимости, и спустилась вниз.

Когда я увидела фон Вейганда, у меня едва челюсть не отвисла. Он тоже приоделся. Господи, дай мне сил.

Черные кожаные сапоги до колена — первое, что бросилось мне в глаза. Наверное, я конченая фетишистка, но он неотразим. Неприступной скалой возвышается над всеми остальными, дико притягательный и магнетически сексуальный. Темно-серый плащ, темно-серые брюки, черная рубашка, стильный галстук и сапоги.

Бог мой, какие сапоги!

Я шла к нему, не в силах оторвать глаз от его шикарной обуви, я шла и таяла под его жарким взглядом, как мороженое в плюс сорок градусов.

— Kleine (Малышка), — улыбнулся фон Вейганд, касаясь пальцами моей щеки.

Еще бы маленькая, при его-то росте все вокруг не очень большими выглядят. Интересно, захочет ли он поиграть в нациста?

***

Прогулка пошла не по плану. Шеф-монтажник не вдохновился перспективой шлёпать по лужам вместе со мной. Он разрешил поводить себя по улице минут десять, минут десять я валяла дурака в детском парке, запрыгнув на качели, ещё минут десять пыталась уговорить его всеми известными словами присоединиться к моим шальным развлечениям. В общем, я вела себя так, что это могло оттолкнуть любого мало-мальски вменяемого мужчину, а в целом смотрелось мило.

Фон Вейганд недолго терпел мою непосредственность, а потом просто подошёл и снял меня с качелей. Конечно, я кричала и вырывалась, но он отнесся к этим признакам агрессии стоически. Перебросил моё хрупкое тельце через плечо и понес в сторону дороги. Я ожидала чего-то большего, а он банально поймал такси, пристегнул меня на заднем сиденье, сам сел вперед. На пальцах объяснился о чем-то с водителем, и мы поехали в ночь.

Ехали в ночь, а оказались в торговом центре. Я немного успокоилась и пришла в себя, решив поиграть в стерву, которой ничего не нравится. Опять всё пошло не по плану. Хреновый из меня стратег получается.

Во-первых, моего мнения относительно покупок никто не спрашивал. Фон Вейганд самостоятельно выбирал вещи, расплачивался, и мы шли в следующий магазин. Моё участие не требовалось.

— What about size? What if it will not fit me? How could you know my size? (Что насчет размера? Что, если мне не подойдет? Откуда ты можешь знать мой размер?) — не представляю, как выразить это на его родном языке.

Шеф-монтажник чуть нахмурился и окинул меня выразительным взглядом с ног до головы.

— Size? Die Größe? (Размер?) — призадумался, а дальше он ухмыльнулся так, что стало стыдно: — I think I know (Думаю, я знаю).

Ах да, он же лапал меня везде, теперь определяет размер безошибочно. Как насчет особенностей фигуры? Например, моя тонкая талия и выдающийся зад не во всех нарядах выгодно смотрятся, и я молчу про скромную грудь.

Признаю, выбирает он отлично. Всё очень дорогое и сексуальное. Конечно, зарплата шефа-монтажника позволяет сорить деньгами, однако сложно представить, что он всех своих… хм, женщин одевает по высшему разряду в таких магазинах, в которые мне стыдно зайти без брендового прикида.

Откуда у него столько денег? Ладно, одна-две шмотки, может, духи какие, но не целый гардероб! Не верится, что по доброте душевной он возжелал купить бедной девочке платья, юбки, кофточки, плащик ценою в десять моих полноценных зарплат, курточку дороже плащика, три пары сапог. Или мои джинсы настолько раздражают? Обычные вроде.

Вспоминаю утренние размышления. Начинаю подозревать, что он далеко не рядовой шеф-монтажник. Кто же? Овеянный сладчайшими мечтами швейцарский миллиардер? Нет, серьезно.

Взять хотя бы то, как он общается с продавцами, почти безмолвно, но сама манера чего стоит, каждый жест пропитан природным достоинством, что ли. Разумеется, у иностранцев другой менталитет, восприятие жизни. Это понятно. Однако фон Вейганд другой даже среди всех моих знакомых иностранцев.

Шестнадцатый акт Мерлезонского балета застал нас в магазине нижнего белья. Взгляд шефа-монтажника довольно загорелся. Судя по всему, задержимся здесь надолго. Водитель такси семенил за нами, слегка покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью пакетов. Он удрученно крякнул где-то сзади, шурша покупками. Но я даже не обернулась ему посочувствовать. Есть дела важнее.

К моему Мистеру Сексу модельной походкой от бедра подплыла дама-консультант. Весь её вид выражал желание отдаваться покупателям целиком и полностью — грудь примерно четвертого размера выпадала из рискованного декольте, чуть раскосые глазки призывно сверкали, надутые силиконом губки округлились. Хищница вышла на охоту, не иначе.

Я пристально наблюдала за реакцией моего шефа-монтажника. Как он заулыбался и заговорил на своём проклятом языке, просто-таки расцвел. Чертов бабник!

Мне эта дамочка сразу не понравилась, но, когда она защебетала с ним по-немецки, безотчётно захотелось вцепиться в ее аккуратно уложенные блондинистые патлы. Пока Мистер Секс и консультантша мило болтали, смеялись и обменивались любезностями, я успела экстерном сдать экзамены на семи кругах ада.

Фон Вейганд не имел права смеяться с кем-то, кроме меня! И смотреть так на кого-то, кроме меня! Он мой и...

И тут я поняла, в общем-то, он настолько же «мой», насколько можно присвоить в личную собственность ветер. «Ты не единственная, ты лишь одна из, одна из моих актрис», так поется в той песне? Радуйся малому и не проси у судьбы слишком многого.

Но когда я слушала голос разума? Окидываю ассортимент отдела пытливым взглядом. Нужно что-нибудь скромное и развратное одновременно, и что-нибудь рядом с этой сладкой парочкой. Бинго! Цель найдена, перехожу в режим действия.

Для начала иду к водителю, роюсь в покупках, извлекаю из коробки новые сапоги на крышесносном каблуке и дефилирую обратно. Прохожу прямо между фон Вейгандом и блондинистой стервой, не удостоив никого из них взглядом, беру интересующий меня комплект белья и направляюсь примерять. Гордо поднятая голова и прямая спина. Отступать некуда, позади Москва.

Выглядит неплохо — бюстгальтер смело увеличил мою скромную грудь на размер, маленькие трусики-шортики подчеркнули попу. Но главное — куда пропал целлюлит? Еще вчера на этом самом месте… а живот тоже хорошо смотрится, не зря пресс качаю, ага, вроде рельеф проступает. Хорошее освещение или эффект регулярной половой жизни?

Сапоги выглядят более чем круто. Знаете, чего мне сейчас не хватало? Плетки. Это бы мило дополнило образ.

Выглядываю из-за шторки. Виновник торжества стоит, где положено, улыбается, выбрал еще какие-то штучки, заботливый мой. Маню его пальчиком.

Взгляд у него слегка обалдевший. Тоже о плетке мечтает? Каблуки моих новых сапог настолько высокие, что я почти дотянулась до мечты. От волнения закладывает уши.

Фон Вейганд ступает за шторку примерочной, кладет «штучки» на маленький пуфик в углу и продолжает смотреть. Он касается моей груди, внимательно изучает. Я смело перекладываю его ладони на свою полуобнаженную попу. Что и требовалось доказать. Реакция мгновенная — подхватывает меня на руки, раздвигает ноги, прижимает к зеркалу. От его уверенности трудно дышать. Орудие рвется в бой, чувствую его, чувствую, что неизбежно возбуждаюсь сама. Но секс в торговом центре не входит в мои планы. По крайней мере, не сегодня.

Кладу палец ему на губы и решительно качаю головой. Не здесь и не сейчас, милый. Он больно кусает мой пальчик. Хочу здесь и сейчас.

— Not here (Не здесь), — продолжаю настаивать.— Let me go (Отпусти).

— Ich will dich jetzt (Я хочу тебя сейчас), — хрипло шепчет он.

Понятно и без перевода.

— Hotel (Отель), — вкладываю всю настойчивость в это слово.

Хмурится, но все же отпускает.

— I want to kiss you (Я хочу поцеловать тебя), — беру его за ремень и выразительно смотрю туда, где брюкам стало тесно.

Всё ещё хмурится, но в глазах вспыхивает новый огонёк. Прикидывает, сдержу ли я обещание, будет ли всё так же плачевно, как в прошлый раз, или ожидаются спецэффекты. Понимаю его недоверие. Сама не знаю, чего от себя ожидать.

— I do all (Я сделаю все), — уверяю его.

Стоит ли описывать взгляд, которым нас провожала консультантша?

«Шикарный двухметровый мужик и невзрачная девчонка в заляпанных грязью кроссовках — что его с ней держит?» — она в полнейшем недоумении.

Фон Вейганд самым хамским образом подмигивает блондинистой стерве на прощание. Ну, нормально?

Чуть позже в такси я начинаю полировать ему мозги. Пусть не думает, что отделается легким испугом.

— Why did you talk to that woman? (Почему ты говорил с той женщиной?)

— Why ask? (Почему спрашиваешь?) — картинно удивляется он.

— Want to know (Хочу знать).

— Nein (Нет), — смеется.

Вот сволочь!

— Nein? (Нет?) — уточняю с притворной мягкостью и безапелляционно выдаю: — Nein kiss. Kein Kuß (Нет поцелуй. Никакого поцелуя).

— You will do (Ты сделаешь), — уверяет он, хлопая меня по коленке.

— Nein! (Нет!) — решительно убираю его руку.

— Much talk (Много говоришь), — вздыхает он и закрывает глаза.

— Go to sleep alone (Иди спи один), — продолжаю эпопею. — Never talk to me. Talk to other womеn (Никогда не говори со мной. Говори с другими женщинами).

Он отвечает по-немецки, опять что-то слишком умное, чтобы я могла понять. Даже консультантша понимала, а я нет. Обидно.

— English bad. Understand bad. Speak bad (Английский плохо. Понимаю плохо. Говорю плохо), — выдаёт он под конец, молчит и прибавляет: — She ask you are who. She say you are my daughter (Она спросила кто ты. Она сказала, ты моя дочь).

— And what did you say? (И что ты сказал?) — любопытствую.

Не думаю, чтобы мы походили на папу с дочкой. У нас же ничего общего во внешности нет.

Он склоняется ниже, вид у него загадочный, создается ощущение, будто с минуты на минуту мне доверят страшную тайну.

— I die if you are my daughter (Я умру, если ты моя дочь).

Опять смеется. Вот придурок. Значит, умер бы, будь я его доченькой.

— I am bad? (Я плохая?) — вкладываю максимальную угрозу в эти слова.

— Good (Хорошая), — он берет меня за подбородок и мягко целует в губы. — Wunderschön! (Прекрасная!)

Разве тут устоять? Пускай флиртует и подмигивает, лишь бы оставался рядом. Хоть немножко «мой».

***

Глядя на множество пакетов и коробок, я подумала, что это трудно будет объяснить немецкому переводчику, когда мы поедем обратно. Как объяснить маме? Сказать, что выиграла в лотерею? Но об этом я думала недолго. Было много других, более интересных вещей для размышления. Например, Мистер Секс, устроившийся в кресле напротив.

— One moment (Минутку), — попросила я, прихватывая несколько пакетов и скрываясь за дверью в ванную комнату.

Повторяться нельзя. Отношения любят свежесть. То есть «свежую жесть». Мужчина, который снимал меня с детских качелей, в принципе готов к любым сюрпризам. Однако надо проявить фантазию и удивить его. На этот раз в каком-нибудь приятном смысле.

Я надела проверенный комплект уже с чулками, дополнила образ новыми деталями — короткая черная юбочка а-ля школьница, скромная белая блузка, изящные туфельки. Прикрытая красота намного более соблазнительна. Снимать обертку с конфеты намного интереснее, чем готовый десерт. От переизбытка сладкого порой тошнит. Эх, мне бы ещё белые бантики завязать, как на последний звонок. Блин, это уже педофилия какая-то, а в тему разговора про дочку и вовсе инцест.

Когда я вышла из ванной, фон Вейганд разговаривал с кем-то по телефону. Конечно, на своем долбаном немецком, к тому же настолько быстро и гневно, что у меня не оставалось шанса понять ни слова. Я еще никогда не видела его таким злым. Кажется, я еще никого не видела таким злым за всю свою жизнь.

Комната тонула в полумраке, освещенная огнями уличных вывесок да скупой световой дорожкой, просочившейся следом за мной из ванной комнаты. Я плотно притворила дверь и прижалась к ней спиной. Старалась быть тише воды, ниже травы, но шеф-монтажник меня всё равно заметил. Мгновенно изменился в лице. Я скорее почувствовала, чем увидела. Стало страшно. Сама не знаю как, я поняла, что он сейчас уйдет. Уйдёт – и больше ничего не будет. Совсем ничего.

Когда фон Вейганд двинулся к выходу, сердце моё ухнуло вниз. Я плохо соображала, поэтому бросилась к нему и обняла. Судя по тому, как он вздрогнул от такой самодеятельности, я решила — либо ударит, либо оттолкнет. Шеф-монтажник рявкнул очередную фразу в телефон и, будь я на месте его собеседника, грохнулась бы в обморок.

Прижимаюсь к нему крепче. Не думаю ни о каких тактических находках, ведомая инстинктами.

Фон Вейганд медленно намотал мои волосы на кулак и больно потянул вниз, заставляя вскинуть голову. Я закусила губу, чтоб не вскрикнуть, и смело встретила его взгляд. Чего там только не читалось: раздражение, ненависть, обещание медленной и мучительной смерти. Однако как бы там ни было, у его члена насчет меня сложилось ощутимо положительное мнение. Он недвусмысленно прижался к моему животу, и его мало занимали сторонние вещи.

Голос из мобильного, явно мужской голос, продолжал говорить что-то по-немецки. Фон Вейганд помедлил немного и отправил телефон в нокаут. Вернее, швырнул о стену с такой силой, что чудо техники самоуничтожилось.

Я мягко подтолкнула шефа-монтажника в сторону кресла. По телу прошла голодная дрожь предвкушения. Если фон Вейганд садист, то я та ещё мазохистка. Его руки уверенно забрались под юбку, исследовали мой зад, сжали, заставляя вскрикнуть.

— No Deutsch? (Никакого немецкого?) — голос по-прежнему звучит угрожающе.

— No (Нет), — твоих немецких бесед мне не понять.

Фон Вейганд сел в кресло, и я опустилась на колени между его широко расставленных ног. Дрожащие пальцы на удивление быстро справились с ремнем. Зверь выпущен из клетки. Ваш выход, дрессировщик.

Мои губы сомкнулись на его члене. Отвращения не было, страха тоже. Когда шеф-монтажник начал задавать ритм движений, я больше не задыхалась. Всё было по-другому в этот раз. Я вспоминала его пальцы внутри, бесстыдный язык, думала о власти, которую он получает надо мной в такие моменты, как уносит меня горячей волной в далекие дали, из которых нет желания возвращаться. Я желала дать ему больше, дать что-нибудь такое, от чего он не сумеет отказаться, подсадить на себя как на наркотик и занести, наконец, хлыст над этой упрямой бритой головой.

Разумные мысли как-то испарились, шальные — тоже. Я могла думать лишь о том, как восхищает меня сила и мощь его члена, как мне горячо и сладко. Думать и чувствовать, как он набухает, трепещет, наливается новой жизнью у меня во рту. Вкус торжества смешался со вкусом спермы. Я проглотила всё чисто инстинктивно, не задумываясь о том, хорошо это или плохо. Его пальцы всё ещё были у меня на голове, нежно гладили макушку. Я немного отстранилась, приподнялась, чтобы посмотреть на мужчину своей мечты.

— Like? (Нравится?) — облизываю припухшие губы.

Он ничего не отвечает, но вид у него довольный. Впрочем, если я хорошо его знаю, то сейчас пожелает добавки. Фон Вейганд подхватывает меня, бросает на кровать. Что-то говорит по-немецки, пользуется, сволочь, моим слабым местом. Я ничего не понимаю, но мне нравится один только звук его голоса.

Пуговицы моей блузки летят в разные стороны, когда он нетерпеливо рвёт её. Рвёт, но не снимает. Прижимается губами к моим губам, мне кажется, что я сейчас кончу просто от поцелуя. Юбка задрана, его стремительно набирающий силу член прижимается к моим трусикам.

Он шепчет мне на ухо что-то вроде «meine Schlampe, meine, meine...» (моя шлюха, моя, моя…). Это я понимаю. Не слишком поэтично, зато правдиво. На дне сознания скребется совесть и вяло подает голосок стыд, но мне плевать. Его руки жадно ласкают грудь, забравшись под тугой бюстгальтер, перемещаются ниже на мою попу, больно щипают, потом скользят по чулкам, прижимая бёдра крепче.

Планы меняются. Фон Вейганд переворачивает меня на живот, заставляет встать на колени. Впрочем, «заставляет» — перебор. Мои мозги настолько мягкие, что не способны соображать. О моём теле и вовсе вспоминать не стоит — оголенный провод под тысячу вольт. Если шеф-монтажник захочет, я буду ползать перед ним на коленях и тереться головой о его высокие кожаные сапоги.

Новая поза выглядит опаснее предыдущих. Я стою на коленях прогнувшись, прижимаюсь грудью к постели. Мой полуголый зад сейчас в активном поиске и то, как идеально-твердый член господина фон Вейганда прижимается ко мне, не то чтобы не нравится, но вызывает легкие опасения. Стоит ему проникнуть в меня, оргазм сносит мою и без того плохо укрепленную крышу. Я кончаю от одного ощущения его внутри. А он не собирается останавливаться, он ещё только в начале пути. Двигается медленными размеренными толчками. Одна рука придерживает меня за бедра, а вторая дразнящими кругами скользит по животу, спускаясь ниже, касается там, где трудится его член. Пальцы легонько скользят и потирают, заставляя кричать, стонать, извиваться, прижиматься к нему плотнее и плотнее. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь прекращалось. Перед глазами мелькают звезды, сердце рвется наружу. Второй оргазм настигает нас одновременно.

Но и это ещё не конец.

Мы засыпаем перед самым рассветом, усталые, но довольные, сплетенные воедино. Он по-прежнему во мне, его губы улыбаются и беззвучно шепчут «meine». Я слышу, как бьется его сердце рядом с моим собственным, и понимаю, что такое счастье.

***

Самое хреновое время дня встретило меня болью. Болело всё: руки, ноги, спина, другие менее приличные места. Но больше всего болело лицо, или челюсти, или челюстно-лицевая мышца. Не знаю, как по науке назвать, а простым человеческим языком от минета у меня болел рот и близлежащая местность. Это мы ещё глубокую глотку не практиковали, и анальный секс (страшно представить, что и, главное, как сильно начнет от него болеть!).

Я уже говорила об обладании гребаным даром предвидения? Всё, даже самое дурацкое из лезущих мне в голову вещей, имеет обыкновение сбываться. Но об этом позже. Я люблю, когда все по порядку.

Фон Вейганда рядом не было. По звуку льющейся воды я поняла, что либо он принимает душ, либо кто-то из отельной обслуги вконец обнаглел и использует мою ванную. Вот уж ранняя пташка. Прямо как я. Сколько у нас всего общего, дух захватывает.

Здесь я невольно улыбнулась и тут же поплатилась за это. Щеку мгновенно свело от боли. Что за дерьмо? Почему об этом в любовных романах никто не напишет? Всё только сладкие конфеты и нефритовые стержни. А о последствиях рассказать? Ну, или я обладаю особо нежной физиологией, первый случай за всю историю мира, в книгу рекордов Гиннесса. Может, надо как-то иначе минет делать? Не напрягая рот?

Я проверила челюсть, пытаясь выявить перелом или вывих. Не выявила. Вот боль между ног — ещё нормально. Походили, размялись — прошло. Но рот, моя бедная челюсть... это охренеть как больно.

Интересно, что фон Вейганд так долго моет? По логике вещей я должна бы проверить, как он там, возможно, присоединиться и принять горячее участие. Однако на практике мне эгоистично хотелось вытолкать его из душа, полежать в теплой ванной, чтоб хоть как-то снять напряжение, а потом спать, выспаться во всех позах. Одной и на чистом. А он пускай завтрак состряпает. Кажется, вчера я совсем не ела.

Фон Вейганд нашел меня хохочущей над очередной тупостью. Дураку и одному не скучно. Мне было больно, в глазах стояли слезы, но я смеялась как ненормальная. Он видно приху… искренне удивился такому зрелищу.

Шеф-монтажник долго думать не привык и поступил, как поступал всегда в таких ситуациях. Перебросил меня через плечо и понес. На сей раз в ванную. Мои лучшие надежды сбылись. Он набрал мне ванну с пеной и лепестками роз.

Ладно, признаюсь, лепестков роз не было, но пена была отменная, прямо как в кино, а не то убожество, которое получается сделать дома. Суперская пена лучше всяких лепестков.

Сначала меня пришлось избавить от остатков одежды. Смятая блузка, смятая юбка со следами спермы и порванные чулки. Свидетели моего окончательного грехопадения. Фон Вейганд чмокнул меня в носик и улыбнулся нежно, искренне, как-то по-доброму. Его мысли о грехах явно не терзали.

— You great (Ты прекрасная), — сказал он, усаживая меня в ванну. — Und meine (И моя).

Я бы предпочла скромное «Ich liebe dich» (Я тебя люблю), но и так сойдет.

Когда я выбралась из ванны, его уже не было. Постель поменяли, видно, пока я расслаблялась, успела прийти и уйти горничная. Рядом с кроватью был завтрак на тележке. Это уже шеф-монтажник позаботился.

Ко мне пришла первая здравая мысль за всё утро — позвонить маме. Потом я выпила чая, попыталась поесть, но без особой радости, потому что едва могла жевать от цепенящей боли.

В кровати без него было скучно. Я по привычке обняла подушку и представила, что фон Вейганд никуда не уходил.

***

Проснулась я, когда за окном начало темнеть. Голова раскалывалась на части, всё остальное тоже. Старая развалина.

Усилием воли поднялась, заставила себя доесть завтрак, превозмогая боль, потом снова звонила отчитаться маме, слонялась по комнате. Я подумала, что неплохо бы найти фон Вейганда. Можно было набрать его по мобильному. Упс, мобильный разбит. С другой стороны, он должен бы купить новый, ведь надо оставаться на связи. Ещё можно пойти и постучаться в номер. Хм, жалкое зрелище. Нельзя навязываться. Захочет — придет.

Включила телик — не пошло. Побродила по комнате и решила выползти на улицу. Для начала я проверила кошелек на предмет наличных. По моим подсчетам, там должно быть около двухсот гривен, но оказалось... пять тысяч двести двадцать. Если к двумстам двадцати я претензий не имела, то вот пять тысяч купюрами по пятьсот вряд ли нарисовались по щучьему велению. Он совсем берега потерял? В кошельке моем роется.

Благородный порыв разорвать деньги в клочья быстро сменился идей поделиться всем этим с бедными. Но закончился он быстро. Во-первых, у нищих всё забирают бандиты, которые их курируют, а заботиться о благосостоянии бандитов я не желала. Во-вторых, пять тысяч — это ого-го сколько. Одумайся, дорогая, ты не в мексиканском сериале и ты не чертова альтруистка, чтобы отказываться от его грязных предложений!

Щеки горели. Я боролась с чувством того, что держу в руках плату за те вещи, которые не предполагали наличия высшего образования. Я бы могла и школу не заканчивать, чтоб жить таким заработком.

Стоп, вдруг я реально зря училась? Работа должна приносить удовольствие и стабильный доход. Вот она, идеальная работа — кормят, поят, одевают, выводят на прогулки и ещё оплачивают «это».

Оделась потеплее, обновленный гардероб позволял выглядеть очаровательно, и отправилась на поиски приключений.

Прогуливаясь пешком по снова дождливому Киеву, я всё думала о звонке, разозлившем шефа-монтажника, о том, как остро ощутила его настроение. Мания преследования? Нет, интуиция. Было что-то такое в его взгляде, в голосе... может, для него наши отношения не менее странные, чем для меня. Кто знает? Мысль, что он исчезнет из моей жизни раз и навсегда, была равносильна тому, чтобы перестать дышать раз и навсегда. Я бы с большим удовольствием сделала харакири, чем отпустила бы фон Вейганда на волю.

Пришло время подумать о многих важных вещах. Завидую тем, кто не заморачивается по пустякам. Двухметровый красавец-немец спит с вами и сорит деньгами. О чем тут думать? Радоваться надо.

Мне хочется глубоких философских разговоров о смысле жизни, хочется говорить, спрашивать, узнать о нем все: что он любит, что его раздражает, посещают ли его безумные мысли с той же частотой, что и меня. Кучу всякой дребедени хотелось выяснить. Язык ведь не преграда. Есть великий и могучий Гугл Транслейт. Есть куча электронных словарей и переводчиков. Да что там! Я готова выучить немецкий в идеале.

Но ему не нужны разговоры. Следовательно, ему плевать на мой богатый внутренний мир. Наша связь основана исключительно на притяжении тел. Неплохо для начала, однако ничтожно мало для счастливого будущего вместе. Страсть выгорает, блекнет, теряет вкус.

Терзаемая смутными сомнениями, я забрела в очередной торговый центр. С мыслью «женат — не женат» бродила по отделам, не в состоянии ничего выбрать. Вот дерьмо. В кои-то веки деньги есть, а настроения покупать нет. Чувствуя себя неизлечимо больным человеком, я приземлилась в уютном кафе на втором этаже центра. Компанию мне составили чашка кофе и французская булочка. С булочкой отношения не заладились. Мое лицо исказила гримаса боли, способная вызвать сострадание в любом, даже самом жестоком сердце.

— Привет! Не занято?— вырвал меня из пучины страдания знакомый мужской голос.

Вот это номер. Я повернулась на звук, хотела проверить догадку, и случилось чудо — забыла-таки про сведенную болезненной судорогой челюсть. Ещё бы тут не забыть. Передо мной стоял человек из прошлого. Тот, чье имя наводило шок и трепет на мою семью. Тот, на чьей могиле я однажды пообещала сплясать мазурку и краковяк одновременно. Статный смуглолицый красавец атлетического телосложения, косая сажень в плечах...

Ладно, среднего роста и средней паршивости, если быть честными, третий сорт ещё не брак. Короче, это был он. Тот самый жалкий неудачник. Мой бывший парень Леонид.

***

Понадобилась продолжительная пауза, чтобы я пришла в себя и собрала мысли в аккуратную кучу.

— Привет, — улыбаться не хотелось.

Зато Леонид просиял от удовольствия. Наверное, он ожидал чего-то вроде «садись, мой любимый, конечно», «я жила мечтами о встрече с тобой», ну или, на худой конец, бурного проявления эмоций, как то: зардевшиеся краской щеки, нервный смешок и тому подобное.

Думаю, я смотрела на него, как смотрит ассенизатор на очередной рабочий объект. С долей безысходности (никто другой не вычистит это говно) и здоровым оптимизмом (зато я специалист своего дела).

— Как жизнь молодая? — не дождавшись желаемого, Леонид, он же Лёлик, он же Лёня бесцеремонно плюхнулся на диванчик рядом со мной.

— Нормально, — слегка сдвинулась в сторону, чтоб он не нарушал моё личное пространство.

— Ты, наверно, не ожидала тут со мной увидеться? — счастливая улыбка не сходила с его лица.

— Да, сюрприз.

— Я по делам приехал. А ты какими судьбами? В культурных целях?

— Тоже дела. Работа.

— Понятно, какая ты деловая стала. Бизнес-леди, моя ненаглядная! — он рассмеялся и дружески потрепал меня по плечу.

Хотелось поправить его на счет «моей», но какой смысл? Ещё решит, что меня заботят его слова. А меня ведь не заботят. Ни капельки. Наверное.

— Ты тоже деловой, — отвешиваю комплимент в ответ.

— Есть немного. Кстати, братуха мой женился, маленького ждет теперь, я и сам чуть не женился.

Он выдержал театральную паузу, сканируя меня горящим взглядом.

— Что помешало? — проявляю скупой интерес.

— Не судьба! — эти слова Лёлик произнёс с таким счастливым видом, что мне стало жаль его несостоявшуюся невесту. Или за неё стоит порадоваться?

— Признайся, думала, я никогда ничего не добьюсь? Сгнию на заводе? — вдруг произнес он без тени улыбки на лице.

— Нет, не думала, — вру без тени сомнения.

— Но ты сказала...

Чего я только не сказала. Допустим, в любви ему клялась. Что ж теперь, всё серьёзно воспринимать?

— Ладно, разное было, — примирительно, будто я нуждалась в этом, произнёс он и залился соловьём о своих неоспоримых успехах (на все его успехи «пи» не напасешься): — … и это тело мне заявляет... вы не можете, у вас нет разрешения... а ему... да пошел ты!

Меня, как филолога, морально ранят матерные слова, можно сказать, задевают за живое и заставляют сильно негодовать. Ну, это когда не я их употребляю, разумеется.

Если вкратце, то на пути к успеху Леонид столкнулся со многими трудностями: предательством близких друзей, бюрократией, материальным ущербом, продажной милицией.

— Приятно слышать, что у тебя всё хорошо, — сказала я, когда он закончил изливать душу.

Лёлик отстраненно кивнул и снова принялся сканировать взглядом. Плохой знак. Обычно, когда он начинал так делать, я в него влюблялась.

— Могло быть и лучше, — он криво усмехнулся.

— Например?

— Эх, Лорка, ничего ты не понимаешь, — буркнул он и откинулся на спинку дивана. — Деньги — это грязь. Любви надо… Сердце, тебе не хочется покоя…

В мгновение ока он приблизил свои губы к моему уху и легонько куснул:

— Я скучал.

Тут требуется пояснение. Мы сходились и расставались с ним столько раз, что я устала считать. Он мог шлепнуть по заднице, а потом заявить — это исключительно по дружбе. Без задних мыслей. Иногда мне казалось, что если у Лёлика и есть мысли, то они совершенно линейны. Я завидовала ему. Мне бы тоже хотелось «жить легко». Будь у меня интеллект инфузории-туфельки, я бы стала самым счастливым человеком на свете.

— Спасибо, — хмыкнула я и снова отодвинулась.

Его «скучал» больше не катит.

— Я серьёзно.

— Лёня, ты меня пугаешь.

— Почему?

— Потому что мы сейчас допьем кофе, разойдемся лучшими друзьями и пересечемся снова через год, — стараюсь быть рассудительной.

Пожалуй, Лёлик был дорог как память. Память о чем-то, что уже никогда не вернётся. Сладко-горькая память с привкусом сигарет, «ред була», первых поцелуев, первого глубокого чувства. Знаете, есть люди и вещи, которые должны уйти. Уйти, чтобы ваша жизнь наполнилась новыми впечатлениями, горестными и радостными. Некоторые люди тем для нас и хороши, что уходят и не возвращаются, остаются в памяти вечно молодыми и вечно весёлыми, становятся недостижимой мечтой, о которой хорошо вспомнить тихими осенними вечерами. Оставить на донышке сердца. Хранить о них только хорошее, холить, лелеять, стирать недостатки, возводить на пьедестал. Это уже не люди. Это наши собственные фантазии.

— Я действительно скучал. Думаешь, странно? Знаешь, столько раз порывался набрать тебя, просто спросить, как дела.

Может, он пьян? Правда, перегара не чувствую.

— Ты, случаем, замуж не собралась?

— Нет, — теперь мой черед криво усмехнуться.

— А парень есть?

Как на это ответишь? Не хотелось врать, не хотелось быть честной. Пока я медлила, Лёлика посетила очередная «линейная» мысль. Он заключил меня в крепкие объятья и попытался поцеловать, но я успела ловко отвернуться, хоть и не оттолкнула его от себя. Почему? Просто с ним было до сих пор «просто». Словно старые домашние тапочки, вроде стоптаны и выглядят неприглядно, а выбросить жаль. Безотчетно желала этой «простой теплоты». Ёкнет что-нибудь в сердце, царапнет? Не ёкнуло, не царапнуло.

— Нет, — тихо сказала ему.

— Что — нет?

Я театрально закатила глаза и приготовилась сморозить очередную гениальную фразу, дабы отвратить его навсегда, а потом… потом я заметила кое-что такое, от чего мучительно захотелось раствориться в пространстве.

Сестра, дефибриллятор! Ледяная паутина обвивает сердце, а холод донорской кровью струится по венам.

Я закрыла глаза, надеясь, что это галлюцинация. Конечно, мне не могло так повезти.

— Хватит, — поспешно отталкиваю Лёлика, будто он прокаженный.

— Ревнивый парень следит? — рассмеялся мой бывший. — Чего напряглась?

Я не могла ничего сказать. Просто сидела и смотрела, как фон Вейганд приближается к нам поступью тигра.

Глава 4

Кто-нибудь, нажмите на паузу! Эй, люди, у кого есть пульт перемотать, а?!

Кафе перестает быть уютным, диван мягким, а люди вокруг растворяются. Пространство сжимается до размера одной единственной фигуры. Двух метров, похитивших мой покой и сон.

С другой стороны, мы клятв верности друг другу не давали. Я девушка свободная, хочу – и обнимаюсь. Полное право имею, между прочим, а могу и большее позволить. На себя пускай посмотрит для начала. Он-то не слишком моногамен. Задницу Ани вниманием удостоил, блондинистой стерве из бельевого отдела подмигнул.

— Guten Abend (Добрый вечер), — мягко произнес шеф-монтажник.

И все мои свободолюбивые мысли разом испаряются. Становится по-настоящему жутко. Нет, он не спешит устраивать кровавую расправу, не делает попыток свернуть Леониду шею голыми руками, даже не хмурится. Он абсолютно спокоен и выглядит миролюбивым. Очень дружелюбно улыбается, слишком дружелюбно, я бы сказала. Ледяной дрожью пробирала столь неожиданная приветливость. Назовите меня психованной паникершей с манией преследования, но слабо верится, что вашей покорной слуге светит отделаться легким испугом. Не так прост господин фон Вейганд.

— Откуда нарисовался этот козлина? — не проявил особого уважения бывший.

— Ты осторожнее со словами, — строго заметила я. — Он мой подопечный немец.

— И че теперь? По-русски говоришь, дядя? — Лёлик ухмыльнулся.

Фон Вейганд вопросительно посмотрел на меня, и я возблагодарила небеса за то, что он не понимает ни слова.

— My friend Leonid. He is glad to meet you (Мой друг Леонид. Он рад с вами познакомиться), — спешно выполняю политкорректный перевод.

— Wirklich? (Правда?) — шеф-монтажник уселся напротив, продолжая мило улыбаться.

Лучше бы он злился, как вчера вечером, выдал гневную тираду по-немецки, перебросил меня через плечо и понес тр*хать, пусть бы врезал Лёлику, показав, кто тут хозяин. Любое проявление истинных эмоций во сто крат лучше этого проклятого угрожающего спокойствия. Наверное. Я не желала узнать силу его гнева.

— Это господин фон Вейганд. Работаю его личным переводчиком, мы устанавливаем новое оборудование на заводе…

— Подозрительный тип, — перебил бывший. — Не нравится он мне.

— Думаю, он не расстроится, — говорю, чтобы не молчать и не думать.

— По-русски никак? Даже «гитлер капут» и «да, да, это фантастика» не знает? — Лёлик потянулся за сигаретами.

Вероятнее всего, перевод не нужен. Мне хочется встать и уйти, оставить эту парочку наедине, а самой скрыться в безопасном месте. Губы фон Вейганда улыбаются, лицо выражает сплошной позитив, но в глубине карих глаз читается то, чего я отчаянно не желаю знать. Хочется бежать, потому что я вдруг отчетливо понимаю — наказывать будут не Леонида, наказывать будут меня.

— Komm zu mir (Подойди ко мне), — его голос мягче шелка.

Нервно пожимаю плечами. Я совсем не обязана подчиняться.

— Komm zu mir, meine Schlampe (Подойди ко мне, моя шлюха), — повторяет фон Вейганд, и мои щеки резко приобретают свекольный оттенок.

Грязное словечко, которое не предназначено для чужих ушей. Воспоминания прошлой ночи заставляют отчаянно краснеть. Под гипнотическим взором шефа-монтажника я не в силах ослушаться. Я не уверена, что хочу ослушаться.

«Давай, стань на колени, попроси наказание», — советует внутренний голос, крутя пальцем у моего взмокшего виска.

— Че он заряжает? — Лёлик щелкает зажигалкой.

— Попросил сесть ближе, — голос срывается.

Я не понимаю, зачем делаю это, зачем встаю и пересаживаюсь на диван к фон Вейганду. Я ведь не настолько тряпка, чтобы полностью раствориться и… черт побери, неужели меня не обижает «шлюха»?!

— Ты должна все его заморочки слушать, — бывший делает затяжку. — Интересная у тебя работа.

Фон Вейганд достаёт из кармана продолговатый футляр и протягивает мне.

— Sieh (Смотри), — велит он.

Провожу пальцами по бархатной поверхности. Приятно.

— Was ist das? (Что это?) — получается гораздо тише, чем я рассчитывала, почти шепотом.

Он молчит, улыбка становится шире, а в глазах загораются опасные огоньки. Мне кажется, ему пошло бы сыграть роль маньяка. С таким-то взглядом.

Открываю футляр и сначала не вполне понимаю, что вижу. Для браслета слишком длинное, для цепочки слишком короткое, толщиной около сантиметра, не меньше. Серебро? Белое золото? Прикольная бижутерия? Затрудняюсь с ответом. Если это не бижутерия, то стоит до фига и больше. Колье или ожерелье, не уверена, как охарактеризовать. Камешков никаких нет, но плетение очень интересное.

Фон Вейганд снимает с меня цепочку и крестик. Как у него всё так ловко выходит? Замок надежно обмотан леской, чтобы не расстегнулся случайно. Шефу-монтажнику хватает мгновения. Я будто под кайфом, не реагирую и тупо смотрю на собственный крестик в его руках.

«Очнись, идиотка!» — вопит мой внутренний голос, взывая к скудным остатка разума.

Тянусь за крестиком, но шеф-монтажник прячет его в карман рубашки. Прежде чем я успеваю запротестовать, мою шею плотно обвивает новое украшение. Мне трудно дышать, не могу ничего сказать, просто не могу. Не чувствую пульса, не слышу биения сердца. Смотрю на фон Вейганда наивно распахнутыми глазами. Непроницаемая маска не выдает его истинных эмоций, только в потемневших глазах я могу прочесть единственный ответ на миллион своих вопросов. Его глаза почти черные, зрачки расширены до предела, выдают желание. Жаждут обладать.

Фон Вейганд пальцами касается моих приоткрытых губ, обводит контур, скользит ниже, задерживается на своём подарке и продолжает движение, очерчивая границы владений.

— It is all mine (Это всё моё), — выделяет каждое слово.

Думаю, теперь и Леониду перевод не нужен.

Задыхаюсь от властного поцелуя, подчиняюсь и гасну. Этот поцелуй хуже оскорбления, хуже пощечины. В нём нет ничего, кроме желания показать, кто правит балом. С тем же успехом он мог бы раздеть меня посреди улицы и тр*хнуть. Жадность, с которой слились наши губы, показывает, что наши тела сливаются не менее жарко.

Лёлик офигел от этого зрелища. Сигарета в руках моего бывшего парня дымится из последних сил, а он не спешит затянуться.

Плевать.

Плевать на явно обалдевший взгляд, которым Леонид провожает меня и фон Вейганда. Плевать на всех и вся. Меня пугает собственная реакция. Мне оху*нно нравится всё это. Внутренний излом, огонь, пожирающий инстинкт самосохранения.

Шеф-монтажник ведет меня за собой, и я покорна, как ручная собачка. На мне даже ошейник имеется. Минуточку.

Ошейник. Это слово отдается гулким ударом, раскаленной иглой впивается в сознание. Действительно ошейник. Никакое не украшение. Моя ладонь инстинктивно ложится на шею. Я должна снять эту дрянь немедленно, и пускай вернет мой крестик. Что он возомнил?

— Nein (Нет), — хрипло раздается над ухом, и запястье обдает болью.

Фон Вейганд настолько резко и грубо отводит мою руку в сторону, что я кричу. Он заталкивает меня в первое попавшееся такси, садится рядом и сообщает водителю название отеля. Физически ощущаю на коже его ярость. Маска добродушия растворилась, будто ее и не бывало. Ревнует или это инстинкт собственника? Значу ли я для него больше, чем очередная забава на пару ночей?

Потираю запястье, стараясь успокоить боль. Он мне чуть руку не сломал. Наверное, надо что-нибудь сказать, но слова не идут. Я молчу и не делаю попыток снять его ошейник, сниму в номере. Можно и подождать. Вот только… что, если шеф-монтажник пойдет за мной? Не в таком состоянии, пожалуйста. Ладно, не дергайся, в отеле полно людей и он не станет устраивать сцену.

Я радуюсь, когда он высаживает меня из такси перед отелем, а сам уезжает. Всю дорогу меня трясло как в лихорадке. Наши игры приобретают опасный оттенок. Хочу ли я продолжать? Могу ли я?

***

Запираюсь на ключ. Для верности подпираю дверь тумбочкой. Вряд ли он станет ломиться, но лучше перестраховаться. Ведь приходил ко мне в первый вечер.

Очень долго сижу в комнате с выключенным светом, боюсь шелохнуться. Мои губы горят, касаюсь их, а на ощупь они холоднее льда. Мне страшно. Раньше я не особенно задумывалась о том, что творю. Пришла в номер к мужчине, о котором не знаю совершенно ничего, ни капли информации. Восхищалась его отличием от других, явной крутостью, властным отношением. Воспринимала фон Вейганда как осуществившуюся мечту, идеальную внешне и внутренне. Но что, если некоторым мечтам лучше не сбываться?

«Игры приобретают опасный оттенок», — снова подумала я.

Сегодня он надел на тебя ошейник, а завтра придет с кнутом. Да, для фантазий неплохо, возбуждающе, но вот реальность…

Я не любительница боли. Почему он так странно действует на меня? Почему хочется ему подчиняться? Почему нравится ему подчиняться?

Усилием воли стряхиваю остатки кошмара, плетусь под душ. Вода помогает прийти в себя. Тщательно вытираюсь, набрасываю гостиничный халат, лезу под теплое одеяло. Стараюсь не думать, почему его ошейник до сих пор на моей шее. Я могла снять его еще перед купанием, но я не сделала этого. Почему?

Надо это прекратить. Пока не стало поздно. Если уже не поздно.

Где он? Что он делает? Наверняка тр*хает свою новую «шлюху». Может, это конец? Он обиделся, решил прекратить. Я обняла Лёлика в ответ, абсолютно невинно, даже аморфно. Я не улыбалась, не смеялась, не проявляла ни малейших признаков радости или удовольствия. Чем вызвана ярость?

Лёлик.

С Лёликом всегда было предельно просто. Я серьезно собиралась за него замуж, рожать детей, строить семью. Мама приходила в ужас от подобных счастливых планов. Чтобы девочка из приличной семьи (высшее образование, круглая отличница, красавица, интеллектуально развитая во всех смыслах) связалась с откровенным быдлом (семь классов, бурситет, внешне на любителя, слово «чай» через «я» пишет).

— Моя подруга с центра, а я с окраины, — распевал Лёлик.

И я умилялась. Он был бабником, но вроде как выбор остановил на мне и сохранял верность, говорил приятности, скупо, без особого красноречия, но я таяла и погружалась в омут с головой.

— Ты, конечно, умная, но жизни не знаешь, — философствовал он.

И я наполнялась счастьем, что такой продвинутый парень не ровно дышит к такой скромной мне. Нашу идиллию не могла нарушить ни мама, запирающая меня на ключ, ни папа, таскающий меня за волосы по квартире с воплем «только через мой труп». Я врала, убегала, стремилась к Лёлику, будто он был моей землей обетованной. Конечно, бывали многочисленные ссоры, но нас тянуло магнитом друг к другу. Настоящую любовь ничто не способно убить, конечно, если она настоящая.

Всё закончилось на одном из наших тайных свиданий, сразу после обсуждения, в каком районе квартиру снимем после свадьбы. Раз и навсегда. Будто отрезало.

— Ребенок — хороший повод для женитьбы, — заметил Леонид, как бы намекая, что пора сдать неприступную крепость будущему законному владельцу.

— Ага, — для виду согласилась я, прекрасно понимая, что до официальной свадьбы крепость останется под замком, и будущему законному владельцу ничего не светит.

— Нет, ну, мало ли… знаешь, сколько бесплодных сейчас? Вон мой племяш… жена никак не может забеременеть.

— Ну, — развела руками я.

— А у меня мог быть ребенок, — вдруг заявил он.

И рассказал одну историю. Про парня, который был слишком молод для серьезных отношений, всего-то девятнадцать лет от роду, и про девушку, с которой он познавал радости плотской жизни во всех позах очень продолжительное время. Девушка была молодая и неопытная, предохраняться не научилась, а парень ее просветить забыл. Вот и вышел у них ребеночек по чистой случайности. Бывают же чудеса. Год развлекались без презерватива, и хоть бы хны, а тут — на тебе сюрприз. Парень перепугался не на шутку. Пьянки, гулянки, вся жизнь впереди… некогда ему семью заводить, да им обоим рано! С мамой посоветовался, та ему мозги окончательно вправила: «Ты ж совсем молодой, — говорит. — Ты ж выучиться не успел толком. Куда тебе отцом становиться? Выброси дурь из головы. Не нужен нам сейчас этот ребенок, а шалава твоя нового нагуляет, с нее станется». Парень согласился. Ну а что? Он еще маленький для этого, ветер в голове гуляет. Согласился и сказал девушке, что ничем помогать не станет, ребенок ему сейчас совсем не к месту, обсудим через время. Хочешь — рожай. Но это без меня. Моего тут участия, вообще, нет. Прошу-ка на выход.

— Кстати, на днях встретил ее, а она такая странная, не поздоровалась, — искренне недоумевал Лёлик. — Потом сеструху ее перестрял, и та мне говорит, что Катюха забеременеть не может. Живут с мужем пять лет, и всё ничего не получается. Вот тебе тоже пример бесплодия.

— Она ведь от тебя аборт сделала, — внутренне офигевая, напомнила я.

— И что? Я ж не виноват, что она больше не залетает. Мне тогда ребенок не нужен был, вот сейчас – другое дело. Могла бы и поздороваться, нечего выделываться.

— У нее из-за тебя детей никогда не будет.

— Ха, я-то в чем виноват? — искренне удивился он. — Пускай врачей обвиняет или особенности организма.

— И ты… ты совсем не чувствуешь своей вины? — я не верила. — Это же твоя кровь, твой ребенок.

— Я был не готов. Всему свое время. Мамка мне правильно сказала. Вот если бы сейчас…

Так сдохла моя первая настоящая любовь прямо на облезлой лавочке в парке.

Нет, через время мой разум нашел тысячи оправданий. Всегда можно найти оправдание, если хорошо и много подумать. Девушка тоже виновата, могла бы и родить. Не знаю, какие у нее имелись обстоятельства, не представляю, что она чувствовала. Возможно, не понимала, не была готова. Но жизнь свою я собиралась связать не с этой чужой девушкой, а с Леонидом.

— Я сожалею, что убил своего ребенка. Я был слишком молод, чтобы осознать ответственность. Если бы я мог что-то исправить, но время не вернешь назад, — должен был сказать он по моим изначальным ожиданиям.

А Леонид только продолжал удивляться, почему его бывшая не поздоровалась, подумаешь, не забеременеет никак после того аборта. Сколько лет прошло, он не виноват.

Бывают моменты, когда ты открываешь глаза, смотришь на человека заново, будто видишь в первый раз, и, наконец, замечаешь самого человека. Его истинную сущность, а не придуманное в твоей голове.

Что же нужно сделать фон Вейганду? Что заставит меня перестать чувствовать? Чувствовать то, чего я никогда не испытывала ни к Леониду, ни к любому другому мужчине из моей жизни. Уверена, шеф-монтажник скрывает тайны пострашнее, секреты, которые заставят содрогнуться. Или же я в очередной раз сама придумала себе идеального героя. Идеального темного героя.

Незаметно проваливаюсь в сон.

…Вокруг темно, ничего не видно, бреду наугад в густом сумраке, ищу что-то. Или кого-то? Мне страшно, хочу позвать на помощь, но не издаю ни звука. Продолжаю идти в пугающую черноту. Трудно дышать. Кажется, вокруг туман, я просто не могу ничего разобрать. Меня обдаёт ледяной волной, нечто странное плотно обвивается вокруг запястий. Неужели змеи? Я дергаюсь, пытаюсь стряхнуть их, но ничего не получается. Мертвой хваткой меня пригвоздило к сырой земле. Чувствую её животом, дрожу, слабо вырываюсь. Хочу выползти из ловушки, руки затекли, не слушаются. Почему так холодно? Хочу повернуться, не удается...

Возвращаюсь в реальность. Сначала мне трудно сосредоточиться и понять, где я. Пытаюсь подняться, но не получается.

— Sei still (Тихо).

Хриплый голос фон Вейганда заставляет меня подпрыгнуть. Тут я неожиданно понимаю, что мои руки крепко привязаны к спинке кровати. Кое-как поворачиваюсь на бок, пытаюсь освободиться. Господи, я же совершенно голая... вот почему так холодно!

— Nein (Нет), — слышу мягкие шаги, пружины матраса проседают, а в следующий миг моё лицо опаляет его тяжелое дыхание: — No move. Verstanden? (Никакого движения. Поняла?)

Значит, ни тумбочка, ни закрытая дверь его не остановили. Шеф-монтажник смеется. От него несет алкоголем. Интересно, насколько он пьян.

— What do you want? (Что ты хочешь?) — звучит менее уверенно, чем планировалось.

Дура, это не сон. Ты позволила ему связать себя. С ним трезвым общий язык трудно найти, а с пьяным и разъяренным совсем не хочется иметь дело. Надо что-то предпринять. Что?

Пальцы касаются позвоночника, медленно ползут ниже, оставляя огненные следы на коже. Трудно дышать. Думать во сто крат труднее. Его язык нежно ласкает за ушком.

— I will shout (Я буду кричать), — в этом отеле хорошая звукоизоляция, но, если постараться, люди точно услышат.

— Yes, you will (Да, будешь), — хрипло выдыхает он и больно шлепает меня по голой попе. — Du wirst sehr laut schreien (Ты очень громко закричишь).

Наши силы никогда не будут равными. Он грубо переворачивает меня, ставит на колени, заставляет прогнуться, прижимается всем телом. Кричу и отчаянно вырываюсь. Шеф-монтажник закрывает мой рот ладонью. Хочу укусить, не получается. Мои жалкие попытки вырваться лишь подливают масла в огонь. Чувствую это самым чувствительным местом. Фон Вейганда возбуждает сопротивление.

Тогда попробуем иначе.

Он замирает, когда мое тело неожиданно расслабляется в его жестоких руках. Несколько бесконечно долгих мгновений изучает, а после отпускает меня. Пальцы вновь скользят по позвоночнику, а я покорно выгибаюсь, прижимаюсь к нему. Он гладит меня, словно послушное домашнее животное. Потом отстраняется, встает с кровати.

Давай, кричи. Позови на помощь, идиотка. Действуй!

Но я ничего не делаю. Я понимаю, что не готова прекратить это безумие. Пускай наказывает, если считает нужным. Закрываю глаза, кусаю пересохшие губы. Мне страшно и горячо, больно и сладко. Считаю удары крови в напрягшихся висках.

— I will do all I want (Я буду делать всё, что захочу), — обещает фон Вейганд.

Однако на этот раз его пальцы трогают там, где я совсем их не жду.

Пожалуйста, нет.

— First time? (Первый раз?) — насмешливо интересуется он, смазывая чем-то прохладным единственное мое место, которое осталось девственным.

Пожалуйста, только не туда.

— Please, don’t do it… bitte, nein (Пожалуйста, не делай этого… пожалуйста, нет), — я начинаю сбивчиво умолять его остановиться на дикой смеси английского с немецким.

Слышу, как фон Вейганд расстёгивает брюки, и понимаю, что не готова жертвовать целостностью своего зада во имя любви. Вместо вопля из горла вырывается слабый всхлип. Он вовремя зажимает мне рот, но не слишком удачно. Я умудряюсь впиться зубами в его ладонь, попутно извиваюсь всем телом, но шеф-монтажник быстро возвращает контроль над положением.

Нет… тысячи визжащих «нет» проносятся перед глазами.

Его член прижимается ко мне, прижимается туда, где мне больно его просто представить. Мелкая дрожь проходит по мышцам, напрягаюсь, готовясь к самому худшему кошмару. Но ничего не происходит.

Пальцы фон Вейганда замерли на моем горле, точнее на ошейнике. Кажется, он удивлен, что я не сняла этот сомнительный подарочек. Удивлен настолько, чтобы прекратить попытки насилия над моим задом.

— Deine Schlampe (Твоя шлюха), — тихо говорю я.

Влажный поцелуй между лопаток заставляет поёжиться. А когда фон Вейганд проникает в меня, я действительно кричу. От наслаждения. Каждый его толчок срывает порочный стон с моих губ. Он двигается медленно и размеренно, настолько медленно, что это сводит с ума. Кто я сейчас? Игрушка или животное, посаженное на цепь?

— Sage (Скажи), — велит фон Вейганд.

До меня доходит почти сразу, и я спешу подтвердить. Твоя, твоя... конечно, твоя. Чья же ещё?

Хорошие девочки так не поступают. Хорошие девочки не дадут похоти въесться в кожу. Хорошие девочки не бывают шлюхами.

Мои запястья, связанные поясом от халата, истерлись до крови. Моё тело пылает под умелыми ласками. Фон Вейганд делает всё, что хочет, и так, как хочет.

Я четко знаю лишь одно — ничто не будет прежним. Я не смогу от него избавиться, не вытравлю из себя ничем. Жутко сознавать, что этот эгоист, собственник, вполне вероятно, бабник и психопат с наклонностями садиста, практически неизвестный человек держит в руках моё сердце.

***

Очередной понедельник оказался не из приятных. Работы много, фон Вейганд опять занят и делает вид, будто меня не существует. Единственное, что намекало на бурно проведенную ночь — налитые кровью глаза и легкая щетина. Но это его не портит. Трудно представить, что способно его испортить.

У меня же был вид исключительно замученный. Я даже не стала делать макияж. Зачем лишний раз подчеркивать круги под глазами?

Впрочем, поводы для радости есть — мой зад по-прежнему не тронут. Мстительные огоньки зажигаются во взгляде, когда смотрю на заклеенную пластырем руку фон Вейганда. Где-то там следы моих зубов. Однако и его следы на мне сохранились. На запястья больно смотреть, а синяки расцветают по всему телу.

Вечером, когда настало время уезжать, немецкий переводчик сообщил, что я и Ригерт возвращаемся обратно, а он с фон Вейгандом задержится ещё на один день. Так решилась проблема транспортировки моих «подарков». Ригерт лишних вопросов задавать не станет. Он либо догадывается обо всём, либо знает наверняка.

Может, фон Вейганд не желает афишировать наши отношения, дабы не осквернить моё доброе имя? Я размышляла об этом всю дорогу. Что он чувствует? Любит ли он кого-то? Женат ли? Есть ли у него дети? Обо всем об этом мне бы хотелось узнать. Однако единственный человек в мире, способный дать ответ, он сам. Ну и, возможно, Ригерт.

Я краем глаза поглядывала на немца Анны. Весь в себе. Не думаю, что он захочет изливать мне душу.

Впрочем, интересующий меня разговор Ригерт завязал по собственной инициативе на пути из аэропорта домой.

— I know it's not my business but I wish to warn you (Я знаю, это не мое дело, но я хочу предупредить вас).

— What do you mean? (О чем вы?) — я сделала вид, что не поняла.

— Be careful and that's all (Будьте осторожны, и всё).

Пришлось выждать паузу. Скажет он ещё что-нибудь или нет? Не сказал. Закидываю удочку:

— Is he married? (Он женат?)

— It is a long story (Это долгая история), — Ригерт заметно напрягается. — I don't think I am the one who should reveal the details. I only advise you to be more careful (Я не думаю, что я тот, кто должен раскрыть все подробности. Я просто советую вам быть осторожнее).

— I wish I knew at least something (Я бы хотела знать хоть что-то), — пожимаю плечами.

— You're a cute lady, miss Lora. Don't put your hopes high (Вы милая леди, мисс Лора. Не возлагайте больших надежд).

— I have no hopes (У меня нет никаких надежд), — вру, не краснея.

— It is good if it is true (Хорошо, если это правда).

Больше из него не вытянуть ни слова. Но мне и без того хватит на размышления.

Не будь он женат, Ригерт бы не стал нагонять туман. Будь у него счастливая семейная жизнь, он бы тоже не преминул это отметить. Фон Вейганд мог находиться равно как в процессе женитьбы, так и в процессе развода. Кроме того, мне советовали не совать нос и надежды в чужие дела. Почему?

Глава 5

Те, кто утверждают, что самые идиотские происшествия начинаются словами «Посмотри, как я умею», глубоко ошибаются. Кому, как не мне, человеку с дипломом магистра по попаданию в кретинистические ситуации, об этом знать? Полный трэш и угар начинается фразой «Да, на улице пасмурно, по прогнозу ливень передавали, того гляди польет как из ведра, но зонт тащить лень, а, следовательно, на хрен». Вообще, зонты придумали для слабаков, для жалких неудачников, которые пасуют перед трудностями, не осмеливаясь взглянуть опасности в лицо.

«Брать или не брать?» — терзал мой разум коварный вопрос.

Покруче Гамлета, однако.

Меж тем рука моя терзала зонтик. Тяжеленный, граммов двести, не меньше, крупногабаритный, никак не влезающий в объемистую спортивную сумку, уродский на вид и откровенно отвратительный. Бесполезный, прямо скажем, предмет.

Тучи угрожающе сгустились над строем многоэтажек, протяжно завывал ветер, а градусник показывал вполне приемлемые плюс двадцать. Вот вам и осень в райском промышленном городке на берегу лучшего на свете моря. Я критично оглядела себя в зеркале: кроссовки, джинсы, легкая курточка. Идеальный спортивный стиль, куда зонтик определенно не вписывался. Кроссы черные, джинсы черные, курточка нежно-розовенькая, не потому что от природы такая, а полиняла слегка… ну, подумаешь! Хм, зонтик тоже черный. Куда мне к этому прикиду еще одну черную вещь?

— На фиг зонтик. Добегу, если че, — оптимистично заявила я, не подозревая, что обрекаю себя на погибель.

Где можно быстро и, главное, за смешные деньги получить порцию гнева и неконтролируемой ярости вкупе с полнейшей безысходностью? Правильно, только в утренней маршрутке. Попутно здесь можно заводить новых друзей, обогащать словарный запас, прослушать свежий обзор политических новостей от ведущих экспертов. Или даже лучше — встретить вторую половинку, пусть на жалкие минут двадцать, но всё же. О, эти томные вздохи над ухом, жаркое слияние тел, близость душ. Да, вас прижало друг к другу по чистой случайности, когда водитель переполненной маршрутки остановился на очередной остановке и проклинаемый всеми новый пассажир с воплем «Я всё равно пролезу! Пустите по-хорошему!» заскакивает туда, куда, казалось бы, не заскочить, и пробивает дорогу локтями, борясь не на жизнь, а на смерть.

Не думайте, что я не люблю маршрутки. Я их ненавижу. Особенно в пятницу, особенно после адской рабочей недели. Раньше мы с Анной ездили только с немцами, на разбитой в хлам «Газели», но с приездом новых специалистов на этой воистину гребаной неделе мест переводчикам не хватало. Вот и пришлось тащиться на маршрутку.

Свежая партия из Германии внесла некоторое разнообразие, но, поверьте, ничего хорошего там не было. Больше всех впечатлял шумный араб-полиглот, проживающий в Дюссельдорфе и прозванный коллективом Хламидой (а при личных контактах «Вы») за нечитаемостью официального имени.

— Ай эм э вери импортант перзззон! (Я очень важный человек!) — доверительно кричал он всем на ухо.

А нам, девочкам, советовал обязательно ехать в «Джермани» и выходить замуж за немца. Его произношение убивало моё чувство прекрасного. Он утверждал, что знает семь языков и ***надцать диалектов индийского. Он говорил на всех семи языках и ***надцати диалектах индийского по поводу и без, заливисто смеялся и дружески трепал всех за щеки, включая начальников, главных инженеров почтенного возраста и ни в чем не повинных уборщиц.

— Канец рабочяго дня! — громогласно вещал он, стуча в двери кабинетов по всему офису, и всячески демонстрировал природное дружелюбие.

На этом моменте вам, вероятнее всего, хочется спросить, какого черта я рассказываю полнейшую чепуху и ни словом не обмолвилась о господине фон Вейганде?

Нечего рассказывать. Честное пионерское.

Это даже игнором назвать трудно. Это вообще ничего. И «ничего» убивает намного больше всех известных проявлений внимания. Ни тебе взглядов, ни грязных намеков. Ничегошеньки.

Я больше не носила «ошейник», но не думаю, что фон Вейганд сильно парился по этому поводу. Он вообще не смотрел на меня лишний раз, а когда смотрел, то абсолютно равнодушно.

«Ну и хорошо», — думала я, балансируя на одной ноге в переполненной маршрутке.

«Ну и ладно», — продолжала думать я, проталкиваясь к выходу.

«Да чтоб он сдох… и так, чтоб помучался!»

Последнее, кажется, подумала вслух и весьма гневно, потому как крупногабаритный мужик прямо по курсу мигом отскочил в сторону, сметая всё на своём пути, чуть ли не перекрестившись, а я благополучно выбралась на грешную землю. Прямо под дождь и в лужу. Под обалденно сильный проливной дождь и гигантской глубины мутную лужу.

— Сегодня просто не мой день, — заключила я, впихнувшись под спасительный навес, где и без меня толпилось прилично народу.

Мне бы остаться тут, переждать непогоду, как все вменяемые люди делают. Но я не была вменяемой, не искала легких путей и вообще не собиралась лишний раз о чем-то думать. Я твердо решила не опаздывать, добраться до родимого офиса в срок и пох*й, что без зонта.

«Может, стоит вернуться и подождать там?» — посоветовал внутренний голос, когда я стремглав миновав проходные, опрометью пустилась по раздолбанной дороге.

И мне бы внять голосу разума, воротиться назад, выждать время, пока непогода утихнет. Куда там! Включившаяся дурь напополам с врожденным нечеловеческим упрямством несла моё бренное тело в эпицентр урагана. Прикрыв самое драгоценное (старательно выпрямленную утюжком челку) спортивной сумкой, я смело шлепала по грязным заводским лужам, практически смирившись с насквозь мокрым всем остальным.

«Что за вселенская несправедливость?» — повторяю мысленно, размышляя отнюдь не о дожде, и даже не о том, что мне чертовски холодно.

Фон Вейганд — центр моего мироздания. Работа не была бы адской, мистер Хламида казался бы приятнейшим собеседником, кругом бы переливалась сказочная радуга, а белые пони мило пощипывали травку перед проходными. Да что там пони! На моей улице перевернулся бы грузовик с марихуаной, будь он хоть немного…

Хоть немного — что?

Влюблен.

Сердце на секунду остановилось, а может, и дольше, чем на секунду, а может, я просто перестала его чувствовать. Застываю на месте, позволяя дождю хлестать себя со всех сторон.

Влюблен? Об этом глупо думать, такое случается только в сказках и романтичных голливудских фильмах. Не хватало втрескаться в него по уши, Лора. Прекрати мечтать. Слишком больно потом падать. Не вздумай! Поздно…

Продолжая ловить лужи на своем пути, не обращаю внимания на то, как хлюпает вода в кроссовках, как неприятно облепила меня мокрая одежда. Внутри еще более мерзко, чем снаружи. Девочка, которая хотела поиграть во взрослые игры, в секс без обязательств. Глупая девочка, которая пыталась быть плохой. Как же ты могла втрескаться в него по уши?

Ничего, я переживу. Подумаю об этом потом. Осталось пройти мостик, еще метров десять по неасфальтированной грязище и около сорока метров до здания офиса. Минут пять в целом.

«Тойота» фон Вейганда мягко притормаживает у входа, вынуждая меня замереть. Не хочется светиться в мокром шмотье, тем не менее на работу идти необходимо и он по любому увидит. Всё-таки лучше позже. Проявляю каплю благоразумия, затаившись в пожелтевших кустах. Спешить мне некуда, проходные пройдены, пропуск сработал и теперь можно часами слоняться по территории завода, опоздание никто не докажет. Намокнуть не боюсь. Куда больше?

Любуюсь им, дурацкая улыбка невольно расплывается на губах. Мистер Секс… о да, идеален. Он выходит, но дверцу авто закрывать не спешит, раскрывает зонт, протягивает руку. И то, что я вижу дальше, позволяет скользким ледяным щупальцам обвить горло, проникнуть под кожу, вспороть изнутри. Сумка падает на землю, но челка меня уже не волнует. В груди сжимается или обрывается. Такое чувство, будто меня переехали асфальтным катком. Раз десять, со всех траекторий. Или словно мою голову отделили от тела, поиграли ею в футбол, а после вернули на место.

Я вижу, как из «Тойоты» выходит Анна, как фон Вейганд держит её за руку и держит зонт над её головой, как они вместе заходят в офис. Капли дождя застилают обзор. Картинка мутнеет. Щиплет глаза. Или я плачу?

— Поехали вместе, раз с немцами больше нельзя. Во сколько пересечемся? — спрашиваю Анну вчера.

— Не знаю, как у меня получится. Ты, давай, езжай сама, если что, — отмахивается подруга. — Позвоню утром.

Конечно, она не позвонила, а я и думать забыла о договоренности. Вот, значит, как оно «получилось». Услужливое воображение рисует картины, от которых тошнота подкатывает к горлу. Не хочу разбираться, кто из них кого хотел первым. Факты налицо. Неприступный шеф-монтажник фон Вейганд (при виде которого затихает даже темперамент мистера Хламиды, превращая фонтан веселья в рядового сотрудника) вдруг подвозит мою подругу. Мою бывшую подругу на работу. С какой радости?!

Плевать. Подхватываю сумку из грязи.

Плевать. С гордо поднятой головой двигаюсь к офису.

Плевать. Больше этот ублюдок никогда ко мне не притронется. Не позволю.

Надень на лицо счастливую улыбку, пусть глаза искрятся весельем и, несмотря на всё дерьмо, которое вокруг творится, сделай вид, что тебе действительно плевать.

***

Я шла, оставляя за собой грязные лужицы и удивляя окружающих блаженно-счастливым, чуток дебильным выражением лица. Кроссовки задорно хлюпали, грязь меланхолично капала с моей сумки. Я старалась думать лишь о неземной красоте, которую ничем не испортишь.

— Них*я себе ты промокла! — по выражению лица Натали стало ясно, что даже неземную красоту таки реально испортить.

— Да, не подрассчитала, — развожу руками, продолжаю нервно улыбаться. — Че теперь делать?

— Переоденься хотя бы в спецовку, а вообще, домой отпросись…

— Нет! Только не домой! — взвилась я, подтверждая опасения относительно моего ментального здоровья.

Дома я собиралась укутаться в клетчатый плед, заварить чайку с ликером «Бейлис» и захлебываться слезами под суицидально-грустные песни.

— Тогда иди переоденься. Поставить тебе чайник?

— Ага, давай.

И немножко цианистого калия подсыпь туда. «Для пикантности» — как говорил мой одногруппник Ярослав, облевав персидский ковер в квартире лучшего друга и выкладывая поверх узор из маринованных грибочков.

В переводческой комнате Анна сидела за компьютером, а фон Вейганд склонился над ней, вероятно рассказывая что-то очень забавное. Моя подруга заливалась соблазнительным смехом, да и шеф-монтажник мрачным не выглядел. Справедливо отмечу, немецкий Анны был на порядок выше моего, конечно, им проще общаться. Но «своё» отдавать не собираюсь. Это я сейчас решила. Не уверена, правда, что именно «моё».

— Приветик, — мило здороваюсь и направляюсь к сладкой парочке.

— Привет, Лора, — осторожно отвечает Анна, и смех обрывается.

Сразу заметно, она напряглась.

— А что это у нас такое интересное? — рассматриваю дисплей, на котором открыта неведомая фигня на немецком языке.

— Меня попросили сделать, потому как…

Да, знаю, что немецкий переводчик сегодня взял выходной.

— Как добралась? С ветерком? — видимо, взгляд выдает мои мысли, а выражение лица отнюдь не добродушное.

Анна принимает оборонительную позицию, складывает руки на груди, делает невозмутимый вид:

— Фон Вейганд предложил подвезти. Я не виновата, что…

— Лично тебя одну предложил возить? Да? — не пытаюсь скрыть угрожающие нотки.

— Лора, он предложил мне, я же не могла всех звать.

— Могла меня позвать, мы живем в соседних домах.

— Сама понимаешь, такая ситуация. Я решила, что один раз надо самой поехать, а потом договариваться дальше. Нельзя наглеть. Какие ко мне вопросы? — выражение оскорбленной невинности удается Анне особенно хорошо. — Я не виновата, что он мне предложил, а тебе нет.

Моя многострадальная сумка по чистой случайности приземляется на вычищенные до блеска (и это в дождь!) ботинки фон Вейганда. Ну, почти по чистой случайности. Я бы с радостью отхлестала этой испачканной сумкой обоих, но слишком хорошо воспитана.

— Ой, какая жалость! — пораженно восклицаю. — I am sorry! (Мне жаль!)

Взгляд шефа-монтажника невозможно прочесть. Он непроницаем, изучает меня от завившейся кудряшками копны волос до истерзанных лужами кроссовок. Наверняка думает, что я идиотка.

Подхватываю пакет со спецодеждой и скрываюсь из вида, прежде чем начну захлебываться рыданиями без помощи суицидально-грустных песен.

***

Конечно, мне и до этого было ясно, что я промокла насквозь, но я не ожидала, что «насквозь» подразумевает абсолютно мокрое нижнее белье. Пришлось натягивать спецовочные штаны прямо на голый зад. Не слишком приятно, доложу вам, зато сухо. Завершив переодевание, я почувствовала себя несколько странно. Живот внизу подозрительно тянуло. Слишком подозрительно.

Почему сегодня, а? Подсчитываю даты и понимаю, что сегодня самое время, организм сработал как часы. Для верности снова спускаю штаны, проверяюсь. Невероятно, блин. Зато объясняет истеричное состояние, желание, чтобы все тебя любили, нестабильность психики, острую раздражительность. Хотя нет, это у меня всегда так.

Куда теперь крепить прокладку? Простите за подробности. Тампон туда запихивать не собираюсь, я тампонов, вообще, дико боюсь. Вдруг обратно не вытащу?

«Повезло, что не залетела, деточка», — информирует внутренний голос.

Действительно. О контрацепции как-то мало задумывалась в последнее время. Это с моей манией перестраховаться всегда и во всём! Когда на горизонте возникает фон Вейганд, мозги отключаются. Вполне могла оказаться на месте бывшей девушки Леонида. Конечно, аборт делать не стану. Я совсем не против родить его ребенка. Мальчика или девочку? Желательно мальчика, чтобы был похож на папашу и всех наивных баб с ума сводил. Впрочем, на девочку тоже соглашусь, только…

«Очнись, идиотка, — встрял в сладкие мечты внутренний голос. — Повезло, что всё обошлось!»

А, ну да. Повезло. Теперь всё кончено. Если вдруг попробует снова завалить в койку, я его так пошлю, что небесам жарко станет.

Раздевалка находится в непосредственной близости от нашего цеха. Из-за дикого грохота я не могла расслышать щелчок замка, зато увидела, как поворачивается ручка.

«Что за день, а?» — мелькнуло в голове.

Неужели забыла закрыть дверь? Нет, четко помню, как закрывала на все обороты. Ключ на скамейке лежит.

— Занято! — наиболее злобным тоном крикнула я, на всякий случай натягивая штаны обратно.

Офигеть. Вот это наглость.

— Still (Тихо), — фон Вейганд приложил палец к губам и улыбнулся.

Безмолвно глядя, как он запирает за собой дверь, я даже не удивлялась, откуда у него оказался запасной ключ. Единственное, на чем стоило сосредоточить остатки рассудка — не тр*хаться с ним. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. С этим надо завязывать. Нет, нет, нет. И ещё раз — нет.

Вы скажете, что он меня совсем не любит и никогда не полюбит, он женат и у него сотни любовниц по всему миру. Да, он использует меня, как хочет, а я не могу противиться, потому что ловлю кайф от каждого его движения, слова, взгляда. Ему достаточно на меня просто подышать, и я кончу. Надо остановить это, смыть с тела, вырвать из сердца, мозгов. Любой ценой. Вы резонно напомните мне, что я собиралась послать его куда подальше. Да, я до сих пор собираюсь это сделать, вот только…

Сначала мы закончим целоваться, а потом я его обязательно пошлю, и бонусом пощечин надаю. Хорошо? Честное слово.

— Нет, — шепчу я вместо обещанных проклятий, шепчу и задыхаюсь под его требовательными губами.

Он улыбается в ответ, покрывая поцелуями моё лицо, шею, а его руки уверенно избавляют меня от лишней одежды. Раздевалка расположена через стенку от линии резки. Там стоит такой шум, что в ушах стреляет. Я могу кричать сколько угодно. Никто из офиса не услышит. Хуже всего — я не хочу кричать.

Признайся, Лора, ты желала этого каждую ночь. Мгновение без него подобно аду, и ты счастлива, стоит ему коснуться тебя.

— Нет, — слабый протест полыхает в языках пламени, что лижут мою кожу, опаляют, сжигают дотла.

Спасения нет. Моей воли недостаточно, чтобы прекратить. Словно безмозглый мотылек, стремлюсь к огненному жару. Каждое прикосновение этих горячих пальцев дает понять и прочувствовать — «Ты моя, моя шлюха, моя собственность. Можешь говорить, можешь противиться, но ты меня хочешь, и от себя убежать нельзя».

Вижу, как загораются его глаза при виде следов на моей коже. Истертые запястья, синяки на груди, на талии. Везде, где его руки сжимали до боли. Ему это нравится. Нравится видеть свою печать. Думаю, он бы заклеймил меня с превеликим удовольствием. Его это возбуждает — ощущение полного контроля.

«А у меня, выходит, нет прав?» — мысль вспыхивает и гаснет.

Он сажает меня на тумбу возле стены, пытается стянуть спецовочные штаны. Я разом прихожу в чувство.

— Nein! (Нет!) — хватаюсь за пояс.

— Warum? (Почему?) — мягко интересуется он и отступает, наматывая влажные пряди моих волос на палец.

— Ich kann nicht (Я не могу), — стараюсь звучать максимально громко и отчетливо, пытаюсь слезть со столика, но шеф-монтажник не позволяет.

Он берет меня за руку очень нежно, едва касаясь пальцами, проводит языком по следам на запястье, медленно обводит, словно пробует на вкус. От этой необычной ласки по телу проходит мелкая дрожь.

— Warum? (Почему?) — тихо повторяет он.

Я не слышу вопрос, я вижу, как двигаются его губы.

Неужели он всерьез хочет услышать про мои месячные? Или припадок бешенства из-за Анны? Или то, что я не умею тр*хаться без обязательств, а хочу глубоко и надолго, пока смерть не разлучит нас? Или сказать, как я мечтаю заиметь от него детей? Что отпугивает мужчин больше всего вышеперечисленного?

Он всё же разрешает мне слезть с тумбы, но далеко не отпускает. Я зачарованно смотрю, как шеф-монтажник снимает пиджак, расстилает его поверх тумбы. Какого черта он…

Фон Вейганд стягивает мои штаны одним рывком. Я позволяю ему это сделать по двум причинам: слишком обалдеваю и боюсь, он их порвет. Рваные спецовочные штаны будет трудно объяснить.

Не мешаю ему посадить меня обратно, раздвинуть ноги, оценить обстановку.

Это даже не купание. Нет, это реально не самое приятное и романтичное зрелище. Стыдно упоминать, а показать… просто за гранью.

«Стыд», — подумала я, закрыв глаза.

На моих раскаленных щеках можно поджарить яичницу-глазунью. Это ни в какие ворота не лезет. Признаю, на самом деле, я подумала гораздо грубее: «Еб*ный» стыд.

— Das ist kein Problem (Это не проблема).

Шеф-монтажник улыбнулся и поцеловал мой живот, совсем низко, почти там. Не хватало еще, чтобы там!

— Denkst du, dass ich alle Frauen so küsse? (Думаешь, я всех женщин целую так?) — как бы намекает на мою неоспоримую уникальность.

— Du fährst mit Anna (Ты ехал с Анной).

— Bist du eifersüchtig? (Ты ревнуешь?) — продолжает улыбаться той улыбкой, от которой сладко трепещет сердце и слабеют коленки. — Dazu hast du keinen Grund (У тебя нет причины).

Наклоняюсь вперёд, говорю ему на ухо, чтобы точно услышал:

— Ich will nur Sex nicht (Я не хочу только секс).

Фон Вейганд надевает на меня верхнюю часть спецовки, ничего не отвечает, вероятно, размышляет над чем-то.

— Du gehörst mir (Ты принадлежишь мне), — произносит очень медленно, давая возможность понять каждое слово, говорит мне на ухо, опаляя жарким дыханием: — Jetzt kann ich dir nur das bieten. Was sagst du? (Сейчас я могу предложить тебе только это. Что скажешь?)

Разумеется, мне хотелось услышать другие слова помимо первобытного «моя». Тем не менее я сидела, раздвинув ноги, на его пиджаке. Я позволяла ему всё, что душе угодно. Он теперь даже в курсе моих месячных. Полный привет. Ага.

— Weiß nicht (Не знаю), — ответила я и поинтересовалась: — What is next? (Что дальше?)

— Die Zeit wird es zeigen. Was willst du? (Время покажет. Чего ты хочешь?)

— Du… dich (Ты… Тебя).

Мой взгляд красноречивее любых слов.

— Heut Nacht (Сегодня ночью).

— I can’t! (Я не могу!) — выразительно округляю глаза.

Фон Вейганд снисходительно улыбается, отступает назад, подает мне штаны. Он внимательно наблюдает за тем, как я привожу себя в порядок. Когда процесс завершен, шеф-монтажник без видимых сожалений выбрасывает пиджак в урну. Мне опять становится стыдно.

— You want everybody know about us? (Ты хочешь, чтобы все о нас знали?)

Странно, его английский звучит намного лучше. Даже грохот линии резки не сбивает с толку мой переводческий инстинкт.

— Do you really want? It means you are only mine. Always. Everywhere. Was sagst du? (Ты действительно хочешь? Это значит ты только моя. Всегда. Везде. Что скажешь?)

Заметный прорыв в познаниях. Вы не находите?

— Your English is getting better (Твой английский улучшается), — подозрительно замечаю я.

— No good (Не хорошо), — фон Вейганд отрицательно качает головой.

— Can I answer “no”? (Я могу ответить «нет»?)

— Nein, du kannst nicht (Нет, ты не можешь), — ухмыльнулся он.

Выхожу из раздевалки, но шеф-монтажник хватает меня за руку, разворачивает лицом к себе и не слишком нежно заявляет:

— Antworte mir! (Отвечай!)

Мне стоило привыкать к тому, что для господина фон Вейганда нет ничего невозможного. И то, что господин фон Вейганд хочет, он всегда получает. Тогда я понятия не имела о масштабах его власти, о границах его возможностей и о том, насколько легко сломать человеческую жизнь. Если бы наивная переводчица догадывалась, чьи руки касаются её тела, чьи губы закрывают ей рот поцелуем, у неё бы и тогда не было шанса ничего изменить.

***

— Давай к столу! Я такой плов приготовила. С пылу, с жару! — заявила мне бабушка. — Знаешь, как от него проносит? Сразу все лишние килограммы уйдут.

Да, моя бабуля оригинальна. В отличие от большинства нормальных бабушек, считающих внуков и внучек убийственно худыми, она зорко следит за недостатками моей фигуры. Впрочем, грех жаловаться. Если бы не она, я бы уже в дверь не проходила.

— Ба, я скоро ухожу, — отмахиваюсь на ходу, бегу в свою комнату.

— Куда это? Только пришла…

— У нас корпоратив.

Хорошо, что бабуля не знает про то, как я основательно вымокла, как сушила одежду на методической печи, а потом целовалась на виду у всего офиса с шефом-монтажником. Шучу, разумеется, на методической печи одежду высушить нельзя.

Если серьезно, наш страстный поцелуй под дверью раздевалки засекла только секретарша, но офис гарантированно загудит от новостей завтра. Или в понедельник. Потом водитель фон Вейганда повез меня и Анну домой. Да, я простила бывшую подругу на радостях. Вновь царит идиллия, все счастливы, и белые пони мило щиплют траву.

Конечно, я знаю, как Анна смотрит на моего шефа-монтажника. Скажите, разве можно иначе на него смотреть? Что же мне теперь, окружающим глаза повыкалывать? Думаю, мужчин вроде фон Вейганда хотят все женщины, включая лесбиянок. Черт возьми, лесбиянками становятся, потому что не хватает в мире именно таких мужчин. Готова поспорить, даже некоторые мужчины совсем не прочь с ним замутить. Однако тут без шансов. Это стопроцентный straight (гетеросексуал).

Насчет корпоратива я также была честна. Эту традицию запатентовал мистер Дрочер. Немецкий коллектив приглашал дамскую часть переводчиков отпраздновать очередной провал на производстве в торжественной обстановке. Существовал устоявшийся сценарий вечеринки. Первая часть протекает в приличном месте, где все наедаются и напиваются в меру своих возможностей. Происходит разогрев. Вторая часть – в гнездилище разврата под названием «Адмирал».

Об «Адмирале» позвольте рассказать поподробнее, ведь мне столь редко выпадает возможность показать настоящий разврат, высмеять чужие пороки, демонстрируя оригинальнейшее чувство юмора и незаурядность суждений. Столь редко, что вряд ли сейчас получится блеснуть умом. Но вы уже насмотрелись на меня во всех позах, выслушали такое количество интимных подробностей и, по сути, «клинических» мыслей, что самое время сделать небольшую паузу, расслабиться и посмотреть туда, где действительно находится Содом и Гоморра.

Кто же он такой, этот «Адмирал»? Ночной клуб, наркоманский притон, место съема проституток обоих полов, стриптиз-бар и тусовка местных возрастом от 18 до 50 в среднем. Если вы иностранец и просите посоветовать вам, где удачно провести вечер, вас определенно направят сюда. Тут можно сразу и без проблем дорого/дешево/бесплатно (как договоритесь и на что претендуете) получить все удовольствия на свете. Большинство девушек приходят сюда сниматься, большинство большинства рассчитывает сняться для – барабанная дробь! – серьезных отношений. Стандартная униформа подразумевает юбку-пояс/платье выше середины бедра/шорты на крайний случай, ибо чулки в тренде, а если юбка не пояс или платье пониже, кто же эти самые чулки заметит? Надо, чтобы заметили все. Верх допускается открытый и очень открытый, необходимо показать кандидатам в будущие мужья, что вам скрывать нечего. Каблук от пятнадцати сантиметров, иначе окажетесь ниже местной стриптизерши, а это курам на смех. Если ботфорты, то чтоб не закрывали чулки. Для макияжа главное правило: вас должно быть видно. Откуда? Отовсюду, с любой позиции, в темноте, в светомузыке. Поэтому не бойтесь переусердствовать, и если родители, увидев вас, спросили «Кто вы? Что делаете в нашей квартире?», цель достигнута. Вы неотразимы.

Теперь представьте, как смотрели дамы из клуба на нас, скромных переводчиц в джинсах и футболках, и главное — без звериного мейкапа, отхвативших по два-три иностранных гражданина.

— Какие-то странные шлюхи, — шептались они между собой.

Мужчины в «Адмирале» особо не старались. Форма одежды свободная: свитер крупной вязки, видавшая виды футболка или рубашка, расстегнутая до пупа. Сойдет. Единственный атрибут неоспоримой крутости — золотая цепь (да, в здешних краях всё ещё популярна), чем шире, тем лучше. Кто совсем невероятно крут, тому полагается золотой браслет и золотые перстни на каждый палец. Кто пока не дотягивает, может прикупить подделку в переходе, как делал мой одногруппник Ярослав.

— Почему у вас такие красивые женщины и настолько уродливые мужчины? — часто спрашивают меня иностранцы.

Вот и я думаю. Почему? За державу обидно. Нет, конечно, в «Адмирале» попадаются и модные парни, иногда они приходят, держась за руки, тогда моя надежда на светлое будущее потихоньку угасает, но это уже слишком грустно, чтобы продолжать.

В «Адмирале» действительно попадаются стоящие экземпляры, но их гораздо меньше основного контингента, и нельзя так колоритно обоср… описать. Я хотела сказать именно «описать».

Вернемся к основной теме: фон Вейганд не явился на основную часть, в клуб он также не спешил. Я начинала жалеть, что вырядилась как шлюха. Во-первых, на меня пялились подозрительные субъекты в цепях и кольцах. Во-вторых, шлюшный прикид совершенно неудобен на практике. Высоченные каблуки ограничивают танцевальные способности, из корсета норовит вывалиться грудь, а юбку приходится постоянно оттягивать вниз.

Я отправила шефу-монтажнику истеричное сообщение «ты где», выпила два «Королевских мохито» и старательно отбивалась от мистера Хламиды, который приставал ко всем по очереди, а потом, отчаявшись, слизывал собственноручно разлитую водку со стола. Анна осторожно записывала его безумства на телефон. Вообще, съемка в клубе запрещена. Но если никто не видит, как вы снимаете, то всем пох*й.

Когда началась шоу-программа и стриптизер, раздевшись догола (вообще догола, да), начал имитировать половой акт с девушкой, которая по неопытности позволила вытащить себя на сцену, я подумала: «Вот он, стыд».

Парень лихо повернул девчонку к себе задом, поднял вверх, а потом наклонил вниз так, чтобы она уперлась ладонями в пол. Эту позу следовало назвать «раком на подлёте» или «раком в воздухе». Девчонка истошно вопила, вырываясь, а стриптизер, так сказать, вдохновенно двигался в танце. Народ аплодировал и не подозревал, какой сюрприз ожидает их в ближайшие секунды.

Слизав водку со стола, мистер Хламида решил, что наш стриптизер еще зелен и не годится для ответственной работы, а весь его номер жалкое ребячество, недостойное настоящего мужчины. Он кабанчиком выскочил на сцену, издавая дивные звуки, возможно песню на одном из ***надцати диалектов индийского языка, и одним отточенным движением сдернул форменную рубашку с плеч долой. Охранника парализовало на месте, стриптизер замер с открытым ртом, неопытная девушка перестала вырываться, а люди молчали. Только диджей не растерялся и поставил ритмичную композицию с восточным оттенком.

— Еб*ный стыд, — озвучила мои мысли Натали.

Мистер Хламида начал с танца живота. Поверьте, танцевать было чем. Публика зашлась в аплодисментах и жаждала большего. Тогда наш зажигательный артист оседлал шест, а я прикрыла глаза руками, пропустив основную часть выступления.

К счастью, охранник вовремя прервал стремительный порыв нашего коллеги снять штаны во имя высокого искусства. Пока несколько немцев отправились выручать бедолагу, заиграл медляк, погружая «Адмирал» в романтичную атмосферу.

Дядечка средних лет из новой партии иностранцев неожиданно пригласил меня танцевать. Поколебалась для приличия и пошла. А что? Просиживать весь вечер? Сладкая отечественная песенка не очень мне импонировала, но я не могу испортить настроение вконец.

Да, не так я представляла пати, наряжаясь.

«Где же ты, мой капитан?» — мысленно интересуюсь в тон песенки.

Мой партнер неожиданно застопорился, а в следующий момент я чувствую тепло знакомых рук на обнаженных плечах.

Пришел.

Немчик поспешно исчезает из поля зрения, а я оборачиваюсь к фон Вейганду. Сколько сантиметров должен быть каблук, чтобы мой подбородок достал до плеча шефа-монтажника?

Сладкая песенка завершается, начинаются более грустные и цепляющие испанские мотивы. Несколько медляков подряд для «Адмирала» обычное дело. Надеюсь, сегодня они поставят как можно больше подряд. Я совсем не хочу разрывать эти объятья.

— Ese fuego que quema por dentro. Lento te convierte en fiera (Этот огонь, что обжигает тебя изнутри. Медленно превращает тебя в зверя), — шепчет фон Вейганд мне на ухо, пока его руки властно скользят по спине, притягивая ближе.

Проходит достаточно много времени, прежде чем я понимаю: это же строчки из песни, и это по-испански. Он издевается, а? Здесь у нас не только араб полиглот? Конечно, на мои вопросы фон Вейганд сейчас не ответит. Ладно, потом докопаюсь до истины.

Ощущение близости пугающе реально. Жутко думать, я могу ошибаться. Господи, если ты меня слышишь, сделай, пожалуйста, так, чтобы он никогда меня не отпускал. Пусть останется рядом всегда. Незнакомец, завладевший моей душой. Мой мистер Секс. Мой личный Дьявол.

Я боюсь мечтать, ведь разочаровываться всякий раз больнее. Чем ближе и ценнее твоя мечта, тем глубже вонзятся в плоть её осколки, стоит совершить одно неверное движение. Но желания должны, просто обязаны исполняться, иначе какой смысл желать?

***

Потом на заводе случился пожар и мы все чуть не умерли, но это уже другая история, о которой я расскажу буквально в следующей части. А пока дайте мне беззаботно насладиться обществом моего любимого шефа-монтажника.

Глава 6

Последний раз я верила в настоящую любовь, когда мне исполнилось пять лет. В детском садике. Он излучал обаяние и помогал мне выбрасывать котлеты в мусорку, тайком от воспитательницы.

Потом я повзрослела, поразмыслила и поняла, что любви-то и нет. Всё только болезненное состояние, помутнение мозга, необъяснимые химические реакции на подкорке. Поняла исключительно умом, а подсознание здравствовало и тупо надеялось на успех. Вдруг явится мой, овеянный мечтами, швейцарский миллиардер? Не выгорело. Явился парень из соседнего двора, Леонид, романтик с большой дороги, смело взирающий в лицо опасности. Искренне хотелось влюбиться. Так, чтобы башню вконец снесло. Но тут он сам всё испортил, открыл мои замыленные глазки раз и навсегда. Спасибо ему, конечно. Большое человеческое спасибо.

В отношении фон Вейганда эффект прозрения не срабатывал. Я была уверена, он хранит намного больше тайн. Тайн, о которых я никогда не захочу узнать. Определенно, что-нибудь похуже аборта внезапно залетевшей подружки.

Как это получилось, что он заменил мне весь мир?

Где был тот момент, после которого я поняла: завязать не смогу.

I don't know and I don't care (Я не знаю и мне всё равно). Если существует станция «оставь меня, старушка, я в экстазе», то я где-то там, между полной задницей и небесами. Когда мозг в полной отключке, сложно понять, падаешь ты или возвышаешься. Пофиг. Тянешься за новой дозой, заранее предвкушая неотвратимость ломки. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Здесь хочется процитировать безумно гениальную фразу о любви, отражающую мою всестороннюю интеллектуальную развитость. О высоком чувстве сказано и написано, снято и показано столь много. Обратимся к словам классика современности, идола прогрессивной молодежи.

— Любовь пережевывает тебя и выплевывает, как комок соплей, — сказал Нейтан Янг в телевизионном сериале «Отбросы».

Согласитесь, емкая формулировка. Не знаю, что чувствуют другие люди, когда влюбляются. Лично меня «пережевало» конкретно. Схему и детальное описание процесса дать не берусь.

Всё само собой получается.

Фон Вейганд лежит на спине, я — на боку, положив голову ему на грудь. На нас обоих непривычно много одежды. Мы только что приехали домой из «Адмирала». В одну из тех элитных квартир за пару штук баксов в месяц, которые снимают наши иностранцы, если собираются задержаться в городе надолго.

Хочется сказать и объяснить так много, хочется нести поэтическую чушь до рассвета. Мне не хватает слов, а он не стремится слушать. Всё так сложно. Почему? Ещё никогда не было в моей жизни человека, столь близкого и далекого одновременно. Я чувствую его, его жар, его страсть, его желание. Я с ним ближе, чем когда-либо позволяла себе быть с кем-то другим. Даже в мыслях. В самых смелых фантазиях. Но в то же время он холоден и далек, закрыт, запечатан, запрещен во всех цивилизованных странах. Хуже героина.

Из любой ловушки есть выход. Любую пытку можно прекратить. Никто не способен ударить тебя больнее, чем ты сам. Что же делать, если нет желания искать выход? Если добровольно собираешься продлить мучения, довести себя до изнеможения, до того предела, откуда не сможешь вернуться назад? Парить в небесах жалкие мгновения, зная, что обречен гореть в аду веками. Стоит ли краткий миг Эдема геенны огненной?

Фон Вейганд трется бородой о мою шею, гладит волосы и шепчет свое извечное «моя». Интересно, знает ли он, что у меня внутри всё пылает, как хочется мне ощутить его там, глубоко, сильно, жестко, так, чтоб до боли, до хрипов, чтоб у меня синяки ещё пару недель не сходили, чтоб я ноги сдвинуть не могла.

Смотрю в его потемневшие глаза и понимаю — он знает.

— You must live here. With me. I want (Ты должна жить здесь. Со мной. Я хочу), — пальцы фон Вейганда нежно скользят по моей шее, заставляя дрожать и покрываться мурашками.

Скорее получится подружиться с нильскими крокодилами, чем добиться разрешения моей мамы на постыдное сожительство.

— It is impossible (Это невозможно), — тихонько вздыхаю.

Шеф-монтажник резко переворачивает меня на спину, коршуном нависает сверху.

— You will live with me (Ты будешь жить со мной), — его пальцы ласкают мои губы, порхают легко, словно крылья бабочки. — It is decided (Это решено).

— No (Нет), — дыхание сбивается. — I can’t (Я не могу).

— What should I do? I will do (Что мне нужно делать? Я сделаю), — заверяет фон Вейганд.

Ничего не нужно делать. Самостоятельно могу разрушить свою благополучную жизнь. Ведь это того стоит. Мой миг Эдема. Мой грешный уголок рая.

— Just kiss me (Просто поцелуй меня), — слабо улыбаюсь и строго напоминаю, чтобы не надеялся на большее: — Only a kiss (Только поцелуй).

После нас хоть потоп. Сколько бы ни длилось это мгновение, уверена, оно того стоит. Не стану думать о будущем. Хочу жить здесь и сейчас.

***

Пришлось разругаться с родней в пух и прах. Это не первая и не последняя глупость в моей жизни.

Сижу на пороге дома, трясущимися руками сжимая сумку, набитую наиболее важными вещами. Я сама не верю, что сделала это. Ради любви? Ради похоти? Найти бы себе благородное оправдание.

Я до сих пор не верю, что ушла. Почти не сожалею.

Буду жалеть потом. Обязательно буду. Потом. Не сейчас.

Был не просто скандал. Был самый грандиозный скандал в моей жизни. Повезло, папа уехал в командировку, а иначе пришлось бы туго.

Мама мне сначала не поверила, потом отказывалась верить, падала в обморок и пила валерьянку. Бабушка взывала к моему разуму, который давно покинул тело.

— Я всё равно уйду, — повторяю упрямо. — Я с ним давно сплю. Чего вам бояться? Мы предохраняемся, всё самое страшное уже случилось.

Мама говорит много правильных вещей. Он не женится на мне, ведь мужчины не женятся на тех, с кем спят. Как я вообще могла? О чем я думала и чем? Где моя женская гордость и чувство собственного достоинства? Мужчина должен женщину добиваться.

— Я всё решила, — заявляю в сотый раз.

Мама угрожает, говорит, что на работу пойдет, с начальником поговорит.

— Я совершеннолетняя, — резонно напоминаю.

Они не могут удержать меня. Ни слезами, ни закатыванием истерик. Шантаж не поможет. Ничто не поможет. Где-то внутри невыносимо больно причинять ближайшим людям страдания. Загоняю неприятные ощущения глубже. Понимаю, это неправильно, это ошибка. Я ничего не знаю о фон Вейганде. Это даже не любовь, а помутнение рассудка.

Безумие, въевшееся под кожу.

Страсть, текущая по венам.

Сотни бесполезных слов.

Он чужой, посторонний человек, которому плевать на мои эмоции. Он способен исчезнуть из моей жизни столь же внезапно, сколь появился. Осознаю прекрасно.

Но мне плевать.

Отчаянно жажду быть с ним каждую секунду. Пусть разочарование придёт потом.

Однажды погрузившись в бездну, ты меняешься навсегда. Ступаешь за ту грань, после которой нет точки возврата. Шаг из света во тьму. Часть тебя навеки останется там. В клетке, сотворенной твоими же усилиями. Это нельзя назвать хорошим или плохим. Это просто случается.

— Ладно, — поднимаюсь, иду в квартиру.

Фон Вейганд дал мне ключи. Его пока еще нет дома. Открываю дверь, захожу, бросаю сумку на пол и присаживаюсь рядом. Здесь комфортнее, чем на ледяном пороге у подъезда. Мне совсем не хочется думать, а мысли сами лезут в голову.

Как ты могла так поступить, Лора? Оставить маму с бабушкой на грани сердечного приступа.

Это моя жизнь. Я взрослая, сама решаю, что мне делать. Конечно, им с высоты прожитых лет виднее, они пытаются защитить и уберечь свою маленькую девочку. Однако поздно. Девочка выросла, желает играть наравне со взрослыми. Ей нужна самостоятельность.

Ты же его совсем не знаешь.

Почему это? Кое-что известно. Скан-копии его паспорта давно хранятся на моей флешке. Все иностранцы обязаны выслать эти сканы для получения пропуска на завод. Поэтому я знаю его полное имя — Александр фон Вейганд, дату его рождения и то, что он старше меня на счастливые тринадцать лет. Еще в их паспортах указывают цвет глаз (карие) и рост (193 см). Только о самом важном забывают. Никакого штампа о браке. Хотя это гораздо важнее остальных параметров. Всё равно не могу назвать его «Александр», не клеится как-то, исключительно «господин фон Вейганд». Возраст меня не смущает. Да, будь он на пару-тройку лет старше, мог стать моим отцом. И что?

К тому же я безуспешно исследовала просторы Интернета. Ни в одной из социальных сетей не замечен, о нём ни слова на сайте их компании, хотя про мистера Дрочера и остальных информации хоть отбавляй. Там целое досье на Хламиду, послужной список и фото. Наиболее влиятельные товарищи представлены особым списком. Например, тот же Ригерт. Но ни единого упоминания об Александре фон Вейганде. Человек-невидимка.

Поговорим о финансовой стороне? С удовольствием, ведь это моя любимая часть. В день шеф-монтажник зарабатывает минимум тысячу евро. В месяц около двадцати двух тысяч плюс командировочные и различные «добавки». Итого, мы имеем месячную зарплату около тридцати семи тысяч. Если ему не платят меньше или больше, чем мистеру Дрочеру, то точно так и выходит. Может ли человек с подобной зарплатой шиковать? Думаю, да. В Украине — точно да. Квартиру и гостиницу оплачивает компания. Вообще улёт. Компания даже выделяет денег на «потусить», покрывая стоимость вечеринок в «Адмирале». Предоставил чек — получил полную компенсацию. Не в той стране я работаю, надо переезжать. И вы задумайтесь. Но сейчас речь не о плачевном соцпакете и низкой заработной плате.

Обратимся к расходам фон Вейганда. Он подбросил мне пять тысяч (копейки в сравнении с его доходом), накупил кучу шмотья (а здесь уже «очень дорогого шмотья»). Не по-немецки это, не экономно. Так не тратятся на обычных… на тех, с кем спят без далеко идущих планов.

Тем более я его ни о чем не просила, не намекала и, как он мог убедиться, со мной можно тр*хаться бесплатно. В чем подвох? Или всё это для него не деньги?

Вспоминаю его манеры, загадочное отсутствие на сайте компании, подозрительную финансовую независимость. На что похоже?

«Пора бы обыскать квартиру», — эта мысль меня взбодрила и заставила оторвать зад от пола.

Открылся широкий фронт работ. Ноутбук, карманы, холодильник. Знаете, по содержимому холодильника можно определить очень многое. К примеру, если там нет частей тела, запакованных в аккуратные мусорные пакеты, то он не маньяк. Ну, или маньяк, умеющий заметать следы.

Ноутбук предсказуемо защищен паролем. Представляя, сколько всего интересного в нем содержится, я искренне сожалела о том, что у меня нет гениального друга-программиста, способного взломать этот пароль в один момент. Хотя есть парочка знакомых, и если защита стандартная, то не составит труда.

Впрочем, сейчас времени совсем мало. Фон Вейганд может вернуться в любой момент, а тогда будет сложно объяснить чужого мужика, копающегося в его ноутбуке.

Я попытала счастье, набрав год рождения, потом дату рождения, потом фамилию, потом имя «Александр» в различных вариантах. Наконец, всё сразу. Тщетно.

Знаю, не слишком красиво, даже отвратительно, рыться в чужих вещах. Однако мужчина, оставляющий женщину в своей квартире, должен предполагать подобный вариант развития событий. Сам виноват.

Остался холодильник. Расчлененных трупов я там не обнаружила и совершенно упала духом. Стандартный набор — полуфабрикаты, вода без газа, виски. Даже романтический ужин не приготовишь. Шучу, разумеется. Ладно, с трупами куда ни шло, но живых людей я кормить не осмелюсь.

А нужны ли фон Вейганду эти романтические бредни? Мерцание свечей в уютном полумраке комнаты, искристое шампанское бурлит пузырьками в изящном бокале на тонкой ножке, соблазнительно дымится курица гриль… ну или пицца. Эх, я даже не знаю, что он любит есть.

Взгрустнулось оттого, что нет между мной и шефом-монтажником нормальных человеческих отношений. Вот наготовлю я ему пиццу и курицу из службы быстрой доставки, шампанского в супермаркете куплю, а он нахмурится, сметёт всю эту красоту со стола, повалит меня сверху и тр*хнет. Вроде не самый плохой вариант, а тоскливо. Всё нам, людям, мало. Видите? Мечтали о благородном рыцаре с печатью порока на прекрасном лице? Вот он, у вас в руках, притягательный до дрожи. Только не все пункты учли в магическом контракте.

Стоило мне приступить к обыску, как раздался звук открываемой двери. Я поспешила свернуть активность и замерла на пороге.

Фон Вейганд пришел не один, а с двумя огромными пакетами из супермаркета.

— Why sad? (Почему грустная?) — взгляд его изучил сначала набитую вещами сумку, а потом мою унылую физиономию.

— Problems at home (Дома проблемы), — пожимаю плечами.

Шеф-монтажник ставит пакеты, подходит ближе, берет меня за подбородок и мягко говорит:

— Do you want to come back? Should you come back? I don’t mind, if you wish you can go. We will find a way (Ты хочешь вернуться? Тебе нужно вернуться? Я не возражаю, если хочешь, ты можешь идти. Мы найдем путь).

Сколько чудесных слов, какой замечательный английский. Самое время сказать это, когда я уже ушла из дома, сожгла мосты, довела родных до вызова скорой помощи, а теперь «ладно, ничего, можешь идти обратно».

— I don’t want to come back (Я не хочу возвращаться), — снова пожимаю плечами.

В конце концов, сама этого хотела. Быть с ним. Всегда. Как можно дольше, если не всегда.

— We will have a romantic dinner (У нас будет романтический ужин), — обещает шеф-монтажник.

— What? (Что?) — кажется, я галлюцинирую.

— Wait (Подожди).

Он выходит и приходит обратно с новыми пакетами, уже из ресторана. Значит, ездил, накупил столько всего, еды заказал. Сказать, что я в шоке, – всё равно что промолчать и не сказать ничего.

Среди покупок меня ждет много сюрпризов. Зубная щетка, средство для снятия макияжа, всякие умывалки. Черт, даже прокладки. Вот это забота. Я действительно не взяла многого, я как-то совсем не думала. А фон Вейганд позаботился о мелочах. Пока мне остается тупо перебирать эти неожиданные подарочки, шеф-монтажник накрывает на стол.

— You need clothes. Maybe something else. How much will it cost? (Тебе нужна одежда. Может, еще что-нибудь. Сколько это будет стоить?) — интересуется он.

— Why do you speak English (Почему ты говоришь по-английски?) — не могу удержаться, решаю прижать. — You are — “no good”, “no speak” (Ты — «не хорошо», «не говорить»).

— How much? (Сколько?) — повторяет фон Вейганд.

Да, будто ты всерьез верила, что он ответит. Хорошо, цены у нас не киевские, тысяч десять хватит, но для солидности лучше умножить на два и добавим пять в отместку за игнорирование вопроса.

— Twenty five thousand (Двадцать пять тысяч), — мой ответ никого не шокирует, и я смело прибавляю: — Only for clothes (Только на одежду).

— Schön (Хорошо), — спокойно соглашается он. — If you need something tell how much (Если тебе что-нибудь нужно, скажи сколько).

Романтический ужин при свечах с господином фон Вейгандом. Я не верю в реальность происходящего. Щипаю себя, но иллюзия не исчезает. Свечи действительно горят, стол сервирован в лучших традициях «домов Лондона и Парижа», блюда расставлены, вино разлито по бокалам. Совсем как в моих самых смелых эротических фантазиях.

— Good wine (Хорошее вино), — едва сдерживаюсь, чтобы не добавить fucking expensive wine (оху*нно дорогое вино).

— No good (Не хорошо), — усмехается он.

Моя вера в сказки возрождается. Вот мы сидим тихо и по-домашнему, ужинаем, словно семейная пара. Потом принимаем душ, ложимся спать. Никаких приставаний, чинно и благородно. Когда он обнимает меня и прижимает ближе, я не могу не чувствовать себя самым счастливым человеком на земле.

Неужели сейчас всё по-настоящему? Если это сон, не желаю пробуждаться.

***

Дома с моим уходом мириться не собирались. Начался «телефонный террор», звонила все родственники, друзья семьи. Я злилась, кричала, плакала, но менять вердикт не собиралась. Десяти томов не хватит описать все душевные терзания, поэтому предлагаю обсудить что-нибудь более оптимистичное. Как вариант — пожар на заводе.

Был обычный понедельник, ничто не предвещало беды. Хламида распевал песни, остальные немцы пытались работать. Начальники поехали на совещание. Переводчицы пили чай. Шел активный трудовой процесс.

— Сама расскажешь или надо спрашивать? — Натали подвинула ко мне пакетик с пряниками.

— Что тут рассказывать? Не смогла удержаться, — мечтательно вздыхаю и налегаю на сладкое.

— Было бы глупо сдерживаться. Что насчет технических характеристик?

— Немецкая сборка. Всё работает идеально.

— Кто бы сомневался, — коллега понимающе улыбается. — При таких-то габаритах объемы производства должны поражать воображение.

— Объемы более чем внушительные, частота тоже на уровне… к тому же есть много дополнительных опций.

Немецкий переводчик оторвался от словаря, навострил уши, пытаясь уловить суть. Он был не слишком сообразительным.

— Отзывы потребителя положительные? — продолжала Натали.

— Да, — глупо хихикаю. — Надеюсь, ничего не сломается.

— Были прецеденты?

— Ни единого, прогнозы очень… очень оргазмичные, — многозначительно заметила я.

Последнее слово заставило немецкого переводчика нервно пролистать словарь.

— Девочки, а это о чем вы? Что за устройство? — не выдержал он.

— Да есть тут один… агрегат, — Натали едва удерживалась, чтобы не прыснуть со смеху.

— Можешь рассказать? Я хочу в курсе дела оставаться.

Наш наивный мальчик никогда не отличался скоростью реакции.

— О, это не ко мне, — Натали покачала головой и не торопилась прекращать шутку. — Это к Лоре, она лично испытания проводит.

— Подольская, с огнем играешь, — подала голос Анна.

Очень захотелось грубо высказаться в ответ.

Разумеется, относительно личной жизни фон Вейганд подробностями не делился, про заметный прогресс в английском молчал и с испанским больше не светился. Зато многозначительно произнес:

— Better tell nothing to Anna (Лучше не рассказывай ничего Анне).

Мои настойчивые расспросы побудили его приоткрыть завесу тайны. Одна-единственная фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— When I asked about you she said you love your boyfriend (Когда я спросил ее о тебе, она сказала, ты любишь своего парня), — фон Вейганд задумался и несколько неуверенно произнес: — Leonid? (Леонид?)

Я настолько поразилась, что забыла опять прокомментировать его блестящий английский. Наверняка он знал гораздо больше, чем стремился показать. Наскучило ломать комедию? А вдруг шеф-монтажник так же прекрасно владеет русским языком?! Это заставляло меня сожалеть о многих неосторожно брошенных фразах.

На данный момент я решила отсрочить казнь своей «опять бывшей» подруги. То ли пряники смягчили меня, то ли еще что. Я решила просто ничего не говорить. Пусть Анна не догадывается о моих познаниях. Конечно, можно наброситься на неё с криком «Сука, говори правду!» или банально с кулаками. А смысл? Что это изменит? К тому же, когда ты счастлив, подобные мелочи мало затрагивают. Прими к сведению, будь осторожен. Вроде всё.

— Збят уздалые игруш-ш-ш-ки! — громогласный напев Хламиды заставил нас поперхнуться пряниками. — Ай нид транслэйтор-р-р (Мне нужен переводчик).

— I’ll go (Я пойду), — добровольно вызываюсь.

— Правда хочешь? — недоверчиво кривится Натали.

— Проветрюсь.

Мне не слишком улыбается сидеть в кабинете. Во-первых, напрягает присутствие Анны. Пусть я ничего не собираюсь высказывать, приятного мало. Во-вторых, немецкий переводчик теперь не отцепится с «агрегатом». Лучше поброжу по родному заводу, подышу свежим выбросом.

Выезд на площадку обещал быть коротким. Хламида с воинственным видом оббежал несколько объектов, я равнодушно семенила следом. Всё шло по плану. То есть ничего из оборудования не работало и не устанавливалось должным образом. В заключение осмотра мы спустились в гидроподвал. Хламида развил бурную деятельность, осматривая каждый винтик, падал на колени, катался по полу, пытаясь исследовать труднодоступные места. Его штаны неумолимо сползали, открывая сомнительной красоты виды. Я достала мобильный и скромно клацала кнопочки в сторонке. От искушений надо держаться подальше.

Когда мы поднялись на поверхность, Хламида издал удивленный рык и застыл на месте. Я тоже застыла и, мягко говоря, офигела. Очень мягко говоря.

Дымовая завеса насыщенного серо-буро-черного оттенка клубилась просто перед нами, с каждой прошедшей секундой стремительно приближаясь, набирая обороты. Отвратительный запах наполнил легкие.

«Я слишком молода, чтобы умирать», — натягиваю ворот свитера на нос, чтобы вдыхать поменьше неведомой фигни.

«Я не успела составить завещание», — горло скребет, начинаю кашлять, а глаза слезятся.

«Мне и завещать-то нечего!» — вот это на пороге смерти особенно неприятно осознать.

«Какое на фиг завещание? Я не хочу умирать!» — вопит внутренний голос.

— Лора, ви маст лив фром хир (Лора, мы должны уйти отсюда). Р-р-райт нау! (Прямо сейчас!) — Хламида быстро делает несколько исторических кадров напоследок, хватает меня за руку и тащит на выход.

Здесь, как в «Адмирале», съемка запрещена, но, ежели никто не видит, можно, только осторожно.

Как выяснится позже, горит кабель в подвальных помещениях. Гореть будет еще два дня, и в атмосферу выделится достаточно опасный химический коктейль. Ядовитая дрянь пропитает воздух, осядет везде, где только можно. Погибнут люди, другим людям придется наводить порядок, вдыхая эту самую ядовитую дрянь снова и снова, потому что никакой защитной одежды и респираторов им никто не предоставит. Ограниченное финансирование означает, что загрязнение выше нормы по определению невозможно. Это печальная реалия жизни в государстве, где всем плевать на твою жизнь и здоровье.

На самом деле, не слишком оптимистично. Совсем нет.

Чуть позже фон Вейганд заявит нашему начальству, что ни один из его работников не выйдет в цех до получения результатов независимой экспертизы относительно уровня загрязнения.

— Всё в пределах нормы, — торжественно заверит местный эксперт.

— Можно работать, — начальник умилительно улыбнется.

— Our specialist will check (Наш специалист проверит), — обломал всех Ригерт.

И у нас, переводчиков, будет продолжительный отпуск от выездов в цех. До выяснения обстоятельств.

А я… ну а что я? Я буду млеть в крепких объятьях шефа-монтажника. Как же он меня схватит, когда узнает о пожаре! Прижмет поближе, заглянет в мои покрасневшие глаза и позволит уловить выражение тревоги на обычно непроницаемом лице.

«Ему не всё равно», — сладко пропоет моё сердце и забьётся часто-часто.

***

— What is it? (Что это?) — ошалело поинтересовалась я, перебирая врученные мне стопки долларов.

— Twenty five thousand (Двадцать пять тысяч). For clothes (На одежду), — невозмутимо отвечает фон Вейганд.

Теперь стыдно сказать, что я имела в виду гривны, а про доллары не мечтала. Сколько же всего на них можно купить.

Шеф-монтажник уезжает в неизвестном направлении.

— I will be late (Я буду поздно), — говорит он и чмокает меня в щечку на прощание.

Сегодня суббота. Ровно неделю живем вместе, а секса ни разу не произошло. Мои месячные закончились. Где грязные намеки? Порочные предложения? Зачем я из дома уходила? Не спорю, очень круто спать, когда он прижимается крепко-крепко. Однако хочется большего.

Мне звонит Анна, но я не собираюсь отвечать, потом звонит мама, и приходится поставить на тихий режим. Неплохо бы поговорить с кем-то по душам. С кем? Мама опять начнет взывать к моей совести, уговаривать вернуться в отчий дом. Про Анну даже думать не хочу.

Я беру немного виски, смешиваю с колой и врубаю высокоинтеллектуальный телевизионный сериал «Отбросы». В очередной раз пересматриваю первый сезон, хихикаю, то ли шутки смешные, то ли виски крепкий. Скорее всего, оба варианта. Меня исключительно вставляет, а потом расслабляет. Взгляд то и дело тянется к ноутбуку фон Вейганда, стоит, зараза, соблазняет.

Лучший способ побороть искушение — поддаться ему. И кто я такая, чтобы спорить с Оскаром Уайльдом?

Сериал поставлен на паузу, еще немного виски-колы для вдохновения – и понеслась душа в рай. Я испробовала все наиболее возможные комбинации, потом маловероятные и самые невероятные, как то: моё собственное имя и название нашего доблестного завода. Ничего не срабатывало. Не помогало ни виски, ни кола. В конце концов, я поставила непокорный ноутбук на стол, выпила еще немного (на этот раз для поднятия настроения) и решила потанцевать. Не уверена, что в моих поступках присутствовала рациональная связь. Я действовала по наитию.

Врубаю музыкальный центр настолько громко, чтобы соседи прослезились. Рок, если не ошибаюсь. Похоже на рингтон Натали.

— Звуки преисподней, — осуждающе повторяет немецкий переводчик всякий раз, когда ей звонят, и чуть ли не крестится.

Кто бы говорил! Бывший фанат Раммштайн, который, по собственному признанию, в университетские годы читал «Майн Кампф» и ходил на душевные вечеринки скинхедов. Теперь он раскаялся, стал хорошим, но, как услышит Раммштайн по радио, подпевает. К чему бы это?

Я немножко поплясала, освежилась новой порцией виски-колы и отправилась принимать расслабляющую ванну. Вылила всю пену, какую нашла, ещё что-то из тюбиков, похоже, затронула его лосьон после бритья. Комната мгновенно наполнилась Им. Его запах — лучший запах на свете.

Я представила, что фон Вейганд здесь, наблюдает за каждым моим движением. Стало жарко.

Сбрасываю одежду на пол, погружаюсь в ароматную пену, жмурюсь от удовольствия. Кажется, трезвею потихоньку. Надо было взять виски. Нет, я не алкоголичка, просто настроение располагало и...

— Like? (Нравится?) — поинтересовался голос фон Вейганда.

Я вздрогнула всем телом и открыла глаза. Шеф-монтажник выглядел слишком реально для алкогольной галлюцинации. Белоснежная рубашка и выглаженные брюки, ремень призывно поблескивает металлической пряжкой. Губы сложились в издевательской ухмылке, а глаза горят.

— Why are you here? (Почему ты здесь?)

«Да, хороший вопрос, ничего не скажешь, — издевательски хмыкает внутренний голос. — Какого черта он делает в своей квартире?»

Чувствую себя голой под этим прожигающим насквозь взглядом. Минуточку — я действительно голая.

— No good touch other property (Нехорошо трогать другую собственность), — он медленно расстегивает ремень, вытаскивает его из штанов и приближается ко мне.

— What do you mean? (Что ты имеешь в виду?)

«Другую», а что, если он хотел сказать «чужую». Трезвею окончательно. Наверное, было очень тупо оставить на столе его открытый ноутбук?

— No good (Ничего хорошего), — покачал он головой в подтверждение моих безрадостных мыслей.

Да, не отличаюсь умом и сообразительностью. Особенно в пьяном виде.

— Sorry (Прости), — хотела схватить ближайшее полотенце, но шеф-монтажник оказался намного более ловким и вырвал спасение из моих рук.

— No «sorry» (Никаких «прости»), — мягко произнес фон Вейганд, а после резко хлестнул ремнем по краю ванной.

Невольно сжимаюсь от страха. Глаза у него шальные, улыбка хищная. Когда ремень мягко обвивается вокруг моей шеи, я понимаю, что невинная прелюдия окончена. Кто там хотел секса?

— No good (Нехорошо). No «sorry» (Никаких «прости»), — зашептал он мне на ухо, затягивая ремень сильнее.

Инстинктивно пытаюсь сбросить путы. Но куда с ним тягаться? Он может мне шею свернуть голыми руками.

— Let me go (Отпусти), — стараюсь придать голосу уверенность, которой не ощущаю.

Фон Вейганд молчит, а после передвигает ремень выше, заставляет откинуть голову назад. Любуется, впитывает каждый миг, выдыхает в мои приоткрытые губы:

— Never (Никогда).

Это правда. Он меня никогда не отпустит, что бы ни произошло. Мне не убежать, не скрыться. Он внутри, течет по венам, наполняет легкие. Это вирус. Недуг, от которого не существует лекарства.

Меня выдергивают из воды и без особых церемоний несут на кровать.

Кричу, сопротивляюсь, бью его кулаками изо всех сил. Он несет меня в спальню, укладывает на кровать, дальше раздается металлический щелчок — запястья обдает холодом. Смотрю и не верю.

Господи, это наручники.

Игры завершились. Приступаем к основному блюду. Затравленно вращаю головой в разные стороны, дергаюсь, пытаюсь освободиться по инерции. Прекрасно понимаю, что ничего не получится и ничего хорошего не последует. Положение беззащитно-рабское. Холод сковывает изнутри.

Фон Вейганд уходит. Не знаю, сколько прошло времени. Успеваю порыдать и затихнуть, поджать колени к подбородку, перевернуться на бок, чтобы лучше видеть дверь и быть готовой. Мне до одури страшно. Музыка гремит. Кричи на здоровье — никто не услышит.

Когда шеф-монтажник возвращается, начинаю сообщать на всех доступных мне языках, что он не имеет права приковывать меня наручниками, что я пойду в милицию, что его посадят...

Фон Вейганд смеется, а когда поток моих слов иссякает, выдает убийственный аргумент:

— You are mine and I can do all I want (Ты моя, и я могу делать всё, что я хочу).

— Fuck you! — приличные слова закончились.

— It is exactly what I am going to do (Это как раз то, что я собираюсь сделать), — обещает он. — After the punishment (После наказания).

Конечно, слегка невежливо ругаться с тем, кто приковал тебя наручниками к спинке кровати.

Фон Вейганд собирает мои разметавшиеся волосы в пучок, осторожно укладывает их набок, обнажая спину. Хватает за лодыжки, одним резким движением выпрямляет на кровати. Его руки не милосерднее средневековой дыбы. Тупая боль пронзает тело.

— Нет, не надо, — прошу в очередной раз.

Ремень опускается на мой зад, рассеяв смутные сомнения. Не успела я подготовиться, как последовал новый удар. Больно, но не настолько, чтобы я кричала. Похоже, его такой расклад не устроил. Каждый последующий удар ощутимее предыдущего. Я кусала губы, терпела как партизанка, но в итоге заорала. Он тут же прервал воспитательный процесс, склонился надо мною, поймал мой взгляд.

— Like? (Нравится?)

Он садист. Он кайфует. Ему плевать на то, что я пыталась взломать ноутбук. Он стремится показать мне мое место, и место выглядит не слишком завидно.

— Да пошел ты…

— You like (Тебе нравится), — касается позвоночника, скользит ниже и ниже.

Фон Вейганд медленно исследует мой наверняка изрядно покрасневший зад. Я напрягаюсь, когда он властно проникает в меня, туда, где его ждут и любят, туда, где я опять невыносимо мокрая и горячая. Он бьет, а я возбуждаюсь. Это противоестественно.

— You like (Тебе нравится), — повторяет, ухмыляясь, смакуя мое грехопадение.

Да, я схожу с ума, потому что мне по вкусу все его игры. Маленькая беспомощная девочка во власти Зверя. Связанная, распятая на кровати, я чувствую, как возбуждаюсь сильнее и сильнее. Его пальцы выписывают внутри нотную грамоту, заставляют выгибаться, стонать. Я кончаю от этих прикосновений. Да, невинности во мне больше не осталось. Ни капли.

Наказание не окончено. Еще несколько ударов. Я кричу, потому что терпеть невозможно. Я не знаю, чего во мне больше, — возбуждения или боли. Я себя не контролирую. Извиваюсь змеей, комкая под собой простынь. Кто-нибудь, нажмите на тормоз.

Фон Вейганд освобождает меня от наручников, переворачивает на спину. Я его кукла. Игрушка, всегда послушная и готовая.

Мы сливаемся воедино. Что это на моей коже? Огонь или лед? Тону я или несусь к звездам?

До этого я не жила, я существовала. Моя жизнь выглядела скучнее мыльной оперы в прайм-тайм. Я чувствую себя живой, только когда он рядом. Внутри.

Глава 7

Зачем мы просим совета у других людей? Потому что нам действительно необходимо их мнение или потому что желаем найти подтверждение собственному решению, которое на уровне подсознания принято и обжалованию не подлежит? Скорее всего, вариант номер два. Часто не хватает внутренней смелости для признания очевидных фактов. Мы ищем поддержку на стороне, чтобы в случае облома поделить вину на двоих, а то и на троих, и далее по списку. Ну а что? Это не я лоханулся, это мне порекомендовали. Самое интересное — мы обращаемся именно к тем людям, которые с вероятностью 99,9 процента подтвердят наш заочный выбор.

Я не собиралась ни у кого просить совета, но возникла потребность излить душу. Желательно перед тем, кто меня не осудит, а поддержит. Мамину кандидатуру отвергаем сразу, Анне изливаться запрещено. Кого бы избрать? Знакомых много, близких друзей практически нет. Складывается моя жизнь так, что доверять никому нельзя. То ли на самом деле доверять никому нельзя, то ли я такая невезучая. Кто знает.

Вечер выглядит томным, а фон Вейганд самым скотским образом скрылся в неизвестном направлении. Сижу, скучаю, листаю список контактов в телефончике. Вот вам и «давай жить вместе». Где бурный секс по пять раз на день минимум? Зачем я вообще к тебе переезжала, если функции свои не выполняешь? Впрочем, жаловаться грех. Моя задница до сих пор переваривает последствия порки. Что говорить про моё ментальное здоровье!

Нет, я не мазохистка. С чего вы взяли? Мне просто нравится этот мужик, а БДСМ — его милая слабость. Хм, должна же быть у человека изюминка. Кто-то храпит, кто-то ковыряется в носу, а кто-то приковывает вас наручниками к спинке кровати. Все мы не без недостатков.

Палец мой перестал терзать телефончик, ибо на меня внезапно снизошло озарение. Вот он, счастливчик, которому предстоит выслушать скопившийся в измученной головушке бред.

— Дана, — торжественно объявила я имя победителя.

Эта была та самая Дана, которую просто еб*т (из песни слов не выкинуть). Ситуации наши до боли похожи, только её встречи с крутым парнем происходят реже, на разных квартирах, а из подарков он раскошелился на бутылку минералки, презервативы и вино из коллекции богатого папули. Ни тебе роз, ни даже полевых цветочков.

Кстати, мне розы тоже не дарили. Пора бы возмутиться.

«Ну да, какие-то жалкие двадцать пять штук баксов. Он тебя совершенно не ценит», — согласился внутренний голос.

Двадцать пять штук, о которых жутко подумать. Откуда у него столько денег? Тем более для меня. Тут впору растаять от переизбытка чувств и возгордиться собственной персоной. Однако природная подозрительность и неуверенность в себе мешают окончательно улететь в небеса, радостно насвистывая романтические мелодии. К тому же свистеть не умею. А еще слишком хорошо знаю, что в этом мире ничего не дается просто так. За всё приходится платить. Конечно, можно закрыть глаза и выключить мозг окончательно, позволив сладким мечтам о влюбленном до потери пульса шефе-монтажнике многократно повысить мою самооценку. Чем я и занималась регулярно.

«Спустись на землю, деточка. Такие парни не способны любить!» — нудил внутренний голос, и я советовала ему заткнуться.

Моя сознательная часть никогда не умела веселиться на полную катушку.

— Привет! Как насчет позажигать сегодня? — перехожу прямо к делу.

— Ой, не знаю… а куда ты хочешь? — спрашивает Дана.

— Туда, где можно просадить тысячу долларов за вечер, — ввожу свою сегодняшнюю лучшую подругу в коматозное состояние.

***

Мы решили поехать в самый дорогой ресторан города. Только здесь салат «Цезарь» стоимостью в минимальную заработную плату, шоколадный фонтан, ингредиенты которого доставляют прямиком из Нью-Йорка, и «Кабан Джек» (самый настоящий кабан, между прочим) по первому требованию.

Справедливо удивиться и спросить: «Что это заведение делает в городе, где львиная доля населения пашет на металлургических заводах за копейки, коими тут кофеёк с чизкейком не оплатишь?» Ответ прост до безобразия: «А где генеральным директорам заводов откушать? Где членам городского совета собраться в дружественной обстановке? Где, наконец, крутым бандитам снять элитных проституток, а то в «Адмирале» народу много, толкаются и мельтешат всякие смерды?» Здесь, мои дорогие, только здесь.

Именно сюда приходят дальновидные девочки. Ночные клубы — вчерашний день. Разве там найдешь покровителя? Это выстрел наудачу, тем более конкуренция мини-юбок на квадратный метр слишком высока. Поэтому макияж на тон светлее, одежда чуть скромнее, накопили на капучино — и двигайте по таким ресторанам.

Сильные мира сего собираются теплыми мужскими компаниями. Они любят поговорить за «жизнь», выпить и расслабиться в приятной обстановке. Тут их можно и нужно брать тепленькими.

Разумеется, существуют подводные камни: женаты, с любовницами, уже вызвали себе проституток на вечер, действительно хотят исключительно напиться. Но вероятность есть, и вот он, вожделенный шанс. Если вы молоды и красивее местных элитных шлюх, то сорвать джекпот вполне реально. Главное — не исчерпать денежный лимит раньше, чем вам выпадет подарок судьбы. Проще говоря, копите хотя бы на три капучино, а то ждать иной раз приходится долго.

«Вот почему моя теория всегда намного сильнее практики?» — удрученно вздохнула я и обратилась к наболевшей теме.

Есть же в мире женщины, которые вертят мужчинами, как хотят. Проходит она, а все головы сворачивают и слюни пускают. Улыбнется — бухаются на колени и ползут следом, доставая бумажник. Нет, ну не настолько буквально, конечно, но всё равно очень похоже на правду. Такая женщина могла бы размазать фон Вейганда по стене, пусть не сразу, но нашла бы ключик от его бронированного сердца. Вот как они это делают? Как?! Теоретически я могу представить, но на практике совершенно не разбираюсь.

— Лора, давай, рассказывай, сто лет тебя не видела, какие новости?

Дана вырывает меня из пучины тягостных размышлений.

— Откуда у тебя столько денег, что за новый парень… я хочу всё знать! — бойко продолжала расспрашивать она.

Настроение изливаться как-то сразу прошло. Сама не знаю почему. Не хотелось, и точка.

— Долгая история, — пожимаю плечами. — Может, сначала заказ сделаем?

Меню воодушевляло. Я разрывалась между кабаном и шоколадным фонтаном, представляя, сколько нужно человек, чтобы с подобной роскошью справиться. Потом перешла к банальщине вроде лягушачьих лапок и фуа-гра, покривилась, воображая эту прелесть, и заказала скромный «греческий» салатик.

Странное волнение охватило меня. Ни шлюхи, ни бандиты больше не выглядели интересными. Не желала я ни есть, ни пить. Что-то обмерло внутри. Пугающая тишина. Будто еще немного — и прогремит взрыв.

Как вы боретесь с плохими предчувствиями? Верите ли вы в них или предпочитаете забить на всё? Что делать, когда тебя потихоньку парализует безотчетным страхом перед надвигающейся бурей?

— «Маргариту», пожалуйста, — добавила я еще один пункт к заказу и мысленно заглушила вопли разбушевавшейся интуиции.

— Хочешь новость? — заговорщически шепчет Дана, стоит официанту скрыться из поля нашего зрения.

— Хочу, — согласно киваю.

— Я теперь с доктором! — выдает подружка, переливаясь всеми оттенками счастья одновременно.

— С доктором? — не слишком понимаю суть. — С каким именно?

— Ну, доктор, — выделяет она заветное словцо, и, видимо, мое лицо выглядит достаточно безнадежным, потому как Дана терпеливо переходит к деталям: — Ты что, про доктора не слышала? Он «смотрящий».

Я бы рада воскликнуть «Ах, теперь всё прояснилось, знаю его лучше всех на свете!», а не могу.

— Артур же вроде им был, — произношу осторожно, как бы чего не спутать в ее бандитах.

— Да нет, — отмахивается она с явным разочарованием в моей сообразительности. — Артур ничего не решает, у него отец «смотрящий» за областью, а Доктор за нашим городом смотрит.

Значит, крутой парень перестал быть крутым.

— Интересно, — поддерживаю беседу.

— Ты правда о нем не слышала? Совсем?

К счастью, «Маргарита» поспевает вовремя, и я деловито посасываю трубочку, мысленно перерывая лабиринты памяти.

— Его зовут Владимир Вознесенский. Классная фамилия, да? — мечтательно вздыхает Дана. — Он такой классный. Лора, ты не представляешь, какой он классный. Когда на него смотрю, у меня мурашки по всему телу. Реально!

Я бы могла назвать её наивной дурой, если бы сама не была такой же.

— Да, представляю, — тупая улыбочка расплывается по губам.

Всё-таки самая классная фамилия в мире «фон Вейганд», и подошла бы мне идеально.

— О нём разное говорят… но он добрый, очень внимательный, справедливый. Конечно, его лучше не злить, — продолжает Дана.

Да, определенно, злить шефа-монтажника чревато последствиями.

— На прошлых выходных поехали с ним в «Адмирал», сидим в пабе, а ты знаешь, там не курят, но он, конечно, закурил, ему можно. Бедный охранник. Жалко его, с одной стороны, а с другой… он что, не видит, с кем связывается? Новенький, наверное. В общем, он попросил Вову не курить, а тот долго думать не станет.

Театральная пауза. Смущенная улыбка, а в глазах идиотская любоффф, которую вижу каждый день в отражении собственных глаз.

— Я испугалась очень, думала, он его сейчас убьет, но обошлось. Парень теперь в больнице, в тяжелом состоянии. Прикинь, папа мне про это утром рассказывает, говорит, совсем бандиты страх потеряли, а я молчу, думаю, хорошо, что он ничего не знает. Боюсь представить его реакцию.

Дана — эффектная брюнетка модельной внешности, вроде бы умная, если судить по диплому, но её отчаянно тянет на приключения. Обязательно «по понятиям». Понимаю, романтика. Он благородный «смотрящий», она скромная девочка из семьи милиционера. Готовый сюжет криминальной любовной истории.

«На себя посмотри, дорогуша».

Игнорирую гадкие смешки внутреннего голоса:

— А почему его Доктором называют?

— Ты же понимаешь, он вращается в определенных кругах, тут надо быть жестким. Или ты, или тебя. Он сам всего добился, у него нет богатого папы, как у Артура, поэтому надо сразу проявить хватку. В общем, когда он начинал, дали ему задание узнать информацию, а человек не кололся никак. Тогда Вова взял скальпель и…

Не уверена, что хочу это слышать. Успеваю сделать одну затяжку «Маргариты», когда раздается выстрел.

Пуля обжигает легкие болью, разрывает замершее сердце, несется к желудку. Холодно, как же мне чертовски холодно. Осторожно, гвозди забиваются. Следующая станция — конечная.

Разве бывает, что пуля всего одна, а равномерно больно везде? И что это на моих губах — кровь или слезы?

«Это коктейль, идиотка», — обрывает поэтический полет скептик внутри.

На самом деле никакого выстрела нет. Всё гораздо хуже.

Фон Вейганд заходит в зал, обнимая прекрасную незнакомку. Он не замечает меня, потому что слишком занят своей спутницей и попросту не смотрит по сторонам. Зато я успеваю оценить малейшие детали.

Она красива. Глупо это отрицать. Ноги на порядок длиннее моих, грудь соблазнительной формы, шикарные светлые волосы, которые нельзя назвать «блондинистыми патлами», как бы я ни желала. Фигура отпадная, лицо не подкачало. Одета по высшему разряду, а драгоценности… так сверкают только бриллианты.

«Элитная проститутка», — выдает мой разум.

С чего я взяла? Неужели не может порядочная женщина хорошо выглядеть и носить бриллианты? Дочь состоятельных родителей. Жена богатого человека. Любовница, наконец. Или самодостаточная бизнес-леди. О, нет, глядя на нее, о профессии догадываешься сразу и наверняка. Она эротическая мечта, сошедшая со страниц самых горячих мужских фантазий. Воплощение изящно скрытой порочности.

«Деньги хранят её дорогую любовь», — всплывают знакомые строчки.

Нет необходимости слушать рассказ Даны. Меня уже нарезают скальпелем на аккуратные дольки.

«Они спят», — приходит очередное откровение.

Можно выстроить тысячи гипотез относительно данной ситуации, правда от этого не пострадает.

Они спят, возможно, даже тр*хаются с очень большим чувством. Что-то связывает их. Нет смысла отрицать. Вижу, как он обнимал её за талию, как держит за руку сейчас, как легкая улыбка рождается на любимых губах ради другой.

Другой.

Закрываю глаза, с трудом удерживаю равновесие. Виски стягивает раскаленный обруч. Когти зверя по имени Ревность терзают плоть. К счастью, Дана слишком увлечена своими переживаниями, не замечая ничего вокруг. Я ей очень благодарна. Мне не хочется вопросов.

Это хуже, чем с Анной. Это по-настоящему серьезно. Почему? Не знаю. Чувствую.

Вы скажете, что нужно броситься на него с кулаками, расцарапать довольную физиономию ногтями, кричать, надавать пощечин, облить его вином, разбить посуду, сделать хоть что-то, только не молчать.

Но я молчала. Мне малодушно хотелось разрыдаться и заламывать руки с воплями: «Как ты мог?»

Боль и разочарование затопили все мое существо. Если в меню нет лебединой верности, подайте порцию элементарного человеческого уважения.

— Мне что-то нехорошо, давай рассчитаемся и уедем отсюда. Слушай, я могу заночевать у тебя? — прощупываю пути отступления.

— Без вопросов. Папа как раз уехал. Что случилось, Лора? Ты выглядишь испуганной.

— Всё нормально, потом объясню. Давай поскорее уйдем.

— Ты такая странная сегодня, — Дана настороженно хмурится.

Стараюсь слиться со стулом, не желаю быть замеченной. Мне хочется исчезнуть, раствориться. Только бы не видеть фон Вейганда. Хватит, пора притормозить. Вот он. Момент, когда нужно выйти из игры.

Вызываем такси, платим по счету, валим. Идеальный план. Конечно, домой вернуться не могу, но и с ним не останусь. Проведу ночь у Даны, а завтра рабочий день.

Вот дерьмо.

Ну, это мне только на руку. Отпрошусь у начальника, поеду и заберу свои вещи, деньги тоже пригодятся, а этого ублюдка как раз не будет, так что всё продумано наперед.

Где я буду дальше жить? Посмотрим по обстоятельствам, придумаю.

Вы скажете, это неправильно, нужно выяснить отношения, нужно разобраться.

Но я не собираюсь. Я знаю, что разрыдаюсь и опозорюсь вконец. Я не выдержу. Я не могу и не желаю выяснять. Предпочитаю уйти. Выбросить проблему, плевать, что придется выбросить её вместе с куском сердца. Подумаю трезво потом. Когда захочу думать. Если захочу.

Их столик достаточно далеко, чтобы мы незаметно прокурсировали между колоннами. Несусь к выходу на всех парусах и чуть не падаю, когда огромная ручища перекрывает путь.

— Девушка, куда торопитесь? Присядьте, у меня день рождения, отметим вместе, — растягивая слова, сообщает пьяный мудозвон.

— Спасибо, нет, — пытаюсь убрать его ручищу от своих ног.

— Что вы такая холодная? Отогрейся. Садись. Я ж гостьпе… гостепрем… гостепремен…

Пока он вспоминал нужное слово, мне удалось освободиться от, несомненно, выгодного подарка судьбы. Поздно. Слишком много шуму. Идеальный план затрещал по швам.

— Я тебя всё равно потом найду, девушка! Отогрею! — обещает мудозвон вдогонку.

Всего один взгляд. Всего одно мгновение. Взмах ресниц.

Фон Вейганд смотрит прямо на меня.

Господи. Помоги не разреветься.

— Лора, ты в порядке? Я знаю этого пьяного козла, скажу Вове, он с ним разберется, — обещает Дана, когда мы оказываемся на улице.

— Не надо ни с кем разбираться, — вдыхаю поглубже, пытаюсь успокоить нервы. — Всё нормально.

Такси уже подъехало. Хлопает дверь, и этот звук пробегает по телу разрядом электрического тока.

Прикосновение его пальцев я смогу узнать из тысячи, из миллионов других, но этими самыми пальцами он касался той, другой.

Фон Вейганд разворачивает меня лицом к себе, притягивает близко. Опасно близко. Его запах смешан с новым, чужим.

Проклятье, аромат женских духов.

Тошнота подкатывает к горлу, но плакать больше не хочу.

Ненавижу. Ублюдок чертов. Чертов сукин сын.

Ярость застилает разум. Дикая бесконтрольная ярость, которую бесполезно сдерживать. Пружина внутри разжимается. Теряя страх, ты обретаешь силу.

Вырываюсь из стальных объятий и бью его по лицу. Наотмашь. Изо всех сил. Так, что моя собственная ладонь немеет от боли. Завороженно смотрю, как его щека становится багровой, как наполняются кровью несколько тонких царапин, оставленных моими ногтями.

Выражение лица шефа-монтажника с лихвой окупает испытанные страдания. Искреннее, ничем не замутненное удивление. Он слишком поражен, чтобы разозлиться, и это даёт фору.

Я успеваю скрыться в такси прежде, чем фон Вейганд осознает произошедшее. Не обращаю внимания на расспросы Даны. Меня колотит, словно в лихорадке, зуб на зуб не попадает в буквальном смысле. Прижимаю ладонь к губам, жмурюсь, пытаюсь проглотить нервный смешок, рвущийся наружу. Сама не верю, что сделала это. Дала пощечину впервые за всю жизнь. И кому? Он не простит, не забудет.

Впрочем, я не стану просить о милости. Посмотрим, кто кого и как.

***

Мягкое приветствие заставляет резко обернуться и вжаться в стену.

— Wie geht’s? (Как дела?) — фон Вейганд улыбается.

Если бы не пластырь на его щеке, я бы решила, что мне всё приснилось.

— Tea or coffee? (Чай или кофе?) — продолжает он сыпать любезностями.

Ставлю чашку на стол и вздрагиваю от цокающего звука.

— Scared? (Напугана?) — шеф-монтажник насыпает мне кофе, сахар, ставит чайник и терпеливо ждет.

Кухня нашего офиса — место многолюдное, стены здесь тонкие, вполне могу закричать так, что штукатурка посыплется.

— Don’t be scared (Не бойся),— продолжает улыбаться фон Вейганд.

При встрече с Леонидом он был таким же милым и доброжелательным, а потом чуть не лишил меня анальной девственности.

Успокойся, Лора. Ты девушка смелая, должна дать достойный отпор. Или он считает, что может тр*хать всех подряд, пока ты дожидаешься дома? За ночь у меня было время подумать, основательно проанализировать ситуацию. Господин фон Вейганд часто исчезал в неизвестном направлении. Жаркие встречи с элитной шлюхой? Когда я представляла, как он сначала с ней, а потом ко мне и… тошнота снова подкатывала к горлу, а внутри болезненно пульсировала каждая жилка.

— I am not scared (Я не боюсь),— заявляю с гордостью. — It’s over (Всё кончено).

Однако мои пальцы дрожат, когда я беру чашку из его рук. Улыбка фон Вейганда приобретает зловещий оттенок. Он наклоняется поближе ко мне и произносит тоном, не терпящим возражений:

— It will be over when I want (Это будет кончено, когда я захочу).

Немецкий переводчик приходит поставить завтрак в холодильник, прерывая нас на самом интересном месте.

— Оху*ть, — это всё, что мне удается сказать.

День не задался изначально. Судьба-злодейка в очередной раз готовила жесткую подставу.

Сначала привезли защитные костюмы, потом умилительный начальник в кои-то веки отказался предоставить мне свободные часы без содержания и, наконец, нашему дружному коллективу выпало задание определить счастливчика, который задержится с немцами допоздна. Раз костюмы привезли, то следует интенсивно трудиться. Догадайтесь, кому выпал жребий?

Теперь я не могла поехать собирать свои вещи, придется снова ночевать у Даны. Паковаться при фон Вейганде было равносильно ритуальному самосожжению. Очень сомневаюсь, что он погладит меня по головке и разрешит убраться восвояси.

Стоп. Вы, скорее всего, ничего не поняли про защитные костюмы. Объясню быстро, но за складность не ручаюсь.

По решению немецкого эксперта работать разрешалось лишь в специальных одноразовых защитных костюмах. Как долго? До полнейшей очистки территории от последствий пожара и загрязнений. Читай — всегда. Разумеется, на костюмы могли рассчитывать только сами немцы. Рабочие всё равно что рабы, их здоровье никого не волнует. Выпьют казенного порошкового молока за вредность, и хватит. Нечего народ баловать. Переводчики тоже собственность завода, следовательно, стерпят, пусть и грамотные в языках, чай, не иностранцы, чтобы их лишний раз обхаживать.

Немцам поручили посчитать требуемое число костюмов, и те своевольно включили в свои расчеты нас. Генеральный директор мог плакать, хвататься за сердце и уповать на справедливость свыше. Фон Вейганд не собирался менять заявленную цифру. Ограничения бюджета пришлось пересмотреть.

Единодушно проклятые руководством костюмы таки дошли через две недели. Вид их был настолько эпичен, что я даже перестала рыдать о своей несчастной доле, утерла сопли рукавом и весело хихикала, глядя, как облачается первопроходец Хламида.

Правда, когда пришлось облачаться лично мне, веселье угасло.

Тут требуется немного предыстории. Наш завод отстроен из бетона и металла, для установки нового оборудования требуется полная остановка стана. Обогрев цеха происходит исключительно раскаленными листами на линии прокатки. Остановка означает отсутствие листов. Значит, никакого обогрева. Когда на улице вменяемые 5-10 градусов тепла, тут царит зверский холод. Нет, не вполне так. Тут стоит охр*ненно зверский холод, от которого не спрятаться и не скрыться, сколько свитеров ни наденьте, даже пояс из собачьей шерсти бессилен, я пробовала.

Пока вы не уснули, перейдем к интересной части.

Спецовочные штаны приходится натянуть на джинсы, далее свитер, и еще один свитер под горло, а сверху толстенный бушлат а-ля «мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз», в котором даже хрупкая Натали приобретала угрожающие масштабы. Теперь очередь защитного костюма. Белоснежный комбинезон из тончайшего на вид материала, бахилы до середины бедра с эротичными подвязками, перчатки великанского размера и на десерт — маска. Что-то классическое, в стиле Дарта Вейдера и любителей фетиша противогаза. Маску надлежало затягивать до предела, пока она намертво не вгрызется в лицо, и, вспоминая заключение эксперта относительно уровня загрязнения, я затягивала покрепче, благо регулируемые ремешки позволяли. Защитные очки, каска, а сверху капюшон комбинезона.

Мой ужас при виде отражения в зеркале словами не передать. По форме я мало отличалась от Хламиды без костюма, а на женщину походила… ничем. Разве в таком наряде можно походить на женщину?

Глядя на нашу делегацию бравых космонавтов, рабочие поначалу шутили о пришельцах и НЛО, доставали мобильные, чтобы заснять контакт с внеземными цивилизациями для потомков. А потом вспомнили о загрязнении, которое убирают, и дерьме, которым дышат. Это подпортило момент.

Осуществлять переводческие функции в маске не представлялось возможным, так же как и просто поговорить. Немцы бродили, оценивая размах повреждений, укоризненно покачивались, пытались общаться на языке жестов. В итоге мы добрались до пульта управления, который внутри был совершенно очищен. Сбросили испачканные костюмы перед входом и прошли внутрь.

Далее пришлось работать, а работать я не люблю, говорить о работе и вовсе преступление. Поэтому опустим подробности. Вкратце: набежала толпа наших специалистов, которые считали, что могут говорить одновременно на самые разные темы, а переводчик — он же робот, всё стерпит.

Хотя было не так уж плохо. Постепенно народ разошелся, остался только один немец-программист и наши операторы. Я сняла бушлат и прикорнула возле обогревателя. Пульт управления представлял собой просторную комнату, одну стену наполняли электрические шкафы, всё остальное застеклено, чтобы открывался вид на линию прокатки и, собственно, новое оборудование. Повсюду были расставлены столы с компьютерами, а на дисплеях всплывали таблицы, разрушающие мой слабенький в информационных технологиях мозг. Пока внутри помещения горел свет, мы выглядели как тараканы на свадебном торте, когда свет выключали, мы оказывались под прикрытием и могли наблюдать за работой в цеху, оставаясь незамеченными.

Проведя несколько партий морского боя, покопавшись в телефонах и обсудив дела минувших дней, операторы не придумали ничего лучше, как пойти отобедать. Часы показывали одиннадцать ночи, пересменки не предвиделось, поэтому самое время подкрепить силы. Я тоже была не прочь присоединиться к ним, но следовало охранять немца и надеяться, что справимся до наступления утра. Впрочем, если переждать до утра на работе, то потом можно сразу ехать на квартиру, принять душ, выспаться, расслаблено собрать свой нехитрый скарб, пока фон Вейганд снова в офисе.

Прислоняюсь щекой к стеклу, борюсь с желанием захрапеть. И замечаю по ту сторону фигуру в защитном костюме. Слишком высокую фигуру. Такую, что сомнения излишни. Отказываюсь верить собственным глазам. Шеф-монтажник не обязан задерживаться сегодня, он занимается механикой, а не электрической частью, программированием и... разве ты не устала удивляться?!

Даже в маске фон Вейганд не выглядит идиотом. Где справедливость? Что вообще способно его испортить? В очередной раз затрудняюсь с ответом.

Шеф-монтажник поговорил с программистом по-немецки, и последний начал спешно раскупоривать новый защитный костюм.

— Where are you going? (Куда ты собираешься?) — спросила я.

— I have to check signals (Я должен проверить сигналы), — последовал ответ.

Становилось не по себе чуть более, чем полностью. Наши операторы только отчалили на ночной обед, раньше чем через полчаса не вернутся. Проверять сигналы можно до утра.

— I can go with you (Я могу пойти с тобой), — вскакиваю и хватаюсь за каску.

— I need an interpreter (Мне нужен переводчик), — говорит фон Вейганд.

Оказывается, мы и слово «interpreter» знаем. Прогрессируем на глазах.

— I can manage alone (Я справлюсь один), — улыбается программист, напяливает маску и скрывается за дверью.

Ну, спасибо, приятель, умеешь поддержать в трудную минуту.

Мы остаемся наедине. Не решаюсь сдвинуться с места, слежу за каждым его движением.

— I will scream (Я буду кричать).

Шеф-монтажник выключает свет, подходит вплотную, и меня словно парализует. Я не могу издать ни звука.

— Scream (Кричи), — он забирает каску из онемевших рук.

Горячие пальцы смыкаются на моем горле, сжимают, заставляя приоткрыть рот, вдохнуть глубже, хотя бы попытаться. И в этот миг горячее дыхание опаляет лицо.

Фон Вейганд потерся бородой о мою щеку, а после накрыл дрожащие губы жадным ртом.

Что это, Лора? Неужели ты ему позволишь? Прямо здесь? Нам видно всех, а нас никому, но если кто-то подойдет ближе к стеклу…

Пытаюсь представить его с той блондинкой, пытаюсь разозлиться, разорвать порочную цепь.

In vain. Бесполезно.

Откуда у него эта жуткая власть? Как он умудряется брать верх раз за разом?

Фон Вейганд расстегивает мои штаны, джинсы, спускает их до лодыжек, разворачивает меня спиной и толкает на стол, прямо между компьютерами. Я отказываюсь верить, что он это серьезно. Нас ведь могут застать в любой момент. Как он это представляет?

— Scream for me (Кричи для меня), — хрипло шепчет мне на ухо, проникая одним резким движением на всю длину.

Мир взрывается, осыпаясь осколками колкими по плечам. Глаза распахнуты до боли. Стон за стоном срываются вниз, катятся по твердой поверхности стола, ударяются о стеклянные стены. Каждое движение заставляет извиваться, молить о большем, о намного большем. Чем злее и яростнее, тем лучше. Жажду носить на себе следы его страсти, его печать, а он желает обозначить территорию, чтобы никто не посмел меня коснуться. Наша любимая игра.

Совсем рядом стучат инструментами рабочие, умилительный начальник отчитывает кого-то по мобильному, злобно размахивая руками. Ночь, огни стана, романтика. Шеф-монтажник имеет скромную девочку-переводчицу на пульте управления.

Кончаю от одной мысли. Однако фон Вейганд не спешит с разрядкой. Он знает, как сделать хорошо, как довести до полуобморочного состояния, за грань реальности, где нет ничего, кроме слепого желания подчиняться ему. Единственному богу запретной вселенной, чье летоисчисление определяется оргазмами.

— I am with you (Я с тобой), — говорит он позже, помогая мне одеться.

Сама одеться никак не могу, на ногах устоять не могу, не чувствую равновесия.

— But I can fuck whom I want (Но я могу тр*хать, кого захочу), — продолжает фон Вейганд, застегивая джинсы и штаны.

Земля вызывает Лору. Прием! Очнись, наконец, и прояви хоть немного самоуважения.

— This rule works for me, too (Это правило работает для меня тоже). Right? (Верно?) — нервно посмеиваюсь. — I can f…ck any man I want (Я могу тр*хать любого мужчину, которого хочу).

— Never (Никогда), — он улыбается и проводит большим пальцем по моим губам.

Конечно, ему можно всё, а мне совершенно ничего нельзя. Справедливо. Не подкопаешься.

— You will never want to know the way I fuck her (Ты никогда не захочешь узнать, как я тр*хаю её), — говорит фон Вейганд весьма убедительным тоном.

А всё-таки как? Моя фантазия теперь точно не даст уснуть.

***

Если бы я была героиней исторического любовного романа, то меня непременно звали бы Изабеллой.

Гордая Изабелла никогда бы не простила измену своему возлюбленному. Она бы отдалась в заботливые руки прекрасного короля/сына, короля/дяди, короля/ваши варианты (нужное подчеркнуть) или бы отправилась в рискованное путешествие тупо «развеяться», как все уважающие себя леди в средние века. Куда-нибудь недалеко. В Османскую империю/Индию/просто на моря в лапы коварных султанов/раджей/пиратов. Изабеллы, они такие, — гордые и красивые до неприличия, возвышенные во всех смыслах, и у них не бывает насморка.

Но я живу в реальном мире. И мужчине моей мечты я могу простить всё. Всё?! Да, всё. Главное, найти подходящее оправдание.

Когда он рядом, когда вижу его глаза, чувствую его тело, его губы, его руки... не могу думать, не могу быть гордой. К черту эту гордость! Кому она нужна? Забирайте, нате, только не подавитесь.

Знаю, я дура.

Если он имеет сногсшибательную блондинку, зачем ему пустая трата денег? То есть я? Тем более вроде как бережет мои чувства, проявляет нежность и осуществляет опасные эротические фантазии в специально отведенных для этого местах. Вдруг это завуалированное проявление высоких и чистых эмоций?

«Или он специально толкает тебя на это, вынуждает согласиться, провести эксперименты оригинального жанра, — размышляет внутренний голос. — Ждет, пока ты добровольно предложишь ему делать всё, абсолютно всё только с тобой».

От этих мыслей жарко и жутко, совсем как от властных прикосновений фон Вейганда.

***

Теперь самое время поговорить об интересных вещах. Например, о моей коварной сопернице, которую фон Вейганд мог тр*хать так, как никогда не стал бы тр*хать меня.

Мы пересеклись случайно, в местном торговом центре. Я старательно делала вид, что не узнала её, хотя на деле буду помнить до конца дней, но она сама окликнула меня и завела разговор. Неужели моя физиономия настолько легко запоминается? Или врезалось в память, что неприступный фон Вейганд бросился следом за невзрачной девчонкой?

Блондинка представилась Ксенией, и после непродолжительной прелюдии мне было предложено поболтать в ближайшем кафе. Любопытство ответило однозначно положительно.

— Надеюсь, Алекс не слишком строг с тобой? — растопила лед Ксения не слишком удачным вопросом.

Во-первых, фамильярное «Алекс» резануло мои и без того натянутые нервы. Во-вторых, «строг» это имеется в виду то, как сильно он любит связывать меня и оставлять синяки по всему телу? В-третьих, тебе какое дело, наглая сучка?!

— Не думаю, что он может быть строгим, — мило улыбнулась я, поборов соблазн добавить «он лапочка!».

— Я знаю, что ему нравится и как, — хищная улыбочка в стиле фон Вейганда, и это задевает. — Мы познакомились в Германии. Я знаю его очень давно.

— Заметно, что давно, — делаю упор на последнее слово. — Вы, наверное, одногодки?

— Хамить не стоит. Можно и зубки обломать, — предупредила Ксения, изучая меня невероятно голубыми глазами. Хотелось бы считать их линзами. — Я к тебе по-доброму обращаюсь, могу дать совет и помочь.

— Спасибо за заботу, но я справлюсь самостоятельно.

— Справишься? — она заметно удивилась. — Для такого мужчины, как Алекс, нужна особая плеть.

— Вы мне его избить предлагаете? — серьезно осведомилась я, и Ксения снова засмеялась.

Этот смех побуждает мужчин основательно раскошелиться. Глядя на неё, я недоумевала, почему фон Вейганд возится со мной. Не подумайте, что у меня заниженная самооценка, хотя не без этого, конечно, но я стараюсь судить объективно. И объективно — Ксения идеальна. Высокая, стройная, при этом формы в нужных местах. Грешный ангел с печатью порока на прекрасном лице.

— Ты напоминаешь меня саму лет десять назад, — продолжает она, гипнотизируя отработанным взглядом. — Ты хорошенькая, только не хватает уверенности, стиля и должной огранки.

— Спасибо за теплые слова.

— Такого мужчину, как Алекс, привлекают либо женщины сильнее его, либо девочки-жертвы, — Ксения тепло улыбнулась. — Угадай, кем являешься ты?

— Вы психолог или любите фантазировать? — беззлобно интересуюсь я, топя противоречивые чувства в американо.

— Он лидер, любит подавлять и властвовать. Во всем. Сильная женщина влечет его тем, что покорить её непросто. Она как вызов. Красная тряпка для быка. Она выгодный трофей. А девочка-жертва привлекает по определению. Маленькая. Невинная. Не тронутая пороком. Её интересно посадить в клетку и наблюдать, играть с нею, загонять в угол и смотреть, что она сделает, как далеко готова пойти, как низко способна пасть. Её интересно развратить, растлить, превратить из бойкого зверька в покорную рабыню.

В этом дерьме содержались оху*нно крупные зерна истины.

— Вы, значит, сильная женщина? — уточняю.

Ксения снова тихо рассмеялась, привлекая повышенное внимание всех без исключения мужчин и завистливые взоры женщин.

— Милая моя, я шлюха, — спокойно произнесла она. — Обращайся ко мне на «ты», разрешаю.

— Значит, помогаете… то есть помогаешь покорять Алекса?

— Да, могла бы помочь. Спать он может с разными женщинами. Вопрос в другом. Кого он выберет в итоге, — Ксения пригубила эспрессо.

— Искренним «спасибо» здесь не отблагодаришь.

— Мы как-нибудь договоримся между нами, девочками, — она облизнула свои пухлые губки и снова улыбнулась.

— Я не понимаю, зачем вам... хм, зачем тебе помогать мне во всем? Какой резон?

— Люблю помогать людям, — уклончиво произнесла Ксения в ответ.

— Почему вы сами не подчините его?

Она продолжает улыбаться, почти физически ощущаю волны сексуальности, исходящие от неё. Мужики головы сворачивают, чтоб дотронуться взглядом до её лица, хоть вскользь, мельком. Будь я такой красоткой, парни бы штабелями укладывались под моими ногами.

Ксения медлит, словно решает, стоит говорить правду сразу или лучше промолчать. В итоге она наклоняется над столом так, что открывается незабываемый вид на её декольте, и парень за соседним столиком проливает чай себе на брюки.

— Мальчики меня мало интересуют, — тихо, но отчетливо говорит Ксения и смотрит на меня настолько выразительно, что даже стыдно за банальную сексуальную ориентацию.

Обычно на моём лице отражалось всё, о чем я думала. Конкретно сейчас — гремучее сочетание, не поддающееся описаниям.

— Я, наверное, пойду, — меня душит удивление напополам со смехом.

— Не бойся, я же ещё ничего тебе не предложила, — невинно произносит она.

«Ещё». У меня прямо от сердца отлегло. Не предложила? Ну, тогда всё в порядке, предлагаю скрепить знакомство дружеским поцелуем.

— Я просто пойду, — оставляю деньги, беру сумочку, бегу с корабля.

Ксения хватает меня за руку.

— Когда Алекс наиграется с тобой, сломает и выбросит… позвони, милая.

Рука у неё удивительно нежная, холеная, но мне неприятно это прикосновение. Разрываю контакт и смотрю на визитку, которую шальная дамочка умудрилась мне впихнуть.

— Тоже по вкусу девочки-жертвы?

— Нет, — улыбается она. — Я люблю превращать гусениц в бабочек.

Лучше сдохну гусеницей.

— Я жду твоего звонка, — обещает Ксения.

Визитку хотела выбросить, но не выбросила, сунула в сумку и направилась к секс-шопу. Хочет сильную женщину? Он её получит.

В тот день я вышла из торгового центра с мозгами набекрень (от всего происшедшего и не такое могло случиться!) и невероятно стильной плеткой.

***

Вечером фон Вейганда поджидал очаровательный сюрприз. Однако купить плетку в секс-шопе не означает стать сильной женщиной. Всё равно как покупка последней модели айфона на последние деньги не сделает вас реально крутым. Жизнь — штука сложная.

Для начала я прилежно проштудировала Интернет на предмет «темы», окончательно травмировав изломанную психику.

— Все эти люди сумасшедшие, — поняла я, просматривая первое видео под тегом «вылизываю каблучок Госпожи».

— Да как это… да что за… — подавляю рвотный рефлекс, по ошибке зайдя в раздел «боллбастинг», который и врагу не посоветую гуглить.

— Твою мать, — мои глаза превращаются в блюдца при просмотре «Урок послушания 10 (порка+страпон+золотой дождь)».

Закрываю свой ноутбук от греха подальше.

Не уверена, что из меня получится классическая Госпожа. Вообще никакая не получится, если честно.

— Эти люди сумасшедшие, — уверенно повторяю вслух.

Хотя трудно ждать адеквата там, где самые приличные ники — «ПодстилкаГоспожи», «Piss_on_me», «ХочуКастрацию!!!».

Или мне по привычке открылась самая жуткая жесть, или тут кругом сплошная запредельщина.

Приходится оставить мир высоких технологий и заняться делом. Начнем вдохновляться по старинке.

Давай, Зена, выручай. Где ты, когда действительно нужна? Принцесса-воин, закаленная в пламени битвы.

Когда в детстве приходилось пломбировать зуб, я всегда думала, как бы поступила непобедимая Зена на моем месте. Что там зуб! Она могла проткнуть себя насквозь раскаленной кочергой в целях дезинфекции раны или кинжалом просто по приколу. Зена самому черту рога скрутит. Зену нельзя победить. Разозлили ее? Вам конец. Game over. И выглядит она секси. Согласитесь, а? Нет, я не того, не Ксения.

— Исключительно ради искусства, — как заявил авторитетным тоном Ярик, врубая на открытом уроке фонетики художественный фильм с интригующим названием «Бойня блюющих кукол».

***

Смотрю на себя в зеркало и не узнаю эту незнакомку. Боевая раскраска — подведенные черным глаза, алые губы. Высокие черные сапоги на внушительном каблуке, чулки в сеточку, кожаная юбка и корсет, скорее обнажающий, чем скрывающий скромные прелести.

Нет, я не собираюсь на тусовку в «Адмирал», я намерена играть роль строгой госпожи.

Мои актерские способности вымерли ещё во времена, когда мамонты мирно пощипывали луговую травку. Да, в те, покрытые сединами времена, мамонты реально пощипывали травку.

Расставляю по полу свечи, выключаю свет. Требуется соответствующий антураж.

Предугадать реакцию фон Вейганда на плетку — все равно что в бассейн с пираньями прыгнуть. Можно строить планы счастливого спасения. Вдруг милые рыбки сыты? Тебя сожрут и не подавятся при любом раскладе. Заяц расставил силки на волка. Мило, но неправдоподобно. Как очередной голливудский блокбастер.

Девочка-жертва. Все понятно, все логично. Ксения права, к ее словам стоит прислушаться, несмотря на то, что она лесбиянка.

Затаив дыхание, слышу, как поворачивается ключ в замке. Фон Вейганд заходит, физически ощущаю его присутствие. Мне уже горячо. По телу неумолимо разливается возбуждение. Медленно поднимаюсь, цокаю каблуками по ламинату, сверкающему в полумраке свечей.

Кровь стынет в жилах под тяжелым взглядом черных глаз.

Маню зверя рукояткой плети, отступаю назад. Фон Вейганд следует за мной. Вид у него заинтересованный.

Даю шанс наглядеться всласть. По мне скользит его взгляд, но ощущение такое, будто он касается руками. Чувствую его жар кожей. Чувствую, как сильно ему хочется прижать меня к стене и без долгих прелюдий сделать то единственное, что связало нас намертво.

Ударяю плетью по воздуху. Жест, отработанный часами перед зеркалом, практически доведенный до совершенства. Надеюсь, получилось неплохо. Вижу, что неплохо. Знакомые бесенята сгущаются в его темнеющих глазах.

Ох, как ему хочется перехватить инициативу... поставить меня раком и хорошенько отхлестать по заднице. Он обожает издеваться над моей задницей, а я согласна. Только наркоз дайте. Хотя бы местный. Ну, хоть лидокаином полейте, проявите милосердие.

Кончиком плети провожу по его шее, медленно опускаюсь ниже, к отворотам серого пальто.

— Undress (Раздевайся), — выдаю ледяным тоном.

Он усмехается, и я живо представляю, как плетка гуляет по моей спине, но тут фон Вейганд снимает пальто, шарф. Бросает на пол. Берется за пряжку ремня и вопросительно смотрит на меня. Ежусь от воспоминаний. В этой самой комнате он кое-кого выпорол. Месяц прошел, а память свежа.

— Down (Вниз). On your knees (На колени), — отдаю ему новый приказ, подкрепляя слова скользящим ударом плети по плечу.

Он продолжает усмехаться, а черные глаза разгораются ярче. Покорно опускается на колени.

Скучен тот садист, который не пробовал поиграть в мазохиста.

— Hab kein Mitleid mit mir (Не жалей меня), — дает дельный совет, а после прибавляет тоном, от которого между ног становится влажно: — Ich werde kein Mitleid mit dir haben (Я тебя не пожалею).

За такие слова невольно хочется отомстить. Интересно, чего он ждет? Что я действительно причиню ему боль? Вот жертва, в моей власти, могу делать с ним все...

Минутку. Я не могу.

Покорность для него минутная прихоть. Все на местах. Вот только рабыня немного чудит, а господин по-прежнему контролирует каждый шаг, готовый в нужное время обломать кайф.

Но я не уверена, что собираюсь смириться с текущим положением вещей.

Обхожу его, останавливаюсь сзади, наклоняюсь слегка, прижимаю его шею к своему колену хлыстом. Вот так тебе меньше нравится, да? Я наклоняюсь ниже, кусаю его за ухо и шепчу:

— Ich sage, du tust (Я говорю, ты делаешь). Alles (Всё). Undress (Раздевайся), — снова кусаю, легонько обвожу языком.

Едва различимый полустон-полурык вырывается из его горла. Где та грань, которую нельзя переступать? Если моему милому зверю игра придется не по вкусу, пощады не жди.

Однако он расстегивает рубашку и отправляет ее в сторону пальто.

Я снова останавливаюсь перед ним, провожу хлыстом по обнаженной груди. Мне страшно смотреть в его глаза, боюсь, не смогу продолжить. Мое дыхание сбивается, сердце колотится в районе пищевода, а бег крови совершенно не заметен. Мне горячо и страшно, как никогда прежде. Холодею, содрогаясь от жарких вспышек внутри. Я ступила на запретную территорию.

Толкаю его каблуком в грудь. Это знак покорно распластаться перед госпожой на полу.

Он выполняет команду. У меня дух захватывает от этого господства. Вот что он чувствует, когда связывает меня, сжимает в объятьях, овладевает мною.

Я не верю, что это происходит, что фон Вейганд подчиняется моим приказам и это не алкогольный делирий.

Сажусь на него сверху, и моя крыша улетает. Ощущаю, насколько велик и тверд его член. Ткань между нами не умаляет достоинств монстра.

Снова прижимаю шею фон Вейганда рукояткой плети, касаюсь его губ совсем легко, дразню, пробираюсь глубже, начинаю посасывать язык. Думаю, он бы не отказался от подобного поцелуя ниже.

А дальше… я не успеваю опомниться.

Всё происходит слишком быстро. Спину обдает болью, кажется, позвоночник рассыпался по кусочкам. Фон Вейганд наваливается сверху, вдавливая в пол тяжестью горячего тела.

— Kein Mitleid (Никакой жалости), — оскалился он, забираясь руками под юбку. — Now my turn (Теперь моя очередь).

Думаю, слова вроде «я еще не наигралась» не катят.

Все, что следует дальше, вырезано цензурой. Цензура нервно курит в туалете. Цензура краснеет. Я тоже не разучилась краснеть.

Глава 8

Я скорее почувствовала его, чем заметила. Ощутила пристальный взгляд кожей и невольно напряглась. Постаралась побороть секундное оцепенение, попыталась убедить себя в том, что ничего плохого произойти не может. Только не здесь и не сейчас. Все-таки принимаю душ, вполне благопристойно и без всяких задних мыслей. Расслабляюсь, успокаиваю измученное тело вместе с истерзанной душой. Релаксирую, не ожидая подвоха.

Однако любопытство сгубило кошку.

Поворачиваюсь, каменею от ужаса, не в силах шевельнуться, не способная даже закричать. Волна страха парализует каждую клеточку, потому как вот ОН. Мой самый жуткий ночной кошмар. Воплощение зла. Исчадие ада.

Господи, вот… прямо перед самым моим лицом!

Нагло ухмыляется и смотрит бездонными глазищами, готовый к атаке в любой момент. Безжалостный монстр, гигантская тварь, порождение преисподней. Сантиметровый паук.

Только не надо сейчас «хи-хи». Сантиметр в диаметре! Представляете, что может сотворить эта здоровенная образина в ярости?!

Я дернулась, адское создание приподняло серо-бурую лапищу и угрожающе сдвинуло брови.

Мне бы собраться, поразмыслить, проанализировать ситуацию, набросать план военных действий, оценить слабости противника. Куда там!

Я сдавленно пискнула, оглядываясь в поисках огнемета или другого подходящего орудия защиты. Порождение тьмы сосредоточенно подобралось, держа меня на мушке.

Тут бы подумать логически, вспомнить свой преклонный возраст и научиться преодолевать детские страхи. Какой-то жалкий паучок. Прибей тапочком или смой струей воды, и рукой, в общем-то, реально с ним разделаться.

Рукой? Вы это сейчас серьезно?! Моя нежная ладошка должна соприкоснуться с этой наверняка опасной и ядовитой тварью?!

Я отпрянула в сторону. Чудище злобно захохотало и обратилось в наступление. Резво поскакало по стене, лишая остатков самообладания.

И мои нервы сдали. Нервы мои давно сдавать начали, а в последнее время конкретно коротили, переливались, искрились милыми огоньками, не хуже рождественских гирлянд.

И я заорала. Так громко, что меня услышали в Арканзасе, что живность в Миссури и Миссисипи всплыла кверху брюшком, а йети организованной толпой двинулись на Украину в поисках утерянного собрата.

И моё обезумевшее тело выпрыгнуло из ванной, позволив душу бесконтрольно орошать всё вокруг, совершая диковинные танцевальные па.

А я продолжала орать, в очередной раз срывая голос. Орать и подпрыгивать.

Наверное, фон Вейганд давно подозревал, что связался с идиоткой. Еще когда снимал меня с детских качелей. Или даже раньше, когда я заявилась к нему в номер среди ночи. Но сейчас самые смелые догадки получили подтверждение в суровой действительности.

— Там! Там! Оно там! — было самое связное из моих разрозненных воплей.

Абсолютно голая, продолжаю орать и подпрыгивать, трясущимися руками указывая на сантиметрового монстра.

Шеф-монтажник быстро оценивает ситуацию. Пробирается к ванне, прихлопывает паука одним четким движением, выключает воду. Вызывает бригаду добрых психиатров.

Ну, почти так. Он никого не вызывает, осматривает свою непутевую женщину насмешливым взглядом и укоризненно качает головой.

Ладно, все мы не без прибабаха. Да?

Лучше бы там была мышь, или крыса, или змея, или любая другая фиговина из мира природы. Кроме насекомых! Я ненавижу насекомых, все эти ножки, лапки, крылышки. Для того чтобы свести меня с ума, достаточно посадить рядом сороконожку, паука и кузнечика. Бр-р-р... а как выглядит ваш самый страшный ночной кошмар?

Нет, ну это же гадостная дрянь. Вполне нормальная реакция. Кто никогда не боялся, бросьте в меня камень.

Здесь я потихоньку включаю мозг и прихожу в себя, а придя в себя, понимаю, что мне не хватает одежды.

Поспешно прикрываю грудь. Фон Вейганд улыбается, скользя взглядом ниже.

— Ой! — заслоняюсь ладошкой.

Шеф-монтажник смеется. Козел, не иначе.

Грациозной походкой гейши удаляюсь в темноту коридора. Шучу, конечно. На самом деле я пячусь назад бочком, и данной картине не достает эротичности. Зато честность сохраняю, ничего не могу поделать.

Он смотрит на часы, что-то прикидывает в уме, а после многообещающе ухмыляется.

— Нет, — безапелляционно сообщаю я. — Надо собраться, надо одеваться, краситься, душ принять.

Но когда фон Вейганд слушал?

— No understand (Не понимать), — шеф-монтажник пожимает плечами.

По опыту знаю, что переводить бесполезно. Когда он не хочет понимать, то никакой язык не поможет. Даже самый блестящий немецкий.

Фон Вейганд подхватывает меня на руки, перебрасывает через плечо и несет на кровать. Опять. Успеваю прикинуть, что до корпоратива еще часа два, теоретически время собраться есть, но очень скоро я совсем перестаю думать.

Разве в его объятьях есть возможность размышлять? Забываю о пауках, а это дорогого стоит.

Несет тебя лавиной, тормоза давно отказали, однако ты не паришься. Черт с ними, с этими тормозами. Плевать, как дальше. Просто продолжай. Не останавливайся. Быстрее и сильнее. Еще и еще.

О, Боже, ведь я была хорошей девочкой.

***

Будь это «тупо секс», неужели каждый новый раз получал бы высший бал по шкале оргазмичности?

Сухой процесс выглядит не слишком оригинально. С технической стороны — поцеловал туда и туда, погладил там и там. Мы не экспериментировали со всеми позами камасутры, но всякий раз происходил на грани, на изломе, над жерлом вулкана. Мы полыхали страстью. Всякий раз.

Хотелось верить, что нас связывало больше, чем классный секс.

Прошу прощения, оху*нно классный секс.

Фон Вейганду нравилось касаться меня, нравилось вдыхать аромат моих волос, прижиматься крепко-крепко. Иногда все было так мило и по-домашнему, что щемило под сердцем. Случались моменты, когда наши отношения казались нормальными. Например, он заваривал мне кофе по утрам, целовал в макушку и шел одеваться. Я завязывала ему галстук, готовила ужин, иногда из замороженных полуфабрикатов, а иногда из ресторана национальной кухни. Потом мы занимались... любовью? Ладно, тр*хались. Засыпая, он лежал на спине, а я на боку. Мне нравилось касаться его, проводить кончиками пальцев по широкой груди. Думать о счастливом семейном счастье, толпе наших детишек и домике в деревне. Пусть мечтать глупо, но оттого не менее сладко.

Сейчас фон Вейганд попивал виски, развалившись в кресле. Его взгляд неотступно следовал за мной, а я с рвением юного пожарного пыталась собраться на корпоратив. Оставалось полчаса до времени «Х». Признаю, время проходит незаметно, когда занимаешься ужасно неправильными вещами с шефом-монтажником.

— Это всё ты виноват! — строго заметила я, усаживаясь перед зеркалом.

На мне лишь нижнее белье и духи. Подобный наряд оставляет мало места фантазии. Невольно покрываюсь мурашками, представляя, как именно можно занять оставшиеся минуты.

Фон Вейганд молчит, рассматривает любимую игрушку из-под полуприкрытых ресниц с видом сытого кота. Конечно, почему бы не быть сытым после полуторачасового марафона?

Он любит причинять боль, любит наблюдать за тем, как мои глаза наполняются слезами.

Знаете, как закончилась игра в госпожу? Больно и горячо одновременно.

Я решила сопротивляться до конца, бороться, отстаивать права. Честно извивалась, выскальзывала, царапалась, кусалась, пиналась. Испробовала все известные мне приемы самозащиты, которые приходили на ум. Сражалась за победу.

И что? Думаете, это реально — не дать ему, если он решительно настроен взять?

Посмотрим правде в глаза: я не была счастливой обладательницей хоть какого-то пояса по каратэ, а мои навыки рукопашного боя сводились к нулю. Наивно рассчитывать на выигрыш, когда противник минимум в два раза тяжелее, гораздо крупнее, значительно сильнее и с легкостью скрутит тебя в морской узел.

— No good (Нехорошо), — сказал фон Вейганд, рассматривая плетку без должного одобрения.

Пристегнутая наручниками к спинке кровати, я не сразу сообразила, что это замечание относительно «качества» изделия. Шеф-монтажник изучил потенциальное орудие пытки, а после удрученно вздохнул. Не устраивал его китайский продукт, хотя как по мне…

Как по мне, я особо не думала в тот памятный момент. Я пыталась освободиться или сорвать спинку кровати. Не знаю. Дергала изо всех сил, не заботясь о целости и сохранности собственных рук. На меня накатил очередной приступ ослиного упрямства, вынуждающий биться головой о воображаемое стекло.

— I have better (У меня есть лучше), — задумчиво произнес фон Вейганд.

«Надеюсь, не здесь!» — взмолилась я высшим силам.

И забилась с удвоенным остервенением, но без особого успеха. Ни наручники, ни кровать не желали поддаваться.

— I will show you later (Я покажу тебе потом).

«Фух, отличненько, а то мы тут все распереживались», — облегченно вздохнул сонм внутренних голосов.

Спасибо за приятные перспективы. Ну, теперь можно расслабиться и получить удовольствие. Закурить не найдется?

Не успела я толком возрадоваться помилованию филейной части, как шеф-монтажник вытащил ремень и недобро ухмыльнулся.

Он мог быть нежным, покрывать легкими поцелуями от макушки до пяток, ласкать так, что замирало сердце, касаться, не стесняясь никаких запретов. Но в ту ночь для нежности не осталось эфирного времени. Моя задница обратилась в сплошную болевую точку.

Я кричу. Громче и громче. Снова и снова. Фон Вейганд не дает передышки. Десять ударов следуют один за другим, а после я сбиваюсь со счета. Это намного больнее, чем в предыдущий раз. Оказывается, пороть можно по-разному, и он в этом ремесле знатный специалист.

Партизан из меня фиговый. Не могу терпеть, стиснув зубы. Извиваюсь, пробую увернуться. Тщетно. Не хочу кричать, но иначе не получается. Честно пытаюсь сдержать вопли, однако бездарно проваливаюсь. Раскаленные змеи двигаются по ледяной коже. Голову сдавливает тисками. Закрываю глаза, сжимаю кулаки. Стараюсь не дышать. Но дыши или не дыши — одинаково больно.

Грохочет музыка, мои крики причудливо переплетаются с хлесткими ударами ремня, дополняют жесткую композицию. И мне кажется безумным то, что я возбуждаюсь, и лишь возбуждение помогает переносить боль.

Я всё равно хочу его. Хочу этого ненормального ублюдка. Хочу его всеми извращенными способами, которыми он способен взять. Я не люблю боль. Я люблю его. И если они продаются комплектом, так тому и быть.

Глаза широко распахнуты. Вижу темноту. Она касается меня, делает кожу гусиной, наполняет душу.

Фон Вейганд впивается в мое плечо зубами. Дико, по-звериному. Он… не могу подобрать подходящее слово… «тр*хает» — чересчур мягко, а «еб*т» — недостаточно грубо. Вероятно, нужного слова не существует. Не придумали еще глагол, способный адекватно отразить происходящее между нами в ту ночь.

Кажется, он поставил на мне клеймо без помощи огня и железа. Особую печать, которую нельзя свести, которой остается лишь покориться. Открыл новые грани и показал, как боль способна оттенить наслаждение, наполняя чувства новыми красками.

— Даже не думай! — строго заявляю и угрожаю ему пальчиком.

Макияж получился не слишком удачный, но сойдет. Встаю, направляюсь к шкафу, перебираю наряды.

У вас может сложиться неверное впечатление, будто кроме секса, мы ничего не делали. На самом деле мы делали многое.

Фон Вейганд работал, я часами смотрела на то, как он работает. В качестве обязательной программы — ели, пили кофе или чай, иногда вино. Он любил красное сухое. Еще мог выпить виски, но это редко.

Шеф-монтажник иногда выводил меня в свет — по ресторанам и магазинам. Я не возражала. В магазинах мы всегда выбирали белье, то есть могли и другое выбрать, но «белье» — неприкосновенный пункт контракта. Дома приходилось мерить всё по второму кругу. Он любил смотреть, буквально пожирая взглядом, а потом…

Так вот между нами было больше, чем просто секс. Честное слово.

В мистере фон Вейганде мне нравилось все. Даже если бы он ковырялся в носу, это выглядело бы эротично. Впрочем, за таким постыдным делом я его не застала ни разу. Он идеален. Как по мне. И я сама поражалась, гадая, смогу ли найти хоть что-то плохое, или же настолько очарована, что ничего не замечаю.

Мне нравилось, как он одевался. Черное, серое, белое. Был у него занятный оранжевый комплект, вообще, пик сексуальности. Шучу, не было. Мне нравились его симпатичные шортики. И без шортиков он тоже смотрелся выше всяких похвал. И в мягком белом халате перед ноутбуком. Я пыталась заглянуть ему через плечо, но все попытки шпионажа жестоко пресекались. Иногда он хватал меня и нес на кровать. Иногда просто выразительно смотрел сдвинув брови, заставляя чувствовать себя щенком, нагадившим в неположенном месте.

Единственным украшением, помимо колец на тех самых пальцах, была серебряная цепочка с маленьким кольцом.

«Помешался он на этих кольцах? — интересовался внутренний голос и ехидно прибавлял: — Кстати, где наш крестик? Было бы неплохо вернуть».

Мой крестик никто не собирался возвращать, а все вопросы игнорировались. Разумеется, удобно не понимать, когда не хочешь понимать.

Я рассматривала колечко на его груди с затаенной ревностью. Размер явно женский, очень смахивает на обручальное. Простое серебряное кольцо без камешков и узоров. Что это? Дань прошлому или угроза в настоящем? Первая любовь, роковая женщина, обратившая его сердце в лед, любимая супруга или обольстительная любовница, лучшая из вереницы в галерее побед? Конечно, спрашивать глупо. Он никогда не ответит. Поэтому оставалось теряться в догадках, задумчиво поглядывать на визитку Ксении, томиться ожиданиями.

Наверняка Ксения знает о нем много интересного. Уверена, за красивые глаза самые занятные главы истории не получить. Придется ее поцеловать или чего похуже? Или она проникнется моим очарованием и выдаст всё как на духу в качестве благородного задатка наших будущих отношений?

Никогда бы не подумала, что смогу привлечь внимание искушенной жизнью лесбиянки.

— Ну а че? Ниче так, а? — кручусь перед зеркалом, осматривая свои неоспоримые достоинства.

Джинсовое платье «в облипочку» выглядит идеально. Конечно, мне бы сюда грудь побольше, а зад поменьше, ноги бы подлиннее. Хм, размечталась.

«Ладно тебе. Че? Ниче. Очень даже ниче», — прибалдел внутренний голос.

Тем более молния спереди, снимать это платье легко и приятно. А сапоги на платформе а-ля утюг в стиле Сергея Зверева невероятно стройнят.

— Секси, — довольно заключаю и вздрагиваю, когда руки фон Вейганда властно обхватывают талию.

— Very sexy (Очень сексуально), — соглашается он, пробираясь повыше, начиная расстегивать молнию.

— Нет! — шумно возмущаюсь, но вырываться не тороплюсь.

— They can wait (Они могут подождать), — уверенно заявляет шеф-монтажник.

Время «Х» давно наступило, а я думаю, может, ну его, этот корпоратив, на «х»? Нас и тут неплохо кормят.

Так вот, между нами всё гораздо серьезнее, чем просто секс. Правда-правда. Честное слово.

***

Новогодний корпоратив нельзя пропускать. Не принято это. Пусть мы появляемся позже остальных, никто не придает значения. Отметились — достаточно.

Начальники под градусом, Хламида отжигает на танцполе, к счастью, одет и достаточно трезв. Немецкий переводчик сосредоточенно смотрит перед собой. Пить ему нельзя (грехи прошлого искупает), отплясывать с девчонками тоже (опять проклятые грехи). Анна весела и зажигательна.

А мне многого не нужно. Шеф-монтажник держит за руку, переплетая наши пальцы, и этого вполне достаточно. Не хочу ни пить, ни танцевать. Не способна хотеть что-либо, кроме фон Вейганда. Мистер Секс — лучший подарок на день рождения или под Новый год.

— Пейте, пойте, веселитесь, но под елку не ложитесь! Чтобы Дедушка Мороз в вытрезвитель не унес! — радостно декламирует наш умилительный начальник.

А я не допускаю саркастичных мыслишек, прощаю Анну, игнорю немецкого переводчика и совсем не пугаюсь, когда Хламида стягивает свитер и лезет обниматься к секретарше, которая уже готовая и открытая экспериментам.

— Ты такой упругий… ты везде такой упругий? — спрашивает она исключительно в целях сбора статистических данных.

Народу радостно. Однако самый счастливый человек здесь я. Пусть сидеть до сих пор больно (ремнем шеф-монтажник орудует со знанием дела), зато растекаюсь лужицей от переполняющих эмоций.

Женщина фон Вейганда. До жути приятно думать о себе в этом почетном звании. Эх, знать бы мне тогда, что придут времена и горько отольются сладкие мечты. И звать меня начнут немного иначе, гораздо более почетной фамилией, но счастье больше не повторится, во всяком случае не так.

Совсем скоро будет миг истинного блаженства, пик настоящего, ничем не замутненного удовольствия и окончательный вынос мозга за дверь. Но я люблю, когда обо всем по порядку.

— Лора, хочу с тобой поговорить, — Анна улучает момент, когда фон Вейганда нет рядом.

— Давай, — одобрительно киваю.

— Ты за последнее время совсем отдалилась. Конечно, понимаю, что отношения. Но, Лора, будь осторожнее.

— Зачем ты сказала, что я люблю Леонида? — вопрос вырывается абсолютно непроизвольно.

Анне требуется время на осознание, она слегка меняется в лице.

— Думала, он мне не скажет? Он сказал, — пожимаю плечами. — Что это за дружба такая? Как я могу верить и не отдаляться?

— Я хотела тебя защитить.

Меня тянет расхохотаться, настолько абсурдно звучит данное заявление, но, когда она продолжает дальше, веселость постепенно исчезает.

— Лора, ты можешь верить мне или нет, но я чувствую, что он очень плохой человек. Да, он спрашивал о тебе. Да, я сказала ему про Леонида специально. Да, я не хотела, чтобы вы были вместе. Почему? Потому что ты бы никогда не послушалась моих советов, ты втрескалась в него по уши, не хочешь замечать очевидное. Лора, рано или поздно он уедет. Он не из тех мужчин, которые хотят серьезных отношений. Он использует тебя и бросит. Ты умная, сама понимаешь это, но надеешься, что пронесет.

Анна осекается на полуслове, когда на горизонте возникает фон Вейганд.

— Можешь не слушать меня, но ты знаешь, это — правда, — говорит она, прежде чем ретироваться.

Нельзя любить человека всем сердцем, иначе что у тебя останется, когда он уйдет навсегда. Вольная цитата. Не помню, кто сказал и как фраза конкретно звучит.

Да, это правда.

— Was? (Что?) — спрашивает фон Вейганд, наклоняясь ко мне, вдыхая аромат моих волос.

— Nichts (Ничего), — улыбаюсь, глотая не вовремя подступившие слезы.

Правда в том, что некоторые иллюзии тебе не под силу разрушить, как бы ни пытался.

***

В канун нового года на меня навалилось бремя страстей человеческих. Умилительный начальник порадовал всех переводчиков домашним заданием на каникулы.

— Проведите время с пользой, — подмигнул он, вручая каждому по инструкции.

Спасибо, конечно. Я как раз не знала, чем занять праздники. Переводить с английского на русский скучную фигню, об устройстве которой ты понятия не имеешь и не желаешь иметь, — очень дерьмово. Представьте, насколько дерьмовее переводить всё ту же нудную фигню, которую с немецкого на английский частями прогнали через электронный переводчик, утеряв последние капли здравого смысла.

Плюс дополнительный бонус отвратного настроения — фон Вейганд в очередной раз пропал, причем пропал настолько, что забыл переночевать дома и не спешил показываться на гостеприимном пороге.

Я прошлепала в туалет с мыслями о том, что 31 декабря началось дерьмово и дальше лучше не станет.

С теми же мыслями я заварила кофе — подсадил же, гад! — и пошла к окну.

Нет, не так. Сначала недовольно проворчала:

— Опять гребаный дождь. Куда больше? Кто там наверху издевается? Новый год все-таки. Гоните снег, а?

Подошла к окну и охре… очень сильно удивилась.

Снег — то единственное, за что стоит любить период дебильных шапок и асексуальных свитеров крупной вязки. Хотя в нашем городе сверкающее белое чудо быстро приобретает подгулявший серо-бурый паучий оттенок, ощущение сказки никуда не уходит.

Бывает, на душе паршивее некуда, а потом посмотришь в окно — снег. Думаешь, ну нах! Жизнь — это круто. Чувствуешь себя на пороге грандиозного открытия. В ожидании чуда.

Вырастая, понимаешь цену чудес, особенно тех, которым не суждено сбыться. Мой принц не собирался дарить сказку. Он исчез.

Я прижалась лбом к прохладной поверхности стекла, зажмурилась, отчаянно пытаясь вызвать в памяти одну из его настоящих, искренних улыбок. Тех, что вселяли в меня сладостную грусть и дарили шанс коснуться стального сердца. Хотелось плакать. Разрыдаться без особой фантазии.

Меж тем шел снег. Пушистые комочки срывались с неба, кружили в замысловатом танце.

Наверное, это слезы ангелов о несбывшихся надеждах неверующих людей. Временами мы ужасные невежды, склочники и богохульники. Взываем к небесам, когда горло сдавит костлявая лапа Рока, а если на твоем небосклоне солнечно, задумаешься ли о вселенском благе?

Сегодня у меня решительно не получалось мыслить. Я уставилась расфокусированным взглядом в окно. И тут...

Я увидела сердце. Огромное огненное сердце. Мне стало настолько любопытно, что пришлось распахнуть окно.

Холод обдает лицо, снежинки тают на губах, замирают ледяными осколками на ресницах, но я не обращаю внимания ни на что постороннее. Просто смотрю.

В самом низу у нашего подъезда, на детской площадке, посреди снежного покрывала полыхает сердце. Золотое пламя на девственно-белом. Тепло огня будто касается лица, проникает в меня, сдавливает глубоко внутри. Я больше не чувствую холода.

До чего же красиво. Есть же на свете романтики. Как пламя не гаснет, когда идет снег? Из чего это сердце вообще сделано, тем более так аккуратно? И почему... почему фон Вейганд не сделает для меня такого?

Когда-то давно, во времена правления Леонида, я наткнулась на очень романтичное видео. «Зимняя сказка». Лес, падает снег, посреди поляны установлен стол, накрытый всякими новогодними прелестями — мандаринками, шампанским, свечечками. Парень привозит сюда девушку с повязкой на глазах, говорит «Это всё для тебя, моя милая», падает на колени, признается в любви, делает предложение руки, сердца и всего движимого/недвижимого имущества.

Вроде ничего особенного, а меня пробрало. Покидала ссылки подружкам, сохранила на ноут и порой пересматривала, дабы пустить скупую бабскую слезу.

Впрочем, не обязательно делать сказки. Тем более в лесу чертовски холодно и некуда нормально в туалет сходить. Выпили вы шампанского, съели мандаринки, свечечки потушили. А в туалет ощутимо припекло (на морозе-то!), а до черты города час езды. Вот и порушилась романтика.

Однако я бы радовалась любой мелочи. Цветам, например, хотя цветы я терпеть не могу. Господи, все равно что, лишь бы он просто был рядом сейчас.

Радость сменилась ноющей грустью, но я не торопилась закрывать окно. Сердце, полыхающее внизу, будто мое собственное. Вырвали из груди и швырнули на снег. Умирать. Чувствую, как глаза наполняются слезами. То ли холод снаружи, то ли холод внутри. Не разобрать.

— Hallo (Привет), — фон Вейганд прижимается ко мне сзади.

Вздрагиваю от неожиданности. Когда он успел вернуться, что я не заметила?

— Like? (Нравится?) — интересуется шеф-монтажник, кивая в сторону сердца.

— Yes. It is wonderful (Да, оно прекрасно), — не могу унять дрожь, пока он покрывает легкими поцелуями мою шею.

— It is for you (Оно для тебя), — хрипло выдыхает фон Вейганд мне на ухо.

— What do you mean? (Что ты имеешь в виду?)

— It is made for you (Оно сделано для тебя), — поясняет он тоном, которым обычно говорят с непонятливыми маленькими детьми.

— How? (Как?) You? (Ты?) — не верю собственным ушам.

— I told and it was made (Я сказал и его сделали).

Неужели он действительно сделал это для меня? Неужели это мне? Никто и никогда не делал для меня ничего подобного.

— It is my heart (Это моё сердце), — фон Вейганд похлопал себя по груди. — Burn for you (Горит для тебя).

Он рассмеялся.

— Burn for me? (Горит для меня?)

— No talk (Никаких разговоров), — тащит в спальню.

Там я опять чувствую себя куклой несносного взрослого мальчика. Шеф-монтажник снимает мой уютный халат, принимается за гардероб. Это умиляет и в то же время доставляет легкое неудобство. Он натягивает на меня джинсы, теплые носки, потом свитер... ловит мой взгляд, улыбается и чмокает в лоб.

— Go (Иди), — подталкивает в спину.

В коридоре он не разрешает мне обуться самой, приседает и начинает обувать лично.

— I can do it myself (Я могу это сделать сама), — произношу с легким раздражением.

— No (Нет), — очень серьезно заявляет он.

Мы выходим на улицу, к пылающему сердцу.

Фон Вейганд становится на колени, плотно сжатые губы неожиданно расплываются в трогательной улыбке.

— Прости, я не ценил тебя, я столько раз причинял тебе боль, я сам не ведал, что творил. Ты мой свет, моя единственная отрада. Да, я суров и жесток, не знаю слов любви. Но ты сумела преобразить меня, ты открыла мне путь добра и света, наполнила мою серую и безрадостную жизнь смыслом. Выходи за меня замуж! — на чистейшем русском сообщает он и ударяется в слезы.

Да ладно вам. Только не говорите, что повелись. Не знает он русский, много раз пыталась подловить, тестировала со всех сторон, стараясь заметить малейшую реакцию. А на счет этих слов… ну, мы ведь в реальном мире. Понимаю, Новый год на дворе, но не все мечты сбываются.

— I burn for you (Я горю для тебя), — фон Вейганд достает из сугроба огромный букет красных роз.

Живьем я еще такого не видела, только в кино. Штук пятьдесят, а может, и все сто. На глаз трудно судить, начинаю пересчитывать для верности. А что вы думали? Интересно, во сколько роз оценили мое расположение.

— Why? (Почему?) — это самое умное из того, что пришло мне в голову.

Прикиньте, насколько идиотскими были остальные мысли.

Он не торопится отвечать. Видно, размышляет. А мне хочется кричать. Почему? Почему ты выбрал меня? Почему ты молчишь и не хочешь говорить? Я же вижу, как ты наблюдаешь за мной, как кот за мышью, выжидаешь чего-то, проверяешь, будто хочется и колется. Почему ты можешь быть холодным и чужим, а через мгновение целовать меня настолько страстно, что я забываю дышать? Как это все уместить в простые человеческие слова?

Вихрь вопросов в моем взгляде, наконец, удостаивается ответа.

— Make you happy (Сделать тебя счастливой), — пожимает плечами, улыбается, будто не догоняет, что девушкам нужны еще какие-то слова.

Короткие банальные слова в количестве трёх. Два местоимения и глагол, которые кому-то достаются сразу, а кому-то только после целой вечности страданий и унижений.

Мы едем встречать Новый год на обрыв. Я не ожидала особого комфорта. Зима, снег, туалет везде, где придется. Ну, это естественные издержки отдыха на свежем воздухе дикарем. Эх, будь я несравненной Изабеллой, мне б туалет не понадобился. Изабеллы, они такие. Самоочищающиеся.

Я ошибаюсь. Как всегда.

На обрыве всё ждет нас в лучшем виде. Елка под рост фон Вейганда, украшенная симпатичными штучками типа стеклянных шариков, ангелочков, звездочек. Еще гирлянды, иллюминация, бенгальские огни. Беседка упакована столом, двумя удобными стульями и обогревателями UFO. Шик и блеск. На столе — свечечки, мандаринки, шампанское. Господи, клубника!.. Выглядит живой. Неужели живая?

Сдается мне, что здесь ему явно помогали. Хоть убей, не помню эту беседку на обрыве, выглядит слишком новой, не тронутой бомжами и местной алкашней. Подозрительно, братцы.

Но мы проводим вместе самый счастливый день в моей жизни, поэтому я благополучно забываю догадки, ловлю момент.

Говорим рекордно много, наверное, столько за все время не говорили. В основном о глупостях. Фон Вейганд такой довольный, что невольно становится боязно. С чего мы такие добрые? Но это я выделываюсь. На деле мне можно ниточку к ногам привязать, и я воспарю к небесам, как тот шарик. Кто на чем. Шарик на гелии, я на природном наркотике — счастье.

Когда часы бьют двенадцать, мне дарят бриллианты. На самом деле ничего не смыслю в драгоценностях, но камешки прозрачные и сверкают ярко. Колье, которое совершенно некуда надеть. «Слишком» для нашего городка. Гораздо круче изящного ошейника. Даже смотреть на него больно, по глазам бьет. Не представляю себя в таком, а шеф-монтажник очень хорошо представляет. Надевает на меня, любуется, ухмыляется с довольным видом.

— I want my gift (Я хочу свой подарок), — требовательно произнес фон Вейганд.

Н-да, прокололась, стыдно теперь. Давай, красней. Но что я могу ему подарить? Тем более в ответ на бриллианты. Совершенно не представляю. Хотелось чего-то особенного, и в поисках прошло всё время.

Но господин фон Вейганд ожидал подарок, которого нет в местных магазинах.

Боевой полигон, вернее, стол очищен в считанные мгновения. Моего согласия не требуется.

Ночь, снова идет снег, мы занимаемся преступной деятельностью в переливчатом мерцании гирлянд. Без стыда и совести. Дико и страстно.

Я впервые ощущаю, что фон Вейганд абсолютно мой. По-настоящему и полностью мой. Его мысли не заняты никем иным. Не знаю, где хранятся жены и любовницы, где пролегает его прошлое и настоящее. В эту ночь между нами нет преград.

Глядя в потемневшие глаза, отражающие мою собственную страсть, я подумала о том, о чем боялась думать раньше. Мысль была новая, и, словно все новое, ее приятно было лелеять под сердцем, показать краешек и спрятать на донышке души. Крамольная и опасная мысль.

— Любит, — тихо выдохнуло сердце. — Он любит меня.

Просто чувствую это, и все, а пояснить не могу. Просто он мой. Навсегда.

Эпилог (первой части).

Говорят, люди продолжают чувствовать ампутированные конечности спустя годы после операции. Думаете, это правда? Впрочем, не обращайте внимания, к слову пришлось.

Рождественские праздники пролетели быстро, и вознесли меня к вершинам блаженства. Иногда я была настолько счастливой, что становилось страшно. Знаете, бывают моменты. Ты наполнен радостью сверху донизу, а на душе мелькнет тревога. Так долго не живут. Такими счастливыми долго не бывают. Невольно ждешь подвоха.

Фон Вейганд резко прекратил понимать английский, обращался ко мне исключительно на родном языке. Намекал, что пора восполнить пробелы в знаниях? Я гордо отвечала ему по-русски. Он шлепал меня по заднице, правда, без фанатизма.

Эмоции кружили голову, и я решилась пожертвовать святым. Можно сказать, девственностью. Поверьте, это болезненно, унизительно и недостойно. Особенно в первый раз. Уважающая себя женщина должна лишь мужу позволять подобную вольность, да и то изредка, по праздникам, чтобы многого не возомнил.

В общем, я нарушила обет воздержания от готовки. А вы что подумали?

Да, никогда не умела (и не пыталась) готовить, чем безумно горжусь и не устаю хвастать при каждом удобном случае. Пока сознательные дамы варят борщи, фаршируют перец и пекут пироги, я мило улыбаюсь и развожу руками. Нет, конечно, могу разогреть в микроволновке, могу просто разогреть, разморозить чего. Но запомните, еще не родился тот мужчина, ради которого я добровольно встану у плиты. Хотя нет. Как видите, уже родился, даже на тринадцать счастливых лет раньше меня, и, главное, я ни сном, ни духом не подозревала.

Второй день нового года было решено ознаменовать грандиозным событием. Или вернее сказать — блюдом? Да — грандиозным блюдом. Супчиком.

Как нормальные люди варят супчик? Наверное, на бульоне, со строгим соблюдением кулинарных требований, контролируя время.

Почистить картошку, морковку и лук заняло час. Четыре картошки, три морковки, три луковицы. Да, час. Я вам что, метеор? Или продвинутый шеф-повар? Нет, шутки в сторону, час — это не самый худший результат. Короче, мелко нарезанная картошечка томно варилась, и ничто не предвещало беды, когда на меня снизошло озарение. Гораздо вкуснее сначала поджарить на оливковом масле лучок и морковочку, чем просто бросать вышеупомянутые компоненты без дополнительной обработки. Бабулин рецепт.

— Ох, как я хорошо вспомнила. Ох, какая молодец.

Распевая дифирамбы самой себе, укладываю овощи на прожарку и решаю на секунду отлучиться к ноуту. А че? Все по плану: картошечка варится, остальное задорно шкварчит. Мечта поэта.

И я расслабленно уселась за ноут. Просмотрела обновления, прослушала песенки, почитала новости о любимом сериале. Покуда не раздался звонок в дверь. И я не посмотрела на часы и не прошептала, автоматически принюхиваясь:

— Бл*ть…

С кухни донеслось недвусмысленное шипение и пыхтение, подтверждая самые страшные догадки.

— Бл*ть!— укоризненно воскликнула я, хватаясь за голову.

Что же это делается, братцы? Засада среди бела дня.

— Бл*ть! — закричала, бросаясь на амбразуру, то есть на плиту, хотя кто так говорит, порядочный филолог скажет «к плите». К плите, деточка. Ну ее на фиг, эту плиту!

И я галопом понеслась на кухню, величая всё кругом непристойным междометием… да, именно междометием, а не существительным в значении «блудница, персона легкого поведения». Величая всё кругом, я открыла окошко выпустить столб дыма и уставилась неверящим взглядом на сковородку.

— Бл*ть,— уверенно произнесла я, осматривая предательницу, блудницу, особу легкого поведения.

Сковорода не просто пригорела, она упокоила с миром лучок и морковочку, обратив мои смелые кулинарные фантазии в удручающее пепелище.

И, воспользовавшись случаем, я, наконец, посыпала голову пеплом.

Фон Вейганд проник внутрь самостоятельно, проник и пошел на кухню, видно, по запаху следовал. А далее присвистнул, чего раньше ни разу не совершал. Глаза его выражали явное изумление, брови поползли вверх. Он понял, что, вернись чуть позже, от кухни могло не остаться следа и от самой квартиры тоже.

— Может, пюрешку сообразим? — я покосилась на кастрюлю, где мелко нарезанная картошечка перхотью кружила по желтоватому вареву.

Шеф-монтажник ничего не ответил, забрал у меня сковороду, осмотрел, потом заглянул в кастрюлю и под конец — в мои полные слез разочарования глаза.

— Придурок, — поджала я губки, когда он захохотал.

Испорченную посуду выбросили, а недовольную меня отправили переодеваться. Похоже, есть будем в ресторане.

— Окстись, Лора! Я тебя сейчас ущипну с вывертом! — как говорила учительница по английскому после моего очередного «перла».

В смысле, дожили, готовим для мужика. Ниже падать некуда. Дальше носки ему постираешь? Нет, чего это я буду стирать. Загружу в машинку, пущай трудится.

Господин фон Вейганд ломал мои стереотипы, принципы и устоявшиеся привычки. Возможно, ломал меня саму. Не знаю.

Я не поклонник обнимашек и поцелуйчиков, не люблю, когда пытаюсь спать, а кто-то лапает (ночевали пару раз с Леонидом, никакого интима, плохо не подумайте, я девушка приличная), предпочитаю сохранять личное пространство.

Но с ним всё иначе. Когда шеф-монтажник прижимает меня к себе крепко-крепко, нет ни малейшего отторжения. Кажется, я живу лишь в его руках.

На краю, на острие стального клинка, на грани, за которой скрывается вечная полночь. Больше не существует «хорошо» и «плохо». Есть только он. Его голос, проникающий под кожу. Его взгляд, лишающий гордости. Его прикосновения, дарующие боль и наслаждение.

Достаточно силы удержаться? Достаточно воли не сгореть?

Не знаю. Не могу знать.

***

Обычный рабочий день. Подъезжаем к офису, я бурчу о своем идиотском переводе и жалуюсь на умилительного начальника.

— Don’t you go? (Ты не идешь?) — спрашиваю, когда замечаю, что фон Вейганд не намеревается выходить.

Он отрицательно качает головой. Снова дела? Ладно. Чмокаю его в щечку и намереваюсь покинуть авто, но шеф-монтажник удерживает меня, мягко касается подбородка пальцами, внимательно изучает мое лицо.

— See you (Увидимся), — наконец произносит он, и скупая тень улыбки ложится на его губы.

— Конечно, — согласно киваю.

Через час начальник торжественно объявит коллективу о возвращении мистера Дрочера и о том, что контракт мистера фон Вейганда окончен тридцать первого декабря.

— Ты не знала? — спрашивает Натали. — Конечно, мы не знали, только сегодня документы на Дрочера пришли, а… но ты… он ничего не сказал? Что, совсем ничего?

Ответ написан на моем лице заглавными буквами.

— Он уезжает сегодня, машина должна забрать его в десять, — Натали бросает взгляд на часы. — Черт, уже десять. Они часто опаздывают, когда надо ехать в аэропорт. Может, еще получится и успеешь?

Не верю. Не могу поверить. Мне кажется, это розыгрыш. Интересно, откуда боль внутри.

— Прикроешь? — нервно улыбаюсь, не сдерживая дрожь в голосе.

Бегу. Плевать на дисциплину. На все плевать.

Господи, почему? Как это? Почему ничего не сказал? Что всё это означает?

Он мой. Он любит меня... нет?

Мой пульс сходит с ума, разум немеет, отказывается осознать, принять и понять.

В такт ударам разгоряченного сердца пульсирует один-единственный вопрос.

Зачем?

Господи.

Зачем мне мир без него?

***

Hunger in my eyes...

Голод в моих глазах.

Набившая оскомину мелодрама. Очередное слезоточивое кино для домохозяек и девочек-подростков. Перед вами растрепанная героиня затасканной до седин истории.

Раскадровка.

Квартира пуста. Пуста в том смысле, что там больше нет ни единой его вещи.

Всё на месте, кроме его одежды и ноутбука.

Всё и ничего. Это убивает. Медленно, безнадежно, наполняя горечью до краёв.

Лишь запах, легкий, почти неуловимый аромат Его, наполнивший скованные холодом жилы.

Не понимаю. Этого нельзя понять. Ещё вчера нам было хорошо. Было ведь? Его глаза не могли лгать. Так не сыграешь, не притворишься.

Замечаю черную папку на столе, невольно наполняюсь надеждой. Страшно до одури. Хотя куда страшнее? Открываю. Какие-то документы. Пытаюсь прочесть, но буквы расплываются перед глазами. Глотаю слезы, шлю к черту истерику, стараюсь сосредоточить внимание.

Документы на эту квартиру. Всё оформлено на моё имя. Приходится долго перечитывать бумажки, чтобы понять. Потихоньку успокаиваюсь, отвлекаюсь, до сих пор не верю и не понимаю. Но сомнений быть не может.

Сползаю на пол, аккуратно и по стеночке, начинаю смеяться. Иначе не умею.

Он издевается. Да? Это такой прощальный подарок? Щедрый жест? Спасибо, дорогая, за классный тр*х, вот тебе квартира, я поехал. Он считает, это нормально? Так должно всё закончиться? Подарить сказку, откупиться, исчезнуть. Не сказать ни единого слова.

Как это?! Как…

Увидимся.

Гулким шепотом отдается внутри, обдает льдом и жаром, вспарывает и рвет на куски.

Он сказал «увидимся». Он не хотел объяснять. Просто ушел.

Человек, в чьем сердце теплится ничтожный уголек привязанности. Пусть ни любви, ни страсти, а именно банальной привязанности, пусть слабый, жалкий, но уголек. Так вот. Тот, в чьем сердце присутствует хоть искорка подобного чувства, никогда не позволит тебе погибнуть. Не уйдет без тех слов.

Всё что угодно лучше. Сказать правду. Сказать «прощай». Написать. Выслать по почте. Передать через третьи руки. Как угодно. Хоть что-то. Хоть слово.

Не нужно долгих объяснений, обещаний. Мы ничего друг другу не обещали. Хватило бы и слова, одного короткого хлесткого слова, малейшего объяснения. Но только не так. Он не сказал мне ничего.

Ничего!

Ему плевать. Да, ему плевать. Зачем объяснять, если тебе плевать?

Но даже те, кому плевать, так не поступают. Люди обязаны хоть что-то сказать на прощание. Если они знают, что это конец, что они покидают твою историю навсегда и больше не намерены вернуться. Особенно после всего.

Стоп.

Значило ли мое «всё» для него хоть малую долю того, что значило для меня?

А что, собственно, происходило, милая барышня? Он не клялся в любви до гроба, он никогда ничего не обещал, он сам сказал, что может предложить только это. Ты, конечно, ждала порхающих купидонов, фейерверк сердечками и пышную свадьбу в финале. Но это твоя личная проблема, личные фантазии, не имеющие отношения к реальности. Ты надеялась, ты отдала ему все и готова была отдать еще больше, а теперь сидишь, плачешь и смеешься, собирая в кучу остатки гордости. Где твои мозги? На той же помойке, куда ты отправила чувство собственного достоинства?

Соберись, тряпка.

Выбираюсь на воздух. Куда глаза глядят, лишь бы подальше.

Бреду по заснеженной улице. Не думаю. Стараюсь не чувствовать.

Завтра будет хуже. Через неделю еще хуже. Через месяц захочется резать вены. Но сейчас я дышу. Пусть с трудом, будто кто-то надавил на солнечное сплетение и не отпускает, пригнул к земле и не дает расправить плечи. Всё равно дышу.

Мороз освежает. Снежинки мягко ласкаются о кожу, тают, растворяются в слезах.

Понимаю, что придется вернуться в ту проклятую квартиру, хотя бы за вещами, что завтра надо снова идти на работу, быть около девяти часов в день там, где все напоминает о нем, и делать нормальный вид типа «я супер». Что такой вид придется теперь делать постоянно, что мама была права, что полно всяких «что», заставляющих мечтать о быстрой и безболезненной смерти прямо сейчас.

Но хуже всего другое.

Его больше нет рядом, и не будет никогда. Это не игривое «никогда» из приторно-сладких фильмов про любовь и книжечек с положительным для всех концом, это жизненное, дерьмовое «никогда», которое означает именно — н и к о г д а.

Семь букв гребаной безысходности. Ухожу красиво. Вырезаю сердце на память.

Присаживаюсь на симпатичный сугроб, сжимаю снег в ладонях, пытаюсь остыть внутри.

Откуда столько боли?

Говорят, люди продолжают чувствовать ампутированные конечности спустя годы после операции. Кажется, это правда.

Я думала, расставание с Леонидом было хреновым, но я ошибалась.

Таких, как Лелик, вокруг полным-полно, вон один пошел, вон второй. Чего косишься на меня, придурок? Ну, решила дама отдохнуть на снегу. Это дико необычно и вызывает когнитивный диссонанс?

Откидываюсь назад, любуюсь зимним небом.

Таких больше нет. Единственный в своем роде. Ограниченный выпуск, немецкая сборка. Нет хрипловатого голоса, от которого кожа покрывается мурашками. Нет наглых глаз и дьявольской усмешки. Нет ничего, будто никогда и не было.

Вопреки моим ожиданиям мир не рухнул. Вселенная продолжала спокойно существовать, и ей было плевать на мои проблемы. Падал снег, лучи заходящего солнца пробивались из-под тончайшего кружева облаков, люди продолжали влачить унылое существование. Никому не было дела до моей боли, слез, разбитых мечт... или мечтаний.

Это заставило меня подняться, идти дальше, слегка взбодрило. Жизнь — дерьмо. Все живут дерьмово и не так, как хотят, просто многие не задумываются.

Знать бы мне тогда, в какую головоломку сложится судьба дальше, я бы зря не печалилась, я бы, пользуясь удобным моментом, пошла и благоразумно утопилась в ближайшей проруби.

Наивная девочка. Хорошая девочка, которая пыталась стать плохой, играть по неизвестным ей правилам. Плохие девочки не плачут. Они расправляют плечи, шагают в будущее с гордо поднятой головой. Плевать, что на месте сердца зияет кровавая рана. Зато на лице цветет улыбка.

Скажи мне тогда кто-нибудь про то, что некоторым мечтам лучше оставаться мечтами, я бы яростно забросала его снежками.

Но это уже совсем другая история.

До новых встреч.

Благодарности

Хочу выразить огромную благодарность Inky, Олесе и Татьяне за помощь в редактуре файла. За оформление огромное спасибо Ольге, а за прекрасную обложку большое спасибо Виктории.

Спасибо всем моим читателям за поддержку.

Всю информацию о продолжении данной истории (прочесть онлайн, скачать готовый файл) можно найти в моей группе - http://vk.com/valeryangelus_club

Content

Angulys Valery Bad girls dont cry I