Гергенрёдер Игорь

Комбинации против Хода Истории[сборник повестей]

Игорь Гергенрёдер

Комбинации против Хода Истории

Сборник повестей

Грозная птица галка

В середине октября 1918 наша 2‑я добровольческая дивизия отступала от Самары к Бузулуку. Было безветренно, грело солнце; идём просёлком, кругом убранные поля, луга со стогами сена, тихо; кажется, и войны нет.

Около полудня наш батальон вошёл в деревню, где мы должны закрепиться. Разбегаемся по дворам с мыслью перекусить; не успел я заскочить в избу, как с улицы закричали:

— Лёнька, к начальнику дивизии!

Розыгрыш. Зачем я, ничем не приметный рядовой, могу понадобиться генералу? Тоже мне, остряки! Однако на улице в самом деле ждал вестовой верхом, держал за повод лошадь для меня. Оторопев, я спросил, для чего вызван?

— Скажут… — не глядя на меня, неохотно бормотнул пожилой вестовой; у него было унылое лицо крестьянина, ожидающего зиму после неурожайного лета.

Штаб дивизии расположился в селе Каменная Сорма, до него вёрст шесть. По дороге я стал думать, что разгадка вызова нашлась. Мой старший брат Павел командует конной дивизионной разведкой. Он похлопотал — и меня берут в разведку? От этой мысли было так радостно, что я суеверно боялся: неудержимая радость всё испортит. И заставлял себя думать о чём–нибудь другом. Например, вот–вот хлынут дожди, а отступление продолжится, и тогда тащиться по просёлкам станет ещё скучнее…

Вестовой направил коня к чисто выбеленному зданию сельской школы. В классной комнате на столе расстелена карта–двухвёрстка. Над ней склонились офицеры штаба. С ними — начальник дивизии генерал–майор Цюматт: русский немец, как и я. Погоны змейками, мундир свободно сидит на сухоньком торсе, белоснежный воротничок перехватывает морщинистую шею. Мне, пятнадцатилетнему, генерал кажется глубоким старцем: даже брови седые. Белые ухоженные усы нацелены вниз, меж стрелками усов розовеет выбритый подбородок.

Вытягиваюсь — руку к козырьку, называю себя. Генерал просит извинения у офицеров и, обращаясь ко мне, кивает на дверь сбоку:

— Пройдёмте в курительную.

Следом за ним выхожу в узкий, ведущий на задний двор коридорчик. Здесь стоит лавка. Цюматт достал портсигар, предложил мне закурить. Благодарю, поясняя, что не курю; на самом деле, когда попадается табак, я покуриваю. Жду, когда же он скажет… Скажет — и моё мучительное волнение взорвётся восторгом.

Он затянулся так жадно, что я услышал потрескивание в папиросе. Стоит в облаке дыма; у него встревоженные глаза нервного молодого человека.

— Ваш брат Павел пал за Россию! Пал смертью храбрых!

Зажав папиросу во рту, Цюматт взял меня за руки. Стоим минуту–вторую, третью… он не выпускает мои руки.

— Сядемте, — пригласил сесть с ним на лавку.

***

Он объяснил, как Павел и его конные разведчики помогали дивизии. Почему мы отступаем? Потому что наш сосед справа — дивизия чехословаков — всё время отходит, даже не предупреждая нас. Чехословаки не собираются всерьёз воевать с красными, умирать в чужой стране за чужие интересы. Наш фланг то и дело оказывается открытым, и только разведка, нащупывая противника, спасает нас от охвата справа.

Совершая глубокие рейды по территории, занятой противником, разведка определяет плотность его сил. Когда их концентрация на чехословацком участке окажется слабой, генерал перебросит туда полк прикрытия. Остальными силами — при поддержке соседа слева — нанесёт красным неожиданный удар.

— И мы разобьём их без никакой помощи чехословаков! — Цюматт поспешно поднёс папиросу ко рту, костлявая рука дрожит. — Представляете, как я каждый раз ждал возвращения вашего брата?

Попрощался генерал немного картинно:

— Он принадлежал к числу тех офицеров, из которых вырастают крупные военные деятели! Дорогой мой, служите, как ваш брат!

Вестовой проводил меня к разведчикам. Я услышал, как погиб Павка.

Постоянной линии фронта не было, и разведка — тридцать конников — без труда проехала в расположение противника, на ночь остановилась в не занятой им деревне Голубовке. На крыше сарая залёг дозорный. Лошадей не расседлали. Один Павел расседлал свою молодую кобылу. Среди ночи дозорный поднял спавших: в Голубовку въезжает какой–то отряд. Стали вскакивать на коней, и тут красные открыли огонь. Отстреливаясь, разведчики вырвались из деревни. Четверо оказались ранены, и не было Павла.

— Остановились в селе, в десяти верстах от Голубовки, — рассказывал мне узкоглазый молодой человек с реденькими усиками и бородкой. — Днём приехал по своим делам крестьянин из Голубовки. От него узнали…

Павел, седлая кобылу, задержался. Когда поскакал со двора, красные были уже рядом, простреливали улицу продольным огнём. Лошадь под ним убили. Он — в ближние ворота; взобрался на гумно, отстреливался, нескольких нападавших ранил. В него, вероятно, тоже попали. Патроны кончились: спрыгнул с гумна, саблю держит, шатается, а красные — вот они, перед ним. Кричат: «Бросай шашку!» Не бросил, замахивается — его и застрелили.

— Крестьянин уверен, — закончил разведчик, — что кто–то из своих, из голубовских, привёл красных.

***

Через несколько дней мы нанесли противнику удар, который планировал генерал Цюматт. Наш полк был заблаговременно переброшен на участок, только что оставленный чехословаками: они, по своему обыкновению, продолжали отходить без боя. Красные, не ожидавшие серьёзного сопротивления, атаковали нас без подготовки, но под огнём залегли. Мы бросились в контратаку. Захватили около сорока пленных, походный лазарет, две двуколки с патронами.

Сутки спустя наш батальон готовился наступать с пологого холма на

открывшуюся в седловине деревню. Вечерело. Наполнив патронами боковые подсумки, я набивал брезентовый патронташ, когда раздался конский топот. Возле меня соскочил с лошади узкоглазый разведчик.

— Вот эта самая Голубовка! — он показал на деревню. — Через час вы в ней будете. Глядите: церковь, две избы вправо, за ними, подальше — три двора. Там мы ночевали… Узнаете, где Павел… гхм… — разведчик смешался, порывисто бросил: — Извините!

Я его понял: он не уверен, погребено ли тело Павла.

Он сел подле меня на траву. Помолчав, рассказал: утром они захватили красного — из тех, кто напал на разведчиков в Голубовке. Вот что выяснилось.

Красные в ту ночь стояли в деревне — от Голубовки верстах в четырёх. Их было не больше полуста, и, когда прибежал голубовский пацан: у нас, мол, разведка белых ночует, — командир не решился нападать. Но тут подъехала на телегах рота рабочего полка. И двинулись…

— Мальчишку, конечно, отец послал, — разведчик глянул мне в глаза. — Глупостей не наделайте! А вообще… — с минуту думал. Вдруг у него вырвалось: — Я бы расстрелял!

Сказав, что ему пора, попрощался, вскочил в седло и уехал.

***

Мы не оказались в Голубовке ни через час, ни через два. Красные, засев в окопах перед околицей, встречали нас плотным огнём винтовок, и командир полка приказал прекратить лобовые атаки.

Темнело. Мы отошли за холм и встали лагерем. Съев по котелку каши, разожгли костры, уселись вокруг них группками.

Наш батальон в основном состоит из вчерашних реалистов, из гимназистов вроде меня. Прошло немногим больше трёх месяцев, как мы в Сызрани вступили в Народную Армию Комуча[1]. Тех, кто побывал на германской войне, среди нас почти нет. Александр Чуносов — один из таких редких людей. Был в войсках, что воевали в Персии с высадившимися там германцами. Ему года двадцать три; рослый, плотный. Ходит, держа винтовку под мышкой. Любит, чтобы его звали Саньком. Он — старший сын богатого крестьянина. Отец послал его в Народную Армию с напутствием: «Жалко, но надо! А то х…ета безлошадная нас уделает».

Санёк нашёл неподалёку болотце и, процедив воду сквозь тряпку, сейчас кипятит её в котелке.

— Лёнька, чай, мыслями в Голубовке, — произносит в раздумье, ни к кому не обращаясь, — казнит братниных убивцев…

Молчу. Думаю о Павке. Думаю — почему я не мучаюсь горем? Когда я услышал о его смерти, я словно бы в это не поверил. Мне тягостно, но боли, ужаса нет. Из–за этого чувствую себя виноватым. Возбуждаю в себе мысли о том, каким хорошим был Павел.

У меня есть ещё два старших брата, сестра. Чем Павел был лучше? Тем, что старше? Тем, что в 1914 ушёл добровольцем на Кавказский фронт, вернулся подпоручиком? В Народной Армии, где крайне не хватало офицеров, его сразу

же поставили командовать дивизионной разведкой. И вот в двадцать два года,

провоевав три месяца, он погиб.

Обстоятельный Санёк говорит мне с нотками превосходства:

— Генерал тебе потрафил: братана хвалил. Чего его восхвалять? Кругом враг, а он лошадь расседлал — командир! А все так сделай? И накрылась бы разведка. По дури попался орёлик. Любил вы…бнуться! — он с удовольствием выделил матерное слово.

Я понимаю, что он прав. Для меня это — пытка. С дрожью бросаю:

— Ну, чего привязался?

Мой бывший одноклассник Вячка Билетов замечает:

— Павел погиб от предателя.

— А он те на верность клялся никак: мужик, что пацана послал? — с ехидцей поддел Санёк. — Может, он и был за красных? По его понятию — хорошо сделал.

— Значит, Лёнька и отплачивать не должен? — вознегодовал Вячка.

Санёк поставил котелок перед собой на землю, стал размачивать в кипятке сухой хлеб.

— Если не отплачивать, то и воевать не хрен. К тому же, братан — своя кровь. Может, бил тя по башке, жизни не давал: до расчёта это не касаемо. Не рассчитался — не человек.

— Ишь, как! — вмешался вчерашний телеграфист Чернобровкин. — А военно–полевой суд на что?

— Прям у начальства забота теперь — суды собирать!

— А иначе, — не сдался Чернобровкин, — сам под суд попадёшь. Как за грабёж.

— Грабёж — дело другое, хотя и тут: как посмотреть… — Санёк дует на размоченный в кипятке ломоть хлеба. — А у Лёньки — дело без корысти.

***

На рассвете мы обошли Голубовку с севера, наткнулись на полевой караул красных. Поднялась стрельба; опасаясь окружения, противник оставил деревню, и мы вступили в неё.

Я и мои друзья искали указанное разведчиком место, где погиб Павел, приблизились к церкви. У одного из дворов стояла нестарая баба в валенках, хотя снег ещё не выпадал. Бросилась к нам:

— Солдатики, у нас вашего офицера убили, у гумна! А красным сообчили Шерапенковы–соседи. Они погубили, они! — в притворстве завывая, показывала нам рукой на соседский двор.

— Обожди! — властно обронил Санёк. — Где офицер лежит?

— Схоронен! Мой–то сам и старшенький на кладбище снесли, после батюшка вышел — похоронили…

Она привела нас к могиле на тоскливом, почти без деревьев, кладбище. Я смотрел на свежий холмик земли и вдруг почувствовал: вот тут, неглубоко, лежит Павка. Серо–синий, ужасный, как те трупы, которых я успел наглядеться. Павка — такой ловкий, быстрый в движениях, такой самоуверенный, бесстрашный.

— Крест втыкнуть поскупились, — сказал Санёк.

— Поставим, миненький! — баба стала приглаживать землю на могиле ладонью. — Чай, мы уважа–ам…

Острейшая жалость к Павке полоснула меня. Из глаз хлынуло. Я услышал

исполненный значимости, как у судьи, голос Санька:

— Ну всё! Снялось с него. А то он был оглоушен. Теперь будет мужик — не

пацан.

Баба упала на колени, тычется лицом в землю холмика. Как мне гнусно!

***

Шерапенковы нас ждали. В избе чисто, будто в праздник. Топится побелённая на зиму печь. В правом углу — выскобленный ножом свеже желтеющий стол. Над ним — тусклые образа. Свисая с потолка на цепочке, теплится лампадка зелёного стекла. Слева, на лавке у стены, сидят крестьянин, баба и четверо детей. Среди них старшая — девочка, ей лет двенадцать. Цветастая занавеска скрывает заднюю половину избы.

— Извиняйте, что без спроса! — Санёк снял заячью шапку и, придерживая винтовку левой рукой под мышкой, перекрестился на иконы. — Вот он, — указал на меня, — родной брат офицера убитого.

— Так… — крестьянин встал с лавки; волосы густой бороды мелко дрожат.

Дети таращатся на нас в диком ужасе. Младший, лет четырёх, разинул рот, смотрит с невыразимым страхом и в то же время чешет затылок.

Равнодушно, точно по обязанности, Санёк спросил:

— А куда дели сынка, какой призвал красных?

— Лешему он сын — аспид, собака! — вскричала крестьянка. — А на нас нету греха! Поди, угляди за ним, уродом…

Из–за занавески вышел подросток в потрёпанном пиджаке.

— Кому меня надо? — спросил низким, с хрипотцой, голосом мужика.

Я увидел, что «подростку» никак не меньше двадцати пяти.

— Мой меньшой брат, — сказал крестьянин; потоптался, добавил: — Бобыль.

Тот стоял, небрежно расставив ноги в шерстяных носках, одну руку уперев в бок, другой держась за отворот пиджака. Бритое лицо выражало спокойную насмешку.

— Я красных притащил! Так захотел!

В словах столько невообразимой гордости, что Вячка Билетов пробормотал:

— Он в белой горячке…

Санёк, вглядываясь в человека, рассмеялся смехом, от которого любому станет не по себе:

— Смотри–ка, грозная птица галка! Ох, и любишь себя! Спорим: всё одно жизни запросишь?

— Дур–р–рак! — Не передать, с какой надменностью, с каким презрением это было сказано.

Почти неуловимый взмах: Санёк двинул его в ухо. Ноги у человека подсеклись — ударился задом об пол, упал набок. Дети закричали; старшая девочка визжала так, что Чернобровкин с гримасой боли зажал ладонями уши.

***

Санёк тронул лежащего носком сапога:

— Поднять, што ль, под белы руки?

Тот встал, одёрнул пиджак, шагнул к двери с выражением поразительного

высокомерия — мы невольно расступились. В сенях он с привычной основательностью обул опорки. По двору шёл неспешно, деловито: как хозяин,

знающий, куда ему надо. Он словно вёл нас. Завернул за угол сарая, встал спиной к его торцу. Это место не видно ни с улицы, ни из окон избы.

— Ты не думай, что я от страха, — усмешливо глядит мне в глаза, — я не из–за этого говорю… Сожалею я, что отдал твоего брата. Я думал, он дешёвка, а он — не-е… Нисколь не уронил себя!

Санёк хмыкнул.

— Началося! Сожаленье, покаянье. И в ноги повалится. Ох, до чего ж я это не терплю!

— Иди ты на … — хладнокровно выругался маленький человек. — Не с тобой говорят. — Он не отводил от меня странного, какого–то оценивающего взгляда: — Давай, што ль, пуляй!

Я — хотя стараюсь не показывать этого — ошеломлён. Может, он не понимает, что у нас не игра? Шут, идиотик, он думает: всё — понарошке? Хотя какое мне до того дело? Если б не этот замухрышка, Павел был бы сейчас жив–здоров.

Я понимаю, что должен вскинуть винтовку, выстрелить. Но я ещё ни в кого не стрелял в упор.

— Сознаёшься, что сам, по своей воле побежал… выдал… привёл? — держу винтовку у живота, страстно желая, чтобы меня захлестнула злоба.

— Верно балакаешь, — он заносчиво улыбается. — Не угодил мне твой брат! Форсистый, саблей гремит, ходит–пританцовывает, ляжками играет. Ну, думаю, красавчик, как поставят тебя перед дулом, будешь молить…

Меня взяло. Я дослал патрон, упёр приклад в плечо. Сейчас ты отведёшь взгляд. Я увижу ужас. Мгновение, второе… Он негромко смеётся: кажется, без всякого нервного напряжения. Бешенство не даёт выстрелить. Вонзить в него штык — колоть, колоть, чтобы пищал, взвизгивал, выл! Я отчётливо понимаю: если сейчас застрелю его, он, безоружный и смеющийся мне в лицо, останется в выигрыше. Мои друзья будут поговаривать об этом.

— Делай, Лёня! — Санёк легонько шлёпнул меня по спине.

Опускаю винтовку, смятение рвётся из меня неудержимым сумасшедшим смехом:

— Не–ет, я ему, хе–хе–хе, не то… я ему получше…

Вдруг вспомнился захватывающий роман о покорении французами Алжира. Молодой французский офицер попал в плен к арабам, и они под страхом мучительной смерти заставили его принять ислам, воевать против своих.

— Или он с нами пойдёт… — не могу смотреть на него, отворачиваюсь, — или издырявлю его штыком!

— Он — с нами? — У Вячки Билетова — гримаса, точно он надкусил лимон. Издаёт губами неприличный звук.

— С на–а–ми… — протянул Санёк; ему забавно в высшей степени.

— Мы не можем это решать, — неопределённо сказал Чернобровкин, обратился к виновному: — Вы, конечно, отказываетесь?

***

Он безразлично сказал:

— Могу пойти. Но, само собой понятно, не со страху, а от сожаленья. Вина на мне.

— Но вы не подлежите службе! — воскликнул Чернобровкин. — Вы… э-ээ… маленький.

— Я на германской полных три года был!

— В обозе ездовым? — спросил Санёк.

— Правильно мыслишь. Имею два ранения. — Сбросил пиджак на землю, сорвал с себя рубашку, нагнулся. Вся левая сторона спины покрыта застарелыми язвами.

— Шрапнель, — определил Санёк. Раны от шрапнели, бывает, не заживают по многу лет.

— Считаю за одно, а это — второе, — человек распрямился, показал нам на груди ямку от пулевого ранения: пальца на три выше правого соска. — Лёгкое — насквозь.

— А чего… — Санёк остановился на какой–то мысли, — иди, в самом деле, с нами. Интересно будет поглядеть на тя.

— И правда, интересно, — согласился любопытный Вячка. — Звать тебя как?

— Шерапенков, Алексей.

— Ха–ха–ха, Лёнька! — Билетов ликующе, точно он ловко открыл что–то мною скрываемое, обхватил меня за плечи. — Тёзка твой! Вот это да.

Шерапенков пошёл в избу собраться. Через минуту выбежал хозяин, поклонился Саньку, потом — мне.

— Благодарствуем! Вы не сумлевайтесь, он воевать будет, хотя и мозгляк. А убивать его — чего… Ой, занозистый, ирод, а жалко…

Повёл нас в сарай, нырнул в погреб. Мы получили два десятка яиц и шмат сала фунта на полтора.

***

Шерапенков вышел в шинели, в сапогах. И то, и другое ему велико. Несуразно огромной выглядит на нём баранья папаха. Вячка отвернулся, чтобы скрыть смех. А Санёк с самым серьёзным видом похвалил:

— Гляди, а военное–то как ему к лицу! — незаметно подмигнул мне.

Я увидел угрюмую злобу Шерапенкова. Пришла мысль: «Вероятно, при первом же удобном случае он постарается убить Чуносова… или меня… Ох, и следить я буду за тобой! — как бы предупредил я его. — Убью, лишь только что замечу!»

Мы пошли к ротному командиру, уговорившись, чтоб не возникло затруднений, не открывать ему суть дела.

Ротным у нас прапорщик Сохатский, бывший до германской войны банковским служащим. Попив чаю в доме священника, он как раз спускался с крыльца, когда подошли мы.

Чуносов поставил впереди себя Шерапенкова. Тот вместе с папахой — ему по подбородок.

— Малый с этой деревни, всю германскую прошёл ездовым. Просится к нам в роту.

— Где служил? — спросил Сохатский.

Шерапенков ответил, что в 42‑м Самарском пехотном полку. Оказалось, полк входил в корпус, в котором воевал Сохатский.

— Отчего надумал с красными драться?

— Должен, господин прапорщик! — твёрдо сказал, как отрезал, Алексей.

— У него красные невесту снасильничали, — с выражением сострадания объяснил Санёк, — она с горя удавилась. Он и рвётся мстить.

Шерапенков обернулся: я думал, он подпрыгнет и вцепится лгуну в горло. Было слышно, как у разъярённого человека скрипят зубы. Сохатский смотрел с изумлением. Решил, что Алексея раздирает ненависть к красным.

— Что ж, раз есть желание честно воевать — зачислим. Но предупреждаю: чтоб никаких измывательств над пленными!

***

В тот день основные силы дивизии стремились опрокинуть противника на линии: село Хвостово — хутор Боровский. Выйдя из Голубовки, мы получили приказ обеспечить правый фланг наступающих. В то время как полк наступал на северо–запад, на хутор Боровский, наша рота отклонилась на две версты вправо и развернулась фронтом на север.

Было три часа пополудни, погода ясная. Вдали на равнине перед нами видна деревня Кирюшкино. Вдруг из неё поползло скопление людей. Скоро донеслись звуки пения.

— Стеной прут, — с мрачной напряжённостью сказал Мазуркевич, ученик фотографа из Сызрани. — Значит, резервов у них… до чёртовой бабушки!

Красные шли плечом к плечу, сплошным массивом. Если командиры даже не считают нужным растянуть их в цепи, сколько же сил в их распоряжении?..

В рядах противника раздаются выстрелы, стали посвистывать пули…

В нашей цепочке не наберётся и ста штыков, а на нас шагают четыреста? Пятьсот? Тысяча солдат?

Окапываться мы только начали. И хоть бы был пулемёт! Сейчас они рассредоточатся, легко окружат нас на ровном пространстве и задавят. Уже можно разобрать, что они поют: «Вихри враждебные веют над нами…»

Сохатский во весь рост прошёл перед цепью, бодрясь, прокричал:

— Ну, молодцы, дадим залп и в штыки — покажем подлому врагу, как нужно умирать!

Шерапенков встал с земли.

— Чего умирать–то? — крикнул с издёвкой. Если б не обстановка, показалось бы: безобразничает какой–то наглец в форме солдата. — Это ж рабочие из Самары, два дня винтовка в руках, — кричал он с презрением (с презрением не только к рабочим, но и к ротному командиру). — Какой им: по местности двигаться? Они команд не понимают. Видите: на ходу стрелять учатся…

Сохатский вытаращился на него, затем повернулся к неприятелю, прижал бинокль к глазам, вгляделся. По цепи меж тем побежало оживление: вспомнилось, какими беспомощными были мы сами три месяца назад. Правда, в отличие от этих громко поющих людей, мы обожали оружие, умели стрелять: почти каждый дома имел охотничье ружье или малокалиберную винтовку «монтекристо».

Позади нас, параллельно цепи, тянется полевая дорога с жухлой травой меж колеями. Сохатский приказал роте быстро отойти за дорогу. Там мы залегли. Дорога перед нами шагах в ста пятидесяти. Приказ: установить прицел по линии травы.

По позвоночнику, от затылка к копчику, протёк холодок. А что если

Шерапенков лжёт? Может, эти люди идут стеной не от неумения? Они опьянены ненавистью настолько, что им наплевать на смерть. Остановит ли их ружейный огонь одной некомплектной роты? Наш отход растравил их — катятся

на нас валом. Различаю крики: «Сдавайсь!» Нет и попытки обойти нас.

Шерапенков лежит слева от меня. Он угрюмо–важен и от этого выглядит ещё смешнее в огромной, наползающей на брови папахе. Левее его растянулся на земле Санёк, жуёт корочку хлеба.

— Ой, сымут они с тя шапку, Алексей…

— Смолкни! — Алексей кривыми зубами грызёт соломинку.

По цепи передают:

— Частым… начинай!

Вал красных накатился на дорогу. Справа от меня шарахнула винтовка

Вячки Билетова. Через секунду нажимаю на спусковой крючок, выстрел почти сливается с выстрелом Шерапенкова. Слева и справа — резкий сухой треск, словно досками, плашмя, с невероятной силой бьют по доскам.

Вместо сплошного вала атакующих оказываются разрозненные кучки и отдельные фигуры. Наверно, в горячке порыва они не замечают урона — бегут на нас, как бежали. За ними возникают новые, новые группы. Тут и там несколько красных — впереди остальных: видимо, командиры. Слышны крики: «Товарищи, бей гадов! Их мало!»

Ах, мало? Посылаю пулю за пулей, то и дело замечаю падающих. Приближается человек в пальто, за ним — довольно плотная кучка красных. Он оборачивается к ним, подбадривает, размахивая рукой с пистолетом. До человека — шагов полста. Прицеливаюсь, но слева хлестнула винтовка: командир подскочил, упал. Шерапенков, дёрнув затвор, выбросил дымящуюся гильзу.

Бежавшие за командиром — точно это был его последний приказ им — легли.

Не боясь их бестолковой стрельбы, ведём по ним огонь с колена. Доносится: «Товарищи, вперёд!», «В атаку, товарищи!», «Ура!» — пуля обрывает призыв.

Красные вдруг начинают суматошно вскакивать с земли, кидаясь прочь — бегут сломя голову, многие побросали винтовки.

Продолжаем прицельный огонь.

Преследовать их значило бы далеко оторваться от полка, атакующего хутор Боровский, оставить своих без прикрытия. Поэтому ротный приказывает только собрать трофеи.

Вячка первым подоспел к убитому командиру в пальто, выдернул из его руки пистолет.

— Ого, браунинг прямого боя, десять зарядов!

— Его выстрел, — я кивнул на Шерапенкова, — трофей его. — Зачем мне понадобилось говорить это?

Вячка небрежным тоном, но настойчиво просит Алексея:

— Продай, а? Мне скоро деньги пришлют.

Тот молча взял у Билетова браунинг, сунул в карман шинели.

Санёк, наклоняясь над одним из убитых, чтобы отстегнуть от его пояса гранату, сказал, будто размышляя вслух:

— Одно мне интересно: откуда наш мил–друг узнал, что это идут рабочие?

— Догадался, — обронил Шерапенков безучастно. Словно говоря о самой обыкновенной вещи, объяснил: — Когда я насчёт разведки сообщал красным, к ним в аккурат — пополненье: фабричные одни. Говорят: два полка из самарских рабочих собрано. Беда, мол: ничему не обучены… Оно и видно, — добавил он. — А не умеешь, так и не наглей!

После такого вывода ни у кого из нас не нашлось что сказать.

***

К сумеркам неприятель был выбит из хутора Боровского. Наша рота заночевала в нём, выслав дозор к деревне Кирюшкино, откуда противник, получив подкрепление, мог угрожать нам заходом в тыл.

В дозоре: я, Шерапенков и ещё четверо. Командует Чуносов. Мы залегли в лесной полосе между полями, видя вдали перед собой редкие огоньки Кирюшкино.

Ночь нехолодная; сижу на земле, подстелив под себя сухую траву. Возле меня оказывается Шерапенков.

— Бери, а? — протянул браунинг рукояткой вперёд.

Я чуть не привстал от изумления: в его голосе — просительность.

— Ну, возьми, не злобься…

— Зачем?

— Дарю вроде как…

Сегодня он здорово помог, у меня уже нет к нему ненависти. Но не может быть и дружелюбия. Для меня он — непостижимо тёмная, опасная фигура. Как

бесстыдно–спокойно объяснил, почему ему стало известно, что на нас идут рабочие…

Отказываюсь от подарка. Он отошел, сел под дерево, слившись с ним. Меня позвал Санёк, спросил шёпотом:

— Подкатывается?

Я рассказал. Санёк разбил о колено варёное яйцо, сковыривает с него скорлупу.

— Ну, скажи! Будто из Кутьковской слободы!

Недалеко от его родной деревни находится слобода Кутьковская. В давние времена это было село. Когда отменяли крепостное право, жители села потребовали лучшие помещичьи земли. Получив отказ, «встали в претензию» — свою землю не пашут. Отправили кругом посыльных с подводами, чтобы выдавали себя за погорельцев и собирали подаяние. Становились ямщиками, лесорубами, шли по деревням плотничать, класть печки, отправлялись бурлачить, а то и коней красть, разбойничать.

— С голодухи, зверюги, иной раз загинались, но поле пахать — не-е! Так и доселе: кто шорник, кто жестянщик, кто торговлишкой пробавляется. Зато гордости в каждом — во-о! — Санёк, привстав с земли, поднял руку, показывая, сколько гордости в каждом кутьковском жителе. — Скажешь ему: тебе ль гордиться, голяк? Чего не пашешь? А он важно, чисто купец: «Почему я должен на плохой земле сидеть, когда столько хорошей в дурацких руках плачет?»

— Уваженья требуют не по своему месту, — рассуждает Санёк тоном человека, уверенного, что его мысли неоспоримы. — Коли нет путёвого хозяйства, ты в жизни бултыхаешься, как котях в луже. С какой стати я должен перед тобой

шапку сымать? А они полагают — должен. И любой вред могут засобачить

исподтишка.

Он говорит шёпотом, к нашему разговору никто не прислушивается. Вячка «выдвинулся» в поле — будто б получше следить за деревней, а сам, наверное, дремлет. Другие: кто прохаживается, кто прилёг на траву.

— Трое кутьковских служили со мной в Персии, — шепчет Санёк. — Ну, чисто враги для остальных! Уж как их учили («учили» означало били), а всё без толку. Наверняка они за обиду — того… постреливали в спину во время боя. Но никто их на месте не поймал.

Помолчав, продолжил совсем тихо:

— Твой дрючок в шапке — чисто таковский! Не гляди, что выручил. Завтра может так же и под монастырь подвести. Эдак он свой нрав тешит: представляет себя как бы над всем миром.

Услышанное кажется мне чудным до неправдоподобия: деревенский парень «представляет себя над всем миром»! Какие у него на то основания?

Санёк воспринял моё недоверие как должное: истины, доступные ему, от других скрыты. Посмеиваясь, сказал:

— Почему я дал согласие к нам его взять? Мне стало интересно, чего такое он против нас удумает? Сколь он тонкий на каверзу?

«Тонкий на каверзу…» Я думаю о том, какой странный, загадочный человек оказался рядом с нами. Маленький, неказистый, а из–за него погиб сильный умный красивый Павел. А давеча сколько здоровых краснюков отправилось на тот свет из–за него же! К чему он стремится? Откуда в нём способность так независимо, так гордо держаться? Простой крестьянин, «бобыль», как сказал о нём брат. Видимо, и избы–то своей нет.

— И ведь бесстрашный до чего! — шепчу я.

— Так ему дано, — объясняет Санёк презрительно, будто речь о каком–нибудь незавидном свойстве. — За шкирку возьми, об стенку кинь — готов. Не мужик, а насмешка. Зато самовольства — поболе, чем у графьёв. Ему что красные, что белые — он всех ненавидит. Почему? Потому что ни те, ни другие его генералом не ставят.

— Неужели у него такие требования?

— А то нет? — Подумав, Санёк прошептал: — Я гляжу, он к тебе подкатывается. Оно, может, и неплохо. Про кутьковских я слыхал: вдруг им кто–то стал по душе — так они за него на раскалёно железо сядут.

Молчим.

— Щас сядут, — говорит Санёк, — а через час зарежут. Самовольство!

***

За три дня наша дивизия отбросила красных на двадцать вёрст. Противник понёс потери, но не был разгромлен, как рассчитывал генерал Цюматт. В то время как мы наступали на северо–запад, группа красных войск, верстах в пятидесяти к северу, двигалась на восток. У нашего командования не было сил защитить наш тыл. Мы получили приказ отступать.

Бузулук оставлен. Отходим к Оренбургу, не расставаясь с надеждой завтра же ударить вспять. Месим грязь просёлков, но чувство подъёма не покидает. Господи, как верится в победу!

Дважды перед нами показывались разъезды неприятеля… В нашем тылу уже действуют его отдельные отряды.

Ночью был морозец, и ноги не тонут в грязи. С рассвета мы протопали вёрст пятнадцать. Пасмурный холодный день, мелькают снежинки. Вытянувшийся в колонну батальон приближается к деревне. Мы знаем: на батальон получены деньги от командования, и для нас будет куплен бык. Мы останемся в деревне до утра, вдоволь наедимся убоины… Это здорово подгоняет.

Поднялись на безлесый взлобок: вон и деревня. Из неё вправо, на юг, выезжает обоз. При нём коровы, стадо овец.

— Жители смываются, скотину угоняют? — предположил Вячка.

Ротный посмотрел в бинокль. Люди в обозе вооружены винтовками, и ни у кого нет погон. Это красные. Удаляются под углом к линии нашего движения. Если пуститься за ними напрямую, полем, их можно догнать. Нас бесит: они забрали скот, чтобы вынудить нас взять у крестьян последнее. Того жирного быка, что занимает наши мысли, уводят!

Вызвались желающие нагнать обоз; среди них я, Шерапенков. Нас десятка три с лишним. Старшим — Санёк. Идём вспаханным на зиму подмёрзшим полем, что раскинулось по изволоку. Деревня осталась слева. В отдалении перед нами лысый глинистый гребень, за который перевалил обоз. На гребне, поодаль от дороги, высится скирда соломы.

Когда до скирды осталось саженей двести, застучал пулемёт. Шедший левее и немного впереди меня пензенский парень Пегин будто споткнулся: без звука упал ничком. Двое ранены. Лежим, вжимаясь в начинающую оттаивать пашню.

— Ушлые! — в тоне Санька слышится уважение; он стреляет по верхушке скирды. — Будут нас держать, пока обоз не сбежит.

Несколько минут палим по скирде. Пулемёт молчит. Попали? Санёк считает, что нет:

— За верхом прячутся. А пойдём — ещё пару наших срежут.

— Пегин бедный, — срывается у Чернобровкина, — у него сегодня день рожденья!

— Поели говядины! — разносится по залёгшей цепи. Стонут раненые; их волоком потащили к деревне, куда уже вступает наш батальон.

Санёк, как всегда, обстоятелен:

— Чего уж, сами напросились. Ни с чем возвращаться не с руки. Будем окружать.

Понимаем: пока ползком обогнём скирду, обоз окажется так далеко, что его уже не догонишь. Может, удастся хотя бы захватить пулемёт. Пригодился бы он нам здорово: в батальоне нет пулемёта.

— Гляди вон туда, — Шерапенков вдруг показал мне пальцем на гребень, вправо от скирды. — Замечаешь водороину?

Всмотревшись, я увидел промытую весенними водами рытвину: она тянулась с бугра и пропадала.

— Сообрази уклон местности, — сказал Шерапенков таким тоном, будто он заранее знает, что я ничего сообразить не смогу, — водороина должна заворачивать влево и проходить между нами и пулемётом. Если б ты сидел на лошади, ты б её видел.

Не понимаю, куда он клонит.

— До водороины добегу, — говорит он нарочито мягко, как говорят с глупенькими, — по ней, по ней… и буду у пулемётчика за спиной.

— Да, может, она не доходит так далеко вниз, промоина твоя?

— А куда вода девается? — спрашивает насмешливо и вместе с тем терпеливо (так, чтобы терпеливость была заметна). — В дыру под землю уходит?

Я не сдаюсь: а, может, рытвина не заворачивает влево, а проходит где–то справа от нас?

На его лице — презрение. Он даёт мне время его почувствовать. Отвернулся, ползёт к Саньку. Тот задумывается.

— А сколь до неё бежать, до канавы? Срежет он тя.

— Моё дело!

Санёк повернулся ко мне с выражением немого вопроса. У меня вырвалось:

— Я с ним…

Пулемётчик, заметив наше оживление, открыл огонь. Вскрик, ругательства. У нас ещё один раненый.

***

Бьём из винтовок по верху скирды. Пулемёт опять смолк.

— Я пошёл! — не удостоив нас взглядом, Шерапенков побежал вперёд. Несуразный в шинели, в сапогах, которые ему велики, в огромной папахе. «Одна шапка, — выражение Санька, — пол–его роста!»

— Хочет к красным, — возбуждён Вячка. — Ой, уйдёт!

— Если только они его раньше не срежут, — замечает Санёк со злорадством.

Вскакиваю, бегу за Алексеем, изнемогая от сосущего, невыразимо унылого ожидания: сейчас ударит в грудь… в лицо… в живот…

За спиной — густой треск выстрелов: наши стараются прикрыть нас. Однако пулемёт заговорил: распластываюсь на земле. А Шерапенков бежит, клонясь вперёд: маленький человек, словно для смеха обряженный солдатом.

Заставляю себя вскочить, несусь вдогонку, наклоняясь как можно ниже, зубы клацают. Впереди, в самом деле, — рытвина. Пулемёт строчит: вижу, как на пашне перед Алексеем в нескольких точках что–то едва уловимо двинулось. Это в землю ударили пули.

Я бросился в сторону, упал. Въедливо–гнетуще, пронизав ужасом, свистнуло, кажется, над самой макушкой. Последняя перебежка — и я в канаве. Шерапенков встречает ленивым укором:

— Когда знающий учит, надо язык в ж… и слушать, а не вякать.

Пополз по водороине, которая, подтверждая его догадку, заворачивала на

бугор. В ней тающий ледок, местами стоит вода. Я промок и вывозился в грязи так, как мне ещё не случалось; кажется, даже кости отсырели.

— Долго ещё?

Он, не отвечая, выглянул из рытвины, нехорошо рассмеялся. Осторожно высовываюсь. Скирда от нас слева и по угорью немного выше. До неё саженей тридцать. Пригибаясь, от неё спешат уйти за гребень двое, задний несёт ручной пулемёт.

— Это они от нас с тобой бегут, — посмеивается Алексей. — Видали, что мы из–под их пуль в водороину проскочили: не желают спинку–то подставлять. Но припоздали маненько… — прицеливаясь, бросил мне: — В заднего!

Стреляем одновременно — упал. Другой побежал, не оглянувшись.

Мы погнались, часто стреляя с колена. Алексей третьим выстрелом уложил и его. Торопимся к пулемёту — «льюис» с магазином–тарелкой.

— Замечательная вещь! — тоном знатока произносит Алексей. С трудом подняв, осматривает «льюис», поглаживает сталь.

Подбежали наши. Санёк жадно глядит на пулемёт.

— Себе берёшь? — спрашивает на удивление уважительно.

Шерапенков опустил «льюис» наземь, повернулся к Саньку спиной,

снисходительно–высокомерно, не передать словами, уронил:

— Ладно. Я себе ещё достану.

Подъехали всадники в красных бескозырках: это гусары, их дюжины три. То, что осталось после наступления от приданного нашему полку эскадрона.

Узнав об уходящем обозе, гусары вызвались его настигнуть, если со скирды будет «снят» пулемёт. Теперь они пустились за обозом ходкой рысью.

***

Редкое счастье: хозяева, в чей двор мы вошли, топили баньку, собираясь париться. Я, вымокнув в канаве, до дрожи окоченев, попросился в баню. Алексей, который трясся от холода, как и я, пошёл париться только после приглашения, повторённого мной дважды.

А Санька баня интересовала во вторую очередь.

— Мать! — кинулся к хозяйке. — У нас деньги есть, всё оплатим! Даёшь лучший харч?

Крестьянка поставила на стол чугун варёной картошки, горшок гороховой каши с подсолнечным маслом, положила каравай хлеба, связку вяленых лещей. Билетов и Чернобровкин, собравшиеся было с нами париться, не стерпели и набросились на еду.

Банька плохонькая, топится по–чёрному, но я блаженствую. Алексей же моется основательно и бесстрастно, точно делая важную, но не радующую работу. Я думал: раздевшись, он окажется совсем тщедушным. Но нет: у него мускулистые, отнюдь не тонкие ноги, и в теле чувствуется здоровье. В пару бани язвы на спине стали буро–пунцовыми, словно бы увеличились и углубились. Когда Алексей окатывается водой, вода розовеет от сукровицы.

— Саднят раны? — спросил я.

— Рубаха присыхает. Рвать надо, а неохота. Так и ходишь: по неделе и больше, — он не к месту рассмеялся. — Наконец–то дёрнешь: кэ–эк гной брызнет! А там уже чистая кровушка пойдёт.

Я сказал, что ему, наверно, нужно постоянно делать перевязки.

— А кто будет? Нюрка мне стирать не хотела и не велела Лизке.

Нюрка, оказалось, — жена брата. Лизка — старшая дочка. По словам Алексея, он однажды даже избил золовку «за злобство». А «после брат сзади прыг и оглушил». Вспомнив нехилого брата, я подумал, что ему, конечно, вовсе не требовалось прыгать на Алексея сзади. Но я промолчал. Спросил, из–за чего у них рознь.

— Потому что я, — надменно сказал Шерапенков, — в моём праве! И если б не они, у меня могла бы жизнь быть.

Рассказал, что окончил церковноприходскую школу с похвальным листом и отец решил: он больше для городской жизни подходящ. Отвёз в Самару к известному мастеру Логинову: учиться делать дамские ридикюли и другую галантерею. В учении Алексей показал дарование. Отец, умирая, оставил всю землю — восемнадцать десятин — старшему брату с условием «довести Алёшку

до дела». Началась германская война; он уже работал помощником Логинова. Попросился на войну. Когда вернулся с фронта после ранений — захотел открыть собственную мастерскую, но требовалась известная сумма. Брат в то время «имел двух лишних бычков». Денег от их продажи Алексею хватило бы.

— Я ему говорю: уважь моё право! Наказал отец меня до дела довести, так

доводи!

Но брат, «а особливо Нюрка», напирали, что он «уже доведён до дела» — работал у Логинова, пусть и дале работает.

— Я говорю: это было полдела. Дело — когда оно моё!

Не дали денег брат с женой. Тогда он пришёл к ним в отцовскую избу: «Буду вовсе без дела жить. Я в моём праве!» Брат не выгнал, терпел; золовка «злобилась, выживала». Тут случился Октябрьский переворот, вскоре в деревню нагрянула красногвардейская дружина — «и двоих быков свели, и ещё и кабана!»

Вспоминая это, он трёт безволосую грудь мочалкой, удовлетворённо посмеивается.

Я спросил, что он думает о большевиках.

— Выжиги! Читал я ихи листки: всеобщее счастье, мол, дадим. Разве ж счастье может быть всеобщее? Ты погляди, сколь горемык кругом: тьма–тьмущая! Куда они денутся? А несчастные рожаться, што ль, перестанут? Одни дураки в это счастье и верят, но, скажи, как много их! То–то отец–покойник говорил: дураков в пашню не сеют, они сами плодятся.

— И как же ты, — сказал я, — это понимал и побежал к красным нашу разведку выдавать?

Он глядит на меня в упор. Глаза ледяные, немигающие.

— Я на рыбалку собирался: сижу под сараем, лажу верши, а твой брат по нашему двору туда–сюда, ляжками играет, распоряжается. Иди, мне говорит, напои мою кобылу! Я говорю: разве вы, господин поручик, меня слугой наняли?

«Господин поручик…» Брат был подпоручиком. По армейскому неписаному правилу, Шерапенков опустил приставку «под».

— А он… — в голосе Алексея — неизбывно–горчайшая обида, глаза подёрнулись влагой, — он как сунет мне кулаком в спину, в больное место. Здоров, сволочь! Я от боли упал. Ну, думаю, я тя обласкаю…

Помолчал, потупившись. Поднял на меня горящий взгляд.

— Если б можно было: мне трёхлинейку — и ему! С десяти саженей — «цельсь!» — Голос стал дрожливо–яростным, в уголках рта — пена. — По счёту «три»… Я б его сшиб! И нисколь бы не жалел, и хер бы с ним!

Последние слова меня резнули по нутру, точно глотнул чего–то кипящего. Я поспешно окатился водой, стал одеваться.

***

У гусар один убитый, трое раненых, но скот возвращён в деревню. Командир батальона уплатил хозяину за огромного вола, и наутро следующего дня мы ели вожделенный суп со свежим мясом, густо приправленный картофелем и крупой. Каждому досталось почти по два фунта говядины. Наевшись, мы присолили оставшиеся куски и спрятали в вещевые мешки.

Утро пронизывающе–сырое, туманное, вот–вот посыплет мокрый снег. До чего не хочется покидать натопленные избы! Но трубят сбор. Командир батальона, пройдясь перед строем, вдруг называет фамилии: Шерапенкова и мою.

— За вчерашнее дело объявляю благодарность и всем ставлю в пример! — обеими руками пожимает руку Алексею, потом мне, обдаёт душком самогона.

— Р-рад стар–раться! — Шерапенков крикнул это напирающе–грубо, точно был начальником и выругал подчинённого.

Командир уставился в замешательстве. Я вытягиваюсь, с пылом выкрикиваю положенные слова: вызываю довольную улыбку немолодого штабс–капитана. Запоздало осознаю, что меня подхлестнул страх за Алексея.

Когда вернулись в строй, Вячка (он с вечера терпел, но так и не пересилил любопытства) спросил Шерапенкова:

— Извиняюсь… не изволишь сказать, зачем ты вчера больше всех старался?

— Если я пошел воевать, — с расстановкой проговорил Алексей, не двинув головы в сторону Вячки, — то я воюю! — Это был тон повелителя. Билетов аж икнул, встав на месте. Глядя на него, Санёк загоготал.

***

Батальон походной колонной выступил из деревни, держа на восток. В поле разошёлся обжигающий ветер. Запорхал снежок, скоро по лицу стала стегать колкая крупа. От командира полка прискакал верховой. Позже мы узнали: привёз сообщение, что неприятель пытается отсечь нашу дивизию, соединяясь с краснопартизанскими отрядами и образуя заслоны у нас на пути.

После трёхчасового марша по безлюдной равнине показалось село. На подступах к нему видны тут и там стога сена. Хотя крупа метёт довольно густая, было замечено, как с одного из стогов скатилась и исчезла фигурка.

Командир остановил движение, выслал на разведку в село кавалеристов, отступавших с батальоном. Ждём в поле, подняв воротники шинелей, зябко горбясь, поворачиваясь спинами к ветру. Санёк достал из вещмешка воловье ребро и с удовольствием его обгладывает.

— Дотерпел бы до избы! — бросил Чернобровкин.

— А коли её не будет? — рассудительно говорит Санёк.

И тут от села понеслась трескотня выстрелов. Разведка во весь опор скачет назад. В мути снегопада блеснули огоньки на стогах и возле. Стоявший рядом со мной доброволец рухнул на колени, смотрит на вывернувшуюся ступню, хватает ртом воздух — пуля перебила кость. Команда: рассыпаться! Не успели мы развернуться во фронт, как от стогов пошли цепями красные. Санёк прилёг наземь с «льюисом», пулемёт заработал — привычно понесло пороховой гарью.

Двигаясь на нас с востока, противник стремится зайти на севере за наш

левый фланг. Санёк сосредоточил огонь «льюиса» на этой группе. Я и Шерапенков оказались на правом фланге. Верстах в полутора к югу от него темнеет перелесок на горке. Передали приказ занять горку, чтобы обеспечить батальону безопасность с этой стороны.

Нас человек около сорока, бегущих по отлогому подъёму к перелеску. Командует нами вчерашний учитель труда начального училища. Вдруг из–под шапки у меня хлынул пот, круто останавливаюсь: на высотке — конники.

Выезжают, выезжают из редкого леска. Вся вершина покрылась конницей. С нею мы ещё ни разу не имели дела. У меня винтовка заходила в трясущихся руках. Ужас стиснул грудь.

— Что делать, братцы? — болезненно–жалко вскрикнул кто–то из наших.

Учитель закричал:

— Бегом назад к своим, под прикрытие пулемёта!

— Не–е–ет!! — стегнул свирепый громкий, неожиданно низкий для его роста голос Шерапенкова. Необычно маленький, кажущийся неуклюжим, он странно

быстро набежал на учителя, подпрыгнул — ударил того прикладом по лопатке.

— Куда гонишь, срань?! Порубят, как курят! — Потряс винтовкой над головой, от чего его фигура показалась ещё короче: — Стоять! Ни с места! — в невероятно раскатистом, звучном голосе — подавляющая непреклонность.

Его… слушают!

Так, будто делал это много раз, он скомандовал встать тесно в ряд, изготовиться к стрельбе.

— Иначе не спастись! Они ж догонят легко!

Человек десять побежали, остальные выполнили команду. Тёмный сплошной орущий вал конницы хлынул на нас с горки. Ноги уловили дрожь земли и будто отнялись. Сейчас в безумии зажмурюсь, повалюсь ничком, прикрывая голову руками.

— Их бить — легче лёгкого! Огонь! — тоном неумолимой власти, с заразительным торжеством кричит Шерапенков.

Чувствую, как у меня под шапкой волосы шевелятся, но руки подчинились приказу. Бью, бью из винтовки в ужасающе близкую, стремительно вырастающую лавину конских, людских тел. Слева от меня Шерапенков, безостановочно стреляя, заключил непоколебимо–упрямо:

— Стой — и никакая конница тя не возьмёт!

Никогда ещё я не видел, как на всём скаку валятся, летят кувырком лошади, всадники. В порыве неистового кошмара торопишься целиться и разить, разить, прижимаясь щекой к ложу полновесно отдающей в плечо послушной родной трёхлинейки. Щемяще–жалобное конское ржание, людские вопли. Кажется, даже слышен треск костей. А справа, слева резко и часто хлопают, гремят, оглушительно шарахают винтовки.

В шумной огромной мятущейся волне, что вот–вот поглотит нас, вдруг открылись просветы, они быстро ширятся. Конница рассыпается, обтекая нашу недлинную, беспрерывно стреляющую стенку. Поворачиваемся, ловим на мушку цели. Те из наших, кто побежал, теперь тоже ведут огонь по разрозненным кавалеристам. Как они спешат ускакать за горку!

— Ур–ра пехтуре! — поощрительно провозгласил Шерапенков.

Еле сдерживаюсь, чтобы не обхватить, не поднять его, восторженно тормоша.

***

Бой с красной пехотой продолжался до темноты, в село мы не пробились. От командира полка поступил приказ двигаться на север. Там два наших батальона в упорном бою отбросили неприятельский заслон. Мы соединились с ними, вошли в начинающийся на востоке лес, тут и заночевали.

Палаток на всех не хватило. Устроив подстилки из нарубленных веток, добровольцы спят у костров. Ночь промозглая, тает снег, с деревьев сыплются капли. Я и Шерапенков пристроились возле двух положенных рядом лесин. Огонь медленно ползёт по ним, обдавая спасительным жаром. Алексей разулся, протягивает к пламени ступни. Я лежу на боку, расстегнув шинель, гимнастёрку и подставляя жару грудь.

— Про счастье треплются, — рассуждает Шерапенков о красных. — Ненавижу, когда с этим словом балуют. Это меня прям по больному месту, как шилом в

пупок.

Чувствуется, он хочет поговорить. Слушаю с интересом.

— Ты из каких будешь? Из капиталистых?

— Нет, — ответил я, — мы небогатые. Отец был инженером, мосты строил, раньше мы имели состояние. Потом вошли в долги. А после смерти отца и вовсе в долгах.

— Ага. Значит, красных победите, чего ты выиграешь? Взысканье долгов?

— Ну, если так глядеть — получается… — я улыбнулся.

— Получается! — повторил он. — Ты не смейся. Смеху тут нет. Это ты сейчас не задумываешься, а после поймёшь… — последние слова он произнёс едва слышно и словно бы забылся. Потом спросил: — У тебя любовь была?

Отвечаю, что вроде бы, а вообще — не по–настоящему.

— Не по–настоящему! — повторил он язвительно и с непонятной злостью, словно уличая меня в чём–то, выдохнул: — А если — по–настоящему? — затем, без перехода, прошептал: — Возьми пойми, кто моё счастье скомкал…

Он уставился в огонь, худое заострённое лицо выглядит измученным.

— Где я по галантерее учился, у Логинова… дочка — ну, что она из себя? А так легла к ней душа! И Логинов был не против за меня её отдать. Ты, мне говорит, по мастерству далеко пойдёшь, богатым станешь. А она, Варька–то, ерепенится: больно маленький! Сачком тя ловить? Вот с того я и пошёл на германский фронт. Разве ж я не могу себя выказать?

Он сел, пристально смотрит на меня, опасаясь усмешки. Убедился, что я слушаю с сочувствием.

— С войны я ей верные письма слал, от сердца. Вернулся: она уж ко мне по–другому. «А что, — говорит, — Алёша, и выйду!» Но теперь Логинов крутит. Оказывается, к Варьке сватается зеленщик — с малым, но с капитальцем. Я Логинову: «Что ж вы, Иван Михалыч, сами сулили…» А он: «Не кори, Лёша, не могу я свою выгоду упускать. Сноровистый ты человек, но всё ж таки нужна надбавка. Даю тебе полгода сроку: открой своё дело — завтра за тя Варьку отдам!»

Шерапенков прилёг головой ко мне:

— Зато я и рвался своё дело открыть, а брат и его баба не дали… знаешь уже. Вижу — раз так, не стану я полгода тянуть! — голос зазвучал сумрачно–гордо. — Отписал из деревни Логинову: не будет у меня своего дела. Ну, вскоре знакомец из Самары мне пишет: отдана Варька за зеленщика. Теперь ответь, — ожесточённо спросил Шерапенков, — кому я за мою радость должен? Брату с золовкой? Логинову?

Не знаю, что сказать, чувствую горячую жалость к Алексею.

— А средь вас мне лучше, — тихо говорит он. — Я тебе по чести: я на войну пошёл за Варьку, за любовь. Чтоб своё дело открыть — тоже пошёл бы. Ну, а вы–то, молодняк, я гляжу, ни за то, ни за другое воюете. А за что?

— За то, чтобы никто не обманывал народ, — отвечаю, вспомнив разговоры моих старших братьев с друзьями. — Чтобы народ сам по каждому уезду, волости, по каждой деревне себе власть выбирал!

— Ну, а вам–то с того какая прибыль? Он по себе выберет, а тебе, скажем, от этого ничего хорошего?

Я в затруднении. Подумав, говорю:

— Если народ станет свободным, хорошо будет всем!

— Ты веришь? — не сводит с меня горящих глаз. — За это себя кладёте?! — Молчит минуты две, шепчет: — Божьи вы люди…

***

Заслоны красных нам больше не встречаются, но неприятель настойчиво наступает на пятки. Сегодня спозаранку наш батальон удерживает позицию на опушке осинника, обеспечивая отход основных сил. После неудавшейся атаки красные залегли в поле, постреливают в нас с расстояния около версты.

Я пристроился за упавшей трухлявой осиной. Рядом — Санёк с «льюисом». Шерапенков влез на дерево в десяти шагах поодаль: хочет подстрелить командира красных.

— Старается, — многозначительно говорит Санёк об Алексее, достаёт из–за пазухи сушёную воблу, колотит ею о ствол пулемета, чтобы легче отстала чешуя. — Об чём он тебе калякает?

Зная, что Санёк ехидно посмеётся, скажи я ему о любви Алексея, молчу об этом. Уклончиво отвечаю: говорит, мол, ему хорошо среди нас.

— Хорошо? Ему?!

— Ну да! Раз мы воюем за свободу народа, свою жизнь кладём… И вообще, мы — Божьи люди.

— Чего–о–о? — у Санька тревожно–изумлённое, растерянное лицо. Спустя минуту протянул не то с восхищением, не то с ядовитой злобой: — Дрючо–о–ок!

Над нами одна за другой свистнули пули — я спрятался за гнилую колоду. Санёк не шелохнулся, держа голову над ней, как и держал. Обгладывая рыбью спинку, задумчиво произносит:

— А я надеялся — он человек. Г-гадственный сучонок! — Решительно доказывает: — Легко балакать, что мы — за народ! А разве не видно: мы для него — одна тягота? Харч забираем, а то и лошадей. Начальство, бывает, плотит, но чего теперь деньги стоят? Это раз! А как я ему в ухо дал? Как мы его к стенке ставили? Тоже Божье дело али семечки? Но даже, окромя всего этого, ты погляди сам на нас, — назидательно толкует мне Санёк, — мы–то — Божьи люди? — Заходится едким мелким смехом. — За круглого дурака считает тя.

Не могу не смеяться вместе с ним. Быть дураком не хочется. Я смеюсь, но мне больно, как от меткого, жестокого удара. Мне больно от пронзительного чувства собственной беспомощности. Если Алексей обманывает?.. Обманывает — а я ему верю.

Верил до сего момента… Доводы Чуносова беспощадно убедительны.

Вспоминаю: мы проходили деревней, Вячка забежал в избу, в этот момент в ней никого не оказалось, в печи стоял горшок с топлёными сливками. Вячка вынес его, и мы стали ложками поедать сливки, хотя прибежала хозяйка и кричала на нас. А как–то я пообещал крестьянке заплатить за шерстяные носки и не заплатил: денег не было. Тёплые носки сейчас на мне. И ведь Шерапенков всё это знает. Знает, но пылко, с горящими глазами шепчет: «Божьи вы люди…»

— Зачем он врёт? — Санёк поглядывает на осину, на которой примостился Шерапенков. — Красного командира высматривает… Окрестность он высматривает! Чую я, скоро засобачит нам…

Не верить этому?.. А что если Алексей, давеча представлявшийся мне таким искренним, на самом деле изощрённо «тонок»? «Тонок на каверзу» — как выразился Чуносов. Несколько раз выручив нас, попросту нами играет: ублажает своё самолюбие. И ждёт случая…

***

Отходим негустым чернолесьем, ноги скользят по влажной липкой почве, устланной опавшей листвой. Красные не отстают, стреляют. Нервируя, давяще посвистывают пули, с щёлканьем отбивают от деревьев куски коры, сшибают сучья.

Открылась река в пологих берегах, за ней — шелестящая сухим бурым камышом и осокой низина, а саженей через полтораста — крутой каменистый кряж. Дивизия уже форсировала реку и ушла, уничтожив средства переправы, оставив нам одну лодку.

Больше часа отгоняем красных ружейным, пулемётным огнём, пока батальон, ходка за ходкой, перебирается на другой берег. Наконец Санёк, я, Шерапенков, Вячка и ещё человек семь последними набиваемся в лодку. Гребцы во всю мочь налегают на вёсла: скорей, скорей переплыть реку! Выпрыгиваем на отмель, ноги вязнут в иле. Вот–вот на покинутом берегу появятся красные: примутся расстреливать нас, тяжело бегущих по топкой низине.

— Лёнька, гляди-и! — Санёк рванул меня за плечо.

Оборачиваюсь. Шерапенков остался у лодки. Упираясь в её нос руками, разъезжаясь сапогами по илу, пытается столкнуть её назад в реку. Санёк поднимает «льюис».

— Не–ет! — жму книзу ствол пулемёта.

— Давай сам! — обдал меня брызгами слюны. — Щас в лодку запрыгнет, на дно ляжет: не достанем…

Шерапенков — предатель. Улучил момент — перебегает к красным. Надо успеть убить его, но я колеблюсь. Сейчас его застрелит Санёк. Почему–то не могу этого допустить, я должен — я! Вскидываю винтовку, стреляю.

Он упал боком, поднялся на колени, столкнул лодку в реку. На четвереньках развернулся к нам, выползая из воды.

В смутном непонятном порыве я побежал к нему. Папаха с него свалилась, он медленно ложится животом в грязь.

— Они ж… могли б пловца… за лодкой… — выдавливает прерывисто, — и переплыли б удобно. А так — хрен!

Лодку уносит течением. Вымазанной илом рукой он пытается расстегнуть ворот шинели.

— Вы… стрелять скорей…

Приподнимаю его за плечи. Подбежали наши: слушают мой крик — объясняю, в чём дело. Санёк, я, Вячка, Чернобровкин несём Алексея. На его покрытом грязью лице блестят глаза; улыбается:

— Убили меня… чудаки…

Санёк остервенело матерится:

— А ты крикнуть не мог, а?! Гордый — кричать?! Гордый?!

Мы втащили Алексея на кряж, несём по косогору к поджидающему батальону. Ощущаю, как Алексей потягивается, словно вяло пробует вырваться из наших рук. Кричу:

— Санитары!!!

— Умер он, слышь, — говорит Вячка.

***

Известие, что я убил Шерапенкова, мгновенно всколыхнуло батальон. Нашу историю в подробностях знают все. Встречаю осуждающие, возмущённые, враждебные взгляды. В них чудится мысль: «Ишь, не вынесла душонка, что он таким молодцом показал себя!» Меня колотит нервная дрожь, пытаюсь разъяснить, доказать, что я не нарочно.

— Извольте помолчать! — кричит мне в лицо учитель труда начального училища, снимает шапку над телом Алексея.

Подошёл Сохатский, резко назвал мою фамилию. Встаю перед ним навытяжку. У него негодующее лицо.

— Кто вам дал право стрелять в своих?!

Меня качнуло.

— Ни при чём он, господин прапорщик! — вступился Санёк. — Я виноват.

— И я, — рядом со мной встал Вячка, — я тоже. Мы… мы… эх! — потупился.

Сохатский всматривается в нас поочерёдно.

— Очень странно… — он склоняется над телом Шерапенкова: — Лучший солдат у меня был.

Мы несли Алексея до ближайшей деревни. Там и похоронили. Собрали в батальоне денег, сколько у кого нашлось, отдали священнику, чтобы отслужил не один раз.

Название деревни — Мышки. От Оренбурга в ста пяти верстах.

Рыбарь

1

Хлебных снопов уже нет, а летний их запах остался. В рубленом овине темно. Сизорин выбрался в предовинье, приоткрыл дверь. По большому крестьянскому двору проходят люди: к избе, к конюшне, к сараям. В свете луны взблескивает металл винтовок. Голоса незнакомы.

— А живо драпанули! — сказал один.

Другой:

— В Безенчуке настигнем! Пешкодралом, да не спамши, не оторвутся.

Сизорин понял: батальон Поволжской армии*, где он числился рядовым, спешно покинул деревню. Впопыхах его забыли. Изнурённый походом, несколькими сутками без сна, он непробудно заснул в овине. И вот в деревне красные…

«Господи, вызволи…»

Двор опустел, красные набились в избу. Можно бы выскользнуть, но возле конюшни топчется часовой: нет–нет мелькнёт огонёк самокрутки. Сизорин молит о спасении Христа, Богородицу, всех Святых. Повернул внутрь овина: не удастся ли вылезти через крышу? Вдруг с земляного наката над колосником:

— Тссс, земляк! Я — свой!

Всё как отнялось, винтовку не удержал: приклад больно ударил по ступне.

— Не двигайсь! — приказав, кто–то бесшумно соскочил вниз, вырвал винтовку: — Отстал?

— А ты кто? — прошептал Сизорин.

Незнакомец сказал, что пробирается из мест, занятых большевиками, чтобы вступить в Народную Армию. Чуть–чуть её солдат не застал в деревне. Вошёл — а тут в неё красные въезжают. Укрылся в овине.

— Они путников вроде меня, призывных лет — мигом в распыл! — сообщил человек. — Тем более на мне — хромовые сапоги.

Крепко сжимает руку парня выше локтя:

— А ты дрыхнуть охоч! Я на тебя наткнулся, подле посидел, на накат залез — знай свистишь в обе дырки.

— Крыша соломенная. Разобрать, чай, можно? — бормочет Сизорин.

А толку? Попадут на соседний двор, а там тоже часовой. Лучше уж напрямки мимо избы. Но сперва михрютку украсть!

Сизорину впечаталось в ум неизвестное выражение — «михрютку украсть», — отнесённое, как он догадался, к часовому.

— При мне наган, а нужен твой винт! — человек поглаживает винтовку.

— И… чего?..

— Сними шапку, крестись! Будем надеяться.

***

Незнакомец отступил в темноту, и там вдруг страшно завыла собака. Сизорин оторопев присел на корточки. Невероятно тоскливый, душераздирающий вой, точно кто–то трогает сердце когтистой ледяной лапой.

— Цыц! Зар–рраза! — крикнул часовой от конюшни.

Вой сменился лаем, взвился вновь. Красноармеец приближается матерясь. Сизорин, скорчившись, смотрит в чуть приотворённую дверь.

— Пшла–аа!! — рявкнул часовой, затопал ногами.

Тишина. Он высморкался на землю, сплюнул, повернулся. Не отошёл пяти шагов, как вой с бесконечно горестной, мертвящей силой стал ввинчиваться в уши. Приоткрылась дверь избы.

— Стрели ты её! Спать нельзя!

— Она в овине! — огрызнулся часовой. — Я туда заходить не могу — пост покидать. Пусть ротный скажет.

Вой не утихал. Минуты через две из избы крикнули:

— Ротный сказал — пальни!

Часовой шагнул к овину, щёлкнул затвор. Сизорин, отпрянув от входа, упал навзничь. Стегнул выстрел, в лицо отлетела щепка, отбитая пулей от косяка. Короткое, смертельно–унылое завывание — вспышка, грохнуло; овин наполнился пороховой гарью.

Сизорин ощутил на лице хваткие пальцы.

— Задело, што ль?

— Не-е… — парень приподнялся, сел.

Незнакомец прошептал в ухо:

— Теперь они или выскочат, или решат: второй выстрел тоже по собаке…

Сизорину в дверную щель смутно видно лежащее на земле тело часового. Стянул шапку, стал молить о чуде Святого Серафима Саровского… Обрекающе стукнет, распахнувшись, избяная дверь, хищно резнут голоса, клацнут затворы…

Спутник неслышно скользнул из овина. Одолевая страх, сгибаясь до земли, Сизорин заспешил следом, сторожко, с вытаращенными глазами, на носках обежал лежащего. Его рука согнута в локте, будто бы прикрывая голову. Приторно–вяжуще, позывая на рвоту, пахнет кровью.

На всех лошадей места в конюшне не хватило, несколько привязаны снаружи. Покрытые потниками, опускают морды в кормушку, хрумкают сено.

— М-ммм… — дрожливо и больно от нетерпения замычал Сизорин, видя, что его товарищ вкладывает коню удила. Бежать, сломя голову бежать!

— Дурак! Пешие не уйдём, лесов нет, — полоснул яростный шёпот.

Минуты ползли терзающе, точно их, как верёвку, протаскивали сквозь сердце. Человек обронил как–то буднично:

— Без седла сможешь? — и вдруг прошипел: — Винт подбери!

Парень схватил винтовку убитого. Через миг дверь избы заскрипела. Луна задёрнута облаками, оживающий порывами ветер будто сгущает сырую студёную мглу. В темноте обозначилась фигура на крыльце. Оба присели за лошадью. Журчит струя, троекратно разносится протяжный громкий звук.

Фигура удовлетворённо крякнула, нырнула в избу.

— Это ротный был, — сказал незнакомец, когда они шагом, чтобы не услышали в избе, проехали двор, огород и оказались на выгоне.

— Почём знаешь?

— Любой другой усёк бы: чегой–то часовой на его пердёж шуткой не отозвался? А ротный знает: с ним шутить не посмеют.

Сизорин, восхищённый новым приятелем, спросил, кто ж эдак называет: «михрютка»? «винт»? Тот ответил: воры.

— Так ты… не вор ли?

— Переверни шестёрку кверх ногами! — загадочно, совсем сбив с толку солдата, сказал спутник.

2

Днём добрались до своих. Белые грузились в эшелоны — было приказано до подхода противника отбыть на Самару. Ротный командир, наспех выслушав Сизорина, бросил его товарищу:

— Езжай! Там разберёмся.

Уселись в теплушке на солому среди однополчан Сизорина. Его спутник — неказисто–худощёкий, в телогрейке, в заношенном пиджачишке, в кроличьей шапке — выглядит примелькавшимся мужиком, каких миллионы: разве что разжился, по случаю, хромовыми сапогами.

Себя он назвал:

— Ромеев, Володя.

Он уже знает, что Сизорин работал на пороховом заводе в Иващенково подносчиком материалов, в Народную Армию вступил потому, что красные расстреляли отца — старого мастера: подбивал–де к забастовке…

Вскоре после Октябрьского переворота большевики «посадили на голод» весь заводской поселок Иващенково. Рабочим было предписано трудиться по двенадцать часов в сутки — за полтора фунта хлеба. Этого и одному — чтоб чуть живу быть, а семье? Собралась сходка — тысячи голодных, замученных: «Бастовать надо, товарищи!» А по товарищам, по безоружной толпе — товарищи комиссары из пулемётов…

Когда летом восемнадцатого провозгласилась в Сызрани белая власть, рабочие Иващенкова «косяком пошли» в армию Комуча. Причём сорокапятилетних оказалось не меньше, чем юнцов вроде Сизорина.

В который раз взахлёб он рассказывает однополчанам, как удалось спастись благодаря редкостным хитроумию и изворотливости Ромеева.

Искоса поглядывая на него, доброволец Шикунов, вчерашний конторщик порохового завода, спросил:

— Так ли было?

— Совершенно обычно! — последовал ответ. — Дело–то в сыске известное. Когда ворьё хочет обчистить склад, завсегда манят михрютку «на лайку». Тут первое что? Чтоб он стрельнул и чтоб те, кто в домах, знали — стреляет он. Тогда сади в него! Подумают — это он по приблудной собаке. Перевернутся на другой бок и задрыхнут.

Ромеев со значительностью указал на Сизорина:

— А без него не вышло б! — вынул из–под телогрейки револьвер. — Пульни я из этого нагана: любой баран отличит, что это не винт михрютки. А у малого оказался винт!

— Вы по прошлому–то… из сыскного будете? — интересовался Шикунов.

— Именно — и притом, в политическом разрезе! — уточнил со смешком, как бы балагуря, таинственный человек.

***

Двери теплушки широко раздвинуты — проплывают кленовые лески с розово–жёлтой листвой, то и дело открываются луговины, где ещё вовсю зеленеет высокая густая трава. Ромеев, обняв руками поднятые к подбородку худые колени, следит за мелькающими видами с чутким, радостным интересом.

Шикунов хотел было снова задать ему какой–то вопрос, но перебил Быбин — степенный многодетный рабочий:

— Нету, выходит, сил у начальства? Теперь что ж — отдаём за здорово живёшь Иващенково? Хорошо — мои убрались к родне в деревню. Но дом–то остался… Вот вы, — обратился Быбин к Ромееву, — много, должно быть, шли через расположение красных. Жгут они дома у тех, кто с белыми ушёл?

В ответ раздалось:

— Я этим больно–то не любопытствовал, но видел — горят дома!

И человек закончил вдруг странно–приподнято:

— Оттого Расея — избяная, что искони ей гореть охота!

— Охота гореть? — переспросил сумрачно–медлительный, испитого вида Лушин, огородник из–под посёлка Батраки, и нахмурился.

Загадочный человек меж тем достал из–за пазухи потёртый кожаный бумажник, бережно извлёк из него небольшую цветную репродукцию — по–видимому, из журнала. На ней — красивый замок с башней, возведённый на холме подле реки.

В первый момент Ромеев смотрел на картинку, печально улыбаясь, но вот выражение сделалось надсадно–страдальческим, на ресницах заблестела слеза.

— И чего б мне не жить там?! — вдруг проговорил отрывисто, двинул нижней челюстью, точно разжёвывая что–то неимоверно жёсткое, причиняющее боль. — Но не–е–ет…

Лушин, важно–насупленный, усатый, притиснулся к Шикунову, прошептал ему в ухо:

— Придурошный или придуривается.

3

Утро 6 октября 1918. Состав стоит на запасном пути станции Самара. Солнечно, почти по–летнему тепло. Станция запружена добровольцами Поволжской армии. Красные подступают к городу с запада, с юга, угрожая и ударом с севера. Белые начинают отход на Оренбург и на Уфу.

Гомон, суета, гудки паровозов. На перроне бабы торгуют варёной картошкой, воблой, малосольными огурцами, арбузами и другой нехитрой снедью. По двое проходят молодцы в тёмно–серых суконных френчах. Это вчерашние приказчики, лотошники, мукомолы, молотобойцы, ломовые извозчики. Сегодня они — в эсеровской дружине штаба государственной охраны. Наблюдают за порядком, главное же: выискивают предполагаемых «переодетых комиссаров», ведущих большевицкую пропаганду. Дружинники вооружены однозарядными винтовками «Гра». Франция, где они были сняты с вооружения треть века назад и загромождали склады, сбыла их России как союзнице в войне с Германией.

Ромеев побрился, расчесал на пробор длинные сальные волосы. Пройдя через вокзал на площадь, направился к дому начальника железной дороги, теперь занятому военной контрразведкой. Хмурый дружинник с двумя гранатами на поясе, держа тяжёлую винтовку на плече, будто дубину, заступил путь, нарочито лениво (для фасону) процедил:

— Куда прёшь, как на буфет?

— Важное дело! К начальнику контрразведки.

Дружинник поставил ружьё у ноги, знаком велел Ромееву приподнять полы пиджака, похлопал по карманам штанов.

— Следуй! — двинулся сбоку от пришельца, положив левую руку ему на плечо, правой держа «Гра».

***

Начальника военной контрразведки Онуфриева на месте не было, и гостя привели в кабинет поручика Панкеева. До германской войны Панкеев служил секретарём суда в Пензе и, хотя потом воевал в пехоте, в армии Комуча сумел устроиться в контрразведку — на передовую его больше не тянуло.

Он сидит за массивным дорогим письменным столом, взирает на стоящего мужика. Тот заговорил неожиданно грамотно, с вкрадчивыми нотками:

— С девятьсот второго, с марта месяца, и до четырнадцатого года — если угодно, извольте проверить — служил, понимаете-с, секретным агентом… Москва, Петербург… Имел восемь награждений! Одно — за подписью его высокопревосходительства господина министра… — назвал фамилию сановника, в уважительной скромности понизив голос до шёпота.

— Действительно? — поручик пренебрежительно хмыкнул, скрывая заинтересованность. — Да вы сядьте. — Кивнул на венский стул.

Гость, со значением помолчав и даже как будто собираясь кашлянуть, но не кашлянув, сел.

«Нос картофелиной, — отмечал Панкеев, — выраженные надбровные дуги. Зауряднейшая деревенская физиономия… если бы не проницательные глаза». Сказал скучно, как бы удостоверяя само собой разумеющееся:

— Желаете служить в контрразведке. Подтвердить награждения не можете…

— Увы-с! — пришелец рассказал, как после Октябрьского переворота скрывался от большевиков, с какими мытарствами добрался до белых.

— Но меня вполне могут тут знать, — поведал он с доверительной многозначительностью: — Вы, господин поручик, не правый эсер будете?

— В партиях не состоял и не состою! — сухо заявил Панкеев, спохватился и покраснел: он, офицер контрразведки, отвечает на вопросы какого–то субъекта. Огрубляя голос, со злостью на себя и на пришельца, спросил:

— Фамилия ваша или как там, чёрт, псевдоним?

Человек с достоинством произнёс:

— Исконная моя фамилия — фон Риббек!

Поручик воззрился на него в изумлении.

Помимо агентурного опыта, невозмутимо говорил гость, у него есть знания из книг о деле разведки и контрразведки: красные от его работы понесут страшный, невосполнимый для них урон.

— Да только, господин поручик, имеется загвоздочка: почему и спросил, не эсер ли вы… Эсеры, которые теперь у вас верховодят, могут мне за прошлое… вполне верёвку. Ведь против них работал-с. Возьмите меня служить, им не открывая. Для пользы ж дела!

Стараясь не выказать замешательства, Панкеев осторожно сказал:

— С моей стороны возражений нет. Вернётся начальник, я с ним переговорю о вас. А пока примите совет: вступайте в полк, в котором оказались. Когда вас вызовем, будет лучше, если явитесь уже солдатом.

И он написал записку командиру полка, рекомендуя принять добровольца на довольствие.

4

Ромеев в гимнастёрке из желтовато–зелёной бязи, опоясанный ремнём, лежал в теплушке на соломе. Под головой — скатка шинели. Ещё он получил медный котелок, русскую пятизарядную винтовку и два брезентовых подсумка с горстью патронов в каждом.

Добровольцы прогуливались вдоль состава или сидели на траве, что росла меж запасных путей, грелись на осеннем солнце. Другие отправились на привокзальную площадь.

В теплушку заглянул Лушин:

— Слышь? Ты, случаем, не хворый? А то вон амбулатория…

— Не нуждаюсь! — прорычал Ромеев.

Подошедший Шикунов благожелательно заметил:

— А на воздухе–то привольно… Вышли бы.

Лушин добавил, что на перроне из–под полы торгуют самогонкой. Ребята пошли: сейчас принесут «баночку».

Преданно сидя возле своего спасителя, Сизорин просяще потянул:

— Выходи, а? Дядя Володя… — Ему было неловко назвать сорокалетнего человека просто Володей.

Тот порывисто встал, выпрыгнул из теплушки.

— Ну ш-што они там мудрят?! Мне же работать надо, работать, работать!

Добровольцы переглянулись. Ромеев заговорил со злым возбуждением: да, он может с ними в пехоте быть, пожалуйста. Но большевицкие шпики — они ж кругом! Скольких он мог бы зацапать: с его опытом, с его «тонкостью». Для того и пробирался к белым, чтобы в контрразведке служить!

Лушин, не любящий тех, кто пренебрегает возможностью выпить, услышав к тому же, по его мнению, глупость, изобразил человека, который не позволяет себе насмешки, но удивлён безмерно:

— Чего они тут делают, шпики? Бомбу в вагон кинут? Не слышно было такого.

— А если они агитировают, — наставительно и, как всегда, приветливо произнёс Шикунов, — то дружина их берёт и в момент — за пакгаузы. Готово! На рассвете расстреляли двоих. Я ходил поглядеть: лежат.

Ромеев вскинулся в страстном негодовании:

— Кокнули невиновных, вполне могу сказать! Видал я дружинников этих. Ни в коей степени они подлинных лазутчиков не раскусят. А что те здесь делают — скажу…

В Самаре скопились основные силы Комуча. Отсюда эшелоны отходят по двум направлениям: на юго–восток, к Оренбургу, и на восток, к Уфе. Задача большевицкой разведки: узнать, куда больше войск отправляют? Если, скажем, на Уфу, то красные свои главные силы бросят на Оренбург, где белые слабее. Разобьют, а затем навалятся и на уфимскую группировку.

Ещё очень важно, до какой станции следуют эшелоны. Если до Кротовки — до неё три часа езды, — то узел обороны будет там. Чтобы её взять, красным придётся подготовиться, подтянуть новые войска. Если же эшелоны идут до Бугуруслана, то на расстоянии в двести верст до него серьёзной обороны белые не готовят. И, значит, большевики станут наступать ускоренно, не снимая частей с других участков.

— Вы через неделю–две, к примеру, вступите в бой. Будете драться — храбрей некуда. Но судьба боя уже сегодня решается, здесь! — Ромеев показал на составы, занявшие все пути, на толпящихся военных и разношёрстный люд.

Быбин закреплял пуговицу на запасной нижней рубахе. Откусывая нитку, степенно заметил:

— Неуж в нашей контрразведке про то не знают?

— Оно, конечно, как не знать, раз они — офицеры… — нервно поморщился Ромеев. — Но надо ещё лазутчика выследить! Кто на это годен — более меня?

5

Посетитель заинтриговал Панкеева. Вспомнилось, что недавно к ним в контрразведку обращался за вспомоществованием внушительного облика старик по фамилии Винноцветов — в прошлом один из высших чинов политического сыска. Бежав из Москвы от большевиков, он прозябал в Самаре в плохонькой гостинице рядом с вокзалом. Поручик послал за ним…

Винноцветов, огромный обрюзгший, лет шестидесяти пяти господин с седыми «английскими» полубаками, грузно, сдерживая кряхтенье, опустился в кресло.

— Фон Риббек, говорите? — в приятной задумчивости улыбнулся, вспоминая, потирая оживлённо белые руки с отечными пальцами. — Это, знаете, хо–хо–хо, фигура! — и вкусно причмокнул, как гурман, толкующий об изысканном блюде. — Разгром эсеровской партии в девятьсот шестом–седьмом — какую он здесь сыграл роль! Его заслугу трудно преувеличить. Талант бесподобнейший!

— И… — Панкеев подавлял нетерпение, но любопытство прорвалось: — он что же… в самом деле — «фон»?

Винноцветов одышливо захохотал, на морщинистом лице проступили налитые кровью прожилки.

— Барон, а? Не правда ли, курьёзно, кхе–кхе?.. — поперхав, перевёл дух. —

Было доподлинно известно лишь, что его мать взаправду носила фамилию

Риббек. В Москве, на Стромынке, держала дом терпимости — из дорогих. И

имела авантюрную, романическую интригу со взломщиком — несомненно, русских кровей. Сия пара произвела на свет нашего с вами знакомого.

Числился он Ромеевым — уж и не знаю, откуда взялась эта фамилия. Одна из кличек была — «Володя». Поскольку он обожал разглагольствовать о своём «благородно–германском» происхождении, ему у нас дали, по созвучию с Риббеком, и кличку «Рыбак». Но, по его мнению, слово «Рыбак» чересчур походит на «Риббек» и своим прозаическим смыслом, г-хм, оскорбляет «родовое имя». Характер-с! Настоял, чтобы «Рыбака» заменили на «Рыбаря».

— Экий формалист! — рассмеялся Панкеев, захваченный историей.

Рассказ продолжился:

— В одну зимнюю ночь — не без помощи, надо думать, конкурентов — дом госпожи, г-хм, с вашего позволения, «фон Риббек» запылал. Дама самоотверженно боролась с пожаром, простудилась, слегла и вскоре приказала долго жить.

Володе (если его в то время звали Володей) было лет двенадцать, он пребывал в приличном пансионе. Его родитель, как оказалось, не чуждый мыслям о сыне, забрал его оттуда, стал держать при себе, а на время наиболее многотрудных передряг пристраивал у каких–то знакомых. И довелось отроку, после латыни, после уроков всемирной истории, получать уроки уголовного дна…

Однажды его отца смертельно изранили свои же сообщники. Володя, уже юноша, выслушал, по его словам, от умирающего родителя заповедь. Это нечто романтически–революционное — не знаю уж, в чьём духе: Гюго или Леонида Андреева. «Сынок, — молвил коснеющими устами отец, — твоя мать погибла от рук тех, кто занимался одним с ней делом, и то же самое относится ко мне. Потому бесстрашно и беспощадно, до последнего издыхания, мсти всем преступникам! Просись на службу в сыск!»

Так наш друг стал агентом московского сыска. Позже упросил «поставить» его «на политических» — тут его дарования и развернулись…

— Упоминал о восьми награждениях, — вставил Панкеев.

— Не врёт! — подтвердил Винноцветов. — А сверзился он из–за гордости. Я получил новое назначение, а на моё место заступило лицо со связями, но знаний и способностей недостаточных. И, как водится, первую же свою ошибку прикрыло тем, что спихнуло вину на нижестоящих, в том числе, на Рыбаря. На него наложили взыскание, но виновный начальник позаботился, чтобы обиженный агент получил двойное месячное жалованье. Проглоти пилюлю с сахаром и будь доволен! Такое было всегда и всегда будет.

Но наш друг горд, как истинный, кха–кха, барон Вольдемар фон Риббек. Подал на высочайшее имя челобитную с описанием просчётов начальства, не забыл указать на собственные заслуги, да ещё и предложил рекомендации… Разумеется, вылетел с треском.

Винноцветов закончил рассказ размышлением:

— Поменялось многое… и, тем не менее: простят ли его эсеры? Партийные амбиции, к несчастью, продолжают торжествовать. Весьма будет жаль, коли повесят. Донельзя глупейший конец для столь замечательного лица.

6

Добровольцы сидели на траве, рядком вдоль вагона, ели из котелков кашу. Обед. До каши выпили самогонки. Лушин захмелел, лицо стало одновременно и бестолковым, и озабоченным. То и дело вперял взгляд в Ромеева. Наконец сказал:

— Я давеча с ротным со… собеседовал. Его вызывали в штаб полка. Насчёт… этого… тебя.

Ромеев перестал есть, в ожидании молчал, не глядя на говорившего. Тот рассудительно поделился:

— Я думал: упредить, нет? — показал ложкой на Сизорина: — Вот он — безотцовщина. Ты его от смерти увёл! Я со… сострадаю. А то б не упреждал.

— И что ротному в штабе сказали? — спросил Шикунов.

— Нехорошее, — Лушин увидел в ложке с кашей кусочек варёного сала и с удовольствием отправил в рот. — Заарестовать могут его, — кивнул на Ромеева.

Еда заканчивалась в молчании. Сизорин сидел сбоку от своего спасителя, посматривал на него страдальчески, точно на умирающего в мучениях раненого, прижимал локоть к его локтю.

Шикунов, упорно называвший Володю на «вы», обратился к нему:

— Вы бы разъяснили нам…

В ответ раздалось:

— Чё долго суп разливать? Дела старые. Но сейчас всё по–другому! Как мне ещё молиться, чтоб дали поработать, а уж после считались?

Было решено послать в штаб Быбина. Ему там доверяют: расскажут…

Ромеев лег навзничь прямо на тропинке меж запасных путей. Чтобы его не тревожили, Сизорин встал подле. Солдаты из других вагонов обходили

лежащего, не придираясь, не задавая вопросов; понимали: без причины никто эдак не ляжет. А причина сама разъяснится.

Вернулся замкнуто–напряжённый Быбин, не спеша полез в теплушку. Остальные последовали за ним. Быбин, никому не отвечая, дождался Ромеева и как бы выговорил ему:

— В прежнее время ты каких–то эсеров под казнь подвёл? Ожидают самого Роговского. Он под Самарой, с проверкой. Начальник высокий. Прибудет, ему скажут, и он, надо понимать, велит тебя накрыть. Ротный поведёт в штаб: вроде б, чтоб ты рассказал, как вы с Сизориным от красных ушли. А в штабе будут наготове…

Добровольцы дружественно теснились вокруг Володи. Чувствовали: с ними не ловчит. За сутки, что он провёл среди них, ощутили: не корысть заставляет его так переживать. А что чья–то смерть на нём — теперь такое не в диковинку.

— Делов тобой, кажись, наделано, — снисходительно упрекнул его Быбин. — Но ты это прекратил — взялся красных убивать. Нам польза. Вот и начальник штаба говорит: нашли, когда мстить. Не нравится ему это. И правильно.

Кругом взволновались: а то нет?! Человек сам пришёл, сам открылся — и нате!..

Шикунов предложил Володе:

— Вам бы скрыться…

Это подхватили.

— Печалуюсь я… — Ромеев произнёс слово «печалуюсь» с таким горьким, болезненным выражением, с каким мужик говорит об утрате коня. — Об одном–едином печалуюсь: шпионам полная воля и возможность!

Выдохнул жарко:

— Желаете, докажу? Всё равно ж на месте сидите.

7

Пойти с Володей решилось человек семь–восемь. Он оправил гимнастёрку, прихватил винтовку — солдат, каких масса вокруг.

На станции Самара — шесть платформ, откуда то и дело отходят составы с войсками. Около часа Ромеев и его команда ходили в толчее по платформам. Кое–кому это наскучило, с Володей остались четверо. Его шёпот заставил их замереть:

— Определённо! — отчётливо и непонятно прошептал он, указал взглядом на высокую миловидную барышню в шляпке с вуалью, в перчатках. Она спрашивала офицера, какой полк погрузился в эшелон, куда следует. Ей нужно — объяснила — разыскать прапорщика Черноярова.

Молодой офицер любезен. Хорошенькой незнакомке так приятно угодить! Мадмуазель не знает, в каком полку служит прапорщик Чернояров?

— Ах… я не разбираюсь… кажется, в Шестом…

Офицер улыбается: разумеется, мадмуазель и должна быть беспомощной в подобных вопросах.

— Шестой Сызранский сегодня уже отправлен в оренбургском направлении.

О, как жаль! Барышня расстроена. Прощается. Пошла.

Ромеев «отпустил» её шагов на пятнадцать, неторопливо двинулся следом; спутники — за ним. Она, обронил негромко, уже им попадалась: на второй платформе и на четвёртой.

— Правильно, — подтвердил Быбин, — припоминаю.

Лушин с недоверчивостью возразил:

— Барышень тут немало.

— Ну, я‑то не спутаю! — обрезал его Ромеев. Доказывал вполголоса: — Зачем ей: что за часть? куда? Офицерики рады потоковать: тетер–рева! И не вдарит в башку: не знаешь, в каком полку служит, чего ж спрашивать — какой полк грузится да куда едет? Мокрогубые! По виду, по обхожденью, она — ихняя. Каждый представляет свою: эдак, мол, и его бы искала. С того языком чешут.

— В дружину сдать бы… — заметил Шикунов.

Володя оборвал:

— Погодь! Я взялся доказать — и я вам докажу безупречно! Не её одну подсёк. Ещё «лапоть» один тыкался…

Послал Сизорина приглядывать за барышней, с остальными поднырнул под стоящие поезда. Вышли на третью платформу, потолкались.

— Вот он! — бросил Ромеев. — Подходим неприметно, порознь.

***

Пожилой бородатый мужичонка в лаптях, с набитой кошёлкой, маячил перед составом, на который погрузили сорокачетырёхлинейные гаубицы и упряжных лошадей. Подойдя к субтильному курносому юнкеру не старше восемнадцати, спросил:

— Господин, это будет не Пятый ли полк?

— Нет.

— Сынок у меня в Пятом Сызранском. По своей охоте пошёл! А я на работах был в Мелекессе, не привелось и проститься. А добрые люди скажи: в Самаре ещё Пятый–то. Привёз, чего старуха собрала…

— Пятый Сызранский полк — во Второй дивизии, — сухо сообщил юнкер.

— А это какая?

— Другая.

— На Уфу едете? Я чего спрашиваю–то. Охота, чтоб сынку выпало — на Уфу. Там места больно хлебные. И коровьим маслом заелись. Вам, стало быть, туда? Счастье, коли так…

Юнкер важно прервал:

— Вы рискуете жизнью! — ему впервые выпал случай «сделать внушение». — Вы — в расположении Действующей Армии, здесь нельзя вести расспросы! Приехали к сыну, а ни его не увидите, ни домой не вернётесь. Вас могут р–р–расстрелять на месте!

— Спаси, Святители… — мужичонка низко поклонился; крестясь, засеменил прочь.

Ромеев послал Шикунова следить за ним. Пояснил: для «полного букета» надо еще «мальца» посмотреть — давеча приметил. Должен где–то здесь крутиться.

«Мальца» нашли на шестой платформе. По виду — уличный пацан лет четырнадцати. Переминаясь с ноги на ногу, разговаривал с добровольцем, на котором военная форма висела мешком. Лет около тридцати, с интеллигентным лицом, в пенсне — по–видимому, учитель. Парнишка спрашивал его, указывая на эшелон с пехотой:

— Дяденька, это на Уфу? Я батю ищу! Сказывали — его на Уфу. Какой полк–то? Мой батя в Сызранском…

Доброволец вежливо ответил: полк — Седьмой Хвалынский, следует в сторону Оренбурга.

— Не до Павловки? Сказывали, там биться насмерть будут. За батю боязно. Мать хворая лежит, какой день не встаёт…

На плечо мальчишки легла рука Ромеева.

— Здорово, Митрий!

— Ванька я, — зорко вгляделся в незнакомого военного.

— Отец, говоришь, следует на Уфу? А сам боишься, что его убьют под Павловкой. Направления–то разные.

У паренька в руке — бумажный свёрточек. Протянул:

— Крестик серебряный на гайтане. С иконкой! Святой Михаил Архангел! Мать наказала отца найти — передать…

— Идём к отцу! Ждёт, говорю! — Ромеев взял пацана за запястье. Сообщил

добровольцу: — Украл крестик только что. У контуженого взял обманом.

Солдат в пенсне остался стоять — с выражением растерянного недоверия.

Мальчишка пронзительно вскричал:

— Люди добрые! Караул!! — тут же смолк от жгучей боли в руке.

— Сломаю грабельку! — раздалось над ухом.

Быстро шли сквозь толпу.

— Воришка это! Воришка! — внушительно охлаждал Быбин тех, кто порывался вступиться. Ромеев велел ему отвести «шкета» к багажному помещению вокзала, ждать там. Лушина послал найти Шикунова: вдвоём они должны взять «лаптя», тоже доставить к багажному.

— Я туда же бабёнку приведу! — шепнул Володя, побежал.

***

От багажного вели троих. Хорошо одетая барышня возмущалась:

— Позовите офицера! Это — своеволие пьяных!

Мужичонка в лаптях молился вслух. Паренёк помалкивал. Спутники Ромеева с винтовками наперевес окружали группку, сам он шёл впереди с наганом в руке, покрикивал:

— В сторонку! Контрразведка!

Из вокзала запасным ходом вышли на мощёную площадку. От неё начинались тянувшиеся вдоль железнодорожного пути пакгаузы, сколоченные из пропитанных креозотом балок, обращённые дверьми к поездам. Позади пакгаузов неширокой полосой протянулся замусоренный пустырь. Железная решётка отгораживала его от палисадника и городских строений. На пустыре никогда не высыхали зловонные лужи, попадались трупы кошек, собак. Небольшая его часть посыпана песком. На нём темнеют круги запёкшейся крови. Одни чернее: кровь уже гниёт. Другие — свежие.

— Двоих нонешних убрали, — сказал Шикунов, и все пришедшие посмотрели на стену пакгауза, густо испещрённую отверстиями: множество пуль глубоко ушло в толстые твёрдые балки.

— Опомнитесь! Образумьтесь! — страстно убеждала барышня, сжимая кулаки в перчатках, вздымая их перед лицом. — Мой отец — большой начальник, глава земской управы! Вас неминуемо накажут, неминуемо…

«Лапоть» заорал неожиданно зычно:

— Православные, покличьте начальство! — он обращался к зрителям, что скапливались за оградой в палисаднике. К расстрелам привыкали, публика уже не валила — собиралась неспешно.

— У меня сын в Народной Армии, сын свою кровь льёт! — мужичонка бросил кошёлку наземь, крестясь, упал на колени: — А эти меня убивают…

Ромеев подмигнул Быбину, Шикунову, рявкнул на барышню и мужика:

— Тихо, вы! С вами разберёмся. Но этого… — рванулся к парнишке, — мы сей момент… шпиона!

— Ничем не виновный я! Сжа–альтесь!

— Говоришь, крестик на гайтане… а?! Мать наказала отцу передать… а?! А чего ж сама, когда его провожала, не навесила ему гайтан?

— Отец в прошлом годе ушёл от нас, — плача кричал мальчишка, — мать хворая лежит…

— Год, как ушёл, а откуда ж ты знаешь, в какой он полк поступил?

— От людей! Мы про него всё зна–ам…

— На слезу бьёшь! — рычал Ромеев. — Мать хворая лежит, отец вас бросил…

она его всё одно жалеет, гайтан передаёт… Определённо — на слезу! Под этим видом выманиваешь о войсках, шпионишь. — Потащил визжащего к стенке.

— Дяденька, не на–адо! А-аай, не на–адо!!

— Умр–р–ри-и! — Володя прицелился из нагана.

— Стой, скажу! дай сказать… — мальчишка протянул руки, — вон она, — показал на барышню, — Антонина Алексевна: её слушаюсь! А этот — вишь, оделся! А то был в пинжаке, в сапогах…

Ромеев опустил револьвер, левую руку положил «мальцу» на голову.

— Не ври мне только. Где встречаетесь?

— На Шихобаловской, в прачечной у китайца. Линьтя — его зовут. Дразнят: дядя Лентяй. А велено его звать: Леонтьев. Она — главнее. Меж собой её зовут: товарищ Антон. А этот — он недавно прибыл. Его зовут Староста.

***

Быбин и Шикунов, переглянувшись, потрясённо молчали, держа винтовки так, точно вот–вот на них нападут. Они доверяли Ромееву, но что задержали троих не зря — в это верили не до конца.

И вдруг — эти слова «шкета»…

— Ложь! Мерзкая ложь! — остервенело кричала барышня: в голосе звенела сталь.

«Лапоть» завывал:

— Оговорил, беда–аа…

Лушин пихнул его прикладом в живот, левой рукой толкнул так, что мужичонка, отлетев, упал набок.

Ромеев спросил мальчишку:

— Разведку собранную они как отсылают? Не с голубями?

— С голубями! Пацан, постарше меня, с отцом занимаются. Отца по–чудному зовут — Алебастрыч. На Садовой, у Земской больницы живут.

— Срочно надо в контрразведку, — с затаённым — от ошеломления — дыханием, со странно–умилённым видом выговорил Шикунов. — Это целое подполье работает…

Задержанных повели. Женщина, охрипнув, со слезами ненависти выкрикивала:

— Вы неминуемо заплатите! За меня есть кому вступиться…

8

Как только вошли в кабинет Панкеева, барышня бросилась к нему, заламывая руки:

— Господин офицер! Мой отец — председатель земской управы!.. в Новоузинске… расстрелян красными! Мы с мамой спаслись в Самару, я ищу моего жениха — прапорщика Черноярова, он в Народной Армии с первого дня…

Привлекательная внешность незнакомки, её слова о папе, её слезы заставили Панкеева предупредительно вскочить, усадить мадмуазель в кресло. Он налил ей из графина воды, стал со строгостью слушать Ромеева, Быбина, Шикунова… Он понимал — разведчики могут изощрённо маскироваться, и, тем не менее, то, что эта барышня — большевицкая разведчица, в первые минуты представлялось неправдоподобным.

Да и вообще невероятно: человек, пусть в прошлом и даровитый агент сыска, едва оказался на станции, как тут же сразу поймал трёх лазутчиков.

Вероятнее было, что сметливый, ловкий тип на этот раз прибегнул к трюку, чтобы отличиться и застраховать себя от мести эсеров: вбил солдатампентюхам, что эти трое — шпионы.

Панкеев неприязненно бросил Володе:

— Нам о вас уже всё известно! Человек вы, кажется, неглупый. Но, — засмеялся издевательски, — не там ищете дурее себя. Не там!

— Господин поручик, не об нём разговор! — вмешался Быбин. — Вы этих проверьте.

Барышня, обежав огромный письменный стол, за которым сидел офицер, пригнулась за его спиной, будто на неё вот–вот набросятся и растерзают, — зарыдала, захлёбываясь:

— Я ни в чём не виновна! Мне к… генералу! Я обращусь… Папа расстрелян красной сволочью…

Напирал на поручика и «лапоть», выкладывая из кошёлки на стол каравай хлеба, шмат жёлтого сала, глаженые портянки:

— Извольте проверьте! Сын у меня доброволец! Сыну привёз… со всей душой против красных, а меня виноватят…

— Ладно! — раздражённо остановил Панкеев.

Шикунов, доброжелательно улыбаясь, негромко, но настойчиво высказал:

— Пареньку бы сделать допрос.

Мальчишка, бледный, заплаканный, стоял напротив стола, впивался взглядом в лица барышни, Ромеева, офицера.

— Напугали тебя? — спросил Панкеев.

— Мало что не убили, — вставил мужик.

Панкеев с начальственной благосклонностью уведомил подростка:

— Бояться не надо. Если ни в чём не замешан, тебя не накажут.

— Конечно, не замешан, господин офицер! — вскричала барышня, глядя в глаза пареньку.

Поручик счёл необходимым прикрикнуть:

— Пра–ашу не вмешиваться! — и обратился к мальчишке: — Повтори всё, что ты давеча рассказал.

Тот протянул серебряный крестик и образок на плетёном шнурке.

— Мать наказала гайтан отцу передать… Сказывали, отец в Сызранском полку…

— О знакомстве с этими двумя людьми повтори! — потребовал офицер. — Что ты рассказывал о месте встречи, о китайце?

Мальчишка заревел:

— У-уу! Не убивайте… со страху вра–ал…

Кто–то из солдат фыркнул:

— Ну–ну…

— Со страху так не врут! С именами, с кличками: и всё — в один момент! — заявил в упрямой убеждённости Быбин. — Не–ет. Вы его без них допросите. И агентов с ним пошлите к китайцу, к голубятникам.

— Учить меня не надо! — перебил Панкеев, понимая с обидой, что не мог бы

придумать ничего умнее предложенного солдатом.

Опять кричала барышня: о расстрелянном красными отце, о том, что пожалуется генералу. «Лапоть» упорно толковал о сыне, который «по своей охоте против красных пошёл». Шикунов, Лушин поддерживали Быбина. Сизорин пытался что–то сказать в защиту «дяди Володи». А тот — весь подобравшийся, с потным лицом — стоял недвижно, следил за офицером, как невооружённый человек, встретив в лесу волка, следит за ним: кинется или зарысит своей дорогой?

Панкеев, чей взгляд на дело изменился, приказал всем выйти в коридор, оставив Ромеева. Поручику весьма не понравилось, как барышня смотрела в глаза мальчишке, крича, что он ни в чём не замешан: словно внушала. Не верилось, что тот со страху выдумал про китайца, голубей, сочинил клички. Замечание Быбина на этот счет было неопровержимо. Подозрительным казался и мужичонка в лаптях: чересчур складно, прямо–таки заученно, твердил о сыне — и чересчур смело.

Этими тремя следовало заняться.

Но… всё меняла личность Ромеева. Что если начальствующие эсеры набросятся на него, своего давнего ненавистного врага? А трое… разумеется, невиновны! — раз их обвиняет Ромеев.

Поручик сказал ему доверительно:

— Каждую минуту ожидаем Роговского. К пакгаузам сведут вас! Понимаете? Или повесят, на водокачке.

У Володи сузились зрачки:

— У вас одни эсеры верховодят? А офицеры? Неуж не вникнут, что я — нужный, не отстоят меня?! Я ж к вам с этой надёжей пробирался…

— Здесь, в городе, власть у эсеров, — в словах Панкеева прозвучало сожаление. В душе он был кадетом, эсеров не любил, считая их утопистами, притом, кровожадными. — Тебе надо на фронт, в боевую часть, — перешёл он на «ты», — к Каппелю, под Нурлат. Каппель тебя не выдаст. Немедля и отправляйся.

Сказав это, удивился себе: чувствовал странную симпатию к Рыбарю. Тот горячо зашептал:

— Мне уйти — пустяк! Хоп — и нету меня! А шпионам — воля? Вы ж сами поняли их. Я вижу!

— Пойми ты меня! — так же возбуждённо заговорил Панкеев. — Арестую — а их выпустят. У меня будут большие неприятности, почему не тебя, а их схватил.

Ромеев вдруг выбросил левую руку и стал зачем–то тыкать себя в грудь указательным и средним пальцами:

— Глядите вот, господин поручик! Глядите! Не для себя ж я вас умоляю — в работу их взять! Вся организация ихняя будет у вас в руках. Для кого я стараюсь?! Какая мне–то прибыль?!

Офицер решил:

— Сделаем так: отведёте их к воинскому начальнику. Это за площадью. Расскажете ему всё, что и мне. Только про меня не упоминайте. Может, он их задержит. Пришлёт ко мне посыльного — а я начальству доложу о них так, чтобы ты не фигурировал. Больше ничего не могу. И давай уматывай отсюда!

***

Когда вышли на привокзальную площадь, Ромеев обронил:

— Сперва в ту сторону, к нужникам!

Барышня продолжала громко возмущаться, не желая идти. Володя, с револьвером в руке, встал к ней вплотную, приблизив окостеневшее в бешенстве лицо к её лицу:

— Идите!

Она отскочила и пошла. Около дощатых выбеленных известью уборных Ромеев остановил задержанных, кивнул на нужники:

— Кому не надо — не неволим, — мигнул Быбину, Шикунову. — А мы заглянем.

Вошли в уборную, оставив с арестованными Лушина и Сизорина. Володя передал разговор с Панкеевым, с мрачной сосредоточенностью сказал:

— Воинский начальник их отпустит. Бабёнка борзая — как начнёт вопить, что в контрразведке они были и там их не задержали…

Быбин вгляделся в Ромеева:

— Ну, что надумал–то?

— Да! Именно так и нужно сделать! — непонятно, с решимостью отрубил тот. — Учёные люди обозначают: лакмусова бумажка. Иначе сказать: выйдет то, против чего и рогатый не попрёт!

Убеждал спутников сделать по его, не расспрашивая: позже объяснит. Они, обменявшись взглядами, согласились.

Задержанных провели к поездам, двинулись вдоль пакгаузов: на этот раз мимо их дверей, обращённых к железнодорожному полотну. Шли узкой полосой: слева — двери, справа — рельсы, по которым проплывают паровозы, с оглушительным шипением вымётывая пар, тяжело погромыхивают составы.

Володя заглядывал в отделения пакгауза, откуда уже вывезли грузы, позвал:

— Сюда!

Здесь пол толстым слоем покрывали опилки: очевидно, раньше тут хранилось что–то, содержавшееся в стеклянной таре.

Ромеев вдруг принялся заталкивать арестованных в помещение, как–то по–дурацки ухмыляясь и норовя кольнуть штыком:

— Посидите, отдохнёте! Пущай вас другие отсель заберут. А мы своё исполнили. Нам по вагонам пора — уходит эшелон.

— Дуб–бина! — вырвалось у барышни.

Заперев дверь наружным засовом, Володя отвёл друзей на десяток шагов.

— Погодите — как интересно станцуется! Тогда против никто, ни в коей мере и степени, не попрёт…

Спутники не понимали. Он веско пообещал:

— Увидите!.. А покамесь, ребята, мне надо улепетнуть. Не то…

Из облака паровозного пара возникли дружинники с ружьями «Гра». Один, сегодня уже встречавшийся с Володей, упёр ствол массивной винтовки ему в живот.

— Заискались тебя. Следуй за нами!

9

В кабинете начальника военной контрразведки Онуфриева густо пахло воском. Хотя с часу на час ожидалась эвакуация, привычные к делу служители,

много лет наводившие чистоту в здании, натёрли паркетные полы до блеска.

Приземистый, с жирным загривком Онуфриев беспокойно прохаживался позади письменного стола, чутко поглядывая на господина, что сидел на кожаном диване у стены. Господин был приятной наружности, с твёрдой линией рта. Одет во френч и галифе защитного цвета, обут в щегольские шевровые сапоги; нога закинута на ногу. Это Евгений Роговский — министр государственной охраны Комуча: антибольшевицкого правительства, сформированного эсерами в Самаре.

Из приёмной донеслись шаги, три дружинника — двое по бокам, один сзади — ввели Володю. Лицо Роговского — пожалуй, излишне подвижное для человека власти — выразило ужас. С выпукло–суровым трагизмом прозвучало:

— Я узнаю его! — министр указал взглядом на пространство перед собой: — Поставьте его здесь!

Опытный боевик и конспиратор в прошлом, человек внутренне довольно холодный, Роговский имел склонность к актерству.

Когда дружинники исполнили его приказание, он, продолжая сидеть на диване, аффектированно разъярился, вскинув подбородок и «прожигая» задержанного взглядом:

— Какую теперь носите личину? Клявлин Кузьма Никанорович, из крестьян, — отчеканил, демонстрируя памятливость на легенду, с которой когда–то предстал перед ним агент. — По наущению сельских богатеев, был подожжён ваш амбар — мать погибла на пожаре. Вскоре мироеды свели в могилу и отца. Вы, обездоленный сирота, мыкали горе, пока вам не открылся смысл слов: «В борьбе обретёшь ты право своё!»

И тогда вы пришли к нам, к эсерам. Просились в Боевую Организацию. Вас приняли как брата…

Я отчётливо помню январь девятьсот пятого, нашу встречу в Вырице. Я проговорил с вами всю ночь. Вы представлялись мне одним из лучших в группе Новоженина — в самой опытной, в самой сильной из наших групп!

Вы выдали её… Вы провалили москвичей, киевлян…

— Казанских товарищей добавьте, — со странной улыбкой сказал Ромеев. — И то будет не всё. Ржшепицкого с пятью боевиками в Воронеже взяли — тоже благодаря мне. А склад пироксилина в Таганроге, в самую решающую для вас минуту, полиция открыла — моя заслуга-с!

Роговский задержал дыхание:

— Подозрение тогда пало на Струмилина…

— Как же-с. От меня оно и пошло. Я «улики» дал. Проглядели тогда, Евгений Фёдорович? — спокойно говорил бывший агент, стоя с заведёнными назад руками.

— Над Струмилиным был исполнен наш приговор… — вырвалось у поражённого Роговского.

Задержанный насмешливо, свысока бросил:

— А кто вам велел хапать наживку? Взялась щука карасей глотать, умей и леску увидать.

— Вы что себе позволяете? — вмешался Онуфриев. Он с ушлой цепкостью следил за встречей, выбирая момент, чтобы выгодно показать себя перед эсеровским руководством.

В германскую войну полковник Онуфриев был в тылу, командовал

гарнизоном крепости в Туркестане. Октябрьский переворот лишил службы, лишил жалования, на которое жили он с женой и четверо детей. Выступление чехословаков против красных в конце мая 1918 застало полковника в Самаре. Ему посчастливилось получить место начальника наспех созданной белыми контрразведки. Новой службой он не «горел». Главное: обеспечить семью. Все его старания направлялись на то, чтобы не вызвать недовольства вышестоящих лиц, не потерять должность.

***

— Потрудитесь держать себя в рамках! — адресуясь к Ромееву, рассерженным гулким басом крикнул полковник, сытое, с увесистыми брылями лицо набрякло гневом; распекать он умел.

Роговский был в бешенстве и в растерянности от того, что сказал ему бывший агент сыска, и взглянул на полковника с благодарностью. Тот своим вмешательством помог ему не сорваться на проклятия, отчего в выигрыше оказался бы Ромеев. Министр подавил позыв вскочить с дивана и с пафосом обратился к Онуфриеву:

— Вы наблюдаете, Василий Ильич, одно из порождений мерзостного дна расейской жизни. То, что может показаться смелостью, — всего лишь безудержное нахальство естественного, так сказать, органического хама. Его дерзость — только привычная роль, не играть которую он не может, потому что ничего другого у него попросту нет. Под этой личиной прячется существо, готовое за мзду вылизать чужой плевок! Алчность его такова, что порой заглушает в нём инстинкт самосохранения. Я уверен, он сейчас не думает о том, что его ждёт казнь. Он озабочен тем, как бы набить себе цену и продать нам подороже свои агентурные возможности.

Роговский смерил Володю взглядом, о каких говорят: полон высокомерной злобы и отвращения.

— Он уверен, что в силу кровавой, пока неудачной для нас войны мы не разрешим себе отказаться от его услуг, не позволим роскоши расплатиться с ним…

— Вероятно, — Евгений Фёдорович, некрасиво скашивая рот, усмехнулся, — теперь он уже понимает свой роковой просчёт… Сейчас вы увидите, — адресовался к Онуфриеву, — преображение подлеца. Слёзы искреннейшего раскаянья, мольбы…

Володя прервал:

— Не дождаться! — его голос стал въедливо–скрипучим: — Никому не дождаться, чтобы Ромеев фон Риббек, — выговорил чётко, с нажимом, — перед кем–то склонялся!

Дружинники схватили его за руки, он, не вырываясь, смотрел то на полковника, то на сидящего на диване.

— Моей матери, чтоб прожить, пришлось публичный дом содержать… Отец

мой — убойца сиречь убийца! Но мой род — не со дна–ааа! — протянул «а» экзальтированно, точно в религиозном воодушевлении. — Род мой — издалё–о–ока!

Он пытался запустить руку во внутренний карман пиджака, дружинники не давали. Наконец один, поймав кивок Роговского, полез сам Володе за пазуху, достал бумажник, раскрыл — на пол полетела журнальная картинка с видом

живописного замка. Парень, подняв её, подал министру.

— Вот в таком поместье родительском, в Германии, моя мать родилась… — с надрывом проговорил Ромеев, он так и тянулся к картинке. — Козни боковой родни — не теперь про них разъяснять — довели до того, что мать не получила наследства, отправлена была в Россию и, ради куска хлеба, должна была прибегнуть к нечистому промыслу…

Погибла она по правде–истине оттого, что спасала от пожара — но не амбар, а дом!

Про отца поясню также. Мой отец Андрей Сидорович, приёмный сын

чиновника Ромеева, несмотря на добро и ласку приютивших людей, стал

грабителем. Как тому должно было быть, в одну из ночей от своих же воров получил смертельные раны ножом…

— При таких жизненных оборотах, милостивый Евгений Фёдорович, — всеми силами старался не сорваться на крик Володя, — вы знаете, не мог я не жить в полной и доскональной обиде — но на кого-с? Будь я привычный вам расейский обиженный человечек, то взаправду пришёл бы к эсерам с мстительной жаждой — подрубать столпы отринувшего общества, убивать министров, губернаторов… Тем более, вы знаете, можно было б не в метальщики бомб, а в сигнальщики пристроиться и вполне уцелеть после акта, и в радостях потом себе не отказать: партия–то была при деньгах несчитанных…

— Но я, — надменно произнёс Ромеев, — человек прирождённо не привычный!

10

Роговский едко улыбался. Он как бы «угощал» Онуфриева «фон Риббеком». Полковник стоял обочь стола, то почтительно взглядывая на министра, то — уничтожающе — на речистого арестанта.

— Я не к царю, не к обществу, — говорил тот, произнося слова «царь» и «общество» с неописуемым пренебрежением, — я к Создателю обратил мои вопросы обиды! Ты меня, спросил я Создателя, — наказал?

— И какой же вы услышали ответ? — ядовито зацепил Евгений Фёдорович.

— Я услышал — не буду сейчас всего поминать, — но через мои же мысли услышал: если я такой, какой я есть — с умом, с ловкостью, с богатыми чувствами, — и это всё понимаю — то уже по тому видно, что никак я Создателем не обижен, а щедро оделён. И спасибо Ему должен сказать!

Это моё спасибо Ему я повторять не устаю…

Почему послан я родиться в России — мыкать горе, терпеть от злобы и от низости? Не позволь Создатель соделаться козням против моей матери, рос бы я в богатом поместье германским барином. Хлебал бы суп из ягнёнка позолоченной ложкой…

— Супы из ягнёнка, господин фон Риббек, — с издёвкой перебил Роговский, — не числятся среди любимых блюд германских дворян!

Ромеев густо покраснел, нос, формой напоминавший картофелину, покрылся каплями пота. Роговский злорадно любовался сконфуженностью врага, один из дружинников издал горловой смешок.

— Ну… чего бы ни ел я, — потупившись, выдохнул Володя, — а рос бы в

процветании…

Уверенность к нему тут же возвратилась:

— И какой был бы от моего процветания интерес для Творца? Гораздо интереснее Ему и важнее, чтобы я существовал в России, так как нет во Вселенной другой страны, какая была б Ему интересна, как важна и интересна Ему Россия!

— Тогда почему бы, — с серьёзным видом, как бы перестав глумиться, сказал Евгений Фёдорович, — не сделать Ему вас попросту русским?

— Попросту?.. — Ромеев попытался локтями отстранить наседавших дружинников и расправить плечи. — Да потому что кому надо было быть — «попросту», тех Он и создал «попросту», и их, этих простых, по Расее -

миллионы!

Володя в почти истерическом подъёме выделил:

— А я — не такой, не–е–ет! Я — не расейский, не от Расеи я. А — послан в Россию! — он тщательно выговорил «Россию». — Послан из процветания, так как тем и превозносит Творец, что посылает отличаемых в свою Россию, чтобы служили ей с любовью, которая больше любви к процветанию.

— Экое бесстыдство — такую болтовню разводить! — возмущённо рявкнул Онуфриев.

— Когда я себя понял, — с жаром продолжал Володя, обращаясь к Роговскому, — так чего ж я ещё и мог, как не отдать себя на искоренение преступников России?

***

Не лишённое красоты лицо Роговского исказилось:

— А правительство, чиновники–казнокрады, судьи–мздоимцы, воры, что купаются в роскоши, — не преступники?

— Преступники и они, как же иначе?! — согласился Володя. — Но они против Творца не восстают, Его не хулят, и Он в своё время Сам своими путями их приберёт. Мы же в том Ему поможем и тем свою жизнь перед Ним оправдаем, что будем скрупулёзно действовать против набольших преступников. Таковыми я считал эсеров, но вышло: набольшие преступники — большевики. Потому пришёл я к вам, чтобы без всякой пощады к своей жизни действовать против большевиков!

«Играть он умеет, — в суетливом волнении думал Евгений Фёдорович, — но тут не только игра… Эти «диалоги с Создателем»… Непомернейшая, прямо–таки фантастическая гордость! Ничьё мнение для него не будет свято, и уже из–за этого, по самой коренной сути своей, он — злейший враг».

Евгений Фёдорович выплеснул:

— Всё то, что вы сейчас произнесли, — если вы только сами в это верите, — есть вопль уродливо–раздутого самомнения. Чтобы тешить его, чтобы отнимать жизни, вы выбрали стезю провокатора. И к нам вы теперь явились, влекомые

гнусной, ненасытной жаждой брать, брать жизни…

Володя стремительно подался вперёд, клонясь в рывке, выхватил из–за голенища бритву и молниеносно взмахнул ею перед лицом сидящего на диване Роговского:

— И р-раз! И два!

На него запоздало навалились, заломили руку с бритвой.

— У вас кадык — надвое! — вырываясь, хрипел в лицо господину Володя. — Я вас, считайте, уже два раза полоснул! Вот какие у вас охранители…

Его ударили кулаком по затылку, но он закончил:

— Бритву просмотрели — мастера! То–то красная разведка действует без препятствий…

— Не бейте его! — выдохнул в отпускающем сердечном холодке Роговский. —

Свяжите.

Ромеев бился, зажатый тремя дружинниками:

— Прямая вам по–ольза от меня–а–аа! Как нужен я вам, ну–ужен!

«С чего бы ему быть столь смелым? — больно стучало в голове Евгения Фёдоровича. — Рассчитывает на защиту офицеров! Может, имеет основания — знает кого–то? Сколько их, монархистов, кадетов, пока в одном лагере с нами…»

— О большевиках помыслите! — вдруг жалобно и точно потеряв голос, просипел Володя. — Вот уж — Зло–оо! вот — Сила–аа… Дурачочки вы против них, глупыши белопузые. У них — клыки-с! Порвут они вас и проглотят… Дайте мне поработать против них, вусмерть выложиться, а там — цедите мою кровь по капле…

«Нет ли у него кого здесь, в контрразведке?» — кольнуло Роговского. Он медленно сказал:

— Вы опрометчиво посчитали нас глупцами. Мы знаем о заговоре! В нём участвуют часть офицеров и лица, подобные вам. Готовится свержение нашего правительства народных представителей, дабы установить военную диктатуру. — Евгений Фёдорович резко поднялся с дивана. — Вы прибыли для связи. От кого? К кому?

***

Открылась дверь, из коридора донеслись голоса. Вошедший Панкеев доложил: волнуются солдаты.

— Кто? — нарочито недоумевающе воззрился на него Онуфриев.

Поручик объяснил: Ромеев и несколько добровольцев задержали троих. Личности весьма подозрительные. Солдаты спрашивают: почему вцепились в Ромеева, а арестованными не занимаются?

Онуфриев — демонстративно — тяжело, скорбно вздохнул:

— Солдаты — спрашивают!.. — со смиренным видом пожал плечами: — Что же-с, армия — Народная… Займитесь арестованными.

— Па–а–звольте! — вмешался министр. — Арестовал — он?! — ткнул пальцем в Володю, стоявшего со связанными за спиной руками. — О–о–он?! — широко расставив ноги в шевровых сапогах, Роговский пристально вгляделся в полковника. — Вы что же… ничего не вынесли из услышанного здесь?

Онуфриев принял подчёркнуто озабоченное, мрачное выражение,

приблизился к Володе:

— Я вижу всё, что вы пытаетесь скрыть!

В глубине души Василий Ильич считал невиновными большинство тех, кого забирали подчинённые ему люди: за исключением разве что бандитов, которых посчастливилось схватить на месте преступления. И сейчас думалось: трое, о ком было доложено, невиновны. Да и с этим бывшим агентом не стоило бы теперь сводить счёты. Вероятно, он претерпел от большевиков такое, что повредился в рассудке: к кому принесло? Ну и враки его сами за себя говорят.

— Василий Ильич, — обратился к начальнику Панкеев, — разрешите, я займусь арестованными?

— Погодите, — Онуфриев вопросительно смотрел на министра: — Так вы полагаете…

Тот картинно указал на Володю:

— Займитесь им! А те… вы уверены, что он не хочет вашими руками взять их жизни?

«Не к полковнику ли Ромеев шёл?» — сверлила между тем мысль.

Онуфриев сказал осторожно:

— Отпустим их…

— Решайте, — зловеще произнёс Роговский. — А мы — посмотрим…

Володя умоляюще вскричал:

— На колени встану! Я — фон Риббек — на колени! Но не отпускайте вы их, вся ихняя сеть в руках у вас…

— От себя отводит, — с деланно–торжествующей уверенностью заявил Роговский Онуфриеву, следя за его лицом, стремясь проникнуть в его мысли. — Нас интересует действительная сеть, и я требую результатов, полковник!

Ромеевым занялись, а Панкееву было приказано позаботиться, чтобы троих задержанных отпустили.

11

С солдатами к пакгаузам отправился дружинник. Быбин по пути возмущался:

— Без проверки — и враз отпустить! А кто они, как не разведчики?

Шикунов подхватил вежливо–ласково, будто он не досадует, а говорит любезность:

— Зато умелого, умного человека сцапали. Впились в него!

По–всегдашнему пасмурный Лушин ввернул со сварливой, злой нотой:

— Видать, много чего есть за ним…

— Но он — за нас! — воскликнул Сизорин, заглянул в лицо Лушину: — И не жалко вам, что он погибает? — отскочил, пряча выступившие слёзы.

Дружиннику указали отделение пакгауза, где были заперты трое. Он отодвинул засов, распахнул дверь. Тотчас из помещения донёсся громкий голос барышни:

— О, новое лицо! Наконец–то! Голубчик, вы знаете, какие–то пьяные люди нас заперли… хотели надо мной надругаться, ограбить. Я пожалуюсь генералу!

— Выходите, это самое, — дружинник показал рукой, — на волю.

Вслед за ней появился мужичонка в лаптях:

— У меня сынок за народный Комуч кровь льёт, а меня — под запор…

Проходя мимо солдат, барышня узнала их, отвернулась, ускорила шаг.

— Ну, — пробормотал Быбин, — а где пацан? — вошёл в помещение. Через минуту выбежал: — Держи-и их! Убили!

Барышня мчалась прочь по уходящей вдаль узкой полосе: справа -

бесконечно длинный пакгауз, слева — громыхающий по рельсам состав. Сизорин и Лушин настигали её. «Лапоть» попытался вскочить на тормозную площадку вагона, но Быбин с Шикуновым оторвали его от поручней, повалили наземь.

Быбин, обычно степенный, сейчас чуть не дрожал, сбивчиво объясняя дружиннику:

— Мы троих привели–то… пацан с ними ещё, малолеток! И — нету! Захожу: где? А? Под опилками — неживой…

Парень шагнул в пакгауз, вытащил на свет тело, вытащил привычно, будто

мясную тушу. Нагнулся, поворочал, пощупал.

— Удушен. Вишь, дорожки на шее.

Лушин и Сизорин, выкручивая ей сильные руки, привели ожесточённо сопротивлявшуюся беглянку. Шляпка с вуалью потерялась, растрёпанные волосы упали на лицо. Женщина тяжело дышит, всё в ней клокочет неистребимо–ненавидящим упорством.

Её сообщник выглядит как–то «суше», он сидит на земле, низко наклонив голову, сжав её ладонями.

Шикунов поражённо и вместе с тем в отрадном облегчении объявил:

— Ведь он это заране знал — Володечка! Увидите, мол, что выйдет: против чего никто не попрёт. Вот и вышла истина.

Порыв ребячливости сделал непохожим на себя Быбина — он бурно восхитился Ромеевым:

— Очень расчётливо понимал. Заметили, как он крикнул, чтоб эти услышали: уезжаем–де! уходит наш эшелон! Чтоб эти думали: если их отопрут, то уж другие — кто про пацана не знают. И придушили, — закончил ликующе, как мог бы сказать: «Попались!»

Впрочем, его настроение тут же сменилось. С гневным презрением обратился к пойманной:

— Боялись, значит, что снова может рассказать?

Лушин выругался:

— Отомстили! Не терпелось отомстить, у-уу, краснюки–погань, кар–ратели… — он смачно, с чувством сплюнул.

Быбин поторопил:

— Ведём назад в контрразведку!

— Ну, ты! — вдруг набычился дружинник. Он был из тех малых, что знают себе цену. — Не х… командовать! — направил на добровольца громоздкую «Гра».

Тот вытаращил глаза:

— Ты чё?

— У меня приказ: отпустить! Пусть идут.

— Но они убили!!! — вскричал с безумным лицом Сизорин.

— На меня это без влияния. Я здесь с приказом: отпустить. Будешь ещё мне указывать!

«Лапоть» встал на ноги. Барышня отбросила волосы с лица.

— Ну, уж нет! — Быбин выстрелил из винтовки в воздух, закричал: — Тревога!!!

***

На тесном пространстве между пакгаузом и железнодорожным полотном

собирались добровольцы. Раздвигая толпу, подошли чешские легионеры: офицер и двое рядовых.

Пострадавшие от большевиков смотрели на чехословаков как на спасителей. Благодаря им советской власти не стало от Волги до Тихого океана. И они держали себя соответственно.

Офицер с холодной властностью, нажимая на «о», спросил:

— Что про–зочло?

Ему стали рассказывать… Он был отлично сложён, осанист, аккуратно подрубленные узкие усики, тонкой кожи чёрные перчатки. Достав портсигар, серебряный, с монограммой, вынул папиросу, щёлкнул зажигалкой, закурил. Задавал вопросы, уточняя, что именно узнавали барышня, «лапоть», парнишка у военных около эшелонов. С цепким вниманием выслушал поочерёдно

четверых добровольцев, осмотрел труп подростка. Вдруг с улыбкой обратился к

барышне:

— Отчэго он убитый?

— Не знаю! Контрразведка меня отпустила! Вам подтвердит началь…

Хрусткий звук удара. Молодая женщина отлетела в толпу: та раздалась — и она упала навзничь, вскинув длинные ноги в красивых ботинках. Платье и нижняя юбка задрались, обнажив гладкие пышные ляжки.

— Сучэнка! — чех сделал ударение на первом слоге. Вынул изо рта папиросу, плавно выдохнул дым. — Взъят!

***

Майор Иржи Котера был пражанин. До мировой войны он занимал видную должность в крупной торговой компании, что закупала в России лён, пеньку, коноплю. Поскольку требовалось бывать в России, Котера выучился говорить по–русски. Истый патриот, он ненавидел австрийцев и мечтал о независимой Чехии. Попав на фронт, перебежал к русским, вступил в чехословацкий легион, чтобы воевать с Австро — Венгрией. Когда легион (чаще его называют корпусом) выступил против большевиков, Котеру, учтя его знание русского языка и опыт общения с русскими, назначили на одну из руководящих должностей в срочно сформированной контрразведке.

12

Володя, со связанными за спиной руками, сидел на стуле в кабинете Онуфриева. Тип в некрашеного холста косоворотке с засученными рукавами ударил его по губам аршинной дубовой линейкой.

Роговский стоял поодаль на сверкающем паркете в позе несколько

театральной, хотя подозрения царапали по сердцу всерьёз.

— Повторяю: с кем из офицеров вы шли на связь?

Ромеев получил ещё один удар линейкой; из разбитых губ капала кровь.

Полковник, сидя за столом, набивал нюхательным табаком ноздри.

— Отвечай! — оглушительно, со вкусом чихнув, добавил: — Покалечим!

— Не надо бить, — тоном просьбы сказал Евгений Фёдорович: он говорил это после каждых двух–трёх ударов.

И вдруг связанному — нахраписто, свирепо–хамски:

— Имена офицер–ров?! Живо!

Володя молчал, и тип опять прошёлся линейкой по его губам.

— Ты усугубляешь своим упорством! — проорал со своего места Онуфриев.

Вошёл молодцеватый чешский майор, вскинул руку в перчатке к козырьку, представился.

— Этот чоловек взъял троих людей? — указал взглядом на Володю.

— А в чём дело? — Роговский, эффектно подбоченившись, с апломбом назвал себя, свой пост.

Котера с дежурно–любезной улыбкой, как о приятном, уведомил:

— Он берьотся к нам.

— Это невозможно! Он опасный враг, многолетний провокатор царской охранки! Ему вынесен смертный приговор партией эсеров.

— Очэн сожалею, — сказал чех невозмутимо. — Нам нужно его взъят! — кивнул двум легионерам. Те встали у Володи по бокам.

Котера щёлкнул каблуками, слегка поклонился Роговскому и чётким шагом вышел.

13

В вагоне чешской контрразведки заговорили и барышня, и «лапоть». Знали они много, и в одну ночь в Самаре был схвачен весь актив большевицкого подполья. Ничего обиднее для красных не представишь: ведь к вечеру следующего дня белые оставили город. Их «прощальный привет» будет назван «одним из самых остро–драматических», «горчайших» моментов Гражданской войны.

Виновник случившегося покинул Самару с нежданным комфортом, в обществе чешского майора. Поезд в осенней ночи катит на восток; вагон первого класса — купе отделано красным деревом, пружинные диваны, яркие плюш и бархат, на окне — шёлковые занавески.

Ромеев и Котера сидят за столиком друг против друга. Светло–каштановые гладкие волосы офицера плотно прилегают к голове, любовно подрубленные усики выведены в ниточку; цвет лица — кровь с молоком.

У Володи потрёпанное жизнью простонародное лицо, вид неважный: воспалённые глаза, распухшие, разбитые губы, щетина.

Чех угощает, окая, делая неправильные ударения:

— Кушай, дрогой друг. Ты отличился здрово! Очэн много помог!

На столике — открытые банки с консервами, белые булки, графинчик с клюквенным морсом, плоская аптекарская фляга спирта.

— Мне бы дальше работать, господин майор! Во всю силу! Дайте такую возможность. Грешно клясться, но чем хотите поклянусь — не пожалеете!

Котера протянул ему позолоченную американскую зажигалку:

— Будешь роботат! Тебе додим всё право, — улыбкой и тоном выражая похвалу, произнёс с ударением на втором слоге: — Заслужил.

Ромеев поблагодарил растроганно:

— То дорого, что признаёте меня.

Чех налил ему, себе по полстакана спирта, разбавил морсом. Провозгласил тост за поимку большевицких разведчиков на всех станциях от Уфы до Владивостока!

Выпили, Володя уничтожает булку, Котера со вкусом, не спеша, закусывает сардинами, копчёной колбасой, становится словоохотлив.

Русский народ, говорит он, очень большой народ. Чересчур великий. Слишком богатый. Уже много столетий они не испытывают иноземного ига, не знают железной необходимости беречь своих людей, чтобы выстоять, сохраниться. Они без удержу размножились до того, столь много захватили природных богатств, что от переизбытка развязали братоубийственную войну:

кровожадно истребляют друг друга, уничтожают неисчислимые горы

имущества.

Легионеры помогают белым, сочувствуют им всем сердцем. Но белые

остаются русскими. Ведут войну расточительно, бестолково, с пренебрежением к рассудку. Белым начальникам наплевать, что Ромеев отдавал им в руки красную агентуру, десятки скрывающихся комиссаров. Начальство из варварского чувства мести, из пристрастия к безмозглой жестокости желало замучить полезного человека. А то, что подполье сохранится, что из–за этого последуют военные поражения, погибнут тысячи храбрых честных добровольцев — тьфу на это!

Володя слушал, сжимая стакан сильными узловатыми пальцами, опустив голову; сальные пряди свесились, по щеке с отросшей щетиной покатилась слеза.

Чех продолжал: русским было дано неимоверно много не просто так. На них возложена ответственность за всё славянство. Свои неизмеримые силы они должны были бросить на освобождение порабощённых братьев–славян. Драться, если будет нужно, хоть сто лет! Победив Наполеона, Россия должна была воевать с Австрией, с раздробленной в то время Германией, чтобы дать независимость Чехии, Словакии, Польше. Но Россия захотела покоя и дальнейшего обогащения: принялась покорять Кавказ…

Володя с отчаянно–горестными, жалобными глазами вскричал:

— Вы указуете: мол, непомерно много всего есть у русских. Но народ–то раньше, чай, ещё тяжеле жил! От зари до зари — в работе. У кого есть лошадёнка, а у кого и нет. Кто мясо три раза в год ел, а кто, поди, его и вовсе не видел, иные хлеб с сосновой корой пекли. А война — это ж совсем разор! Куда ж год за годом биться — против эдаких стран?

— О-о, русские умеют очэн здрово переносит бедност! — Котера ловко подхватил вилочкой складного ножа рыбку из банки. — Они — такой народ особовый!

Рассказал, что видел старика, жившего в «жилище», в каком чехи кур не станут держать. У старика не было ни одного зуба. Он брал деревянную

колотушку, клал в глиняную посудину варёный картофель, толок вместе с кожурой, заливал тёплой водой. Только этим и питался. И был весел! Шутил, подмигивал — или подолгу молился. Говорил, что благодарит Бога.

И сколько, изумлялся майор, довелось ему увидеть других русских, которые шутили, даже пели, когда, казалось бы, и для рыданий им неоткуда было взять сил.

По его мнению, эта способность была подарена русским для того, чтобы они могли приносить жертвы за весь мир славян. Но Россия не отдалась всецело жертвенной борьбе. И наказана за эгоизм: русские бешено бьются друг с другом. Всё, что Россия скопила, не вступив в столетнюю войну за славянское дело, истребляется теперь. Судьба взимает жертвы, не принесённые в своё время. Её не обманешь…

— Умело сказано, хитро повёрнуто! — кивал Володя. — Но то правда: люди мы придурошные… — пил спирт, запрокидывая голову, острый кадык ходил вверх–вниз.

И не заикнулся Ромеев в разговоре с чешским майором, что, мол, «не расейский я».

Молодой легионер, веснушчатый, с маленькими, в светлых ресницах глазками, по–петушиному лёгкий и бодрый, принёс шипящую сковороду с

жареной свининой.

Котера с выражением удовольствия от собственного гостеприимства пояснил:

— Любимая еда чехов! Это то, чем каждый чех гостя угостит от всей души.

Володя глядел хмуро–непонимающе.

— Вы, под австрийцами, это всем народом ели? И… плачете?..

Майор рассмеялся: разумеется, этим людям не понять, отчего плакал его народ… Чтобы у чеха ещё и свинины не было?..

— Это не можно никак! Нельзя представит в природе!

Воцарилось молчание, глаза Володи сделались углублённо–внимательными и вместе с тем рассеянными, словно не на еду он смотрел, а за некий занавес проникал взглядом.

— Стало быть, у вас хоть сытость была, — заметил как–то мимолётно. — А у нашего мужика — ни сытости, ни воли.

Вдруг с дикарской непосредственностью, по–волчьи тоскливо запел:

Степь да степь кругом,

Путь далёк лежит…

Оборвав, надрывно–хрипяще прошептал:

— И всё одно: коли плачете — и вас жалко.

— Плакать, жалко — как это русско! — одобрил Котера. Подчёркивая уважение к Ромееву, он перешёл на «вы»: — Вы — специалист старой полиции, служили самодержавию, а мы, чехи, по своим большинстве — социал–демократы. Но я жалкую вас, мне жаль о вашем великом страдании, когда — что вы любили, служили на что — разваливайтся ужасно…

Володя с лихорадочностью возразил:

— Страданье–то моё было раньше, когда я пареньком обретался среди грязи да когда первого марта четырнадцатого года бесстыдно вышибли меня со службы. — Он смотрел на чеха страстно–убеждающе, стремясь заставить его понять: — Моё об себе понимание стало разваливаться.

Зачем я таким, какой я есть, послан жить, если не дают мне оберегать Россию? Или нет у меня назначения, а только сам я обманывал себя?

От этих мыслей стояли у меня в глазах сук и верёвка…

— Зато уж теперь я — в ра–а–дости! — вдруг вскричал с детским ликованием, на щетинистом подбородке дрожали прилипшие крошки. — На то я в жизнь послан, на то меня жизнь в щёлоке варила, на огне калила, чтобы в нынешний момент — самый для России смертельный — я вызволять её мог!

Котера решил, что русский пылко предвкушает возможности для наживы, которые ему открывает служба в чешской контрразведке. «Пусть берёт, сколько сможет, — подумал майор, — лишь бы очищал станции от агентуры».

Железная дорога была жизненно важна для чехословаков. Только по ней они могли добраться до Владивостока, откуда и отплыть на родину.

* * *

Другие эшелоны белых тащатся в оренбургском направлении. В теплушке,

расположившись на полу, беседуют приятели Ромеева. Масляный фонарь бросает слабый дрожащий свет. Лушин, выпивши и потому в хорошем настроении, признался:

— Не верил я, что Володя столь крупно будет прав. И-ии… на–кось! Как начали к вокзалу свозить: и тебе китаец, и голубятники — сынок с папашей, — и комиссары… — он злорадно рассмеялся: — Эти–то уже кожанки натянули! в потайных фатерах досиживали: вот–де щас наши придут… Лежат теперь у пакгауза… А то б Володя висел в петле… — он шмыгнул носом, тыльной стороной ладони вытер слезу. И вдруг воскликнул с воодушевлением: — Чехи-и! Сделали!

Быбин отдал должное:

— Европа! А мы… — он поморщился, как от боли, — ой, недружные. Разве давеча дружинник не понял, что те двое — разведчики? Понял. Его зависть взяла, что мы — при чистом успехе. На меня винтовку: отпусти их! По зависти совершил бы такой вред. Ну, как тут воевать? Ладно, хоть чехи есть.

Лушин не упустил случая порассуждать:

— Они, конечно, чужие, у них своя корысть — но пусть. Мы допускаем: пользуйтесь. Но если, к примеру, мы сами… не теперь, а вообще… Мы сможем гораздо лучше! Только захоти…

Шикунов ласково улыбнулся:

— Мы–то? Я не смог бы эдак женщину ударить, какая она ни будь мерзавка… — развёл руками с явным сожалением. — Не сумел бы.

— Она пацана удушила! — перебил Быбин.

— Ну да… — как бы поддержал Шикунов, мягко продолжил: — И опять же раскинь. Ведь Володя знал, что его кончат. А тому не было пятнадцати лет. Пойди–ка на такую кровь… Но и то: иначе не доказал бы ничего.

— Малолеток на них работал, получил своё! — отрубил Лушин. Мысль у него

скакнула, и он добавил: — Будь простым, да не проще чехов.

— Вы всё про них, — обиделся Сизорин, — а поймали шпиков мы! Володя! И поймали, и на чистую воду вывели. Вишь, чехи Володю мигом к себе взяли. Знать, нету у них такого! То–то и оно!

Шикунов высказался с печалью, так, будто желательно обратное:

— Лишь бы он не заелся, не обленился…

Сизорин повернулся к нему и с торжественной горячностью клянущегося заявил:

— Он ни за что не обленится!

14

Володя только мыться «ленился». Да и ни к чему оно было при его деле. Заросший щетиной, с гривой сальных волос, с воспалёнными от недосыпания, но необыкновенно живыми, зорко–ухватчивыми глазами челночил он по явочным квартирам большевицкого подполья — то как «товарищ из красного Петрограда», то как посланец одной из коммунистических ячеек, действующих в тылу белых.

Весной девятнадцатого готовилось восстание рабочих в Омске — столице

белой Сибири. Сюда тайно стекались опытные большевицкие агитаторы, боевики. Одним из первых появился Ромеев — «товарищ Володин из Новониколаевска», с мандатом подпольного фабрично–заводского комитета; рьяно подключился к делу…

Было назначено заседание штаба. Ромеев позаботился, чтобы до места его «проводили» агенты и взяли явку под пригляд.

На явочной квартире вдруг огласили указание: срочно перейти по другому адресу.

Собравшихся разбили на группки, и каждую спорым шагом повёл проводник. Был тёмный вечер: ни один агент не разглядит, с какой из группок, что выныривают из чёрного хода многоквартирного дома, идёт Ромеев. Но он не был бы Рыбарем, если бы не предусмотрел этого: на него заранее притравили ищейку. Овчарка привела к двухсаженному глухому забору, за которым пряталась кузница.

***

Кузница стояла в углу захламлённого, в кучах навоза, двора. Подпольщики, набившись в неё, тесно уселись на досках, уложенных на чурбаны, железяки, кирпичи, сидели на мешках с углём и просто на земляном полу — именно так, подвернув под себя ноги, устроился Володя.

Председатель штаба восстания объявил:

— На случай, товарищи, если всё ж таки проник к нам провокатор, все трое суток заседания никто со двора не выйдет! Разойдёмся руководить восстанием только непосредственно перед началом.

Володя одобрительно гмыкнул, кивнул, лицо сделалось придирчиво–жестоким — от того что в кузнице может находиться шпик.

Стали обсуждать план восстания. Ромеев, приняв вид страшно уставшего

человека, впивался в каждое слово; как бы подрёмывая, приваливался плечом к соседу: рабочему лет за тридцать. Звали того Егор Павленин, он напоминал гусака: длинная шея, «разлапистый» с широкими крыльями нос на маленьком лице, опущенные уголки большого рта.

Павленин стал большевиком ещё летом семнадцатого, имел авторитет у «омского пролетариата». При Колчаке, замеченный в подстрекательстве к

забастовке, перешёл на нелегальное положение. «Володина» он знал около двух недель. Егора как–то сразу проняла симпатия к нему: до того своим выглядел этот потрёпанный человек с малограмотной речью, с некрасивым лицом, которое, едва упоминали о белых, делалось упрямо–злобным.

Павленин брал его с собой в проверочную поездку по явкам на железнодорожных станциях; ехать приходилось то в будке паровоза со знакомой бригадой, а то — на тормозной площадке. Обнимали друг друга, спасаясь от ветра, пили из горлышка бутылки вонючую самогонку, отрывисто переговаривались простуженными голосами. Проникнутый уважением к другу, Павленин думал, что тот, пожалуй, убил не одного беляка.

Сейчас в кузнице, слушая выступающего инженера–большевика, Егор наклонился к товарищу, шепча:

— Не спи, Володин! Самое важное толкуют…

Инженер объяснял: лишь только восставшие захватят вокзал, надо все паровозы быстро загнать в депо — там будет устроен взрыв, от которого ни один

паровоз не уцелеет. Если придётся покинуть город, железная дорога останется парализованной на продолжительное время: а без снабжения белые не удержат фронт.

Будто б очнувшись от сна и не совсем понимая, Ромеев прошептал:

— Сдела–ам…

Донельзя грязный, лоснящийся ватник его был расстёгнут. Привычный Павленин, давно сам не мывшийся, заметил:

— Душок от тебя… прямо тухлой рыбой…

Володя, зевнув, пробормотал:

— Дык чего ж… энто раньше.

— Што — раньше–то?

Ромеев привалился к товарищу, поясняя сиплым шёпотом:

— На рыбной коптильне, ну, энто… чернорабочим был. Робяты — чего уж, не помню — в контору меня послали. Прикащик нос зажал — ну, плюнул на меня.

— А ты што ж? — прошептал Павленин заинтригованно.

Лицо Володи стало насупленно–свирепым.

— После, энто… подстроил… бочка упала на него.

— Убил?

Володя поскрёб заросшую щёку чёрными ногтями.

— Ну, ноги отнялись только.

— Вот та–ак, ага–аа! — восторженно выдохнул Павленин.

***

Наступил третий, последний, день заседания. В перерыв, в отличие от предыдущих дней, когда перебивались всухомятку, принесли вёдра с супом, сваренным в сарае рядом с кузницей. Павленину и Володе досталось есть из одного котелка. Егор остановил товарища, собравшегося руками разломить

хлеб:

— Погодь! — достал складной нож, заботливо отрезал кусок другу. Тот кивнул, набивая рот, зачерпывая ложкой дымящееся варево.

Павленин хлебал не так торопливо. Шепнул:

— Не был я ещё в бою. — С виноватым смешком добавил: — Не стреляли по мне пока что… — затем обронил как бы невзначай: — А по тебе?

Володя высосал горячий суп из ложки:

— Ну да.

Егор был впечатлён его немногословием. Некоторое время ел молча, не сдержавшись, спросил:

— Э-э, смерти страшно?

Товарищ ответил неопределённо и без интереса:

— Може, не убьют…

Павленин, криво усмехаясь, сказал завистливо:

— Хорошо им, кто верующий. Они уверены: после смерти что–то будет. А так, когда знаешь: бац — и больше ничего! Ни солнца тебе никогда… ни одним глазком в эту жизнь уж не глянешь…

С жалостью к себе тихо поделился:

— А пожить охота. Не кувалдой махать в цеху, а сидеть за столом с

полировкой, в чистоте… тебе бумаги приносят, печать ставишь… Обед принесут из ресторана, хлеб — под салфеткой…

— Чаво? — с тупым недоумением спросил приятель.

Егор спохватился:

— Шутю! — Помолчав, поинтересовался: — А как ты свою жизнь представляешь при нашей власти?

Володя вылил из котелка в рот остатки супа, проговорил веско, с сумрачной значительностью:

— У меня так. Поел и — по большой нужде!

В животе у него звучно зарокотало. Поднялся, разминая в руках клочок бумаги, вышел из кузницы. Павленин последовал за другом. Из сарая выглядывал парень–дежурный, следя, чтобы никто не пытался уйти со двора. Было неприютное пасмурное утро — восстание должно начаться в пять пополудни.

Володя зашёл за угол кузницы, в проход между её стеной и забором. Земля здесь густо усеяна человеческими испражнениями. Он присел на корточки, Егор, встав рядом, стал мочиться; его угнетало ожидание боя, и, бодрясь, он сказал:

— По гудку весь Омск подымется!

Друг, кряхтя, с наслаждением раскуривал козью ножку; тужась, пустил ветры. Павленин, который жадно желал сочувствия, но не услышал ни слова, оскорблённо бросил:

— Ты, вижу, мастак смаковать!.. — И вернулся в кузницу.

Ромеев расправил клочок бумаги, указал карандашом время восстания, пункты сбора: скомкав, забросил записку за забор. Через минуту он опять сидел на земляном полу кузницы, устало привалясь к Павленину.

В проулке вдоль забора бегала взад–вперёд ищейка, из укрытия наблюдали агенты чешской контрразведки. Собака кинулась к упавшему комку бумаги.

15

Молодой белобрысый капрал Маржак, по–петушиному лёгкий, перепрыгивал через рельсы, проворно пересекая железнодорожные пути. В тупике стоял вагон чешской контрразведки, к его крыше с неоструганного временного столба спускался телефонный провод. Маржак вбежал в салон, вытянулся.

Майор Котера сидел за столиком, читая утренние донесения. Оторвался от них, велел докладывать. Услышав имя «Володья», он привстал, спеша взять у капрала клочок мятой грязной бумаги.

Пять минут спустя рука Котеры протянулась к телефонному аппарату…

Офицер вышел на площадку вагона. Напротив стоял состав обжитых чехословаками теплушек: их наружные стены отделаны резной кедровой корой — замысловатыми барельефными изображениями. У каждой теплушки основательно устроена лестница с удобными ступенями. Чешские части всегда обустраиваются так, если им предстоит пробыть на станции не менее недели.

Легионеры больше не желают воевать против красных на фронте, но они

взяли на себя охрану железной дороги в белом тылу, где из–за безмозглой политики колчаковцев собираются целые повстанческие армии.

Котера окидывает взглядом сытых, хорошо обмундированных легионеров, что, высыпав из состава, прогуливаются или сбиваются в группки. Одна из таких кучек забавляется с ручным медвежонком. Двое чехов играют на скрипках — несколько минут майор наслаждается «Славянской рапсодией» Дворжака… Даже в промозглое безрадостное утро ощущается домашняя теплота. Котера вернулся в салон и отдал распоряжения.

Раздались свистки, команды, могучий слитный топот; вдоль состава встал строй в несколько рядов — сплошной забор из штыков. Чётким отработанным шагом, отделение за отделением, легионеры стремительно ушли в город.

16

Павленина вызвали из тюремной камеры, набитой арестованными. Конвоир привёл его в помещение с голыми выбеленными стенами, с забранным решёткой окном. Здесь стояли лишь два стула и конторский стол. Конвоир удалился в коридор.

Вдруг открылась ещё одна, слева от входа, дверь, и вошёл Ромеев. Вошёл неторопливой, небрежной походкой, какой он почти никогда не ходил: так ходят люди, когда на них смотрят, а они хотят показать, что совершили нечто выдающееся. Он позволил себе вымыться, был побрит, одет в приличный чистый пиджак и в свежевыглаженную косоворотку.

Павленин напрягся от ярости и от того, что выражать её опасно.

Володя медлительно, с ленцой уселся за стол, сухо пригласил:

— Присядь.

Егор наклонил маленькую голову на длинной шее: нос с широкими

крыльями, опущенные уголки рта — сейчас он был особенно похож на гусака, который, казалось, злобно зашипит. Он сел на стул перед столом. Не глядя на него, Ромеев с непроницаемым видом сказал:

— Восстание накрыто. Весь город вычистили. Урало — Сибирский комитет в руках у нас.

Вчера около трёх пополудни они с Павлениным, как требовал план

выступления, были в депо, где скапливалась дружина боевиков. Внезапно появились чехи. На Егора, рванувшегося в тендер паровоза к пулемёту, вдруг прыгнул сзади его товарищ, подсёк ловкой подножкой и, упирая в хребет ствол пистолета, сдал легионерам.

Когда ошеломление отошло, Павленина скрутила жалость к себе, он изводился, осуждая себя за доверчивость, проклиная вероломство врага.

Теперь он сидел напротив контрразведчика, подавленный до глухоты ко всему, кроме одного… На мертвенно–сером лице выделялись поры, оно казалось вырезанным из старого ноздреватого камня. Безжизненным голосом, не шелохнувшись, он как–то механически пробормотал:

— Показания давать?

В ответ услышал равнодушное:

— Потом дашь — на случай, если мы чего–то ещё не знаем.

Раздался стук в дверь, Володя крикнул:

— Ага, давайте!

Два пожилых, царской службы, надзирателя внесли судки, от которых шёл парок; запахло дразняще вкусно. Дыхание арестованного стало болезненно–учащённым. До чего же хотелось жить! Он таращился на то, как накрывают на стол. Ромеев сказал без выражения:

— Это тебе обед из ресторана.

В тарелку налили горячую уху из лососины, на блюде появилась часть тушёного гуся с капустой; нарезанный горкой белый хлеб был накрыт накрахмаленной салфеткой. Ромеев обвёл яства пренебрежительным взглядом, сделал рукой приглашающий жест:

— Сбылась твоя мечта, Егор Николаич!

У Павленина застучали зубы.

— Зачем так–то тешиться, Володин, или как вас…

Володя сказал невозмутимо, что он не тешится, что он просто чувствует «человечность» — ведь они, как–никак, успели сдружиться. В его силах оказалось удовлетворить мечту Павленина, он заказал обед за свой счёт.

— И ничего, кроме этого, не ищите, говорю вам честно, — обратившись на «вы», заверил он с ноткой сердечности.

Арестованный смотрел пытливо. Его хотят купить лаской, чтобы выудить у него всё? Но у контрразведки имеются более простые безотказные средства. Станут они возиться, угождать ему обедом…

У Егора затлело подозрение, что он нужен Володину для некоего его собственного, шкурного, тайно вынашиваемого плана.

Мысль подбодрила, и тотчас всколыхнулся голод. Он схватил хлеб, жадно хлебнул из ложки ухи, заговорил и развязно, и заискивающе:

— Как приметили–то вы, что я вчера сказал насчёт хлеба под салфеткой. А такого сермягу разыграли! Вроде как на мою барскую замашку рассердились…

Ромеев молчал, и арестованный продолжил:

— У простого–то тоже человека — и понимание, и вкус на хорошее. А то нам с вами не хочется приличного? Мы — люди схожие. — Он из осторожности умолк.

Володя прервал молчание, дружелюбно обронив:

— Да вы ешьте, ешьте, Егор Николаич.

Павленин быстро покончил с ухой, схватив руками гусятину, хищно отдирал зубами мясо от костей, маленький подвижный подбородок залоснился жиром.

— Как вас называть, не знаю…

— Владимиром Андреичем.

— Я вам рассказывал, Владимир Андреевич, ещё в начале нашей дружбы… — последние слова Егор выделил, — как я подростком пятнадцати лет трудился на шерстомойках. Таскал целый день мокрую шерсть. Получал миску щей да дневной заработок вот какой. Мог я на него купить булку, селёдку и стакан молока. Такая была моя судьба. Думаю, что и вы как сыр в масле не катались.

Павленин выждал, обгладывая гусиную ножку, заговорил опять:

— У такого человека, как вы, с вашей головой и угнетённого происхожденья… если б, к примеру, обчество и порядок без белой власти… могла бы быть замечательная жизнь.

Ромеев негромко, словно вскользь, заметил:

— Агитируешь?

***

Упираясь локтями в стол, нависая над тарелками, Егор подался к Володе:

— Отступают ва… — он хотел сказать «ваши», но осёкся и поправил себя: — э-э, белые! Да сколько партизан в тылу — кому знать, как не вам. Душою Сибирь за красных! Проигрыш белым и никак иначе. — Лицо его сделалось хитрым, глаза пронырливо заблестели, он зашептал: — Не хочу я, Владимир Андреевич, чтобы вы бежали на чужбину! Умоляю, разрешите вам помочь… — Ему казалось, он правильно понял контрразведчика.

Тот, как бы сходясь с ним на одной мысли, бормотнул:

— Простят?

— Руку даю на отсечение! — выдохнул Павленин в озарении, что может спастись, и забывая, как мало сейчас стоит его рука. Добавил многозначительно: — Вы ведь не пустой к нашим придёте… Вижу я, — высказал он с жаром, — не должны вы быть с белыми. Это ненатурально. Вы — наш!

Ромеев потупил глаза, словно скрывая внутреннюю борьбу.

— Ваш… не ваш… — сказал и точно забылся, выдержал паузу. — Происхождение моё… Нет у меня желанья его вам рассказывать…

Вдруг с искренностью произнёс:

— Но, конечно, поскитался я по углам. Часто не был сыт. Городовой был для меня большая опасность.

Павленин возбуждённо кивнул, как бы приветствуя то, что городовой представлял опасность для Володи. Тот продолжал:

— Жили мы с отцом под чужими именами — по глухим фатерам, по номерам… отец на каторге помыкался… правда, не за политику — за грабежи. Но для красных и это неплохо.

Егор охотно поддержал:

— Хозяева побольше грабят!

Внутри у Ромеева клокотало. Сказал через силу:

— Не надо мне поддакивать. Вы не знаете, что к чему. — Во рту было сухо, он сглотнул с усилием, точно пил что–то не проходящее внутрь: заметно двинулся острый кадык. — На отца, — в голосе зазвучало неуёмное страдание, — за его самостоятельный характер напали свои же. В спину всадили финку и потом пыряли. Думали — кончился, бросили его под мост в канаву. А он сумел вылезти, дойти до номера, где меня поселил.

Мне было в ту ночь пятнадцать лет восемь месяцев, и на моих руках помирал последний, единственный родной мне человек.

Мучился он страшно… успел мне сказать: «Мсти всем ворам, всем преступникам мсти! Из них многие часто убивают своих, но с другими ворами работают заодно. А ты, — сказал он мне строго и верно, — назло будь не таким! Ты будь против всех преступных и против каждого преступника». С этим последним словом затих.

***

Схоронили его, продолжал рассказ Володя, за счёт благотворительного общества, а мне надо было думать, где найти пожрать. То же общество посоветовало меня в артель, которая ставила каменные надгробья, могильные склепы или поправляла старые. Ну и подновляла часовни, церкви.

Уж потаскал, поворочал я камни, потесал их — мозоли лопаются, из них сукровица течёт, руки ею облиты, а работать надо: не пожалеет никто!

Проливал слёзы — сказать не стесняюсь. Проливал — что послан в мир на такую долю, и жалел себя как! и ненавидел, кажется, весь мир.

А выпадет погожий, тёплый день — работать полегче, — и благодаришь Бога. Обед, случится, дадут хороший — и уж радости сколько! Всего тебя это меняет, и тянет душой — чего б посмотреть невиданного?

Особенно я любил, когда переходила артель на новое место: вот тебе и другая церковь, и кладбище другое, да если это летом — ух, привольно–то! жарко, облака белые громоздятся горами, а меж них солнце так и шпарит, по всему кладбищу вишня разрослась, ягоды наливные краснеют. Идёшь срываешь их и высматриваешь надписи по надгробьям. И вдруг встречается: «На поле брани он честь россов выражал». А то: «Он умереть вернулся в край отцов из той Венеции, где звался Львом России».

Обернёшься на церковь: купол её голубой точно белоснежной пеной умыт, золотой крест на солнце сияет, а дале — молочное облако встало пухлое, лёгонькое, и от тишины, от жара огненного так воздух и звенит… ох, как охота всю эту буйную зелень вокруг, кусты пахучие обхватить! И такая радость проберёт — мир хорош до чего, и мир–то — Россия!

В Псковской губернии, в деревушке — глухие сосновые леса кругом, — поправляли мы церковку: беднее не бывает. Батюшка, совсем молодой, сам на своём поле и работал. Раз обтёсываем мы камни, а он после службы спешит на огород полоть. И чего–то улыбается нам… А назад идёт — несёт мешок. Я, говорит, вам молоденькой картошечки накопал, сейчас матушка сварит…

И притащили с матушкой нам котёл молодой картошки, укропом посыпана. Едим мы её в тенёчке — знойный вечер, душный, — и нельзя передать, как приятно мне от понятия: вот моя Россия! Батюшка этот — кудельки ещё вместо бороды, матушка, не родившая пока что ни разу, бедная церковка, картошка: в охотку в такую, что и сейчас облизнёшься… — Россия это!

С тех пор я увижу сараюшку, а рядом босого пацанёнка — ему трёх лет нет, а он уж работает, чтоб против голодухи выстоять: хворостиной отгоняет от грядки кур — так у меня внутри всё переворачивается от боли России.

***

Павленин, не забывая приканчивать остатки обеда, поражался, какой хитрый, ушлый, заковыристо–опаснейший человек перед ним, время от времени кивал, даже зажмуривался, выказывая сочувствие Ромееву и восхищение верностью сказанных им слов.

Захваченный порывом высказать, высказать заветное, Володя торопливо, нервно вспоминал:

— В псковских же местах, при поместье на реке Плюссе, подновляли мы склепы. Кладбище родовое. Помещик пёкся о нем — сам заметно уже пожилой, тучный, голова и бородка седые, а нос большой, розовый. Обходительный барин — рубашка на нём кипенно–белая, жилет белый, белыми же цветами расшитый, и летний белый пиджак. Ходил с тросточкой, говорил с сильным сипом, отдувался.

Мы во дворе обедаем, а он по веранде туда–сюда — топ–топ, топ–топ, тросточкой помахивает — своего обеда ждёт. И очень нервничает, что повар что–нибудь не так сделает. То и дело уходит в кухню к повару — до нас доносится

взволнованный разговор.

Обедать сядет на веранде, служит ему слуга — старик, а усы чёрные. Залюбуешься, как барин от нетерпенья крышки над кастрюльками приподнимает и обжигается, вскрикивает, пальцы облизывает. Станет есть — аж стонет, охает от вкусного, мычит и головой поводит.

Нам он велел сделать ему впрок надгробье, выбить золотом надпись: «Пределы ему не поставлены, ибо он дворянин России».

Наш старший над артелью осмелился спросить: как же-с, мол, извиняюсь, насчёт пределов, когда человек–то ведь уже будет мёртвый? А барин: пусть — мёртвый, и хоть сорок раз мёртвый, а, однако же, никаких пределов не признаю!

За эти слова я его прямо полюбил, и ещё то мне затронуло сердце, что — не «русский дворянин», а — «дворянин России»! Не знаю, понимал ли он, как я: Россия может и немецкой, и американской быть. Она всех стран пространственней!

Ромеев вернулся мыслью к барину, заявив запальчиво:

— И никак мне не было обидно глядеть, как он обедает, и не брала зависть на его богатство.

***

— М-мм… — Павленин, прожёвывая тушёную капусту, кашлянул и как бы доверчиво признался: — Не могу я чего–то понять: вы работаете до кровавых мозолей, куска досыта не едите, а он всю жизнь в счастье, на ваших глазах — такое роскошество и безделье, и чтоб вам не было обидно…

Ромеева залихорадило, он дёрнул головой, порывисто вытягивая шею, стараясь придать себе высокомерный вид.

— Ни понять, ни представить ты, конечно, не можешь, — сказал желчно, заносчиво: обращаться к Егору на «вы» ему надоело. — Ты смотришь на роскошь снизу, у тебя текут слюнки на богатый стол, а я смотрел на барина сверху, потому что я чувствовал… не буду тебе объяснять — почему, — но я чувствовал, что вроде как мог таким же богатым и даже богаче быть, но я вроде как от того отказался ради России!

И я бы по правде–истине отказался в действительном смысле.

А барин Россию любит, но не отказался ни от чего ради неё: не мог по слабости, куда ему против меня?

То есть он слабый, больной росток в саду России, и я, как о ней целой, так и о нём должен печься!

— И как же мне тогда, — рассерженно и убеждённо заключил Володя, — не смотреть на него сверху?!

***

Будь Павленин не в тюрьме под угрозой казни, его разорвало бы от хохота.

Он притворился, что всерьёз принял услышанное; при этом воодушевляюще верилось: до чего ловко сумел он загнать в угол столь прожжённого хитреца! Тому остаётся лишь нахально врать откровенную чушь.

Ромеев с презрением говорил:

— Ты плакал, что рученьки твои отмотались мокрую шерсть таскать, спинка изломилась и пожрать ты не можешь то, что у других на столе. А я камни ворочал, тесал их — ладони кровоточили! травил пылью лёгкие и мечтал не о том, чтоб в чистой сидеть конторе, печати ставить и чтоб мне из ресторана приносили обед. А я думал, что я могу и должен сделать, — он на секунду примолк, колеблясь, сказать или нет, — сделать, чтоб мне на надгробном камне написали — «честь россов выражал».

— Ну разве ж ты, — горячо, горестно вскричал Володя, — можешь понять — «Честь россов выражал»?

Егор спрятал взгляд, не посчитав нужным поддакнуть. Ромеев с трудом кое–как обуздал кипевшую в нём бурю и, приостанавливаясь, чтобы не сбиться, со снисходительно–усмешливым выражением задал вопрос:

— Разве б ты или кто другой… из всех вас мириадов таких же… мог бы пойти на смерть лишь за то, чтоб на его могиле было: «Он умереть вернулся в край отцов из той Венеции, где звался Львом России»? Или: «Пределы ему не поставлены»?

Сказано было со столь красноречивой интонацией, что Павленин не стерпел обиды:

— Я за своё пошёл жизнью рисковать и средь первых был, — проговорил дрожащим от бешенства голосом, — и если так сошлось, что выхода нет — умру, на колени не встану!

***

Ромеев глядел в его бескровное, словно отвердевшее в решимости лицо, а Павленин высказывал жёстко, грубо:

— Россия не мене родная мне, чем кому другому. Русский я. Но слова о России не обманут и не отвлекут от положения: одни в ней имеют и много, а другие — нет. Чтоб это поменять — шли, идут и будут идти на смерть!

Володя хотел ввернуть что–то саркастическое, но не получилось. Какое–то

время он молчал, усиленно подыскивая слова.

— Не можешь ты мне поверить, но я изъяснюсь. Чтоб кто не имел — стали иметь, нельзя прямо за это бороться! Толку не будет. Мировое устроение не переборешь. Надо бороться за другое — лишь тогда неимущие и заимеют!

Я это понял из слов отца. Его смерть была дозволена, чтоб он свои слова сказал и чтоб они повернули меня против преступников, подтолкнули мстить.

Но для этого я ещё был зелёный, а пока повзрослел, мне было дано понять: надо мстить не только за отца. Надо мстить за Россию — преступникам России! Почему я и пошёл проситься в сыск.

Павленин остро вдумывался: к чему он клонит? Соблазняет в провокаторы к ним пойти? Стараясь, чтобы вышло простодушно, сказал:

— Платили, думаю, в сыске не ахти сколько…

Ромеев ждал подобного вопроса, не взъярился, а с холодной надменностью ответил:

— Не уколола булавка! Как ты, конечно, думаешь, платили мне нескупо. А так как я служил с немалой пользой, то всё щедрей платили. Квартиру нанимал в бельэтаже — не худшую, чем у отставного генерала. Спал с сожительницей на кровати из карельской березы. Дачу купил в Подмосковье, в Вешняках…

В голосе стало прорываться волнение:

— Шло мне, добавлялось и прибывало — потому что не за это я служил и не об этом думал. И когда честь потребовала — всё это не удержало меня совершить! Что совершить — про то не тебе знать…

Уволили от службы, но я оставался при деньгах. Мог найти, как и прожить хорошо, и поднажиться. Но я взялся за тяжёлое: открыл каменотёсную мастерскую. Сам же тесал камень и учил подручных… Сожительница меня запрезирала. Женщина молодая, приятная и дорогая мне… Не захотела со мной более продолжать. У неё от меня были девчушка и мальчик, и я оставил ей дачу. Шестьдесят процентов скопленного записал на них, а самому пришлось помещаться с мастерской в сарае.

Бился–бился, а не шло дело, работники попадались пьющие, прохиндеи, клиенты в обиде всегда… так до большевицкого переворота и дотянул — тому должен, другому.

Володя вдруг смягчился, сказал улыбаясь, почти дрожа от тёплого чувства:

— Зато как узналось про белых — я судьбу–то и понял! Начата белая битва за Россию. Вот на что я был послан, к чему меня жизнь подводила… в кошмарный час России — зрелой головой и всею испытанной силой — действовать за Россию!

— А ты считаешь, — с упрёком, но без злости обращался к Павленину, — я — предатель. Дурочка! — с жалостливой иронией назвал Егора как существо женского рода. — Вернее меня нет.

Павленин думал с душащим возмущением: «Брешешь–то зачем так мудрёно?.. А если ты когда–то в самом деле бабе и детям своим оставил дачу, то теперь на десять дач нажился. Чехи вон как грабят, а ты при них — с развязанными руками…» Сказал неожиданно легко, голосом, звенящим от безоглядно–злого подъёма:

— Зовёшь к вам в агенты? Попроще, покороче надо было! А историю свою щипательную сберёг бы для семинариста, дьячкова сынка…

***

Павленина захлестнуло пронзительно–страшное и вместе с тем торжественное чувство гибели, он спешил высказать:

— Я слушал твои сопли — думал: ты, как фасонная блядь, модничаешь и крутишь вокруг того, чтобы со мной к нашим бежать. Потому что — вашим каюк! — он весь подобрался, стремясь произнести с предельным, с неимоверным

сарказмом: — А ты меня–а–а, хе–х–хе, меня–а–аа! к вам в шпики тянешь, ха–ха–ха… — прохохотал деланно, тяжело и с заледеневшими в ярости глазами будто прицелился в Ромеева: — Не знаю, какой ты, хи–хи, ве–ерный… Но о себе скажу: я — своим верный!

Володя с внезапной простотой сказал:

— А я это знал, Егор Николаич. Я тебя до нутра видел — ведь ты со мной был очень откровенным. Видя твоё доверие, и другие ваши мне вполне доверяли. От твоей доверительности, от твоей пользы и происходит моя человечность к тебе — конечно, в отмеренной позволительной степени.

Боясь сломаться, размякнуть, арестованный понудил себя со злобой выдавить:

— Ври, ври…

Ромеев, словно не услыхав, говорил:

— Про твой страх смерти и что в бою не бывал — знаю от тебя же. И потому оцениваю, сколького тебе стоит со мной держаться и говорить такое. Я всегда чувствовал твою силу — и поэтому должен был сказать перед тобой о себе. Твоё дело не верить — а я открылся.

В агенты же я тебя не тяну и не хотел. Сам знаешь — из ваших найдутся не один и не два. — Он выдвинул ящик стола; стол достаточно широкий, и сидящему напротив Павленину не видно содержимое ящика. В нём под листом бумаги — револьвер со взведённым курком.

Володя протянул арестованному бумагу, карандаш:

— А показания ты всё–таки дай.

Егора оглушило смятение. Силу мою чувствуешь? Так чувствуй! Написать: «Я — большевик, от своих убеждений не отказываюсь, белого суда не признаю…»? «Смерть белой сволочи!»?

Или потрафить им? словчить, написать про то, что они уже и так знают, посмирнее написать… Заменят расстрел отправкой на Сахалин, у них это бывает…

Он сжимал карандаш, силясь думать спокойнее, напряжённо склонился над листом бумаги, а Ромеев незаметно опустил руку в ящик стола, взял револьвер; не вынимая его, тихонечко выдвигал ящик на себя и вдруг неуловимо приподнял наган и выстрелил.

Павленин ничего не успел увидеть. Пуля угодила ему в лоб над левым глазом — тело мягко свалилось на пол, стул шатнулся, но не опрокинулся.

Выскочив из–за стола, едва удерживая в затрясшейся вдруг руке револьвер, Володя, готовый стрелять ещё, заметался над телом. По нему прошла лёгкая судорога. Павленин был мёртв.

Унимая себя, Володя мысленно вскричал: «Это только и мог я для тебя сделать». Он избавил арестованного от муки ожидания, от процедуры казни.

17

Унимая себя при виде воровства, царящего в тылу, сопротивляясь муке отчаяния, Володя мысленно повторял себе: на фронте есть смелые, честные,

гордые — и ради них избавлена будет от казни Белая Россия.

Умилённо берёг в памяти день, когда вдруг встретился в Омске с Сизориным.

Ромеев был в парикмахерской — с молодости держался привычки хоть изредка, но бриться у дорогого парикмахера. Его брили, а он уловил в себе беспокойство от чьего–то взгляда. Увидел в кресле поодаль тощего, недужно–бледного солдата, глядевшего счастливыми глазами.

— Дядя Володя!

С Сизориным в парикмахерской был приятель, они зашли обрить головы — замучили вши.

Когда Ромеев и два молодых солдата вышли на летнюю полуденную оживлённую улицу, по которой проходило немало хорошо одетых людей и чуть не через каждые десять шагов попадались кофейни, чайные, рестораны, Сизорин фыркнул, всплеснул руками, стыдливо согнулся в извиняющемся смехе:

— Парикмахер только стричь — а вши как посыплются!.. Он покрывала меняет и бросает, меняет и бросает, а они сыплются… Позорище! — заключил парень весело и с наслаждением провёл пальцами по глянцево–голому черепу.

У его товарища череп был странно удлинённый от лба к затылку — походил формой на дирижабль. Сизорин представил этого долговязого, поджарого юношу как Лёньку из Кузнецка — добровольца 5‑го Сызранского полка. Лёнька выглядел не лучше приятеля.

Они сегодня вышли из госпиталя. Раненные, оба ещё и переболели тифом, и им дали освобождение от службы на полгода. Вручили им и деньги — солдаты подсчитали, что хватит их, если иметь в виду только еду, лишь на неделю. А где они будут жить? Врач посоветовал проситься на поезд американского Красного Креста. Случалось, американцы брали выздоравливающих белых солдат санитарами или просто так, отлично кормили, обмундировывали и даже обещали взять в Америку.

Сизорин, захиревший, измождённый до полусмерти, вдруг заразительно рассмеялся. Вероятность очутиться в американском поезде, где всё блестит чистотой, где вдоволь сливочного масла, засахаренных сгущённых сливок, а к мясному супу дают ещё и копчёную колбасу, представилась солдату неправдоподобно–комичной. Его товарищ хохотал вместе с ним.

Не поняв сначала этого веселья, Ромеев сказал:

— А почему не попроситься? Я знаю — они берут. Они — христиане, а по вашему виду всё понятно…

Сизорин, справившись, наконец, со смехом, немного обиженно объяснил:

— Да мы в этом поезде со скуки подохнем! — тут лицо его сделалось строгим, он хотел произнести сурово, но вышло растерянно и вместе с тем поражающе искренне: — «Попроситься»… Мы столько прошли… мы… и — проситься?

Его спутник как бы жадно схватил что–то невидимое:

— Нам бы снова трёхлинеечку в руки!

У друзей было решено сегодня же ехать на фронт в свои части.

Ромеева до слёз пробрало от щемящей жалости и уважения. Он повёл ребят кормить — но не в ресторан: не то состояние души, чтобы сидеть среди ресторанной публики. Он нашёл наклеенное на стену объявление: «Обеды на дому».

Их впустили в бревенчатый флигель в глубине двора, в некогда небедную, а ныне жалкую комнату, куда из кухни было прорезано окно в стене. Хозяйка, вдова значительного в своё время местного чиновника, боролась за существование: собственное и детей–подростков.

Гостям принесли, как хозяйка назвала их, «домашние щи», в которых оказалось чересчур много капусты и совсем мало говядины, подали рубленые котлеты, открытый пирог с подозрительным фаршем.

Главное — они остались в комнате одни, никто не мешал им говорить…

Ромеев узнал из рассказа Сизорина, что Быбин погиб от ранения в живот, промучившись около суток. В бреду он поминал шурина, убитого за месяц до того, бормотал, что они в честь встречи «раздавят баночку».

Сизорин описал, как изменился Шикунов: показывал себя рьяным служакой, его произвели в прапорщики — и он стал неприступно–властным, строит из себя «военную косточку», раздобыл перчатки тонкой кожи и летом не снимает их.

Лушин, всегда носивший усы, зарос до самых глаз бородищей, всё так же

ухитряется находить выпивку, всё так же охотно, подолгу рассуждает.

Ромеев слушал с видом человека, который мучительно колеблется. Вдруг решился — стал рассказывать о себе…

Отложив служебные дела, повёл ребят на берег Оми, там давали напрокат лодки; он катался с ребятами на лодке и описывал свою жизнь…

Потом пошли в привокзальный сад, прогуливались и сидели там на скамейке, пили морс, а он всё рассказывал… Повторял, что грешник, однако есть у него одно: на эту войну он пошёл, как на библейский брачный пир и, «как и вы, великое юношество России, вошёл в брачной одежде!»

Многие же пошли на войну «не в брачной одежде», и к ним будет отнесено то, что в библейской притче сказали подобному человеку: «Друг, как ты вошёл сюда не в брачной одежде?» Он же молчал. Тогда хозяин велел связать ему руки, ноги и бросить его во тьму внешнюю».

Сизорин и его товарищ не поняли этой ссылки на Библию, даже как–то и не задумались. Пора было прощаться. Когда Ромеев ушёл, Лёнька под сильным впечатлением проговорил:

— Такой непреклонный к самому себе человек! Если б, к примеру, он иногда напивался и голый на четвереньках лаял, как собака, — я бы его всё равно уважал.

Сизорин убеждённо согласился.

— Большой человек! — с твёрдостью сказал он. — Великий человек!

18

То было в августе девятнадцатого…

А в феврале двадцатого поезд чешской контрразведки отбывал из Хабаровска на Владивосток. Позади остался Иркутск, где кончил жизнь проигравший Колчак. Эшелоны англичан, французов, чехословаков тянулись в Приморье, там держалась ещё белая власть.

Майор Котера распорядился пригласить в купе Ромеева. Капрал Маржак натащил с поезда любезных англичан запас джина, и майор, питавший симпатию к Володе, хотел обрадовать его.

Володя, впрочем, в последнее время и без того пил — правда, не английский джин, а продававшуюся на станциях китайскую самогонку. Пьяный, он, против обыкновения, часто брился: на землистом, с синевой под глазами лице багровели порезы.

Котера приветливо глядел на вошедшего:

— О-о, какой мы горки! Садись, выпей джин, он сладки, и ты перестанешь быть горки.

Ромеев медленно от старательности поклонился и чопорно (а как иначе держаться при таком виде уважающему себя человеку?) уселся напротив чеха. В то время как тот улыбчиво наполнял его стакан густовато–маслянистым пахучим напитком, Володя приглушённо, чтобы не так была заметна горячечная надежда, спросил:

— Может, ещё будет контрудар? Может, хоть Сибирь пока от них отстоим?

Офицер молчал, пододвигая ему стакан, наливая себе, сделал Маржаку знак распорядиться насчёт свиного жаркого, наконец неохотно ответил:

— Нет, дрогой, это вже конец полный.

Володя пил и, страдальчески кривя простонародное худощёкое лицо — точь–в–точь мужик, которому костоправ накладывает лубки на поломанную ногу, — жаловался: как работала контрразведка! сколько подпольных большевицких организаций было раскрыто, сколько переловлено красных! И, несмотря на всё это, — поражение…

Котера раздумывал: этот хитрый, ловкий человек притворяется? Неужели при его наблюдательности мог он не понимать того, что давно знали чехи: белые проиграют?

Майор возразил собеседнику: чешская контрразведка не потерпела поражения. Легионеры понесли очень мало потерь (потери их, главным образом, от тифа), возвращаются на родину организованно, не без удобств, и увозят в сохранности всё то, что им нужно увезти.

Володя с ехидством повторил слова чеха:

— Увозят всё то, что им нужно. — С пылом, с болью воскликнул: — Но я ведь не за то служил! Я за белую победу служил!

Котера лукаво усмехнулся:

— Про то в твоём кабачке, в Праге, рассказывать будешь, будут слушать тебе русские эмигранты.

Ромеев сидел в немом непонимании; наконец сказал:

— В каком кабачке?

Офицер, не раздражаясь на его кокетство, терпеливо ответил: в том кабачке, который он поможет Володе открыть в Праге.

— За твои тысяч десять долларов, — пояснил Котера. — Золото, камни… всё то мы в Европе обратим на доллары.

***

Ромеева раздирали колебания: сдержать обиду? С губ сорвалось:

— Нет у меня.

— Говорить можешь, страхов не надо, — как мог дружелюбно увещал майор. — Семь–восемь тысяч?

— Нисколько нет! — Володю взвинтило, он стал вдохновенно доказывать, что «на эту войну пошёл по–чистому», что к его «ладони крупинки не прилипло», что «в том и виделась ему идея: чтобы среди белых оказались люди, какие

досконально по–честному, безвыгодно пошли — и заради их чистого и пошлётся победа Белой России».

— Но, — сокрушённо, почти с рыданием выдавил Володя, — видать, было мало таких людей.

Котера слушал, слушал и прервал:

— Тебе очэн много власти бывало дано! Я мой нос в твои дела не ставил! Не бойся, что теперь отнимать буду твоё. Я уважаю трофеи, я сам имею мои трофеи. — Офицер искал русские слова, чтобы доходчивее выразить: с его стороны нет и намёка на желание присвоить добычу Володи.

— Я тебе европейский чоловек! — убеждающе заявил Котера, подчёркивая, как важно право собственности и как уважаемо им.

Ромееву стало душно, в голову бросилась кровь, потянуло бить бутылки, стаканы, он остервенело закричал:

— Не такой я–а–ааа! Не бер–ру–ууу!!!

***

Поезд тронулся на восток. Был морозный ветреный полдень, за окном проплывал заснеженный пригород Хабаровска, выстуженные, со сверкающими наезженными колеями улицы, застроенные домами из тёмных кондовых брёвен.

Солнце ударяло в окно щедро протопленного вагона, и бутылки с джином на столике зеленовато, мягко блестели. Маржак, по приказу майора, притащил имущество Ромеева — единственный чемодан. Володя встал посреди купе, развёл в стороны руки:

— И меня обыщите!

Котера кивнул Маржаку — тот старательно обыскал русского, потом вывалил на пол содержимое его чемодана. Ни доллара, ни колечка позолоченного не нашлось. Было лишь выданное чехами в рублях жалование за последний месяц.

Котере вспомнился русский старик, который деревянной колотушкой толок варёную картошку вместе с кожурой, залив водой, ел с удовольствием, был весел. Стоящий напротив Ромеев сейчас вот так же весел…

Нет, не так — он весел торжествующе. Его кричащая варварская гордость вдруг взбесила Котеру. Он осаживал себя, но русский продолжал смотреть с разнузданно–дерзким вызовом дикаря–повелителя (он — никакой не повелитель!). И майор приказал выбросить его из вагона.

— Все тоже монетки! — выкрикнул в ярости, матерно ругаясь по–русски и желая сказать, что велит вышвырнуть и «манатки» Ромеева.

Паровоз, сильно изношенный за время войны, тащил состав со скоростью рысящей лошади, и Володя упал в снег без вреда для себя. Неподалёку валялись его чемодан, полушубок, кроличья шапка.

Он шёл назад в Хабаровск, омертвело–жестокий, как старый убийца, которого много дней травили в лесу собаками, в кармане ощущалась полновесная тяжесть револьвера, мозг сверлило: «И велел бросить его во тьму внешнюю».

19

Минуло несколько месяцев. Иржи Котера теперь отвечал за безопасность чехословаков и сохранность их грузов во Владивостоке. Ожидая отплытия в Европу, легионеры жили в вагонах, загромождавших запасные пути станции.

Помимо чехов, город патрулировали американцы, японцы, русские белогвардейцы, но это не гарантировало от ограблений. Когда взгляд Котеры останавливался на дюжем парне–смазчике, на слесаре депо или просто на каком–нибудь оборванце, майор думал, что, вероятно, ночью он крадётся под составами, чтобы ломиком сбить пломбу с вагона, набитого собольими шкурками.

Была жаркая середина лета. После обеда Котера перешёл из вагона на устроенный перед ним помост под тентом, где стояло дорогое мягкое кресло, которое ещё недавно красовалось в богатом русском доме. Белобрысый Маржак, щуплый, бодро–юркий, точно молоденький петух, принёс кофе. Котера пригласил капрала за столик, у них были непринуждённые отношения.

Говорили о происшествиях минувшей ночи: ограблен склад мануфактуры русской торговой компании, раздет донага американский лейтенант, возвращавшийся из казино… Маржак поворачивал голову вправо, острые, в белесых ресницах глазки следили за подростком, что топтался у эшелона напротив, заговаривая с легионерами. Паренёк запускал руку в карман штанов, бережно доставал что–то и показывал чехам.

Котера, который, как и капрал, заметил его, с требовательным вниманием взглянул на подчинённого. Тот ответил на немой вопрос:

— Предлагает краденые украшения.

Оба одновременно улыбнулись: они подумали о Ромееве. Котера обронил:

— Ты чему–нибудь научился у Володьи?

Капрал понял начальника и с готовностью встал.

Когда парнишка, распродав товар, пошёл со станции, торопясь отнести выручку тем, кто его послал, и получить награду, следом потянулся «хвост».

За подростком проследили до барака в глуши пристанционной слободки. Вскоре строение окружил взвод легионеров. Ворвавшись в барак, они застали там компанию пьяных и полупьяных людей; одни, сидя на подушках, брошенных на лоснящийся от сырости земляной пол, играли в карты, другие, сгрудившись вокруг стола, ели и пили. Кто–то из компании выстрелил, и тогда чехи перебили почти всех.

* * *

Котера прогуливался между составами по чистой, посыпанной свежим песком дорожке. Завидев бегущего капрала, заинтересованно остановился.

Маржак, который, казалось бы, не отличался эмоциональностью, на этот раз не в силах был стоять, как положено, перед начальником. Сделал шаг к нему, ещё шаг и, оказавшись почти вплотную, облизывая губы, выпалил:

— Там был Володья, господин майор!

Котера, мгновенно подобравшись:

— Он жив?

Капрал ответил «да». Он узнал Володю в человеке, что, пытаясь спастись, бросился к окну барака. Маржак ударил его прикладом и весьма вовремя заслонил своим телом: легионеры пристрелили бы его.

Майор, желая скрыть возбуждение и потому понизив голос, поинтересовался, жив ли подросток?

Нет, услышал он, парнишка убит. Пока жив лишь один раненый: когда всё было кончено, он вдруг подал признаки жизни, но никто из чехов уже не захотел добивать его.

***

Котера взбежал на свой помост и, сосредоточенный на какой–то мысли, ходил взад–вперёд. Наконец он опустился в кресло. Капрал докладывал: компания в бараке — обыкновенные бандиты; тела покрыты татуировками, в

карманах, помимо колец, серёг, часов, найдены вырванные у людей золотые

зубы.

Выслушав с въедливым вниманием, майор сказал:

— Человек хорошо служил нам, принёс немало пользы, а оказался вместе с каторжниками… Что значит варварство. Мы спасли его, мы ему доверяли, мы дали ему власть, а он был коварным гунном.

Маржак стоял и думал, что тогда, в вагоне, не надо было поить Володю джином, а если уж майор напоил его, то мог бы и снисходительно отнестись к речам пьяного человека. Сейчас Володя был бы с ними, вылавливал бы всех этих бандитов и партизан.

Котера, после того как он приказал вышвырнуть Ромеева из вагона, чувствовал неприятные сомнения, пожалуй, даже угрызения совести. Он оправдывал себя, вспоминая наглую гордость Володи — «этот цинизм», как обозначал он мысленно. Однако гадкий осадок не исчезал.

Зато сейчас стало ясно: он был совершенно прав! Как бы рассуждая сам с собой, Котера произнёс при Маржаке, произнёс словно обрадованно:

— Я ещё никого не презирал так! Я даже не думал, что кто–то может быть так презираем.

Капрал спросил, что делать с Володей и с раненым бандитом: отправить в тюрьму?

Майор поразмыслил. Тюрьма переполнена арестантами и потому неподходяща для задуманного.

Неподалёку чешская комендатура занимала здание с обширными подвалами. Подвалы были настолько сыры, что под склады их не использовали и они пустовали. Вот куда следует поместить Ромеева и его раненого сообщника…

20

Маржак, держа в руке шипящий газолиновый фонарь, спускался по крутым полуразрушенным ступенькам, освещая путь майору. Нагнувшись под низким каменным сводом, с которого капала вода, они вошли в подвал, где тяжёлая влага густо висела в спёртом, смрадном воздухе. Полчаса назад солдаты, по распоряжению майора, принесли сюда железную кровать и соломенный тюфяк для раненого. Ромееву поставили табурет.

Неровный яркий свет фонаря выхватил из темноты страшное лицо Володи — белое как известь, в исчерна–багровых ссадинах, с запёкшейся под носом кровью. К всклокоченным густым волосам прилипли паутина и какой–то сор, глаза смотрели дико.

Отсветы пламени падали на Котеру — Ромеев узнал его, но не встал с табурета. В усмешке обнажились зубы, арестованный проговорил с тоской и с мертвящей шутливостью:

— Ах, не чаял свиданьица…

Офицер, стройный, ладный, стоял, заложив руки за спину. Звучным голосом, с издёвкой и вкрадчивостью, сказал:

— Как ты мог быть с этим людями, Володья?

У того голову сводило колотливой болью: от удара прикладом и потому, что последние месяцы каждодневно пил самогонку. Было горько, тошно. Он в

отчаянии заговорил и, казалось, заговорил лишь затем, чтобы не завыть:

— Как охотники в лесу пса бросают от дури, от куражу, так и вы со мной… Обычного пса звери сжирают, ну, а я со зверьми за зверя стал. Промышляли в Хабаровске, потом сюда подались — здесь добычливее. Чего ж, прощенья теперь просить у вас, что не дался волкам в утробу?

Котера дождался, когда Володя договорит, терпеливо выдержал паузу и спросил:

— А как же то, чтобы служить без корысти Белой России?

Ромеев резко, с силой закачал головой из стороны в сторону, ожесточённо ударяя кулаками по коленкам:

— Ага! ага… попали в самое–самое… срезали! Убили наповал… Да чего — хуже, чем убили. Ох, и подело–о–ом! — Он вдруг застыл и надсадно, в исступлённом страдании, стал как бы исповедоваться:

— То, как я Россию и себя понимаю: то ж ведь — тайна! А я тайну перед чужим пластать стал. За то и кара мне. Сговорился с чужим работать — работай, добывай пользу для своего дела. Но не открывай чужому потаённого, русского! А я открыл — размечтался, ишь. От безмерного мечтанья это… Белая Россия есть мечта потаённая. Иное же — смурная Расея. В Расее мечтательному человеку одно из двух: либо голубем быть сизогрудым, либо бандитом.

***

Котера вдруг указал на кровать, на которой чернела лежащая фигура:

— Отчэго он мертвый?

До Ромеева, захваченного своим, вопрос дошёл не сразу. Когда чех повторил, он бросил:

— С чего вы взяли? Жив он.

Фигура на кровати пошевелилась — хрустнула солома в тюфяке; грубый голос потянул с фальшивым смирением:

— Господа-а, а, господа–аа… прислали б перевязать меня. Я вам сгожусь.

Майор приказал Маржаку осветить лежащего. Мужчина на кровати — плешивый, отталкивающего вида — принялся стонать и просить снисхождения; было заметно, что у него нет передних нижних зубов.

Котера зачем–то наклонился над ним, пристально рассматривал, совсем не по–командирски топтался на месте. Куда ранен человек? Тот тягуче, обессиленно ответил:

— В башку стукнуло — кажись, рикошетом пуля… И плечо прострелено левое… вроде не задета кость–то… Мне б перевязочку…

— Как вы не мертвы с потери крови?

Раненый, пристанывая, повернулся на тюфяке, указал здоровой рукой на Ромеева, сидевшего на табурете:

— Он замотал мне… Портянку разорвал и замотал… Господин офицер, мне бы от фершала перевязку! Я… — мужчина с хитрым выражением продолжил: — Я квартиры знаю, где прячутся, кто нападают на ваших. Всех укажу!

Ромеев без интереса слушал разговор чеха с раненым, но вот в мозгу ворохнулось… Он обратил внимание, что у Котеры какой–то не свойственный ему недоумевающе–раздражённый, обескураженный вид.

Смотря на Володю, майор обращался к лежащему на кровати:

— Хорошо, тебя перевяжут! Но скажи, много вы делали грабежа вон с ним? Он делал?

Мужчина хныкающе пробормотал:

— Делали… И он, конечно.

Котера топнул ногой в замешательстве, в непонятном возмущении, у него вырвалось:

— Зачем тогда он тебя перевязал, а не… — не договорив, выругался по–чешски.

Володя привстал с табуретки, присвистнул, жгуче блестя глазами:

— Ах, вон чего–оо! А я‑то не понимал…

В подвале сгустилась наэлектризованно–клейкая тишина. Её рассёк голос Ромеева:

— Завидная у вас, господин майор, память. Умно ж вы запомнили наше знакомство в Самаре… — он не щурился в резком свете газолинового фонаря, в голосе была не идущая к его виду и ко всей обстановке странная властительная твёрдость. — Думали, я, как те большевички–лазутчики, своего придушу, чтоб в жизнюшке этой остаться? Вот чем хотели меня припечатать! Как я вас донял, что покою не знаете, не припечатав–то!

Улыбаясь в надменном, в каком–то отрешённом спокойствии, Ромеев произнёс:

— Какой я есть, про то знают Бог и Ангел–хранитель России. А вы, господин майор, — дурак!

***

Фонарь дёрнулся в руке Маржака, капрал попятился. Котера с неотвратимой рассчитанностью движений расстегнул кобуру, достал мощный армейский пистолет, оттянул затвор и дослал патрон в патронник. Не сводя потускневших глаз с Ромеева, слегка склонился к лежащему на кровати:

— Отвечать мне! Он убивал чешских легионеров?

Раздался громкий, унылый стон.

— Убивал?

Мужчина заговорил жалующимся, ненатурально–скорбным голосом:

— Вы спросили, и вам я скажу всё. Вас я не обману! Он…

Котера выстрелил в упор в говорившего. Суетливо отскочил от кровати, прицелился и ещё раз выстрелил ему в голову. Потом яростно заорал на Маржака, чтобы тот повыше держал фонарь, чёрт его дери! Он стремительно бросился прочь, а капрал бежал сбоку, освещая дорогу.

21

Ромеев заметил, что в подвал просачивается свет. Нагнувшись и пройдя под сводом к выходу, увидел, что дверь наверху открыта. Устремившись к чистому воздуху, не задумываясь — по нелепой ли случайности оказался он не

заперт или же тут какая–то каверза — поднялся по выщербленным ступеням,

шагнул наружу.

Он был во дворе комендатуры. Шагах в пятнадцати, у входа в здание, стоял часовой, привычно–гладкого вида чех. Часовой взглянул на Ромеева и не крикнул, не вскинул винтовку.

Володя торопливо, ненасытно дышал. Перед ним серело пустое пространство мощёного двора. Кирпичная стена отделяла двор от улицы, ворота были приотворены. Над стеной, над растущими за нею деревьями, что раскинули ветви в густой недвижной листве, — высоко, необъятно излучало тепло красно–розово–жёлтое закатное небо.

За воротами стоял кто–то спиной к двору: были видны плечо, локоть, сапог. Ожидая выстрела в спину, Ромеев — спеша в смерть — напружиненно–деревянной поступью двинулся к воротам. Тот, кто стоял за ними, повернулся и шагнул внутрь. Это был Маржак, в опущенной руке он держал револьвер.

«Ага! — словно кто–то с ледяной ясностью сказал Ромееву. — Вот так оно сейчас будет!» Он не остановился — его пронизывало: «Идти как шёл или броситься на пулю?»

Чех вдруг раз за разом выстрелил в воздух. Маленький, щуплый, но уверенно–непринуждённый капрал жизнерадостно глядел на подходившего Ромеева:

— Тебе в честь салют, Володья! Иди на свободу — приказал господин майор! — и обеими руками указал на открытые ворота, кланяясь с весёлой церемонностью.

Не веря и мучительно чувствуя бесполезность охватившей злобы, Ромеев как бы одним духом прошёл мимо посторонившегося Маржака на улицу. Тот

позвал за спиной:

— Стой на секунду!

Он сделал шаг–второй, третий и обернулся. Белобрысый легионер улыбался с неподдельным, ребячливым радушием.

— Очэн мы уважайм тебе, Володья! — и снова выпалил вверх.

*Так с 15 августа 1918 стала называться Народная Армия Комуча. Комуч — Комитет членов Учредительного Собрания (Прим. автора).

Комбинации против Хода Истории

1

Апрельским днём 1918 в Кузнецк вошла вооружённая часть: верховых не менее ста, и раза в три больше людей катило на подводах. На передней — кумачовое знамя, белым по красному надпись: «Отряд Коммунистической Красной гвардии «Гроза». А пониже: «Командующий Митрофан Пудовочкин».

В голове отряда ехал на бурой лошади богатырь. Фуражка набекрень, буйные белокурые кудри, светлая борода. Казакин перехвачен узким изукрашенным пояском, на нём кобура с пистолетом. За спиной — американская винтовка стволом вниз.

Всадник попридержал лошадь у колбасной Кумоваева, оглядывая витрину цельнолитого стекла. Спрыгнул на мостовую — огромный бородач в высоких кавалерийских сапогах; у него добродушное, приятное лицо, на вид дашь и тридцать пять, и за сорок, светлые глаза глядят с весёлым любопытством.

Перед тем как войти в колбасную, он с улыбкой потрогал начищенные до сияния медные дверные ручки. Распахнул двустворчатые двери — в магазине мелодично прозвенело: за прилавком появился Григорий Архипович Кумоваев, надевающий белый фартук.

— Сделай пробы для меня! — сказал пришелец негромко, но властно.

Кумоваев не понял, а бородач не стал объяснять. Его люди с винтовками за плечом прошли в задние комнаты лавки, принесли стул. Он сел посреди колбасной, разведя далеко колени, по–балетному развернув ступни. Люди сказали Кумоваеву, что он должен подать командиру лучшие колбасы.

— Подать? Но у меня не ресторан… — возразил Григорий Архипович.

— Во, во, сделай лучше ресторана!

И вот уже бородатый, действуя громадными ручищами и ножом, поедает колбасу с подноса.

— Арестованные враги в городе есть? — вдруг спросил он мимолётно, не глядя на Кумоваева.

Тот сказал: — Вы мне? — не дождался ответа и сообщил, что врагов в городе нет. Арестован солдат Гужонков, пьющий горемыка. На фронте его контузило да ещё и повредило в известном отношении, вернулся домой, а жена не захотела с ним жить, ушла. Он и спился. Когда советская власть подписала с Германией мир, стал кричать: «Обос…ли моё страданье! Серуны!» Вот и на днях орал публично: «Моя жена — б… И ваша советская власть — тоже б…» Председатель совдепа Юсин распорядился его арестовать.

Бородатый слушал, ел колбасу, жизнерадостно улыбался. Сказал:

— Сунцов! Ну–ка — ко мне человека.

Парень с помятым лицом, чёрный чуб из–под фуражки, на груди — алый бант, кивнул двоим: — Со мной! — Ушли. А бородач достал из кобуры пистолет,

положил на табуретку рядом с собой, щёлкнул пальцами. Нашлась косынка, ею накрыли пистолет.

2

Тем временем отряд растекался по улицам, люди с красными бантами на груди, с кумачовыми повязками на рукавах входили в дома, располагались на постой.

Среди телег выделялась рессорная пролётка с откинутым верхом. В ней ехал немолодой человек в драповом полупальто с шалевым воротником, в каракулевом «пирожке». Увидев двухэтажный бревенчатый дом доктора Зверянского, сказал красногвардейцу, что правил парой лошадей:

— Здесь!

На крыльцо вышел доктор. Человек в «пирожке» поднимался с усталым, скучным видом по ступенькам.

— Вы хозяин?

— Зверянский Александр Романович! — произнёс доктор. — Чем обязан?

— Костарев, — назвался приезжий, — Валерий Геннадьевич.

Тёмные усики, бородка, пенсне без оправы. Крупный, с горбинкой, нос. Лицо пожившего, некогда красивого барина. Доктор смотрел хмурясь, что–то вспоминая.

— Под Инзой было именье помещиков Костаревых… из о-очень небедных…

— Я комиссар красного отряда, — сухо прервал приезжий, — и выполняю поставленную нам задачу. Примем в Кузнецке пополнение, сколько позволит время, поучим молодежь. Затем, очевидно, будем направлены в Оренбургскую губернию против банд Дутова. Вы меня очень обяжете, Александр Романович, если поселите у себя.

И прошёл в дом. Он выбрал комнату на втором этаже, которую доктор называл «бильярдной». Здесь было канапэ, стояли кресла. Комиссар попросил вынести бильярд и вместо него поставить столик. Потом пожаловался на недомогание, попросил доктора осмотреть его.

Разделся. Среднего роста, сухощавый, хорошо сложён; видно, что фигура в молодости была крепкой. Закончив осмотр, доктор произнёс:

— Вы больны — сердце! Лёгкие, печень тоже неважнецкие, но сердце — серьёзнее. Надо устраниться от всякой деятельности и — в уединённое спокойное место. Отдых! А через год посмотрим.

Комиссар застегнул рубашку, надел жилет.

— Спасибо за рекомендацию, Александр Романович.

Доктор стоял перед ним — кряжистый, здоровый. Бритое тугощёкое лицо, складка под нижней губой, мясистый подбородок, русые волосы зачёсаны назад.

— Не поедете? Худо! Живём–то один раз. Боитесь, без вас новую жизнь не построят? Строителей, политических вождей нынче — как семечек…

— А если я, Валерий Костарев, — единственно необходимый?

Доктор мыкнул, взырился на него. Тот воодушевлённо говорил:

— Ход Истории! Оба слова — с большой буквы. Только я один могу его

перенаправить! Для меня это так же очевидно, как то, что этот ореховый столик стоит на четырёх ножках.

— Столик — дубовый, — заметил Зверянский.

— Вероятно! Вопрос в другом. Вы увидели, что я — душевнобольной? Это в ваших глазах написано! Так зачем же мне, сумасшедшему, лечить сердце? Надо радоваться, что конец близок, надо приветствовать…

— Дружочек! — доктор схватил его за дрожащие руки. — Вы абсолютно здоровы! Выкиньте всё из головы, верьте мне — слово чести!

Костарев вдруг расхохотался.

— Ах, доктор, вы же честный человек! И ради меня — а?.. Попрошу — и ведь поклянётесь, а? Махровый вы добряк. Отъявленно мягкосердечный!.. А теперь, позвольте, прилягу. — Он лёг на канапэ.

Доктор в беспокойстве размышлений вышел из комнаты. В кабинете его ждали жена, сын Юрий — гимназист. Они сообщили, что в доме поселились ещё семь красногвардейцев. Зверянский кивнул. Нервно запустил пятерню в густые волосы, прошептал:

— А наш постоялец — трагедию, Дантев ад носит в себе…

3

Контуженого солдата Гужонкова привели в колбасную. Одну ногу он приволакивает, голова, несколько пригнутая к правому плечу, вздрагивает. На нём засаленный зипун с клочьями на локтях. Обут в лапти.

— Колбаской подкормить желаете? — крикнул куражливо. Увидел огромного бородача. Стул, на котором тот сидел, казался детским, шевельнись гигант — рассыплется.

— Какое богатырство! — воскликнул Гужонков. — Моей бы жене такого… — визгливо хохотнул.

Пудовочкин рассмеялся заразительно, как смеются счастливые дети. На табуретке рядом с ним — пистолет, накрытый косынкой. На подносе впереди — нарезанная кусками колбаса.

— На — ешь! — он протянул Гужонкову большой кусок.

Солдат глядел, соображая. Понял: с ним играют. Взял колбасу — тут же уронил на пол. Вскрикнул, привычно ломаясь:

— О-ох! Рученьки не держат!

— А мы повторим, — благодушно сказал Пудовочкин.

И вновь колбасный обрезок на полу. Гужонков причитает плаксиво:

— Беда мне с моим калечеством! Кто уплотит за меня?

— Ешь, — Пудовочкин как ни в чём не бывало протягивает третий кусок.

Солдат поднёс колбасу к носу: видимо, хотел ещё поломаться, но не вытерпел — уж больно соблазнительный дух бьёт в ноздри! Голод сказался. Стал жадно есть. Лавка полна красногвардейцев; молчат, с любопытством смотрят.

— Бери, бери — закусывай, — улыбчиво поощряет Пудовочкин.

Гужонков хватает с подноса куски колбасы, торопливо жуёт, с усилием глотает непрожёванное. Пригнутая к плечу голова вздрагивает, весь он трясётся.

— Советскую власть лаешь? — бесцветно спросил Пудовочкин.

Контуженый с неохотой прервал еду. Буркнул:

— Ругаю.

— За чего?

— За германский мир. За посрамленье России!

Красногвардеец Сунцов хихикнул:

— Артист!

Пудовочкин с удовольствием глядел на калеку.

— А чего тебе Россия? Ей до тебя, чай, и дела нет.

Арестант всмотрелся в него, глаза вдруг налились кровью, он затрясся ещё сильнее, притопнул здоровой ногой.

— Как это — дела нет? Я за неё принял моё страданье и желаю принять и мою долю славы! Победи Россия германца — у неё слава! И я могу всякому сказать, что не бросовый я человек, а я человек от славы России!

— Ты погляди! — восхищённо воскликнул Сунцов. Кругом смеялись.

— А ты нахал, — мягко высказал Пудовочкин калеке. — Так и надо. Мы все нахальные. Ешь досыта!

Красные ржали, но без злобы. Солдат потоптался и опять за колбасу. Вдруг увидел направленный на него пистолет. Десятизарядный «манлихер» в ручище гиганта представлялся дамским оружием.

Гужонков с набитым ртом спросил так, как спрашивают, нет ли чего запить:

— Убьёшь?

— Необязательно. Я нахальных уважаю. Назови кого–любого врага заместо себя, вон хоть бы колбасника, мы ему — аминь, а тебя возьму в мой штаб.

Стоящий арестант подёргивался, а лапища богатыря с пистолетом была недвижна, глаза веселы.

Калека с внимательностью раздумывал:

— В штаб?

— Ага! Ты человек военный. Нахальный. Будешь не бросовый, а от нашей славы человек, от ба–а–льшой славы…

Гужонков подался к сидящему: — Серун! — внезапно кинул руку ему в лицо. Кулак слегка коснулся его носа. Пудовочкин неожиданно — нестерпимо–режуще для слуха — взвизгнул, прыжком взлетел на ноги, отпрыгнул назад, крича: — А-ааа! — стреляя в Гужонкова.

4

Его бросило навзничь, пули опять и опять пронзали бьющееся тело. Бородатый, пятясь, разряжал в него «манлихер», крикнул так, что крик показался не слабее выстрелов:

— Он меня докоснулся!

На цыпочках обходил лежащего. Огромная фигура двигалась с поразительной лёгкостью. То, что громадина с какой–то трепетной грацией переступает на носках, пригибается — словно крадётся играючи — выглядело бы смешным, если б не подплывающий кровью человек на полу. Косясь на него, бородач боком вышел из колбасной, озираясь, двинулся по улице. Взгляд задержался на высоком прохожем.

Семидесятилетний Яков Николаевич Братенков с вислыми седыми усами

стоял на тротуаре и взирал на Пудовочкина. Яков Николаевич много лет пробыл околоточным надзирателем. Он слышал выстрелы в колбасной, а теперь видел перед собой неизвестного с пистолетом, окружающих с винтовками, с алыми бантами на груди. Понимал, что это — Революция-с! Новая власть. Но не сдержался.

— Па–а–прошу объяснить…

— Фараон? — Пудовочкин схватил старика за ус.

Впалые щёки Якова Николаевича побелели.

— Давно не служу-с! — проговорил, дрожа от бессильной ярости, обеими руками вцепился в лапищу силача.

Тот глянул на Сунцова и был понят. Старика схватили, повернули спиной к командиру, пригнули. Он выстрелил Братенкову в затылок, подпрыгнув, наподдал ногой вздрогнувшее тело. Оно пролетело шага три, крутнувшись через размозжённую голову.

— Сальто мортале! — вскричал Сунцов.

Красногвардейцы гоготали. Среди них шныряли мальчишки. Люди опасливо выглядывали из окон.

Пудовочкин размашисто шагал по Промысловой, за ним вели лошадь. На Ивановской площади увидел ресторан «Поречье», указал пальцем на его окна.

— Если сию минуту кто там пьёт — в распыл! Хозяина — на беседу!

Вскочил на лошадь, велел узнать, где совдеп.

***

В ресторане обедали два хорошо одетых господина. Хозяин шорной мастерской Адамишин и председатель кооператива кожевников Ламзутов обмывали какую–то сделку. Продажа водки с начала германской войны была запрещена, но перед ними стоял графинчик «самодельненькой».

Люди с кумачовыми повязками на рукавах подошли к столику. Сунцов схватил графинчик за горлышко, поднёс к ноздрям, со значительным видом понюхал, кашлянул. Запрокинув голову, влил в разинутый рот немалую порцию.

— Не из болотца, не из колодца! На месте взяты, артисты!

Ламзутов привстал со стула:

— А вы кем уполномочены, товарищ?

— Мы при цирке, а вы — артисты, — с рвущимся из него восторгом ответил Сунцов. — Айдати на выход!

— Присядьте с нами, товарищ, — пригласил Адамишин, — договоримся как мужчины.

Сунцов, играя глазами, потеребил свисающий из–под фуражки чуб, присунул помятую физиономию к Адамишину:

— Деньги и что ещё при себе — покажь!

Тот вынул бумажник. Через миг два приятеля лишились бумажников, карманных часов, обручальных колец и носовых платков.

— А теперь — ножками! — скомандовал Сунцов с выражением счастья от собственного остроумия. — Арена ждёт!

— И пойду! — рассердился Ламзутов. — Веди к начальнику! Я сам участник

советской власти… сколько я помогал… Я с пятнадцатого года — в отношениях с большевиками…

Переругиваясь, вышли из ресторана, и тут приятелей вдруг подтолкнули к стенке. Красногвардейцы подняли винтовки.

— Да вы что–о–оо? — зрачки у Ламзутова расширились, руки он почему–то отбросил назад. — Кто велел? Ка–ак?

Адамишин кинулся вдоль стены, низко пригнувшись, прикрывая голову руками. Хлестнули выстрелы. Он ударился плечом о стенку, упал ничком. Тело сотрясалось толчками — трое били в него из винтовок почти в упор.

Ламзутов ойкнул, зажал руками глаза, стал поворачиваться спиной к винтовкам — и они загрохали.

На Ивановскую площадь сбегался народ. Сунцов, задорно вздёргивая коленки — рисуясь, — взбежал на крыльцо ресторана, помахал фуражкой.

— Вот эти, — показал на убитых, — нарушали и занимались разложением! Так же и вы — кто про кого знает, прошу мне шептать! Ответно не обидим.

5

Совдеп находился около городского сада в двухэтажном каменном доме. Раньше здесь помещались земский клуб и казино. Председатель совдепа Михаил Юсин, бывший бухгалтер городской больницы, побывал на германском фронте, имел чин прапорщика. Вернулся в Кузнецк большевиком.

В первые месяцы после Октябрьского переворота власть большевиков в Кузнецке не слишком замечалась. Обложили состоятельных горожан умеренной контрибуцией, за счёт неё открыли бесплатную столовую для неимущих: полста обедов в день. По требованию ВЦИК, реквизировали на сахарном заводе вагон сахару для нужд Москвы. Но со станции вагон не ушёл: проезжавшие с фронта солдаты разграбили сахар дочиста. То же случилось и с подсолнечным маслом. Юсин телеграфировал в Москву о невозможности обеспечивать грузоотправку. Вооружённой силы у него было шесть милиционеров. ЧК в Кузнецке ещё не создали.

Смекнув, что для отряда красногвардейцев с него потребуют продовольствие, фураж, Юсин стал сетовать Пудовочкину на трудности:

— Отовсюду сопротивление, товарищ, а чем я располагаю? От меня многого не жди.

— Я тебя спасу, Миша, — заверил Пудовочкин так, словно Юсин был его другом детства. — Мой отряд собран из бедноты деревень. Идём под пули казачьих дивизий и знаем, что возврата нам нет! Значит, я и трачу каждый мимоходный час на спасенье революции. Нас не станет, а у тебя, у местного народа память про наше доброе будет жить.

В кабинет вбежал член совдепа Лосицкий, шепнул Юсину, что публично убиты Ламзутов и Адамишин. Побледнев, Юсин объяснял Пудовочкину, что, кроме пользы, совдеп от Ламзутова ничего не видел.

— Тем более, товарищ, — как бы приветствуя сказанное председателем и сочувственно продолжая его мысль, заявил Пудовочкин, — мы должны перекрыть эту недостачу. Подведём под аминь более широкий масштаб! —

Потребовал дать ему список всех богатых и зажиточных кузнечан.

— Эх, снимаете вы мне голову… — тяжело вздохнул Юсин. — Кто отвечать

будет?

Глаза бородатого просияли весельем.

— Не смеши, Миша. Ты — мной спасенный! Раскрой ширинку и в тряпочку… э-э, помалкивай!

6

Перед воротами купца Ваксова волновалась толпа. Из дома донёсся выстрел, теперь долетали женские крики. Дюжина красногвардейцев с винтовками в руках топталась у приоткрытых ворот. Здесь же стояла бурая лошадь Пудовочкина.

Он вышел на крыльцо; фуражка набекрень на белокурых кудрях. Застегнул казакин на крючки, подтянул пояс, поправил винтовку за спиной. Балетной побежкой пронёсся к воротам. Сидя в седле, помахал толпе рукой, дурашливо крикнул:

— Поздравляю с громом «Грозы»! — простецки рассмеялся. — «Гроза» — мой отряд! — И ускакал.

Красногвардейцы пошли в дом купца грабить. А люди узнали, что Пудовочкин изнасиловал дочку Ваксова, гимназистку пятнадцати лет, а защищавшего её отца застрелил.

По городу начались реквизиции. Красные входили в дома, разбивали сундуки, забирали всё, что понравится. У купеческой вдовы Балычевой обнаружили полный сундук шёлковых головных платков. Расхватали их, стали повязывать шею. Сунцов ходил с алым бантом на жёлтом полушубке, с самодельной красной звездой на фуражке и с ярко–зелёным платком на шее. В доме девяностолетнего парализованного генерала Ледынцева увидал турецкое шомпольное ружьё времен покорения Кавказа и расстрелял генеральского зятя — за хранение оружия. Зять сам был старик — горный инженер на покое.

7

Доктор Зверянский громко постучал в дверь «бильярдной», услышал: «Войдите». Костарев, одетый, но накрывшийся пледом, приподнялся на канапэ. Он спал — его разбудил стук.

— Уважаемый госпо… пардон! Гр–ражданин комиссар! Вы знаете, что творят в–в–ваши? — от голоса доктора зазвенели бокалы в шкафчике.

Костарев надел пенсне, спустил с канапэ ноги, всунул их в домашние туфли.

— Расстреливают? Мародёрствуют? — обронил рассеянно.

Доктор судорожно сглотнул и почему–то зашёл к сидящему сбоку, наклоняясь и разглядывая его в профиль.

— Знаете… и — спите?

— И неплохо, между прочим, поспал.

Несколько секунд длилась тишина.

— У-уу! — доктор вдруг взревел, отшатнувшись, выбросив вперёд руки — будто отталкиваясь от сидящего. — Ка–а–кой цинизм!

Он силился говорить, но горло перехватил спазм, доктор лишь беспорядочно двигал руками, сжимал и разжимал мощные кулаки. Полное лицо багрово, губы дёргаются. Он выбежал и быстро вернулся; карман сюртука был оттопырен.

— Цини–и–изм… — выдохнул Зверянский и запустил пятерню в зачёсанные назад волосы.

Костарев сидел сгорбившись; уперев локти в колени, поддерживая голову ладонями, смотрел в пол, словно занятый чем–то своим, не имеющим отношения к доктору.

Тот столь взбудоражен, что речь даётся ему с немалым трудом:

— Потерявшие облик человеческий… мерзавцы… льют невинную кровь… а цинизм их начальника неопровержимо доказывает, что они з–звер–рствуют с его ведома и… поощряемы им… Прошу возражать! — смятенно прервал он себя.

Комиссар не шелохнулся.

— Ах, неугодно? В таком случае… в отмщение за безвинные жертвы… я казню!.. — Зверянский выхватил из кармана револьвер.

Сидящий взглянул сквозь пенсне.

— Вы — трус!

— Ка–ак? — Сбитый с толку доктор прицеливался ему в грудь так тщательно, будто ответ мог принести только очень меткий выстрел.

— Трус!

— Я-а?.. — Доктор помахал револьвером, точно собираясь не стрелять, а ударить, при этом у него был вид, словно ударить — гораздо страшнее.

— Вы, Александр Романович.

— Но позвольте… за вашу смерть меня убьют, мою семью истребят…

— Правильно! Вы этим кокетничаете, вы себе интересны. Извольте не перебивать! Вы же знаете, кто действительно командует убийцами, вам наверняка сказали…

— Чудовище саженного роста, Голиаф…

— Вот видите! — Костарев прислонился к спинке канапэ, вытянул ноги. — Но вместо того чтобы проникнуть к виновнику и пустить пулю в него, вы выбираете самое лёгкое. Кидаетесь на того, кто сам отдался в ваши руки.

Доктор в пристальном внимании промолчал, сунул револьвер в карман.

— И тем не менее… — проговорил взвинченно, — вы тоже виновник проливаемой крови!

— Это мы исправим! — Костарев встал. — Александр Романович, будьте добры… там внизу мой ординарец Голев. Передайте ему, что я велю запрягать.

Когда пролётка с комиссаром отъехала от дома, доктор вбежал в комнату к жене, сыну и двум дочерям.

— О! Этот человек сейчас примет свои меры… Он знает, как поступить со сволочью! Самым сур–ровейшим образом!

8

Комиссар возвратился через два часа, поднялся к себе наверх. Зверянский,

вытерпев пять минут, постучался к нему.

— Валерий Геннадьевич, я извиняюсь… положен конец? Как вы наказали?

Костарев полулежал на канапэ.

— Я ездил за город. Мы ехали просёлком, пока не попали на водяную мельницу. Повернули в лес. Потом — назад. Дороги, доложу я вам, не для прогулок.

— Прогу…? — доктор, казалось, ощутил, что из его горла выходит яйцо. Растерянность, оцепенение, ужас; рот не может закрыться. Он вглядывался в говорившего, наклоняясь к нему. Присел на корточки, сдавил руками виски.

— Ничего более чудовищного… я отродясь… ни в каком кошмарном сне…

— Я, кажется, уведомил вас, — неожиданно зло произнёс Костарев, — что я — сумасшедший? Не перебивать! У меня, как вам должно быть известно, тоже имеется револьвер. Сейчас я на ваших глазах выстрелю себе в рот! Не верите?

Он вскочил, ринулся к креслу, рванул из–под него саквояж.

— Остановитесь! — прохрипел доктор. — Вы с ума сош… пардон…

Тот раскрыл саквояж — Зверянский устремился к нему. Комиссар повелительно поднял руку:

— Прочь!

— Придите в себя, Валерий Геннадьевич… — умоляюще прошептал Зверянский.

Костарев значительно глядел на него сквозь пенсне. Затем вынул из саквояжа бутылку, взял из шкафчика бокал, налил.

— Вам нельзя пить ни капли, — пробормотал доктор.

— Вы находите? — его собеседник усмехнулся. — Даже если через три минуты меня не будет? — Он выпил.

— Это дом умалиш… пардон, это какой–то публичный дом! — вырвалось у Зверянского, вид у него был потерянный и взвихренный, но вдруг глаза захолодели гордой решимостью: — Идиотство… Наплевать! Я знаю, что делать. — Он пошёл к двери.

— Вернитесь! — приказал Костарев, беря стул и садясь за столик. — Спешите пальнуть в Пудовочкина? Наивно! Он осторожный, опытный зверь, добраться до него трудненько. В случае же неудачи он убьёт не только вас и вашу семью. Прикончит сто невинных. Я его знаю.

— Сто человек? — на багровом лице блестел пот, доктор изнемог от потрясений.

— Возьмите себе стакан и садитесь! — не терпящим возражения тоном сказал Костарев. — Это разбавленный спирт.

9

Доктор стоял вполоборота к собеседнику, заложив руки за спину.

— Я хочу вам объяснить вероятные комбинации, — произнёс тот мягче, —

присядьте, пожалуйста, Александр Романович.

Зверянский сел за столик. Сухощавый человек в пенсне стал говорить… Меж тем уже была ночь. Хозяин зажёг свечу в подсвечнике. Тихий уверенно–барский голос не умолкал. Доктор, волнуясь, терпеливо слушал.

Красные отряды, говорил человек с тёмной негустой бородкой, создаются

повсеместно, и все они творят то, что сегодня было в Кузнецке. Их действия поощряет большевицкая верхушка. Почему? Потому что большевицкие вожди владеют историческим диагнозом. В России создалось критическое напряжение кровяных жил, нервов, и коммунистический ЦК вызывает у страны припадок падучей с обильным кровотечением. Перебесятся, ослабнут, утихнут. А там ещё разок — судорогу пострашнее. И так далее.

— Спасибо, утешили! — не сдержался мрачно–распалённый Зверянский.

— Видите, к вам вернулась способность иронизировать, — с несколько театральным сарказмом заметил Костарев и тут же озлился на себя: — Я не кривляюсь, Александр Романович! Неужто вы хотели бы слышать ложь утешения?

— Вы считаете правдой то, что говорите, и при этом можете так… жестоко, рассудочно…

— Давайте выпьем, доктор.

Они отхлебнули из бокалов.

— Вопрос в том, — сказал Костарев подчёркнуто–озабоченно, — как вырвать больного из рук красных и исцелить его!

— Пардон, а вы сами разве не красный?

— Я — чёрный.

— Час от часу не легче…

— Сейчас я дам угодную вам мысль, — Костарев сузил глаза за стёклами пенсне.

Предложил вообразить его, Валерия Геннадьевича, библейским Самсоном, которого к тому же не берут пули. В одну ночь, рассуждал он, я перебью весь отряд Пудовочкина. А через два–три дня здесь появится другой такой же. И его перебить? А взглянем на Инзу, Сердобск, Хвалынск, на сотни и сотни городов России. В каждом заиметь по Самсону? Мы придём к тому, что нужно истребить, пожалуй что, четверть мужского населения страны, способного носить оружие. А если мерзавцев окажется ещё больше? И почему, откуда они берутся в таком количестве?

Можно отвлечься и разобраться в этом, но сейчас скажем округлённо: так угодно Ходу Истории.

— Я поднялся настолько, чтобы играть против него, — вдруг бесстрастно уведомил Костарев. — И потому я — Сумасшедший. С большой буквы. И когда вы излили мне об убийствах, я поехал на прогулку. Настолько я поднялся. Иначе нельзя играть. Вы поняли смысл?

10

Глубокая ночь. Доктор вставил в подсвечник очередную свечу. Бутылка на столике почти пуста.

— Отряд «Гроза», — рассказывает Костарев, — формировался в Рузаевке, в Саранске. Я там был. Это родные места Пудовочкина. Я получил о нём все

нужные сведения…

Пудовочкин Митрофан Савватеевич происходит из семьи крестьян–старообрядцев. Отец был крепким середняком. В сорок лет, представьте, вдруг

принялся разбойничать, убивать; умер на каторге. Митрофану в это время было семнадцать. Вскоре он примкнул к шайке грабителей. Два его брата, три сестры, мать остались очень религиозными трудолюбивыми крестьянами.

Двадцати пяти лет Пудовочкин стал главарём. Предшественника застрелил при дележе добычи. Шайка оперировала в Саранске, в Пензе, в Симбирске, проявляя изощрённую жестокость. Грабили помещичье имение близ села Сенгилей. Большинство бандитов заспорили с главарём из–за добычи. А что он? Предложил отвлечься — убить всех живущих в имении, — а затем вернуться к спору. Несчастных оказалось девять, включая троих детей. Всех поочерёдно уводили на кухню и там убивали топором… То ли бандиты устали от этого, то ли Пудовочкин произвёл на них такое впечатление, зверски орудуя топором, но почти все претензии отпали.

Шайка громила, жгла усадьбы, грабила и горожан, не зная удержу. Пудовочкин был изворотлив, но попадался дважды. После первой поимки бежал из тюрьмы, после второй — его выпустила Февральская революция. Летом семнадцатого на воровской малине в Рузаевке он перестрелял шестерых членов своей старой шайки: вероятно, свёл счёты за давний спор. Объявил себя коммунистом, создал «группу идейных экспроприаторов». Они продолжали терроризировать помещиков, но уже — служа идее. После Октябрьского переворота новая власть назначила Пудовочкина начальником красной саранской милиции, а затем поручила сформировать красногвардейский отряд.

— Такова карьера этого экземпляра, — удовлетворённо, точно преподнося нечто весьма полезное, радующее, подытожил рассказчик. Но расстаться на этом с фигурой Пудовочкина оказался не в силах — продолжил с подъёмом: — Он далеко не туп. У попа–старообрядца выучился грамоте, пишет почти без ошибок. Прочитал «Антона Горемыку» Григоровича, возит с собой Писемского — «Старческий грех». Стихи пописывает. Послушайте:

Жарко лето, зелен сад,

Сердце так и ходит.

Фрукты красные висят,

Речка вся в народе.

Костарев в задумчивости хмыкнул:

— Сердце так и ходит… Строка-с!

Зверянский отозвался угрюмо:

— Обыкновенно сволочь любит буколику.

— Главным образом, сволочь мыслящая, которая обладает талантом быть популярной! — уточнил собеседник. — Итак!.. Что в нём ещё, помимо жестокости? Обжорство. И распутство — но без садизма, без «фокусов». С любовницами мил, щедр, они его ценят.

— А надругаться над гимназисткой, убить на её глазах отца — не садизм? — прорычал доктор. — Слушайте, зачем мне нужно что–то ещё знать об этой

скверной, бешеной скотине?!

— Затем, что он — проходная фигура в комбинации!

— В какой комбинации?

— Против Хода Истории.

11

Пудовочкин выбрал для себя дом владельца сахарного завода Ерисанова. Одноэтажное каменное длинное здание фасадом на рынок. За домом — большой двор с каретным сараем, с баней.

От рынка — пять минут ходьбы до ресторана «Поречье». Его хозяину Гусарову было приказано «сервировать закуску с барашком». Если «не удовлетворишь», сказали Гусарову, то тебя ждёт приговор за торговлю самогонкой.

Утром Пудовочкин с тремя подручными направлялся в ресторан; прохожие жались к заборам, взирали на светлобородого кудрявого гиганта, идущего с лёгким наклоном вперёд, невесомо, как кошка. Некоторые сдёргивали шапки.

Он наедался больше часа, остался доволен. Когда возвращался в дом Ерисанова — стегнул выстрел: возле головы просвистела пуля. Он молниеносно оглянулся на звук выстрела: шагах в двухстах, за невысоким забором, отбегал вглубь двора подросток. Охрана бросилась ловить, но тот успел скрыться.

Во дворе, откуда стреляли, стояла лачуга, где обычно ночевали крестьяне победнее, пригонявшие на рынок скот. В это утро здесь никого не было. Не с кого спросить…

По раскатистому хлопку выстрела Пудовочкин определил берданку. Это подтвердила и найденная пуля: она глубоко увязла в саманной стене сарая.

Пудовочкин навестил в совдепе Юсина:

— Кто у тебя есть из большевиков — заядлый охотник?

Юсин позвал наборщика типографии Шемышеева. Пудовочкин спросил: ходил ли тот с кузнечанами на волков? Ходил и много раз. А на медведей? Бывало! Их уже не осталось в уезде. Больше всего, мол, ходим на зайцев.

— И у кого есть берданки?

— Берданки? — Шемышеев перечислил. А теперь, попросил Пудовочкин, назови, у кого из этих берданочников имеются сыновья лет эдак от тринадцати до двадцати? Охотник стал называть фамилии, загибая пальцы: нет, нет, нет…

— Семёнов, пчеловод. Тоже нет сына, одни дочери… Внук есть.

— Скольки лет?

— Примерно пятнадцати — Мишка. В реальном училище учился, бросил. Известный драчун.

Пудовочкин взглянул на Сунцова:

— Этого Мишу мне!

Миша Семёнов увидал в окно пятерых конных, подъезжавших к воротам, — всё понял. Выпрыгнул в окошко на задний двор, там полно кур — подняли переполох. Сунцов услышал, поскакал вокруг дома, увидел, как Миша

перемахнул через плетень. Заулюлюкал, хлестнул лошадь. Она взяла барьер. Семёнов убегал огородами к канаве, полной талой воды, Сунцов настиг:

— Стопчу зайца!

Через канаву переброшено бревно. Миша перебежал по нему. Конник не стал соваться в воду — убил Семёнова из винтовки в спину, со второго выстрела.

12

Утром Костарев уговорил доктора проехаться; правил лошадьми сам, гнал их шибкой игристой рысью. Было тепло, но не солнечно, небо заволакивала сизая ватная пасмурь. Выехали за город; от просыхающих бугров налетал запах перегноя и одевшегося почками мелкокустья. Под ременной упряжью вспотевших лошадей шерсть взялась желтоватым мылом. Валерий Геннадьевич остановил пролётку на просёлочной дороге. Слева — овраг, в нём ещё белеет снег. Справа — пастбище, там только–только зазеленела травка; за пастбищем — лес.

Десятка два коров, гладко лоснясь после линьки, щиплют травку, из леса несутся птичьи голоса. Ближе к просёлку бык с широко расставленными рогами врыл копыта в податливую землю. Так и чувствуется прочность низких ног, что держат длинное туловище с литой покатой спиной; почти до колен свисает шелковистый тяжёлый подгрудок. Костарев, обращаясь к спутнику, размашисто повёл рукой, приглашая:

— Посмотрите, какая гармония в природе! — он сделал сладкий глубокий вдох и, как бы в упоении пейзажем, тряхнул головой. Потом, указывая пальцем, спросил с некоторым драматизмом: — Замечаете быка? Косится на нас. Наверняка хотел бы побаловать, но видит — мы не по нему. А бреди здесь старушка? Проходи семилетний мальчик? Каким чудовищем предстал бы этот спокойный бык! Заласкай он жертву рогами до смерти — думаете, его бы зарезали? Он нужен всей деревне.

— Но старушка, мальчик — это же люди! — доктор сделал ударение на последнем слове.

— И однако же права деревня. С этим согласится вся крестьянская Россия! Жертву не оживишь, а бык необходим, чтобы рождались телята, чтобы коровы давали молоко: чтобы поддерживалась жизнь. Таким же образом, и бык Пудовочкин нужен, чтобы жизнь России вернулась к гармонии. Вы возразите, что Пудовочкин наделён сознанием и ответствен за свои поступки. На это я вам скажу: убейте его — но всё равно без быков, имеющих обыкновение беситься, мы не обойдёмся! Когда я слышу, что народный вождь должен быть честен, что им должен быть порядочный интеллигент, на меня нападает неудержимое чиханье. Все, кто поднимутся спасать Россию от красных, не будучи сами чудовищами в достаточной мере, — обречены!

— Но почему? — вскричал Зверянский.

— Потому что ряд несообразностей повлиял на Ход Истории, и он завёл Россию в кровавое болото. Чем дальше, тем больше и больше крови, неслыханных бедствий, разврата, смертной тоски. Туда ведёт большевицкая идея. Свернуть вправо, влево — тоже кровь, химеры. Но скоро можно будет выбраться на сухое место. И тогда — всё исправлено; гармония — когда душа радуется, а глаз наслаждается красотой! Однако заворотить Россию сможет лишь редкого бешенства бык.

— Откуда в вас столько ужасного, Валерий Геннадьевич? — не вынес доктор. — Такой цинизм? Такая рассудочная кровавость?

— О себе я расскажу в другой раз. А сейчас я хочу, чтобы вы поняли смысл, — с нажимом продолжил Костарев. — Я произнёс слово «несообразности». И вот

вам главная!

Испанцы, англичане, французы имели периоды исторического возбуждения, когда они устремлялись за моря, захватывали и осваивали огромные пространства, несоизмеримые с величиной их собственных стран. Грандиозные силы возбуждения избывались.

Русский народ таит в себе подобных сил поболее, чем указанные народы. Русские с кремнёвыми ружьями прошли Аляску, поставили свои форты там, где теперь находится Сан — Франциско. Но дальше подстерегала несообразность. За титанами России не потянулся народ, как потянулись испанцы за своими Писарро и Кортесом. Крепостничество, сонное состояние властей, сам косный, замкнутый характер чиновничьей империи не дали развиться движению. Гигантские силы стали копиться под спудом. С ними копилась и особенная непобедимая ненависть народа к господам, к царящему порядку — ненависть, чувство мести, мука — от того неосознанного факта, что великому народу не дали пойти достойным его величайшим путём.

Между прочим, это смутно чувствует и российская интеллигенция, которая так любит говорить о великом пути России — не понимая, что смотреть надо не вперёд, а назад: в эпоху, когда возможность такого пути упустили правители…

Пётр Столыпин был умницей наипервейшим, он лучше всех понимал всё то, о чём я веду речь. Его хлопоты о переселении крестьян в Сибирь — это попытка исполнить, пусть в крайне малом масштабе, но всё–таки исполнить те задачи, на которые предназначалась титаническая энергия России. Попытка дать выход накопленным силам возбуждения… Но Столыпина не стало. А большевики — для выпуска энергии — указали народу другой в известном смысле тоже грандиозный путь.

13

Пудовочкин сидел в кресле в гостиной сахарозаводчика, ел из ушата мочёные яблоки. Вошёл Сунцов, доложил, что стрелявший наказан, обрисовал происшедшее.

— А это… — Пудовочкин откусил пол–яблока, — родичи?

— Отпеты! — Сунцов махнул ладонями вниз. Пояснил: все, кто был в доме Семёновых — старик–пчеловод, обе его дочери, зять и работник — расстреляны.

— Надо вот чего, — с сухой деловитостью сказал Пудовочкин, выплёвывая сердцевину, — объяви на публику, что парнишка был не один, а было их двое. Второй — одинаковый с ним по росту. Сыми с парнишки обувку, пинжачок и дуй по домам: всем парням примеряй. Кому будет подходяще, собирай их на рынок. Кто из родных вякнет — аминь на месте!

Скоро в городе стали раздаваться выстрелы. Пудовочкин вскочил на лошадь и возбуждённо гонял её по Песчаной улице на Ивановскую площадь и обратно — на рыночную. Его ярило предстоящее. Бил лошадь плёткой — пускал вскачь, подымал на дыбы. Она храпела, роняла пену, глаза налились кровью.

Но вот Сунцов и группа конных пригнали десятерых подростков. Пудовочкин подскакал к ним, наклоняясь с седла, заглядывал в лица, казалось бы, без тени злобы, смеялся:

— Павлинами надо быть, хвосты кверху, а вы вон чего — печальные!

Сын путевого обходчика Коля Студеникин спросил:

— За что нас?

— А чего ваш бздун в меня целил? — обиженно вскричал Пудовочкин. — А то

вы с ним не одних мыслей!

— А если нет? — Коля не отвёл взгляда.

Пудовочкин — сердясь как бы в шутку — бросил:

— Ну, знать, мне ещё извиняться перед тобой! Дурак ты, что ли?

Он указал плёткой на площадку, обнесённую изгородью: там обычно держали пригнанный на рынок скот; сейчас площадка пустовала. Приведённых загнали на неё.

***

Прибывал народ. Пудовочкин скакал взад–вперёд по площади, беспокойно похохатывал, повторял: «Ну, попали в меня, а?», «А вот я це–е–ленький!» и: «Кому охота ещё попробовать?» Люди молчали.

Он спрыгнул с лошади, неуловимым движением тягнул из–за спины винтовку. Огромный, кудрявый, он не пошёл — он стремительно покрался к площадке, слегка клонясь вперёд. Ноги несли богатырское туловище, точно воздушное. Десятизарядный «винчестер» выглядел детским ружьишкой в громадных ручищах.

Легко перемахнул через изгородь, что была по плечо человеку среднего роста. Ребята пятились от него, жались к городьбе. Пудовочкин встал к ним спиной.

Перед площадкой сидел на лошади Сунцов. Поймал взгляд командира. Приподнялся на стременах, повернулся к толпе:

— Все видят, товарищи и граждане? Вот так всегда будет делаться за разное нехорошее, да-а! — кривясь, помахал над собой рукой, словно разгоняя зловоние. — В пор–рядке рабоче–крестьянского наказанья… алле гоп — р–р–раз! — рубнул воздух ладонью. — Алле гоп — два!

Когда крикнул: «Три!» — Пудовочкин подпрыгнул, в прыжке развернулся к подросткам, упирая приклад в сгиб локтя, выстрелил. Колю Студеникина сорвало с ног, швырнуло оземь — будто ударило дубиной.

А ладонь Сунцова опять рубила воздух:

— Алле гоп — раз!

При выкрике «три!» — пленники упали на землю, но Пудовочкин не подпрыгнул. Он хохотал… Подпрыгнул при счёте «шесть». Выстрел убил Власа Новоуспенского, сына протодьякона. После этого прыжок и выстрел вновь последовали при счёте «три». Затем — при выкрике «пять».

***

Расстреляны десять патронов; трое ребят ещё вздрагивают на земле, крутятся, силятся вскочить. Кровь, стоны. Сунцов, не слезая с седла, стал издали добивать раненых из винтовки. Смертельных попаданий нет, мучения длятся.

В это время пригнали ещё группу: человек пятнадцать. Пудовочкин воздел громадные руки, в правой — «винчестер».

— Даю помиловку! — и брюзгливо добавил: — Спасибо не жду, поскольку люди суть скоты неблагодар–рные!

— Везуха, козлики! — заорал Сунцов, направляя лошадь на кучку ребят. Те бросились бежать.

А Пудовочкин вдруг подошёл к плохо одетой старушке, опустил ручищу на её сгорбленную спину:

— Как увижу — хватит с них, я им со всей душой — живите!

Наклонился, чмокнул старушку в губы, погладил по спине и пошёл по площади, поправляя франтовато надетую фуражку; винтовка болталась за спиной.

14

Пролётка въехала на взгорок, с него хорошо виден Кузнецк. Блестят золочёные купола церквей, высится элеватор. Среди россыпи домиков выделяются вокзал, двухэтажные здания. Различим мост через речку, что извилисто перерезает город, видны конюшни, огороды, кладбище, темнеющий лесок, правее потянулась насыпь железной дороги, вблизи неё — линия покосившихся телеграфных столбов, которые кажутся издали кое–как воткнутыми палочками.

— Какая во всём этом бесхитростность и мирная невзрачность, — растроганно проговорил Костарев. Затем в голосе зазвучало что–то таинственно–зловещее: — От земли меж тем исходят токи некоего взвинчивающего нетерпенья. Так и тянет хлестать стаканами спирт и ласкать воронёную машинку под названьем «револьвер». Разве вы не чувствуете такого, Александр Романович?

«Он серьёзно болен», — подумал доктор, не отвечая.

— А множество простого народа давно уже чувствует это тёмное нетерпеливое напряженье. Поэтому в России столь болезненно–жадно пьют водку. Я нигде за границей не видел, чтобы так горячечно пили. А вам как врачу должно быть известно: спивается или стреляется человек, отлучённый от единственно достойного его дела.

Русский народ был отлучён от свободного заселения просторов. Расширься Россия в своё время до глубин Нового Света, освой Аляску, пол-Канады, Запад Соединенных Штатов — сколько народу переместилось бы туда, сколько интеллигенции! Там, вдали от России старой, сколько было б произведено революций и прочих социальных опытов, сколько титанической энергии избылось бы в них! И не трясли бы добрую старую матушку Русь лихорадка и истерика умов, не вызрело бы того неосознанного отчаянья обделённых, того бешенства, той алчности к земному, к небывало жирному и сладкому, что так умело теперь эксплуатируют большевики.

— Вы на карту давно смотрели? — укоризненно прервал Зверянский. — Вернёмся домой — взглянете. Эдаких–то просторов мало России?!

— А вы что, — сдерживая ярость, сдавленно произнёс Костарев, — измерили силу русских и приобрели право решать, чего с них достаточно? Почему Англия, уже имея Индию и Австралию, захватила ещё и Новую Зеландию, не сказав «хватит»? Почему отняла Мальвинские острова у Аргентины? Почему, проглотив треть Африки, сцепилась с Францией из–за крохотного форта Фашода и, не спасуй французы, была готова вести с ними долгую кровопролитную войну? Почему сожрала и обе бурские республики?

Я могу привести десятки примеров, когда английское правительство, казалось бы, не могло уже не сказать «хватит», но не сказало этого! В своё время не говорило подобного и испанское правительство. И ряд других — тоже! Зато российское, по–видимому, следовало вашему совету, доктор, и только и делало,

что подходило к карте и твердило: «Ну и будет с нас! Довольно!» Как ненужный излишек продало Аляску, Алеуты…

Однако при этом совалось в европейские дела, лезло на Балканы! Это всё равно как если бы Англия, вместо того чтобы забирать заокеанские необъятные плохо защищённые земли, лезла бы в Швейцарию, на Сардинию, на Сицилию.

Но нет, английское правительство всегда оказывалось достойно своей нации, тогда как наше не вмещало духа народа — самого величайшего, самого

творческого народа мира.

«Ни–и–икогда не соглашусь с его рассужденьями, — взволнованно протестовал доктор. — Однако же до чего он трогателен в своих заблуждениях! Какая любовь к России снедает его!»

— В детстве, в юности, — говорил Костарев со страстью, — меня изводила невзрачность российской провинции, её душащая мертвой тоской недвижность, невозможность в ней каких–либо открытий, приключений, подвигов. Как манили меня Кордильеры, Соломоновы острова, горы и равнины Тибета! Как хотелось мне быть до мозга костей мексиканцем или не знающим страха сикхом. Не исключительно ли это русская черта, доктор: находить любимые национальные типы и отождествлять себя с ними?

15

— Помните, доктор, в момент нашего знакомства вы заговорили о «небедных», как вы выразились, помещиках Костаревых? Именье под Инзой, о котором вы упомянули, принадлежало моему дяде. Я вырос в другом — победнее. Позднее унаследовал и его, и дядино.

В юности я уехал за границу, путешествовал, поездил по Мексике, побывал в Аризоне, в Клондайке. Двадцати трех лет уплыл в Южную Африку и воевал волонтёром на стороне буров против англичан. Когда армии бурских республик были разбиты, я ещё два года участвовал в партизанских действиях буров. Кажется, лишений натерпелся вдоволь, головой рисковал достаточно. Однако же как только возвратился в Россию, я почувствовал — переполнявшая меня энергия далеко не растрачена. Исходящее от этой земли нетерпенье электризовало меня. Но теперь я устремился не за моря, а в революцию.

Я вступил в боевую организацию анархистов, участвовал в экспроприациях, в актах террора. И лишь в девятьсот седьмом году с меня оказалось довольно. Я понял: отнюдь не великая революция надобна народу… Продав унаследованные именья, я купил в глубине Финляндии полтораста десятин леса с прекрасным озером, занялся разведением коров и рыбной ловлей. Женился на простой финской девушке, она родила мне четверых детей. Я был бы совсем счастлив, доктор, если бы не думал о том, куда Ход Истории влечёт Россию…

Потроша, коптя рыбу, сбивая коровье масло, я размышлял… Ход Истории

ещё не поздно обмануть. Направить колоссальную неистраченную энергию России не на самоё себя, а на Восток.

— Далась же вам география! — в сердцах воскликнул Зверянский.

— Ах, Александр Романович! Будь по–моему, Пудовочкин и тьмы ему

подобных разбойничали бы сейчас в пустыне Такла — Макан, а в вашем тихом Кузнецке некому было б бесчинствовать. Но и теперь ещё можно всё исправить. Именно для этого я год назад приехал из Финляндии, вступил в партию большевиков, сделался комиссаром красного отряда.

Если мой план удастся — о! Мы бросим против большевицкой идеи — идеи будущего рая — иную! Идею рая, до которого лишь несколько недель пути. Наши листовки, газеты, брошюры станут лгать о невиданном изобилии в Корее, в Монголии, Тибете. Мы мобилизуем всех художников, и они будут малевать картинки мужицкого счастья в тех краях. Мы сделаем упряжной лошадкой давнюю мечту русских мужиков о волшебной стране Беловодье. Не зря её искали на Алтае. А мы направим народ дальше: в Непал, в Лхасу, в Сикким!

Неверящих станем принуждать к движению жёсткой революционной властью. Тех, кто агитирует против, будем расстреливать как шпионов, пособников государств, которые сами хотят заглотнуть райские просторы.

«Что значит болезнь, — остро переживал доктор, — куда занесло! Но какое чувство!»

— Управитесь ли с расстрелами? — обронил он. — Поди, всех неглупых придётся… того…

— Это уж заботы Пудовочкина.

16

В пяти верстах от Кузнецка, на даче потерявшего имение помещика Осокина, собралось человек двадцать кузнечан. На крыше дома и в дубовой роще неподалёку засели наблюдатели, чтобы предупредить о приближении опасности.

Вечерело. Гости сидели в гостиной. Говорил начальник станции Бесперстов:

— На станции Кротовка, господа, безобразничала кучка красных. Кассира, понимаете, расстреляли, за ним — буфетчика. Взялись за тех, кто имел огороды, — связывали, били, заставляли сказать, где спрятаны деньги. Нескольких бедняг замордовали до смерти. Наконец население сговорилось: четверых заводил прикончили, остальных — под замок, в пустой пакгауз.

Послали делегатов в Самару, в совдеп: так, мол, и так, нет наших сил терпеть бандитизм… Явилась в Кротовку проверка. Арестованных выпустили, но из Кротовки удалили. Убитых красных признали «провокаторами». Кары никто не понёс.

— Это пока не понёс, — многозначительно заметил помещик Осокин. — А в недалёком будущем? Желательно бы поглядеть.

— Говорю, что есть, — возразил Бесперстов, — о будущем не гадаю… Возле станции Липяги было, в селе того же названия. Пришёл красный отряд — убили хозяина постоялого двора. И давай баб, девок бесчестить. Еженощно и ежедневно, понимаете. До недорослей добрались. Ну, население — ходоков в

Самару. Прибыл комиссар интеллигентного вида, с ним дюжины две солдат. Требует у отряда выдать наиболее отъявленных, а отряд — ни в какую! В нём

семьдесят с лишком штыков. Тогда комиссар мобилизовал население, и

общими силами рассеяли негодяев, несколько попавших в руки были показательно расстреляны. Затем, правда, пришла в Липяги красная рабочая

дружина. Священника расстреляли. Грабят. Но не насилуют!

— Облегчение… — вздохнул Осокин.

— Я не разбираю вопрос о сомнительности облегчения, — не без чувства обиды заявил Бесперстов, — я говорю моё мнение! Оно состоит в том, что если мы истребим банду Пудовочкина, есть твёрдая надежда избежать многочисленных казней. Сам я, как зачинщик, готов ответить своей головой!

Хозяин колбасной Кумоваев обнял сидящего рядом сына, поручика:

— Я и мой Олег объявляем о себе то же самое! С первого часа, как у меня в магазине эта сволочь убила Гужонкова, меня всего бьёт. Ведь это ж я бедолагу под смерть подвёл! Назвал его палачу. Не понимал, что бедному угрожает… Мне кусок в горло не идёт!

— Очень хорошо, Григорий Архипович, — сказал Бесперстов с пылким одобрением (выходило: он одобряет то, что кусок не идёт в горло Кумоваеву), — хорошо и важно, — продолжил он, — что вы за самую решительную меру! Это многим будет в пример.

Слова начальника станции подхватили купец Усольщиков, бывший пристав Бутуйсов, приказчик галантерейного магазина Василий Уваровский — непременный участник всех домашних спектаклей в городе, любимец дам.

Затем заговорил капитан Толубинов, потерявший на германском фронте правую руку, она отнята по самое плечо; в теле сидят две пули. Капитан сообщил, что имел доверительную беседу с председателем совдепа Юсиным.

— Одно время на фронте мы с ним были накоротке. Он как большевик, господа, вы понимаете, о теперешних делах ничего определённого не сказал. Но дал понять… Если мы уничтожим отряд Пудовочкина, не тронув никого наших местных большевиков, и тотчас заявим в Москву о нашей горячей преданности советской власти и тому подобное, он, Юсин, со своей стороны, подтвердит нашу правоту. И наверняка можно будет сказать, что карательных мер против города не последует. Комиссары — люди практические. Поймут — отряда не воскресить. Так зачем им раздувать пламя, делать врагом целый город?

— Вполне справедливо! — поддержал старший бухгалтер хлеботорговой компании Билетов. — Юсин, господа, — большевик, но я ему, знаете, верю. Теперь, когда нам стала известна его позиция, думаю, все точки расставлены.

С ним в общем согласились.

— Следовательно, — предложил капитан Толубинов, — перейдём к военной стороне дела…

17

Зверянский со своим постояльцем вернулся домой. Доктор узнал от домашних о новых злодеяниях Пудовочкина: об убийстве на рыночной

площади десятерых подростков. Застрелены их родные, посмевшие требовать разъяснений, куда и зачем уводят ребят.

Доктор бегом поднялся в комнату постояльца.

— Валерий Геннадьевич, дорогой… за эти часы бесед мы как будто пришли к взаимопониманию, у нас одинаковые взгляды на некоторые святые вещи… Вы,

скажу вам прямо, мне симпатичны! Я умоляю вас: немедленно употребите ваше влияние, приложите ваши недюжинные силы и остановите кровавую оргию!

Костарев прохаживался по комнате, с интересом поглядывал на Зверянского сквозь пенсне. Тот протягивал к нему крупные жилистые руки.

— Поеду–ка я к моему Пудовочкину, — помолчав, сказал Костарев.

— Поезжайте, дружочек, скорее! Сделайте святое дело!

***

Доктор не лёг спать, ждал возвращения постояльца. Тот приехал далеко за полночь. Тотчас Зверянский поспешил к нему, комнату озарила свеча.

— Валерий Геннадьевич, умоляю, не терзайте! Варфоломеевская ночь остановлена?

Человек с бородкой утвердительно кивнул:

— Можете не волноваться, — прилёг на канапэ. — Ну, и полюбовался же я, Александр Романович, на это творение природы! Угодил к ужину. Товарищ Пудовочкин прибрал сковороду отбивных, столько же жареной рыбы, горку пирожков с ливером, обильно сдабривал всё это настойками и винами из погребов сахарозаводчика. Напоследок съел дюжину пирожных, фунт конфет, выпил графин сладкой наливки.

— Чудесно, — вырвалось у Зверянского, — что вы сумели воздействовать на это прожорливое кровожадное чудище!

— Вот вы как о нём! А он меня, между прочим, о вас расспрашивал. Уважает врачей! Любит, чтобы его осматривали.

— Да я ему стрихнину дам!

— Ф-фу, что я слышу и от кого? — нервное породистое лицо Костарева исказила гримаса. — Вы же — отъявленный добряк, и вдруг эдакие заявления. А товарищ между тем прислал вам подарок. — Он встал, достал из кармана пальто бутылку: — Ром, настоянный на рябине. Большая редкость нынче! И это не всё… — вышел на лестницу, кликнул ординарца.

Через несколько минут на столе появились жареные цыплята, белый калач, изюм, шоколад.

— От него — ни в коем случае! — замахал руками Зверянский. — И вы забыли, что сейчас же пост!

— О, как вы умиляете, доктор! Ваша душа заматерела в добродетели. Из таких прелестно–бесхитростных рыцарей получаются отменные портильщики великих дел. Вас просто необходимо расстрелять! Если я не сделаю этого, вы можете погубить исключительную возможность сыграть против Хода Истории. С меня надо будет тогда содрать кожу с живого, вытягивать из меня жилы…

«Я усугубил его болезненное состояние, — подумал, злясь на себя, доктор. — До чего же он мучается! А ведь он только что постарался для людей». Зверянский попросил прощения.

— Я вас не обижу, Валерий Геннадьевич, предложив чаю?

Позвал горничную. Приземистая большерукая Анфиса лет под тридцать

внесла самовар, мрачно взглянула на постояльца, вышла, быстро и сильно ступая. Доктор наполнил чашки чаем. Костарев молча налил рюмку рома, выпил.

— Не могу смотреть, как вы убиваете себя.

— Перестаньте раздражать! — желчно, грубо оборвал Костарев. — Что такое -

ваша заботливость обо мне? Чушь! Её никак не должно быть. Если б вы вправду могли сочувствовать мне, то заботились бы о том, ради чего я в любой момент готов отдать и свою, и миллионы чужих жизней. Ничего дороже этого явления нет и не может быть, ибо это явление есть Россия!

18

«Понесла молодца лихая! — с тоской подумал доктор. — Но ведь искренен! Дай–ка подсажу болезного на его любимого конька…»

— Вот вы рассуждаете, Сан — Франциско надо было в своё время колонизовать…

— Продолжать с него колонизацию, — поправил Костарев, — двигаться на восток, по просторам, куда в те времена ещё не добрались янки. Граница между русской и англоговорящей Северной Америкой пролегла бы с севера на юг через нынешний город Денвер!

«Милый вы мой Александр Македонский!» — мысленно воскликнул доктор, у него щемило сердце.

— Дружочек, Аттила вы мой, — пробормотал он. — Откуда же сил было взять? Мы Кавказ полвека покоряли…

— А вот Кавказ, Крым следовало оставить на сегодня! И без Польши, Литвы, Финляндии надо было обойтись. Не лезла же Англия присоединять Данию. Энергию нужно забрасывать подальше и туда, где свободнее. Нам бы не грызться с Турцией, а ещё при Петре Первом — все силы в Северную Америку! Отменить крепостное право — мужики б и потекли. Да ещё сказку о заморском чудо–счастье распустить. С кого этого б не достало, тех насильственно выселять, как делало английское правительство, когда освобождало земли для нужд овцеводства. Гнать и подгонять. И обещать, обещать! Мелкопоместные дворяне поразорялись бы без рабочих рук и сами в Америку побежали б. И хорошо — ибо все главные нигилисты вышли из них. А так: мирная жизнь не для вас? На Восток! Вот вам просторы — дерзайте.

Кто не поедет, а по лесам станет шататься — вешать! Деревня в назначенный срок не стронулась с места — сжечь!

— Да вы прямо Нерон, — сказал Зверянский не с насмешкой, а с состраданием.

— Нет. Всего лишь английский король Генрих Восьмой.

— Да–аа–с! — доктор глядел на человека в пенсне, проливая чай и не замечая этого.

***

Костарев выпил рюмку, не притронулся к еде. Доктор промолчал в унынии. Сдерживая вздох, спросил:

— Вот вы толкуете — все силы туда. А отделись они потом от нас, как американцы от Англии?

— И пусть! Появилась бы большая страна — Русский Союз Губерний Америки. Все силы возбужденья, весь революционный элемент — там! А в самой России — покой, тишь. Земли всем вдоволь, и сидят на ней истинные труженики, а не охотники пограбить. Нищеты этой омертвелой, избёнок дрянных нет, а только усадьбы да дома под тёсом, под железом… о!.. Не могу говорить — больно! Какую проспали игру!..

Но и недавно была вероятность комбинаций. Отстраниться от Европы! Пусть бы она — без вмешательства России — погрязла в войне. А нам — брать реванш над Японией. Занять Корею, Монголию. Кто б воспрепятствовал, кто? Но наша верхушка — царь, это мелкое существо — предали интерес России, столкнули её с Германией. Какую за это казнь придумать? Какое проклятье?..

***

В правой руке Костарева — серебряная чайная ложка, он взмахивает ею. Левая рука сжата в кулак.

— Вероятен ряд комбинаций. Первая: союз Пудовочкина с Дутовым против большевиков. В дальнейшем — действия по обстоятельствам… Или: устранение Дутова и привлечение его сил к Пудовочкину. Отсечение от Центральной России Урала, Туркестана, Сибири.

Дальше опять же два предположительных хода. Первый: наступление на Москву для свержения большевиков. Но как поведёт себя народ? Большевицкими лозунгами очарованы многие. Наступление может провалиться из–за противодействия плебса. Не лучше ли ход второй? Движение в Монголию, в Синьцзян, усиленная пропаганда и агитация относительно земного рая там? Население станет перебегать от большевиков к нам, и тогда их власть останется лишь подтолкнуть.

— Вы верите… — пробормотал доктор, — что вам поверят?

— Если поверили лжи большевиков, то почему не поверят нашей? Но нужна ужасающая и тем самым обольстительная фигура вожака черни, фигура пресловутого Хама с большой буквы.

— Помнится, — сказал Зверянский, — вы не так давно превозносили русский народ. А сейчас допускаете о нём такое…

— Лишь мудро влюблённый, — перебил Костарев, — я подчёркиваю слово «мудро»! — лишь мудро влюблённый не боится видеть все недостатки любимого и воздействовать на них к его пользе, жертвуя собой!

— Вы потрясающи в вашем заблуждении, и… — доктор почесал тугую бритую щёку, — не понимаю… может, вы и Пудовочкина любите? Когда вы давеча поехали к нему, я подумал, как вам, должно быть, противно говорить с ним, но вы берёте на себя это бремя ради населения нашего города…

— Я не говорил с ним о вашем городе! Я говорил о городах Урумчи и Хотан, о пути в Тибет. Почему вы не поймёте? Всё, что не сопоставляется с Ходом Истории, — пустяки для меня!

— Не говорили? — в ужасе прошептал Зверянский, приподымаясь из–за стола; его мясистая нижняя губа отвисла.

19

Утром доктора позвали к больному. «Больным» оказался начальник станции Бесперстов. Он сидел в спальне на кровати и держал на коленях грелку. У окна стоял капитан Толубинов; пустой правый рукав гимнастёрки аккуратно

заправлен под поясной ремень. Ростом офицер чуть выше среднего, длиннолицый, он тщательно выбрит, в умных глазах — обаяние спокойной твёрдости.

Зверянскому предложили участвовать в заговоре. Доктор тотчас согласился. Деликатно наклонив голову в его сторону, Бесперстов обратился к капитану:

— Вот, казалось бы, не был человек на войне, на медведя с рогатиной не ходил, а в его смелости я был убеждён! Как какая несправедливость, кто первый на защиту слабого? Доктор Зверянский.

— Может, это не столько смелость, — скромно заметил доктор, — а запальчивость. Я по моему сыну Юрию замечаю: что–то его возмутит — как спичка вспыхнет!

— Сына придержите, чтобы не последовал примеру несчастного Семёнова, — встревоженно предупредил Бесперстов. — Пусть уж потерпит до общего выступления.

— Пришлите сына ко мне, — попросил капитан Толубинов. — Я ему разъясню…

Зверянский поблагодарил. Вскочив со стула, возбуждённо заходил по комнате.

— Я сам, господа, едва терплю! О, первый, в кого я с радостью… я не боюсь это сказать — с радостью! — всажу пулю… мой постоялец комиссар! Вчера он позволил себе такое…

— Требовал денег? — спросил Бесперстов.

— Что ему деньги? Тут пострашнее. Тут — философия!

— Философия — это хорошо, — сказал капитан тепло, как говорят вежливые люди о чём–то дорогом для собеседника. — Плохое в другом, в том, что мы часто недооцениваем противника. Комиссары, они — дошлые. А вы — прямой человек. Заспорите с ним по философскому вопросу: ваша ненависть и прорвётся. Он поймёт в вас врага. А нам сейчас очень пригодилось бы ваше с ним приятельство. Ведь что сейчас самое страшное? Донос. В этом случае комиссар мог бы проговориться вам, и мы успели бы изменить план…

Доктор остановился, размышляя. Произнёс с уважительной вескостью:

— Вы, безусловно, правы, господин капитан! Я с готовностью подчиняюсь военной дисциплине. Всё, что в силах человека, будет исполнено!

20

На Шестом разъезде в будке путевого обходчика собралось руководство заговора. Выступили Бесперстов, купец Усольщиков, поручик Олег Кумоваев, другие. Дела обстояли так.

Мужчин, вполне способных владеть оружием, включая тех, кто побывал на фронте, насчитывается в городе примерно две тысячи. Около половины согласилось участвовать в деле.

Красногвардейцев насчитали четыреста двадцать. У них два станковых и три ручных пулемёта. У многих, помимо винтовок, — револьверы, гранаты… А у кузнечан с оружием плохо.

Были собраны деньги. Верные машинисты, по поручению Бесперстова, закупают оружие в Пензе, в Самаре, на разных станциях. Привозят тайком, в

тендерах паровозов.

Через Кузнецк проезжают солдаты, возвращающиеся с фронта, охотно продают оружие. Но капитан Толубинов настрого запретил покупать его на

станции Кузнецк, так так это наверняка стало бы известно красным.

Поручик Кумоваев сообщил: в настоящий момент у заговорщиков в наличии чуть более трёхсот стволов. Из них винтовок — шестьдесят две, охотничьих ружей — сто три; остальное — револьверы. Ещё пятьсот человек будут вооружены только ножами, топорами, заточенными лопатами.

Помещик Осокин высказал своё мнение:

— Надо доставать ружья. Выступать не раньше, чем недели через две.

Его поддержал бухгалтер Билетов:

— Куда, господа, с револьверами против винтовок, пулемётов? Я невоенный, но, знаете, это–то понимаю.

— А между тем, господа, — мягко, будто соглашаясь, сказал капитан Толубинов, — стоящая перед нами задача совершенно разрешима при наших возможностях. Разумеется, перевес красных в огневой мощи, в количестве и качестве вооружения значителен. Но мы не собираемся сражаться с ними в поле…

Он изложил план. Красногвардейцы расположились на постой в ста семи домах, в среднем по четверо в доме. Нужно выбрать момент, когда подавляющее большинство их будет находиться по квартирам. Возле каждой должна оказаться боевая группа в шесть–семь человек. Другие группы, некоторые числом до десяти боевиков, займут тактически важные пункты на площадях, перекрёстках, на крышах домов, откуда открывается большое простреливаемое пространство. По общему сигналу, кузнечане бросятся истреблять красных.

— Ох, и деловая голова! — воскликнул купец Усольщиков. — Сразу видать героя войны! Приказывай, братец, веди нас: победим вчистую.

Попросил внимания бывший пристав Бутуйсов:

— Надо очень серьёзно отнестись, господа, к назначению руководителей групп. И спешить, спешить! Не хочу говорить о предательстве — ну, а ненароком сорвётся у кого с языка?

— Вполне может иметь место-с, — подтвердил Василий Уваровский.

— Готов хоть сегодня к восстанию! — заявил Григорий Архипович Кумоваев. — У меня двустволочка бельгийская: триста патронов к ней зарядил картечью.

Капитан Толубинов, придав голосу приятную взволнованность, с видом, будто объявляет то, что имели в виду все выступавшие, сказал:

— Лучшее время — Пасха! Через три дня.

Собравшиеся оживлённо заговорили. В самом деле, никто не удивится, что спозаранок будет много людей на улицах — идут в церкви. Самый удобный момент для начала действий: семь утра. Уже разойдутся по квартирам ночные

патрули красных. Часовые, которых ставят на ночь на перекрёстках и площадях, покинут посты. А до поверки, когда все красногвардейцы повыбегут из домов, останется ещё полчаса.

— Сигнал — набат! — уведомил поручик Кумоваев. — А чтоб по ошибке своих не побить: все наши будут с непокрытыми головами.

— Этого маловато, — возразил купец Усольщиков, — в эдакую минуту и красным будет не до шапок.

— Хорошо, — сказал поручик, — мы ещё рукава засучим по локоть!

21

Зверянского, несмотря ни на что, тянуло к постояльцу, Александр Романович объяснял себе, что общается с ним «ради дела». В тот день, когда доктор побывал у Бесперстова, он предложил Костареву сыграть в преферанс.

— Вот уж увольте! — отказался тот. — Никогда не представлял себя в роли картёжника.

Не привлёк его и бильярд.

— А что, если в шахматы?

Шахматы — штука достойная, но, пояснил Костарев, требует слишком большого напряжения ума. А он не может позволить себе умственного отвлечения. Доктор кивнул: понятно — комбинации… Шашки, пожалуй, подошли бы — обронил постоялец — да и то: поддавки.

— Поддавки?

— Угу, в этом легкомыслие, а оно способствует поворотам мышления.

Они играли в поддавки, беседовали. Костарев рассуждал о том, что не зря в русской философии, в искусстве развиваются предположения о тайном и великом значении Тибета для будущего России. К сему пытались приобщить царя: дальнейшее показало, насколько это было безнадёжно… Трусливые ренегаты не выносят высокого, используют власть, чтобы сковать вокруг силу духа, волю, порыв.

Тогда как власть должна быть… романтичной! Всей мощью государства с решимостью необыкновенной утверждать образ волшебного Беловодья!

Костарев деловито сообщил доктору, какие в скором времени прокламации будут распространяться среди крестьян: «А хоть бы приди в ту страну с одним топором да в лаптях, через полгода ты в пятистенной избе в два яруса. Будешь в смазных сапогах при десяти конях. Коров опять же двадцать да овец сто голов. На обед у тя — щи с мясом, сало жареное, а на воскресный обед — гусь. А пироги с яйцами в той стране едят во всякое время как семечки».

Заградительные отряды станут расстреливать всех, кто попытается без позволения вернуться в Россию. Установится жесточайший порядок

передвижений. Проповедники взгляда, что Россия должна вмешиваться во внутриевропейские дела, будут ликвидированы как вредные животные. Страна получит встряску и перейдёт к условиям походной жизни.

— Невыполнимо? Ну почему же? Старообрядцы переселялись в Америку, в Китай. Значит, можно организовать и всенародное переселение в Синьцзян, Тибет, в Монголию. Чем шире и глубже будет разоренье от диктатуры

большевиков, тем охотнее двинется плебс. Движение в неизвестность — его излюбленное средство спастись от бедствий. Повторится поход Чингис–хана, Батыя в обратном направлении. Революция будет согнана с мест, которые ей благоприятствуют, и загнана в грандиозной скачке, как исполинский зверь. Она падёт и издохнет в пустыне Гоби! — Костарев отдал доктору последнюю шашку и тем выиграл партию в поддавки.

22

Доктор еле сдерживался. Слушая шокирующие планы, он лихорадочно

напрягался, словно перенося физические страдания. Планы ужасали кровожадностью, но они были явно несбыточны. Так чего же страдать? К тому же, скоро всё должно кончиться. И несмотря на это — а скорее, именно поэтому — доктор страшно нервничал.

— А вы — живописец! — он, наконец, не вытерпел. — И воли себе дали вдоволь. А всего интереснее, что во всех этих деяниях наверху у вас будет Пудовочкин.

Костарев усмехнулся:

— Пудовочкин или Пудовочкины будут лишь до тех пор, пока большевиков в крови не утопим. А дальше страну поведёт пожизненный правитель — русский, представьте себе, венецианский дож!

— Понимаю ваш внутренний смех, доктор, — мрачно продолжал человек в пенсне. — Вы смакуете убийственный, как вам мнится, вопрос: не себя ли я вижу всемогущим дожем? Возможно, и себя! Но это лишь одна из вероятностей. Если я встречу более достойного, я сделаю всё, чтобы высший пост занял он!

— Позвольте спросить, благодаря чему он будет достоин такой жертвы?

— Благодаря тому, что соединит в себе Оливера Кромвеля и шведского короля Карла Двенадцатого!

Доктор поморщился, поднял руки к голове, будто у него стреляло в ухе.

— Не много ли иностранщины? Помнится, кто–то был ещё и Генрихом Восьмым…

— Ни один англичанин, — заявил Костарев утомлённо, точно вынужденный повторять прописные истины, — уже не сможет стать Генрихом Восьмым или Кромвелем. Ни один швед — Карлом Двенадцатым. И только русский, если понадобится, будет и тем, и другим, и третьим! Неужели вы не видите по себе нашей широты, Александр Романович? Не ощущаете в себе Эсхила? Сократа? — В глазах Костарева — неподдельное изумление.

Зверянский нервно хохотнул, хотел пошутить и сам почувствовал, что вышло фальшиво:

— Уж не взыщите с нас, с тёмных… не ощущаю-с. — Сердясь на себя, сварливо спросил: — И на что же можно будет полюбоваться в … э-ээ… новой России, когда ваши планы, г-хм, исполнятся?

— Картина следующая. Малозаселённость. Строгое сохранение природы.

Власть у крупных земельных собственников. Частные предприниматели и компании бурно развивают промышленность на Урале, в Сибири. Вербовка рабочих рук производится под контролем государства…

— Крупные собственники властвуют! — вскричал доктор. — И это провозглашаете вы — революционер.

— Бывший! — поправил Костарев. — Ярый якобинец Фуше сделался герцогом Отрантским. Генерал революционной Франции Бернадотт — у него на груди была татуировка: «Смерть монархам!» — стал королём Швеции. Да и сам Наполеон в ранней молодости болел коммунизмом.

— Ага, наконец, и до Наполеона доехали, — сказав это, Зверянский возмутился собой: «И чего только я себя распаляю таким бредом?» Стал объяснять собеседнику, что у того не программа, а крикливые фразы, нечто до ужаса реакционное, нежизненное.

— Я далёк от политики, однако же знаю: монархия отжила своё! Пора уничтожить и крупное землевладение. Не больше ста десятин на семью — и будьте здоровы! Мелких собственников поощрять. Ввести выборность снизу

доверху. Никакого назначенчества! Дать народу всеобщую грамотность. Строить больницы, родильные дома…

— Программа для узенького трусоватого народца! — оборвал Костарев. — Сделать сие не так уж трудно, но будет только хуже. Скажите ещё о мерах против пьянства… Ну взгляните же без шор: кому вы всё это сулите? Русский народ — это Гомер с глазами и мечом Геракла! Он хотел бы каждый день создавать и разрушать Трою! И он уже загулял: вот суть тех фактов, что сегодня так возмущают вас. Неужели его теперь ублажат ваши жидкие постные блюда? Если его не погнать в нашествие, он, изничтожая сам себя, от скуки раздробит Земной Шар.

— Россия должна скакнуть, как отоспавшийся исполин, — с тихой одержимостью говорил Костарев. — Мгновенье — и Кяхта, Харбин, Пхеньян станут русскими городами! Казачьи станицы появятся в предгорьях Гималаев. Русские косоворотки будут носить на Цейлоне, на островах Фиджи…

***

У доктора задёргались щёки. Он знал, что недопустима и тень усмешки — но не мог подавить смеха. Слёзы текли по выбритым полным щекам, вздрагивали, кривились губы. Смех душил и сотрясал Зверянского.

Костарев замолчал. От его лица отхлынула кровь; стало казаться, что усы, бородка наклеены на выбеленное папье–маше.

— Добавлю ещё кое–что, чтобы вам стало и вовсе весело, — произнёс он удручённо, без гнева в голосе. — Я утверждаю: мне никто не в силах помешать — кроме меня самого… Должен признаться, — продолжил с убито–покаянным видом, точно сознаваясь в преступлении, — мне не чужда прекрасная холодная дама по имени Гордость. А она столь привередлива, что не поступится какой–нибудь мелочью… вроде, я не знаю… вроде, например, обязанности отплатить за доброту, за обыденную, житейскую, банальную доброту. А стоить это может безгранично много… — Человек в пенсне вдруг сказал без всякого перехода: — Вы — провокатор, доктор! — сказал так горько, так смиренно, что Зверянский не взорвался, не схватил его за горло, а только, опешив, налёг грудью, локтями на столик — тот затрещал.

Костарев встал, подошёл к шкафу, открыл дверцу. В шкафу висело полупальто. Он достал из его кармана револьвер, приблизился к вскочившему из–за стола доктору.

— Сейчас в этой машинке произойдёт вспышка пороха, газы выбросят маленький кусочек металла, который пронзит ваш мозг. Через миг всё кончится для вас, всё! Не мешайте мне: вы только причините себе излишние мученья… За год участия в революции я потерял здоровье. Вы, махровый благодетель, добиваете меня. К тому же, вы всё равно будете агитировать против прыжка на Восток: ваше устранение неминуемо. — Костарев держал револьвер с изящной уверенностью.

— Французская вещь: самовзводный «Ронжэ», — зачем–то объяснил он. —

Калибр невелик, но заряд достаточно сильный.

Доктор с невероятной сосредоточенностью, словно именно от этого зависела его жизнь, следил, как револьвер поднимается на уровень его лица. Потом взглянул в потухшие вдруг, затомившиеся скукой глаза Костарева, в чернеющий зрачок дула. «А ведь убьёт!» — осозналось прозаически–сухо и оттого неопровержимо.

— Во время англо–бурской войны, — как бы рассеянно проговорил комиссар, — я вот так же в упор убил британского майора!

— Секунду, — тихо, не шевелясь, попросил Зверянский. — Семья всполошится: вам же лишнее беспокойство… Завтра утром поедем в лес, и там вы сделаете ваше дело. Даю слово: я никуда не скроюсь.

Человек с револьвером помолчал и нехотя кивнул.

23

Назавтра была Пасха. Кузнечане тщательно подготовили выступление. Но когда в дело вовлечено столько людей, неудивительно, что побежал слух о предстоящем. Надо удивляться тому, что это произошло лишь в самый канун выступления.

Местная большевичка Ораушкина, кухарка бесплатной столовой, узнала о сигнале к бою за полчаса до него. Когда принесла весть Пудовочкину, оставалось тринадцать минут.

Тот глянул в окно на рыночную площадь: было по–праздничному людно. Он моментально заметил среди народа нестарых людей с засученными рукавами и без шапок: они топтались близко от дома, держали руки в карманах.

Пудовочкин бросился в другую комнату взглянуть во двор. Он был пуст. Напротив дома — каретный сарай и баня. В их стенах зияют щели, отсутствуют несколько досок. Более чем вероятно, что там затаились стрелки, держат под прицелом окна и выход во двор.

В доме с командиром были Сунцов, пятеро охранников, да часовой стоял у входа с площади. Часового укокошат в первый же момент. Пудовочкин приказал отозвать его в здание. Мелькнула мысль о заложниках. Когда он занял дом, хозяин–сахарозаводчик с семьёй переехал в монастырь, где ему дали приют. Остались дальняя родственница–старуха, лакей и пожилая горничная.

Теперь никого из них не оказалось. Да и вряд ли захват этих людей остановил бы нападающих…

Командир и охрана метались по зданию. Пудовочкин понимал: выйди он, его немедля возьмут в кольцо или тотчас начнут стрелять, не дожидаясь общего

сигнала. Отойти от дома уже не дадут.

Он сгрёб Сунцова за грудки:

— Так чего, Серёга, обожгутся они об нас?

Тот, бледный, вспотевший, ощерился:

— Подгорят, как без масла!

Гигант отбросил его, точно вещь, шагнул в нужник, возвратился в коридор.

— Они думают, мы под их пули выбегим, а мы: нате вам …! Здесь станем отбиваться, пока отряд нас не выручит. Патронов, гранат, взрывчатки нам не

занимать.

— А если перебьют отряд? — скучно спросил Сунцов.

— Чего? Прям весь город и навалится, ха–ха–ха! Куда им. Четыре из пяти, кто обещался в бой, под койкой будут сидеть, я ихо нутро знаю. Оно, конечно: сразу–то много наших побьют тёпленькими, но вскоре и скиснут. Начнут сами обороняться, другие вовсе побегут. — Пудовочкин говорил наставительно:

охранники жадно внимали, сжимая винтовки. Раньше никто не слышал от командира больше трёх фраз подряд, а сейчас слова лились:

— Нас убивать досконально — на то нужен запал, какого нет у них. Мы — сила, мы — власть, а они — куриная публика. Так что волнуйтесь об одном: до завтра, до утра вам предстоит расстрелами заниматься, без передыху.

Красногвардейцы заухмылялись. Заняли позиции у запертых дверей, у окон, нацелили во двор ручной пулемёт.

Пудовочкин опять зашёл в нужник: это был просторный с комфортом устроенный ватер–клозет. Единственное окошко, находясь в торцевой стене дома, глядело на узенькую улочку. В оконце не пролез бы и шестилетний ребёнок; вряд ли его сейчас стерегли.

Пудовочкин вооружился пистолетом и винтовкой, набил карманы патронами, подвесил к поясу гранаты. Он мало верил в то, что сказал охране о «куриной публике». Мещане изменились за последнее время. Он знал случаи, когда они без чьей–либо помощи окружали и уничтожали бандитские шайки. Успокоив охрану, командир вовсе не собирался сидеть и отстреливаться в окружённом здании.

***

Он положил в оконце ватер–клозета десять фунтов динамита. В это время колокола ударили в набат. Из каретного сарая, из бани выскочили люди — оглушительно–резко застрочил ручной пулемёт, загрохотали винтовки охраны.

Пудовочкин зажёг фитиль, отпрянул в коридор, прыгнул в боковую комнату и лёг на пол. Дом качнулся от взрыва. Гигант вновь рванулся в нужник: в клубы пыли, в едкий дым. Полстены разнесло. Он перемахнул через груду битого камня, вывалился в пролом. Минуту спустя уже мчался по улочке.

Когда преследователи выскочили на улочку, бегущему оставалось до угла три шага…

Густо грянули ружейные выстрелы. Пудовочкин скрылся за углом. За ним бежали.

24

Заговорщики выделили против Пудовочкина семнадцать человек. Десятеро приблизились к дому с фасада, семеро проникли в каретный сарай и в баню. Среди них — Толубинов и Бесперстов.

Группой в десять человек командовал поручик Кумоваев. Он и его люди видели, как в дом прошла Ораушкина: поручик заподозрил худое. Но шума в доме не поднялось, а Ораушкина была молодая здоровая бабёнка: так что её ранний визит мог объясняться не стремлением предупредить о заговоре, а

совсем иной причиной. Когда часовой покинул пост у крыльца, пришла уверенность, что Пудовочкин ни о чём не тревожится.

А капитан Толубинов смотрел на часы. С ударом колокола он вышел из укрытия и был на месте убит пулемётной очередью. Бесперстов успел отскочить назад в баню. С ним рядом прижался к полу Григорий Архипович Кумоваев. Ещё двое залегли в сарае. От семи боевиков осталось четверо.

В этот миг землю тряхнуло, саданул мощнейший раскат грома — у торца здания высоко взметнулся огненно–чёрный смерч.

Столб жёлто–коричневого дыма крутился, толстел — и в несколько секунд растаял.

Бесперстов, человек штатский, решил, что вторая группа бросила в дом гранату. Приподнявшись, стал бить из маузера в окно, откуда только что строчил пулемёт. В доме громыхнули два взрыва.

Дверь во двор распахнулась, выскочил один охранник, другой. Из сарая сухо затрещали револьверы, дуплетом шарахнула двустволка Кумоваева.

Красногвардейцы корчатся на земле в агонии. Из дома плывут клубы дыма.

Бесперстов, его люди побежали через двор.

И тут, пошатываясь, вышел Сунцов. В жёлтом полушубке, на груди — красный бант, шея обмотана ярко–зелёным шёлковым платком, чёрный разметавшийся чуб свесился на глаза. В руках — по револьверу, палит из обоих. Рядом с Бесперстовым кто–то упал.

Бесперстов нажал на спусковой крючок маузера. Сунцов повалился ничком, лоб стукнул о землю. Приподнялось окровавленное лицо:

— А ежели не сдохну? — перевернулся набок и, лёжа, дважды выстрелил в Бесперстова.

Кумоваев стоял над Сунцовым, в которого разрядил двустволку. Руки Григория Архиповича тряслись. Из семи человек его группы он один был живой.

25

Когда ударили в набат, шестеро из десяти боевиков прижимались к фасаду дома: попасть в них из окон, не высовываясь, было невозможно. Четверо других стали стрелять в окна из револьверов с расстояния сажени в три. Одновременно открыли огонь охранники. Один из них бросил гранату, бросил слишком

далеко: она взорвалась позади нападавших, убив проходившую женщину, ранив нескольких случайных людей. Были ранены и двое атакующих.

Грохнул взрыв в торце здания. Те, кто приникли к фасаду, не растерялись. Швырнули в окна гранаты. Затем один, пригнувшись, упёр руки в стену: другие стали вскакивать на него и прыгать в окно.

Первым был поручик Кумоваев. Он застрелил раненого охранника, схватил его винтовку. Бросившись в коридор, увидел зияющий дверной проём нужника, кучу щебня, брешь в стене. Ещё не осознав, что это значит, подчиняясь инстинкту, рванулся в пролом. За ним кинулся Василий Уваровский — уже и он с винтовкой.

Очутившись на улочке, они заметили убегавшего Пудовочкина. Выстрелили по нему: поручик с колена, Уваровский — стоя. Пудовочкин пропал за углом, они помчались следом.

Кругом в городе трещали, стегали, хлопали, раскатисто гремели выстрелы.

26

На Извозной улице, шагах в сорока от дома Зверянского, стоял Фёдор Иванович Медоборов, бывший фронтовик, унтер–офицер, а ныне — пекарь. Он сам поставил себе задачу: добыть винтовку и, заняв позицию на перекрёстке, стрелять в красногвардейцев, которые окажутся на улице. Фёдор Иванович презирал красных. Он вышел безоружным, не прихватив даже ножа. Утро выдалось солнечное, но не тёплое. Однако Медоборов надел только пиджак.

К нему приближались трое красногвардейцев: очевидно, ночной патруль,

с опозданием возвращающийся на квартиру. У двоих винтовки висели за спиной. Третий — низенький, пожилой, усатый — шёл с очень сердитым важным видом. К винтовке примкнут штык, она висит на правом плече; красногвардеец придерживает ремень рукой.

Он задиристо взглянул на Медоборова. Тот ослепительно улыбнулся, приложил два пальца к козырьку воображаемой фуражки. Низенький прошёл мимо. Другой, что шёл посерёдке, обернулся с усмешкой:

— К пустой голове руку не прилагают!

Грянул набат. Медоборов в два прыжка настиг усатого, сорвал с его плеча трёхлинейку, двинул прикладом в лицо. Тот, что посерёдке, отшатнулся к забору, сбрасывая винтовку со спины…

Медоборов мастерски выполняет приём штыкового боя (за годы службы скольких солдат он обучил этому!).

Человек заворожённо смотрит на штык — не успев повернуть винтовку, пытается заслониться ею от острия, рот раскрылся… остриё ещё не коснулось его, а он страшно, с гримасой жути и удивления, ахнул. Через мгновение штык прошёл его насквозь, отчётливо стукнул в забор.

Третий красногвардеец побежал. А низенький, с разбитым лицом, с поднятыми руками, зажмурясь замер перед Медоборовым. Фёдор Иванович ткнул его штыком. Щёлкнув затвором, прицелился в бегущего. Расстояние было шагов тридцать.

Выстрел — голова беглеца брызнула радугой (солнце пронизало разлетевшиеся частицы крови, мозга). Бежавший с размаху упал так, что высоко подлетели ноги в хромовых сапогах. Ему снесло верх черепа.

Голубятник Ванька Щипцов наблюдал всё это с чердака. Долго мальчишки будут обсуждать короткую схватку, изображать Медоборова и троих красных.

27

Семеро красногвардейцев закусывали, пили чай в просторной кухне Зверянских на первом этаже. Винтовки были составлены в угол. Стол, за

которым сидели постояльцы, рассчитан человек на двадцать. Горничная Анфиса подавала варёные яйца, горячую картошку, жареное сало с капустой. Жена и дочери доктора заперлись в комнате в полуподвале.

Сам доктор прогуливается в прихожей. Он при галстуке, рукава отутюженной рубашки закатаны по локоть. Вместо сюртука на нём жилет из хорошо выделанной овчины. Зверянский то и дело достаёт из кармашка брюк часы, щёлкает мельхиоровой крышечкой. Наконец он вошёл в коридор и кашлянул. Из кухни выскочила Анфиса, молча пробежала мимо доктора на цыпочках. Минуту спустя зазвонили в церквах.

Доктор, встав в дверях кухни, палил из револьвера в сидевших за столом. Один повалился со стула сразу, второй успел вскочить и сделать шаг, перед тем как упасть. Другие рванулись кто к винтовкам, кто к окну. Зазвенели стёкла: в окно ткнулся снаружи дробовик кучера Демидыча. Стегнул утиной дробью.

Один из красногвардейцев уже вскидывал винтовку, когда, оттолкнув отца, в кухню ворвался гимназист Юрий. Его лицо ужасало. Он увлекался самодельными адскими машинами, одна взорвалась в руках, страшно изуродовав лицо. Когда оно искажалось от гнева, Юрий и в самом деле становился похож на легендарного Джека Потрошителя. Так Юрия звали в гимназии.

Сейчас он бешено кричал, сжимая «Смит — Вессон». Хлёстко хлопнули выстрелы — красный не успел прицелиться: его пуля расколола изразцовую плитку печи, рикошетом ударила в чугун с картошкой на столе.

Мелькали вспышки, пальба оглушала; ещё несколько раз изрыгнуло пламя ружьё Демидыча. Кухню наполнял плотный дым. Доктор и Юрий расстреляли барабаны револьверов. Демидыч вложил патроны в дробовик, влез в окно, тяжело спрыгнул на пол.

— Выйдите, Александр Романыч, вот энтих добить надо…

Доктор, а за ним Юрий почти выбежали из кухни.

28

До того как бегущий Пудовочкин свернул за угол, одна из двух посланных вдогонку пуль достала его. Она скользнула по рёбрам справа, пробив мягкие ткани под мышкой. Теперь движения правой руки причиняли острую боль, рука ослабла, онемела.

Пудовочкин был в Медном переулке. Вдоль него тянулись сплошные заборы, за которыми стояли добротные дома мещан, и во многих сейчас — командир это знал — убивали его людей. До ближайшего поворота — шагов сто. Он слышал за собой топот погони, понимал: пробежать эти сто шагов ему не дадут. Ожидая каждый миг пули, сделал то, что ему только и оставалось. Заметив слева забор пониже, перепрыгнул через него, понёсся по огороду.

Близко вжикнула пуля. Он в поле зрения, его вот–вот уложат. За огородом — ветхая ограда кладбища. Пудовочкин с разбегу проломил её. Падая вперёд, скинул «винчестер» с плеча, перевернулся через голову и с земли выстрелил в догоняющих. Их двое, они — саженях в тридцати пяти. Оба упали, ударили из винтовок. Приближалось ещё пять–шесть фигур.

Он трижды стрельнул и побежал по кладбищу. Тотчас в шаге впереди него пуля разбрызгала земляной ком. «Играются! — ожгла мысль. — Мечтают живым взять, побаловаться…» Пригибаясь, ныряя за кресты и памятники, добежал до избёнки кладбищенского сторожа, ворвался в неё и запер дверь на крюк.

***

Сторож Ярулкин и его жена были дома. Ярулкин — лет около шестидесяти, но юркий — то и дело вскакивая с табуретки, рассказывал жене о том, что, должно быть, сейчас происходит в городе. Баба стояла, полуоткрыв рот, слушала выстрелы, охала и крестилась.

Когда Пудовочкин вскочил в домишко, она в оцепенении завизжала — пронзительный, на одной ноте, визг не прерывался… Ярулкин же схватился за голову, съёжился на табуретке, уставился в пол.

Гость прыгнул к окошку. Меж могил бежали преследователи. Выбив стекло стволом, стрельнул несколько раз: люди залегли. Он отцепил от пояса пятифунтовую, повышенной взрывоубойности, гранату Новицкого, широко размахнулся, превозмогая боль от ранения, метнул в окно. Рвануло за могилами, но в домишке посыпалась с потолка извёстка.

— У меня дед и бабка! — проорал Пудовочкин, не высовываясь наружу. — Станете ломиться, себя и их взорву! На мне ещё четыре гранаты. — Дико захохотал.

Старуха стала молиться, сильно дёргая головой. Гость сидел на полу сбоку

от окошка, раскинув громадные ножищи, привалившись спиной к стене. Казакин под мышкой набряк кровью. Дрожащие ноздри, какие–то по–детски испуганно–озорные, любопытствующие глаза.

— Неуж, — вырвалось у него, — помирать? Ой, неохота!

— А ты убитым тобой пожалься, — отчётливо прошептал Ярулкин.

Гигант приподнялся с пола.

— Ты чего, хрен, из ума выжил? — с жадностью вглядывался в старика. — Тебе не страшно?

— Ты есть мерзость, — с выражением жути выговорил Ярулкин, отодвигаясь вместе с табуреткой. Голос дребезжал, вопреки смыслу звучал ласково: — Как тебе не околеть? Околеешь: теперь тебе никуда…

Пудовочкин подбросился так, что доски пола затрещали под сапожищами, занёс правую руку — и взмыкнул от боли. Огромная пятерня застыла над лысой головой Ярулкина. Казалось, ручища скомкает череп, точно картонный. Но надобна ещё жизнь человечка…

— У-уу, сторож мертвячий! — Пальцы скребнули стариковскую голову, сжались в кулак.

Опять рванулся к окошку, дважды стрельнул в сторону залёгших за могилами, присел на пол.

— Чего так злобисся, сыч заковыристый? Твоего внука, што ли, списал?

Ярулкин ответил тихо, тоном угодливости:

— Внуки мои проживают в Сызрани, а на тебя я восстаю за обчество. Ты — зверь геенны. Убивал без вины и убитых не давал по–людски хоронить. Радуюся я, что теперь околеешь, хотя и в моём дому.

На этот раз Пудовочкин слушал как бы покорно, когда сторож договорил -

утробно, с рыком гоготнул, сказал с радостной торжественностью:

— Твоё обчество сейчас развалюшку твою зажжёт! Ничего умней они не придумают. Я‑то без боли себя застрелю, а ты с бабкой твоей пожаритесь неспешно, как два хорька в угольях. Ой, задушевно порадуесся…

Старуха тонко вскрикнула, упала на колени перед иконами. Пудовочкин

сладко рассмеялся:

— Боль–то от огня — о-оо, какая… поди–ка потерпи её! Чай, не минуту, не две, хе–хе–хе…

Вдруг он расправил саженные плечи, глядя на Ярулкина с демонстративной гадливостью:

— Или надеесся, за вас, двух клопов, они мою жизнь уступят? Да они полста таких, как вы, да ещё двадцать малолеток спалят, лишь бы у меня жизнь взять! Да что им отец родной и хоть кто, когда есть я!

29

Домишко окружили. Атакующие лежали за могилами, держась от избы саженях в тридцати. На кладбище всё прибывали люди, но поручик Кумоваев приказал задерживать их в отдалении: Пудовочкин поминутно стрелял из окон.

К поручику подобрались Усольщиков и Бутуйсов, сообщили, что с отрядом, кажется, покончено; всё дело заняло чуть более получаса.

— Значит, остался один главный, — заключил поручик. — Я ждал вас, господа, чтобы посоветоваться. — Он уже знал, что капитан Толубинов и Бесперстов

погибли. — Придётся зажигать домик. Мерзавец уже убил бондаря Данкова, троих ранил. Банщик Бортников умирает от осколков его гранаты.

— А как же сторож с женой? — спросил Усольщиков. — Живы ли?

— Пожалуй, проверим. — Бутуйсов выглянул из–за могильного бугра, крикнул: — Эй, сударь! Заложники невредимы?

Пудовочкин сгрёб бабу, высунул в окошко чуть не до пояса.

— А-ай, не дави! — истошно кричала та. — Ай–ай, помираю!

Минуту спустя из окошка высунулась голова Ярулкина.

— Я дозволяю…

— Не слышно! — крикнул Бутуйсов.

— Дозволяю, — слабо кричал старик, — и отдаю… этого… жизнь, чтоб околел Пудовкин! Не поминайте лихом! И ещё от меня прошенье: пускай отец Питирим отслужит за счёт обчества по три молебна… за меня и старуху… по три!

— Сделаем, милый! — хрипло прокричал Усольщиков, у него хлынули слёзы.

Пудовочкин отдёрнул сторожа от окна.

— А это, хрыч, чтоб фамилие не путал! — шлёпнул старика левой ладонью по уху. У того из носу брызнула кровь. Свалился на месте.

30

Несколько человек лежат за большим надгробным камнем.

— Как хотите, господа, а жечь избу нельзя! — прочувствованно сказал Усольщиков.

Поручик смотрел с досадой:

— Атаковать? Он ещё не менее двоих подстрелит, швырнёт гранаты, а

стариков всё равно убьёт! Надо стрелять по окнам, под прикрытием огня — к домику. Бросить на него факела. Как военный заявляю: иначе никак!

— Э-эх, — тяжело вздохнул Усольщиков, — был бы жив капитан Толубинов, сказал бы, что делать: и как военный, и как русский человек.

Поручик в ярости привстал с земли:

— А я не р-русский?

— Русский, господин Кумоваев, безвинных живьём не пожжёт! Да прилягте вы! — Дюжий купец с силой придавил поручика к земле.

Тот поперхнулся злым смехом:

— А как же Пудовочкин? Тоже нерусский? Или, скажете, не жёг ещё безвинных, а только… к-хм, шлёпал?

— Русский он. И большинство его отрядников — тоже. Я не возражаю. Но они — про–оклятые! Они отдалися, они — потерянные. Это уметь надо пости–игнуть, тут — тайна…

— Ах, тайна! — Олег Кумоваев отвернулся.

Усольщиков, остыв, предложил мирным тоном:

— А не отпустить его к лешему? Взамен стариков?

— Как это исполнить? — сдерживаясь, спросил поручик.

— Пусть берёт сторожа с женой, идёт с ними к лесу. Мы будем приглядывать с отдаленья. У леса подойду к нему безоружный, с конём: скачи, подлец!

— Ускачет! — офицер усмехнулся. — А на прощанье вас и стариков пристрелит.

— Совершенно-с так оно и будет, — заверил Василий Уваровский.

— Ах, цар–рица немецкая, яп–понский городовой! — смятенно воскликнул

Усольщиков. — Ну не может того быть, чтобы нельзя было не жечь стариков!

Поручик старался придать лицу безразличие.

— Вам угодно выставлять меня извергом, а я вам объясняю: как только они попали ему в руки, они — уже мёртвые. Мы ничем не можем им помочь, как не можем воскресить тех, кого он убил раньше!

— Вот что, господа, — произнёс до того молчавший Бутуйсов, — предложу–ка я себя в заложники. Знаю, знаю, что вы скажете: он и меня возьмёт, и их не отпустит. Ну и пусть! Пронесу револьвер или хоть ножичек, улучу момент — и…

— Никогда-с! — возразил Уваровский. — Он вас без поднятых рук не подпустит. А как войдёте — обыщет.

— Если уж так, — энергично заявил Усольщиков, — то лучше я пойду! Всё ж таки, Борис Алексеич, — с дружественной мягкостью обращался он к бывшему приставу, — я немного помоложе и посильнее вас.

Подполз на четвереньках доктор Зверянский.

— Раненых перевязал, — сообщил он, — их домой унесли. А несчастному Бортникову я впрыснул морфий: разорваны кишечник, печень… Ну, а вы, господа: когда берём негодяя?

Ему объяснили. Доктора тотчас объяло воодушевление:

— Пойду я! От моего постояльца–комиссара, господа, я знаю: этот мерзавец охотно показывается врачам, беспокоится о здоровье.

— Пойдёте — и что? — спросил поручик с тоскливой иронией.

— Дам ему пилюлю, отвлеку его, а тут вы подберётесь…

— Шутка-с! — обронил Уваровский. — Не станет он сейчас брать пилюли-с. Не то время.

Остальные поддержали приказчика.

— Но другому он тем более не доверится! — доктор вдруг вскочил на могильный холмик, встал во весь рост: — Господин Пудовочкин! Я — врач! Вам нужен врач?

Пудовочкин мгновенно навёл винтовку.

31

Каждое движение правой руки стоило боли. Он прицеливался, скрипя зубами. Боль пульсировала под мышкой, отдавалась в локтевой сустав.

— Впустите меня! — крикнул Зверянский.

Раненый убрал палец со спускового крючка.

— Идите сюда, доктор! Советская власть вам зачтёт.

Зверянский подхватил чемоданчик с инструментами, неторопливо направился к домику. Левая рука согнута, кисть поднята на уровень головы; доктор, улыбаясь, показывает окошку растопыренные пальцы.

Усольщиков, лёжа за могилой, перекрестил его в спину, пробормотал:

— И немолод, и — врач, а — сорвиголова! О-ох, болит душенька…

— Это называется: потери растут! — бросил поручик.

Впустив Зверянского, заперев дверь, гигант указал стволом пистолета на чемоданчик:

— Покажьте саквояжик.

Глянув в него, скользнул к одному окошку, к другому. Понаблюдав, повернулся к доктору. Тот стоял, подняв мускулистые руки, кряжистый,

гладко выбритый, тугощёкий. «А как в клетку к тигру входят… — мелькали мысли, — или на войне изо дня в день — вставай и иди: под пули, на колючую проволоку, на штыки, под сабли конников…»

— Дрожите, — умилился Пудовочкин. Левой ручищей похлопал доктора по карманам.

«Какие ангельски чистые глаза! — с ужасом подумал тот. — Какое добродушие! Хоть в няньки к младенцу нанимай».

— По имени–отчеству как будете?

Зверянский ответил. Спросил, нельзя ли опустить руки?

— Угу.

Доктор глубоко вздохнул, чтобы не так учащённо вздымалась грудь. Огляделся в тесной низкой избе. Ярулкин сидел на лавке у стены; глаза полузакрыты, под носом и на подбородке запеклась кровь. Рядом, поставив ноги на пол, лежала боком на лавке его жена, молча следила за пришельцами. Пудовочкин, посматривая в окно, спросил доктора:

— Вас мой комиссар прислал?

— В какой–то мере…

Зверянский, волнуясь, соображал: что он, собственно, сможет здесь сделать? Не дал ли маху, придя сюда?

— Он не захвачен? Отбивается? Что с ним?

— У него всё в порядке. Ваш отряд, впрочем, истреблён!

— Ой ли?

Доктора пронял озноб: до того неузнаваемо изменились глаза Пудовочкина. Они точно уменьшились, остекленели. В Зверянского впились ледяной испытующий ум и злоба. Через мгновение глаза сделались мутными, как бы пьяными. И лишь затем опять стали прозрачно–добродушными, простецкими.

— Ну, вы обманывать не будете, — тепло сказал Пудовочкин. — Стало быть, перебили недотёп. Чего там — других наберём…

Миг — и он у окошка. Трижды стрельнул в него из пистолета. Вот он уже возле другого окна, у которого стоит «винчестер». Быстро прицеливаясь, послал три пули из него.

— Подбираться начали, хулиганы! — И беззлобно рассмеялся.

Из–за могил донеслось:

— В дом не стрелять! Там доктор!

— Теперь будут нянькаться, — любовно заметил Пудовочкин. — Вон этих, — кивнул на Ярулкиных, — спалили б со мной за милую душу. А с вами — никак и никогда! Я эту публику знаю. У них — фасон! Не пускали вас ко мне идти, а? Эх, и отменно вы им поднас…!

У доктора защипало корни волос. «Если я ничего не смогу и он окажется прав, — резнуло по нутру, — о! Лучше броситься на его пулю.»

Те, кто пытался приблизиться к избёнке, в растерянности лежат за могильным холмиком. Поручик извивается, кусает руку. Пуля раздробила ему голень.

32

Отдаваясь в руки убийце, Зверянский почему–то думал, что поведёт себя находчиво. Теперь он ужасался, что не в силах хитрить.

Пудовочкин сказал:

— Комиссара моего вы спрятали, а он прислал вас меня вызволить?

Тут бы и подтвердить, войти в игру, но он с оторопью услышал собственные слова:

— Видите ли, чтобы вы знали… я — вам враг!

Доктор мысленно проклинал себя, в ярости хотел повернуться и уйти и вдруг вспомнил, что уйти ему не дадут. От мысли, что он мог об этом забыть, ему стало ещё хуже.

— Хорошие вы люди — какие с фасоном! — нежно смотрел Пудовочкин. — Обмана не выносите. Без благородства никак не живёте. — Он сидел на полу сбоку от окошка. — Прибыли, стало быть, старичков спасать? Каким манером?

Доктор стоял перед ним: руки на груди, взгляд устремлён поверх головы гиганта. «Какое безрассудство — прийти сюда! — билась мысль. — А всё характер: вспыхнул как спичка и прямиком в клетку.»

— Я пришёл, — выговорил с усилием, — как врач… оказать помощь тому, кто в ней нуждается.

— Правильно! — одобрил Пудовочкин. — Очень верю. На то и фасон у вас, чтоб только так и делать. А я, Александр Романыч, ранен.

— Ранены? — доктор встрепенулся, подхватил с пола чемоданчик. — Надо осмотреть, и перевязку…

— С этим покамесь не удастся — на ваших хулиганов каждый миг нужен глаз да пулька. Вы б сделали мне укольчик от боли. Морфий у вас при себе? Иголочка чистая? Вот и ладно.

«Наконец–то! — мысленно вскричал Зверянский. — Всобачу ему лошадиную дозу!» Сейчас казалось, что он этого и ждал. Вовсе не безрассудство, что, вопреки воле друзей, он пришёл сюда. Его вело чутьё.

— Потребуем телегу с парой лошадок, — свойски делился Пудовочкин. — С вами да со старичками сяду. Докатим до Четвёртого разъезда, а там на проходящий на Пензу вскочу. Ворочусь через пару неделек с другим отрядом: пожалте, господа виновники, к ответу! Фасон уважаете? Ну–ка, подержите фасон перед косоглазой!

— Заладили: фасон да фасон… — доктор готовил шприц. — Что вы этим хотите сказать?

Пудовочкин глянул в одно окошко, в другое.

— Какие живут для интересности своей персоны: вот–де до чего благородно я делаю! каков я во всём наилучший! — эти и есть ваш брат, с фасоном. А мы — на полном отличии. Мы — люди с полезным понятием. В чём понимаем пользу, то и делаем, а там хоть чего про нас говори…

— Получается, — заметил доктор, — что наш брат глупее вас?

— Зачем же глупее… — добродушно возразил Пудовочкин. — Возьмите коня благородных кровей. Красота! И цена ему? Многие людишки и сотой доли не стоят. А всё ж таки он — лошадь. Он мне душу радует, но захочу — я его продам. И загоню вусмерть, коли мне надо.

— Так–так, получается, мы — кони. — Зверянский держал шприц иглой вверх. — Ну-с, обнажите–ка руку!

Пудовочкин посмотрел на шприц, улыбнулся:

— Хе, от эдакой порции я закимарю, а меня хлопоты ждут. Извольте половину отбрызнуть.

«Кончено! — доктор ощутил, как заледенели руки. — Не усыпить! Всё выйдет так, как хочет эта бестия…»

33

Кричи друзьям, чтобы зажгли домишко! Кричи — ты хочешь сгореть вместе с убийцей!

Они на такое не пойдут. И потом, ты — это ты, но призывать, чтобы заодно сожгли и стариков…

Дело погублено. О, ужас! Подадут подводу, мерзавец спасётся…

Нет — будет спасён тобой! Объясняй потом как угодно, почему ты пришёл сюда. Объясняй это и тогда, когда негодяй вернётся с новым отрядом, станет

мстить…

Перед сидящим на полу гигантом стоял крепко сбитый человек со шприцем в руке и мучительно желал смерти.

— Доза э-э… небольшая… — голос осип, прерывался.

— А спорить бы не надо, лицо терять, — устало укорил Пудовочкин. — Уж признайтесь, Александр Романыч, усыпить вздумали? А как же, это фасон

вполне дозволяет: бескровно обезвредить вооружённого врага, хе–хе–хе… Али не благородно? А что человека, разбудив, на мелкие куски живьём рвать станут — тут вы вроде и ни при чём. Такая уж вы публика — благор–родная! Да только ваши хитрости перед нами — завсегда наружу. Как ни фасоньте, а мы для вас — ездоки.

— Ездоки? — полное лицо Зверянского передёрнула судорога. — Ездоки?! — бешено рявкнул, мотнул головой.

Пудовочкин невольно повторил его движение: резко повернул голову к окну в мысли, что доктор там что–то увидел. Тот с размаху всадил шприц в его кадык. Упал всей тяжестью на левую руку раненого, державшую «манлихер», вцепился в неё. Пистолет, прижатый грудью доктора к полу, выстрелил. Пуля прошла по касательной к груди: загорелась шерсть на овчинном жилете.

Богатырь запрокинул голову, судорожно взмахнул правой рукой: она обрушилась на спину Зверянского. Второй удар пришёлся по затылку. Ярулкин изо всей мочи вскричал: — Спасайте! — вскочил с лавки, схватил ручищу гиганта. Поваленный на пол, тот подкидывался громадным телом, всаженный в горло шприц двигался вверх–вниз. Баба высунулась в окошко, крича:

— Караул!

***

Ножищи раненого ударили в пол: домишко сотрясся. Пудовочкин рывком сел, отбросив доктора и Ярулкина, выдернул из горла шприц, вздрагивая поднялся на колени. Из раскрытого рта вылетал громкий фырчащий хрип, будто лили воду в жир, бурлящий в жаровне. Зверянский обхватил гиганта сзади за плечи. Тот рванул торсом из стороны в сторону, вытащил доктора из–за спины, подмял, ударил лбом об пол и отшвырнул к стене.

Он стоял на четвереньках, точно рухнувший от удара кувалдой бык. Огромная грудь страшно и часто раздувалась, плечи, ручищи так и ходили крупной дрожью. Голова моталась и тряслась, лицо искажали гримасы, кровь брызгала во все стороны — а взгляд был осмысленный. Он вытягивал шею и вдруг завалился набок как подсечённый. Тут же взлетел на ноги, распрямился во весь громадный рост: темя упёрлось в закопчённую потолочную балку.

Дверь распахнулась — подбежавших встретили бешено–неистовые, жаждущие убивать глаза. Василий Уваровский выстрелил из винтовки в упор. Захлопали револьверы.

34

Три дня Кузнецк тревожно ждал ответа Москвы на своё заявление о происшедшем. Заявление было оформлено председателем совдепа Юсиным, как

он выразился, «в спокойном нужном свете».

Наутро четвёртого дня Юсин пригласил Усольщикова, Бутуйсова, Кумоваева–старшего и зачитал полученную телеграмму. Она гласила, что ВЦИК и Совнарком благодарят революционных граждан Кузнецка за уничтожение разложившегося отряда Пудовочкина, который, занимаясь грабежами и убийствами, наносил вред Советской власти. Гражданам Кузнецка надлежит

соблюдать революционный порядок, не допускать никаких самовольных действий, всё оружие сдать под надзор Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и местной большевицкой организации.

Город повеселел. «Кары не будет!» — решил народ. «Нас благодарят! — повторялось тут и там. — Прислали благодарность…» Григорий Архипович Кумоваев сказал, что большевиками руководят «несомненно, образованные люди», а бухгалтер Билетов объявил, что он «стал почти сочувствующим партии большевиков».

Люди праздновали победу. В каких–то полчаса они истребили более четырёхсот бандитов! Отомстили за такие дичайшие зверства… Незнакомые мужчины, встречаясь на улице, крепко пожимали друг другу руку, обнимались.

Говорили, что двум–трём негодяям всё–таки удалось ускользнуть из города. Некоторые уверяли — четверым. Кто–то называл даже цифру «пять». Но какое это имело значение? Убитые были засыпаны землёй в братской могиле позади кладбища.

Горожане потеряли шестнадцать человек. Ещё пятеро тяжело ранены. Некоторые из них вскоре умрут, поручик Кумоваев на всю жизнь останется хромым. А как горько, что погибли капитан Толубинов, начальник станции Бесперстов. На их могилах прозвучали десятки речей. Было решено всем погибшим кузнечанам заказать памятник. Для их семей собирались пожертвования. Прославлялись имена живых: Усольщикова, Бутуйсова и, уж конечно, доктора Зверянского.

Как вдруг повеяло щекотливо–дразняще: а с доктором–то нелады…

35

Кто–то слышал от горничной Анфисы, что «бандитского комиссара барин в дому прятал». Бухгалтер Билетов послал к Анфисе свою горничную с заданием вызнать подробности. Возвратившись, та передала рассказ Анфисы.

«В шесть утра, перед набатом, я, как велено, несла постояльцу чай. А тут барин меня остановили и всыпали в чай порошок. В половине седьмого стучу к постояльцу — прибрать в комнате, а он, слышу, храпит. Отворила дверь: спит на канапэ мёртвым сном.

И как у нас в дому убивали красных — не пробудился. После уж барин его разбудили и отвели в каморку на чердаке, а он жалился: голова раскалывается,

хоть застрелись! День просидел в каморке запертый. С вечера барин куда–то услали Демидыча, ночью сами оседлали двоих лошадей: уехали с постояльцем. Чуть свет барин воротились, вторую лошадь вели в поводу. И никто про то не знает, только я да барыня…»

Билетов тут же отправился к Кумоваеву.

Сын Билетова гимназист Вячка узнал о рассказе Анфисы немного позже. Побежал с интересным известием по приятелям. На квартире у Пети Осокина

застал Юрия Зверянского. Тот мрачно выслушал Вячку, схватил его за горло, хрипло рыча, что заколет «как борова, за грязь и ложь».

Петя Осокин, показав упорство, с трудом, но разнял сцепившихся молодых людей. Они решили драться на дуэли. Револьверы имелись у обоих. Собралось с десяток друзей, были выбраны секунданты. Пора отправляться в лес. Но кто–то предложил: а не спросить ли сперва самого доктора о предмете спора? А заодно и у Анфисы узнать, говорила ли она то, что рассказывает Вячка?

Они пошли к дому Зверянских и увидели входящую в ворота группу граждан. Билетов, Кумоваев–старший, Усольщиков и Бутуйсов явились задать доктору те же вопросы.

***

Зверянский вышел навстречу гостям в прихожую. На лбу выступает залепленная пластырем шишка. Лицо в ссадинах, на правой скуле — синяк. На шее — компресс.

Усольщиков страдальчески сморщился, спросил сокрушённо:

— Ай–яй–яй, кто ж вас самого пользует? У нас другого–то хорошего лекаря нет.

Доктор развёл руками: — Обхожусь! — Пригласил гостей в кабинет (молодёжь, за исключением Юрия, осталась во дворе).

Начал Григорий Архипович Кумоваев:

— Вы должны нас извинить, Александр Романович… вероятнее всего, это только слух…

— Пустая сплетня! — вставил Билетов.

— Что именно? — с холодной твёрдостью спросил доктор, стоя перед сидящими гостями.

— Видите ли, дорогой Александр Романович, — мялся Кумоваев, — вполне возможно, что всё это дело…

— Попросту высосано из пальца, — закончил за него Билетов, поудобнее усаживаясь в кресле и зорко вглядываясь в Зверянского.

— Вам бы лучше и самому присесть, — попросил доктора Усольщиков.

— Нет, я нервничаю! — отказался тот.

— Мы принуждены, — Кумоваев нахмурился, — задать вам щекотливый вопрос…

— Впрочем, это пустяки, — бросил Билетов.

— Так спрашивайте! — вскричал доктор в нетерпении.

— Вы действительно спасли вашего постояльца–комиссара? — спросил Бутуйсов.

36

Доктор выставил мясистый подбородок и ответил:

— Да, спас!

— Как же это… — пробормотал Кумоваев, — убийцу? Был же уговор: всех

поголовно! И потом, несправедливо: рядовых не щадить, а одного из главарей вдруг выпустить…

— Более чем странно! — отпустил реплику Билетов.

— Отец! — раздался хрипловатый громкий голос: на пороге кабинета стоял Юрий. — Так это правда? — гневное лицо, изуродованное шрамами, было кошмарным. — Ты спас его?! — он сжимал кулаки. — В таком случае… я, как

сын, первым требую… рас–с–стрела!

— Требуй, — произнёс доктор, закипая и вместе с тем в неком удовлетворении, словно то, что сын потребует расстрелять его, вполне им ожидалось. — Ты, считающий себя демократом, — он приближался к Юрию и тоже сжал кулаки, — ты, грезивший Герценом, хочешь расстрелять отца за его приверженность народно–социалистическим идеям! Так что же ты, несчастный, понесёшь людям?! — Зверянский отшатнулся с аффектированным ужасом.

Все молчали. Александр Романович, обращаясь к сыну, констатировал намеренно сухим тоном:

— Вышло так, что у нас р-разные убеждения! Что ж, мы должны идти до конца…

У Юрия вдруг вырвался всхлип, он протянул руки к отцу, отдёрнул… и как бы в исступлении зверства повернулся к гостям:

— Не сметь допрашивать доктора Зверянского! Во–о–он!!!

— Щенок! — взревел доктор, тяжёлый кулак опустился меж лопаток Юрия: тот едва удержался на ногах. — Извинись перед господами и проваливай!

Усольщиков застонал и зачем–то зажал уши:

— Ой, не надо бы так…

Кумоваев вскочил с места:

— Вы не в себе, Александр Романович… вы, кажется, ударили-с…

— Я убью его! — вскричав, Зверянский тут же как–то померк, беспомощно вопрошая: — Как он ведёт себя?!

Юрий нервно отвесил общий поклон:

— Очень прошу простить, господа! — чётко прошагал к двери, выходя, обернулся: — Свободу России! — Щёлкнул каблуками, дверь за ним закрылась.

У Усольщикова текли слёзы, он воскликнул:

— Ай, как оба мне нравитесь! Ну, расцеловал бы обоих. На таких страна стоит!

— Я понимаю ваше недоумение, господа, — смущённо заговорил доктор, — самоуправно укрыл, спас… но мне показалось необходимым сделать так, чтобы этот человек жил…

— То есть он не большевицких убеждений и оказался в этом стане вынужденно? — предположил Бутуйсов.

Зверянский согласился:

— Убеждений он не большевицких. Но, однако же, весьма сомнительных.

— Вы ему чем–то обязаны? — спросил Кумоваев.

— Определённо ничем! Разве тем, что он едва не прострелил мне череп. Чтобы не слышать криков семьи, отложил на завтра: собирался прикончить меня в лесу. А завтра — набат.

— Никак не пойму вас, Александр Романович, — с оттенком оскорблённости сказал Кумоваев, — какого ж рожна вы его не…

— Да что тут понимать! — воскликнул Усольщиков. — Благороднейшее сердце у доктора! Свеликодушничал, сжалился. Ну, правду я говорю?

— Понимаете, — сказал Зверянский со странной приподнятостью, — это человек из творений Эсхила или Софокла. Его личность потрясает…

— Поразительно! — вставил Билетов, и было непонятно: что поразительно? То, что личность комиссара потрясает или то, что доктор несёт чепуху.

Бутуйсов обратился ко всем:

— Господа, этот комиссар в зверствах не участвовал?

— Нет, что вы! — категорично заверил Зверянский. — Он всегда был у меня на глазах.

— Никаких приказов о казнях не подписывал?

— Не подписывал!

— Ну, тогда, господа, — заключил Бутуйсов, — нет ничего преступного в том,

что Александр Романович его отпустил.

— Наше российское благодушие, — заметил Билетов вскользь, с осуждающе–ехидной ноткой.

Усольщиков будто не услышал её:

— Верно! По–нашему, по–русски: заслужил — получи сполна в отместку! Но только пока я в гневе. А гнев миновал: за стол с собой тебя посажу! Кстати, господа, теперь же пожалуемте все ко мне. Я телушку годовалую зарезал, и коньячок сохранился шустовский…

От приглашения никто не отказался.

37

Прошла неделя, начинался путано–сложный май восемнадцатого…

В городе стало известно, что председателя совдепа Михаила Юсина вызывают в Пензу. Но его увидели садящимся с семьёй в поезд, который шёл в противоположном направлении: на Самару.

День спустя в Кузнецке появилось человек пятнадцать приезжих. Чуть не половина из них женщины. Приезжие вели себя тихо. Они разместились в особняке зерноторговца Щёголева, приколотили к дверям вывеску: «Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией».

Утром у крыльца заурчал автомобиль. Из особняка вышел человек в тёмной тройке, с бородкой, в пенсне; сел в автомобиль, кивнул шоферу. Машина

покатила, поднимая пыль, и скоро остановилась у дома Зверянских. Человек в пенсне вошёл в дом, пробыл там полчаса и вернулся в ЧК.

На следующий день из города уехали с семьями Зверянский, Усольщиков, Бутуйсов, Кумоваевы и ещё немало тех, кто наиболее отличился в расправе с отрядом Пудовочкина.

После этого на афишных тумбах было расклеено объявление: «Кузнецкой ЧК начато следствие по делу Пудовочкина. В ЧК приглашаются все граждане, имеющие что сообщить по указанному делу».

Минуло несколько дней, и город всколыхнуло: расстреливают за уничтожение отряда! У афишных тумб собрались огромные толпы. «Извещение ЧК» уведомляло, что шесть человек расстреляны «за злостные клеветнические

измышления, за попытки направить следствие по ложному пути, за действия, носящие характер контрреволюции». Возглавляла список Ораушкина, та самая,

что предупредила Пудовочкина о восстании. Когда захватили дом, откуда вырвался командир, Ораушкину не арестовали, было не до неё, а потом она исчезла из города и вернулась лишь с появлением ЧК.

Вторым в списке шёл известный сутенёр, грязная личность Витька Самокатчик. Третьим был бездельник, бывший лакей Евсеев, повыгнанный из нескольких домов за воровство. Под стать этим оказались и остальные расстрелянные.

Никто не мог сказать, что хоть один человек из списка участвовал в истреблении отряда красных. Скорее можно было предположить обратное: эти люди ничего не имели бы против расправы с замешанными в восстании.

Город недоумевал. Расстреливали явно не за уничтожение отряда.

38

К пятнадцати приезжим присоединилось ещё столько же. И на афишных тумбах появилось «Сообщение контролёров Центрального управления

чрезвычайных комиссий». В нём говорилось: «За развал работы Кузнецкой ЧК, за саботаж и преступное бездействие начальник ЧК Костарев В. Г. снят со своего поста и расстрелян».

А на следующий день произошло историческое выступление чехословаков против большевиков. Советская власть была свергнута в Пензе, в Сызрани, во многих других местах… Чекисты ненадолго покинули Кузнецк. В эти неопределённые для города дни, тоже совсем ненадолго, домой вернулась семья Зверянских.

***

Доктор и Юрий стояли у тумбы, смотрели на сообщение о расстреле Костарева.

— Невозможно, — волнуясь, говорил доктор, — невозможно выразить, до чего много он отдал за нас!

— Жизнь отдал, — уточнил Юрий.

— Да не то! Его идеи значили для него гораздо больше, чем собственная жизнь. Только чувствуя это, можно понять грандиозность его жертвы. Но кто

теперь почувствует, поймёт?.. Да! — доктор махнул рукой. — Легко мне было считать его идеи бредом. Но в них, несомненно, было нечто… А коли вдуматься, то и вообще!

— Что? — удивлённо взглянул Юрий.

— А то, что это вообще могло быть… — доктор сбился. — Как трогательно, как естественно у него звучало: «Русские есть явление, во Вселенной не

ограниченное!», «Россия — архивитальное образование!», «Русский народ — это Гомер с глазами и мечом Геракла!» Ну как не задуматься, а стоим ли мы того, что было отдано за нас?

— Папа, что ты говоришь? — Юрий едва не кричал.

— Да–да, вот такими, — с печальным благоговением сказал доктор, — именно

такими глазами я смотрел на него.

Птенчики в окопах

Я крепко спал, накрывшись хозяйским тулупом, когда прибежал Вячка Билетов. Я не слышал, как он дубасил ногами в ворота, переполошил соседских собак, поднял хозяина. Вячка сбросил с меня тулуп.

— Лёнька, выступаем!

Я сел на топчане, из открытой двери обдало морозом; у меня сразу застучали зубы. Вячка схватил за плечо пятернёй в ледяной перчатке:

— Ноги в руки и топ–топ! А я побежал других собирать… — он выскочил; дверь, обросшая по краю льдом, закрылась неплотно.

Была ночь на 12 января 1919. Наш 5‑й Сызранский полк стоял в Оренбурге, на который наступали красные: с северо–запада и с юга, от Актюбинска. Меньше суток назад наш полк отвели с северо–западного участка, мы встали на квартиры, и вот — тревога.

Обуваюсь. Хозяин, малорослый бородатый возчик, дымит самокруткой, поглядывает на мои американские ботинки с голенищами. Натягиваю их на толстые шерстяные носки. Ботинки достались по счастью. Когда летом восемнадцатого я, кузнецкий гимназист, вступал в Сызрани в Народную Армию Комуча, мне подфартило. В интендантстве оказался приказчик галантерейного магазина из Кузнецка Василий Уваровский. Он и постарался, чтобы американские ботинки были у всех кузнечан.

Ребят, с которыми я пришёл в Сызрань, было больше тридцати. К нынешней ночи нас осталось двадцать четыре. Почти все мы — из одной гимназии.

— Х-хе, сударь солдатик, без ног будете, — замечает хозяин, посиживая подле меня на табуретке, тянется рукой к моему ботинку, — одна кожа, без подкладки?

— С подкладкой, — возражаю я, — да и носки!

Он качает головой. Не знаете, мол, наших оренбургских морозов. То, что до сих пор было, — это ещё не морозы. Нынче — уже да! Как пошлют вас в степь, на ветер… Убеждает сменять ботинки на валенки: у него есть запасная пара.

Я вспоминаю, как последние недели в степи коченели ноги, но отдать мои тёмно–жёлтые, с рыжинкой, мои высокие ботинки свиной кожи — надрывается сердце.

— Чтоб душа у вас кровью не залилась, можем эдак, — предлагает хозяин. — Коли воротитесь и скажете — валенки, мол, вам были без надобности, я возверну вам ботиночки.

Соглашаюсь. Хозяин одобрительно бормочет:

— Умно! Ещё как умно. — Даёт мне мятые листы обёрточной бумаги: из такой в лавках сворачивают кульки для пряников, сахара. — Поверх нательной

рубашечки, сударь, завернитесь. А после — пухом… — суёт пуховый

оренбургский платок. — У нас так–то говорят: на басурмана — отвага, на мороз — пух да бумага.

* * *

Прибегаю к школе прапорщиков, где наш штаб полка. Во дворе курят человек десять добровольцев, поёживаются на морозе. Другие несутся мимо них в здание. Звонко скрипит утоптанный промёрзший снег. Я тоже спешу в школу, в столовую. Увы, варевом тут не пахнет.

— Лёня, ботинки стырили? — встревоженно восклицает Юра Зверянский, глядит на мои валенки. Машу на него рукой, объясняю, в чём дело.

— Посмотрим… — мрачно говорит он насчёт предложения моего квартирного хозяина. — Если не захочет возвращать, я приду!

Юра на год старше меня: ему семнадцать. Сын врача. Давно прославлен в гимназии страстью к самодельным адским машинам. Одна из них взорвалась у него в руках: лицо осталось обезображенным. Вместо левой брови — шрам; шрамы на щеках, на подбородке. Когда Юра сердится, лицо кажется злодейским — за это его прозвали Джеком Потрошителем. Прозвище Юре нравится. А вообще он очень гордый, обидчивый.

К нам подходит Петя Осокин, он учился в одном классе с Юрой. Сын небогатого помещика. У Пети большие, прямо–таки коровьи глаза, а в профиль похож на грача. Он — пылкий любитель литературы, причём, увлекается Гоголем, Толстым и всей русской классикой. Это странно. Многие из нас любят читать, но мы жадно читаем Эжена Сю, Хаггарда, Буссенара. Стрельба, приключения — что в книгах может быть интереснее этого? Для Осокина же страшно интересна какая–нибудь фраза из Гоголя. Когда, например, Чичиков торгуется с Собакевичем и Собакевич сообщает, что сейчас скажет Чичикову одно приятное слово. И говорит: «Хотите угол?»

— Хо–хо–хо! — Осокина душит смех. Петя вновь и вновь пересказывает сцену: — Представляете, Собакевич дерёт за мёртвую душу «угол» — двадцать пять рублей! И это для Чичикова — приятное слово, ха–ха–ха!

Пете возражают: ну и чего, дескать, особенного? Показано, что Собакевич — жадный, вот и всё.

— Не всё! — Осокин мотает головой. — Ты только почувствуй, как ввёрнуто! Какой иронизм. — И заговорщицки повторяет: — Хотите угол?

Сейчас Осокин, кивнув на меня, говорит Джеку Потрошителю:

— Лёнька — прямо Ноздрёв! Проиграл ботинки, спёр у истопника валенки…

— Будет тебе, Николай Васильевич, — говорю я. — Лучше скажи, чего нас взбулгачили?

Осокин окликает сызранского реалиста Селезнёва, в эту минуту вбежавшего в столовую:

— Что–нибудь знаешь, Селезень?

Тот повернулся к нам, лицо розовое с мороза, на ресницах иней. С выражением бесшабашности выкрикивает:

— Оренбург прос…ем! Красные лупанули с юга, взяли Соль — Илецк. Нас

бросают им навстречу.

— Врёшь? — Джек Потрошитель обхватил сызранца за плечи, глаза так и

пыхнули.

Селезнёв клянётся, что не врёт. Мы трое тискаем его, хлопаем по спине, по шее. Нас обуял азарт. Бои, в которых мы до сих пор участвовали, кажутся второстепенными. Мы всё время ждали бешеной победной битвы. Неужели она — вот–вот?

Примчались Саша Цветков, Вячка Билетов. Да, полк перебрасывают на южное направление. Будем заслоном на пути наступающих красных!

* * *

Так называемая Туркестанская армия красных продвигалась вдоль железной дороги Актюбинск — Оренбург. Ползли поезда с войсками, по бокам тянулись сотни саней, а дальше, по сторонам, простиралась покрытая глубоким снегом равнина.

Приблизившись к станции, занятой нашими частями, красные останавливались и начинали артиллерийский обстрел с дальней дистанции. Белые отвечали, готовые отразить атаку. Но атаки не было; проходил морозный день. А ночью отряды неприятеля на санях совершали по равнине глубокие обходы, с рассветом обрушивались на станцию справа и слева, грозя отрезать находящуюся в ней часть. В это же время противник атаковал и в лоб, по железнодорожному полотну. После короткого боя белые отходили, пока оставалась свободной железная дорога позади них. Через два–три дня подобное повторялось на следующей станции.

Против тактики красных могли и должны были помочь казаки. Это их местность. Им по силам не только перехватывать ночами неприятельские отряды, но и самим делать набеги, перерезать железную дорогу в тылу у врага. Однако в своём большинстве станичники воевать не рвались.

И вот Туркестанская армия уже в Соль — Илецке. Ещё таких дней пять, и она вступит в Оренбург…

Нам положение отнюдь не представляется безнадёжным. Мы грезим победами. Вячка Билетов возбуждённо рассказывает:

— Сейчас слыхал разговор офицеров — к нам поступили французские пушки–скорострелки: митральезы! У них, как у револьверов, — барабаны. Снаряды из барабана — бу! бу! бу! Семь подряд! — рассказчик выразительно прищёлкивает языком, продолжает с таким видом, будто своими глазами не раз наблюдал подобное: — Митральезки — на платформы. Платформы — впереди паровоза. И — понеслись! Красные бабахнут один раз, а наши как посыплют… те — в понос, и тут мы, пехтура, как рванём…

— Когда это будет? — спрашиваю я.

Вячка уверяет, что нынче днём. При поддержке митральез мы переходим в наступление. Наш полк должен первым ворваться в Соль — Илецк.

Билетов — мой бывший одноклассник. На мой взгляд, у него много недостатков: ехидный, неумный, не всегда честный. Но он — мой лучший друг. Пухлый пунцовый рот Вячки всё время в движении: то причмокивает, посвистывает, то втягивает с сипением воздух, сплёвывает, то издаёт

неприличные звуки.

Однажды, когда нам было лет по двенадцать, мы проходили мимо дома кузнецкого пристава Бутуйсова. Из окна высовывался чёрный доберман–пинчер

с пристально–серьёзным взглядом. Вячка принялся рычать на него…

Пёс выпрыгнул в окно, ухватил моего убегавшего друга за каблук, отчего Вячка упал в обморок, и пёс его больше не тронул.

Отец Билетова — старший бухгалтер хлеботорговой компании. Когда был жив мой отец, они у нас в доме часто играли в шахматы, а в земском клубе — в преферанс. Оба крепко выпивали, оба особенно любили мадеру.

* * *

Мы стоим в столовой школы прапорщиков, рассуждаем о митральезах. Джек Потрошитель говорит, что револьверные орудия применялись ещё в японскую войну, но заметно себя не зарекомендовали. Вот если б начинять снаряды некоей особой взрывчаткой! Он упоённо о ней рассказывает.

Саша Цветков слушает с сомнением, вздыхает:

— Эх, дали б нашему батальону хотя бы один пулемёт «максим»! Да если и дадут, у нас пулемётчиков нет.

— Я могу быть пулемётчиком! — восклицает Билетов.

Саша не отвечает — на его лице не усмешка, а как бы намёк на усмешку. Он никогда не позволит себе насмешничать. Умный, красивый, он один у матери, отца нет. Мать — известная на весь Кузнецк портниха. Из своих шестнадцати Саша три года отработал помощником повара в ресторане Гусарова «Поречье».

Билетов едко взыривается на Сашу, придумывая, как его поддеть, но тут Петя Осокин берёт Вячку за отворот шинели:

— Знаешь, ты кто? Помесь Хлестакова с Хомой Брутом.

Вячка в ярости подпрыгнул на месте, ударив себя каблуками по заду. Это его всегдашняя манера. Заорал на Петю:

— Петушенция, враль, я твой длинный нос отсеку!

Голос фельдфебеля Кривошеева, которого у нас почему–то зовут Кошкодаевым, гонит на поверку. Выбегаем во двор. Луна блестит в огромном слабо светящемся круге. Ну и стужа!

После поверки ненадолго возвращаемся в столовую. Нам дают по селёдке, по куску чёрного хлеба и по кружке чая. Проглотив это, хотим жрать как волки, растравленные косточкой ягнёнка.

Приказ — получить шанцевый инструмент, патроны. Затем строем направляемся на вокзал.

Глубокая ночь, а Николаевская улица как–то странно, не по–военному оживлена. То и дело, визжа полозьями, лихо проносятся сани с людьми в богатых шубах. Кто–то из ездоков разудало играет на баяне.

Бывшая резиденция царского генерал–губернатора (этот дом местные жители почему–то называют Караван — Сараем) ярко освещена. Мы знаем, что здесь размещается начальство, но сейчас здание напоминает увеселительный клуб: вышедший из него мужчина в пальто внакидку нетвёрдой походкой подался к автомобилю, что урчал мотором около крыльца, пьяным избалованным голосом, запинаясь, крикнул шоферу:

— Смотри у меня… э-э… Чуцкаев! Чтоб ни–ничего… не забыл моего!..

Сызранец Мазуркевич, ученик фотографа, удивляется:

— Что празднуют–то?

— Может, уже знают о нашем наступлении? — предположил его земляк Чернобровкин.

Раздаются злой смех, ругань Селезнёва:

— Оренбург пропивают!

Проходим Неплюевской улицей. Горят окна ресторана гостиницы «Биржевая», доносятся звуки оркестра. Из распахнутых дверей вываливаются господа в одних сюртуках, хватают пригоршнями снег с сугробов, прикладывают к багровым лицам. От съеденного и выпитого им так жарко, что надобно взбодриться. С наслаждением вдыхают ледяной обжигающий воздух, из ртов вырываются облачка пара. Один из гуляк кричит нам:

— Ребятушки–земляки, самарские есть? Какой полк? Победа будет?

— А ну, без вопросов! — рявкнул на гуляку Кошкодаев, шагая обочь колонны. У него тяжёлая поступь, голова ушла в широкие прямые плечи. Слышу, как он скрипуче ругается сам с собой:

— Город на осадном положении, а где порядок?

* * *

— Гляди, Лёнька, и в кафе «Люкс» кутят! — на ходу поталкивает меня плечом Билетов.

Наша колонна движется мимо красивого пятиэтажного дома, цокольный этаж занимает кафе. Вячка повернул голову к манящим окнам.

— Лёнька, а ты съел бы на пари сорок блинов с икрой? Куда тебе, немчура. А я бы съел!

— Второй Собакевич! — насмешливо обронил Осокин, тут же словил от Вячки «длинноносого вральмана», «клювомордника» и «быкоглазого петуха».

Билетов ругается вполголоса, чтобы не слышал Кошкодаев. С сипением втянул воздух.

— С кем пари, что Гога съест пятьдесят блинов?

Впереди меня шагает Гога Паштанов, самый старший в батальоне: ему уже восемнадцать. Окончил нашу гимназию. Пока не записался добровольцем в Народную Армию, выступал в самарском цирке гиревиком. Его отец — столяр–краснодеревщик. Когда готовую мебель грузили на подводы, за одну сторону буфета брались двое грузчиков, а за другую — один Гога.

Его выступление в цирке так понравилось купцу–татарину, что тот на свои деньги повёз Паштанова в Казань, и там, на празднике сабантуе, Гога бросил на лопатки знаменитого борца Ахмета Душителя. Газета «Казанский телеграф» поместила о Гоге захватывающий очерк «Юный лев Георг».

Паштанов ведёт себя совершенно как взрослый. На приставания Билетова полуобернулся:

— Роняешь себя, Вячеслав!

Голова колонны поворачивает за угол. Нас нагоняют сани, с них кто–то в роскошной горностаевой шапке кричит:

— Эх–ма, тоска-а! Всё теряем, конец! Кто остановит?

Другие голоса успокаивают господина, но он не умолкает:

— Братцы, накажите их! Покарайте их, братцы… — зовёт нас: — Прошу, молодцы, берите…

Джек Потрошитель гневно бросает:

— Закроют ему рот?!

Но несколько наших, в том числе Вячка, пользуясь тем, что Кошкодаев уже за углом, бегут к саням. Вернулись. Билетов бурчит:

— Там только вино да папиросы.

От Кошкодаева передают команду: подтянуться! Бодро поём:

Пошёл купаться Уверлей,

Оставив дома Доротею.

На помощь пару, пару

Пузырей–рей–рей

Берёт он, плавать не умея…

Песня вызывает представление о старинной усадьбе… Тихий пруд, сад с таинственно–укромными аллеями; среди пышной зелени белеют статуи обнажённых нимф, Диониса, стройных эфебов. Купанье в жаркий день… Всё это весьма странно представлять в ночном промёрзшем городе, шагая по наезженному блестящему снегу, пуская изо рта парок.

* * *

Звучит команда: «Вольно!» Мы на привокзальной площади. Здесь расположилась бивуаком конница: волжские татары. Над костром — широкий котёл, в нём булькает варево. Какой восхитительно–дразнящий запах! Билетов толкает меня:

— Иди попроси мяса!

— А ты сам?

— У тебя морда вежливее — скорее дадут.

Мне не по себе; делаю два шага, останавливаюсь. Татарин в волчьем малахае смотрит на меня. Улыбнулся, запустил в котёл шашку — на её конце протягивает мне огромный шмат мяса. Рукой в перчатке хватаю его, благодарю — и тут команда: грузиться. Расстёгиваю шинель, сую мясо за пазуху. Бежим к составу, вскакиваем в теплушку, но нам кричат — в теплушках поедут казаки с лошадьми, а мы едем в вагонах четвёртого класса. Бежим туда.

Расселись, состав потащился. Билетов притискивается ко мне:

— Давай мясо!

Шарю за пазухой: шмата нет. Выронился в беготне. Вячка лезет мне под шинель обеими руками. Вскочил со скамьи, подпрыгнул, ударив себя каблуками по заду.

— Один сожрал!

Я всё время был у него на глазах, он знает, что я не мог съесть мясо. Но ему хочется сорвать злость.

— Ну, немчура! Худой, а жрать здоров…

Бросаюсь на него, мой кулак попадает ему в скулу. Тут же получаю удар в переносицу. Стальные руки Паштанова хватают нас за шкирки: лечу на одну скамью, Вячка — на другую.

Миг — и мы вновь кинемся друг на друга. Но властный голос Паштанова впечатывает:

— Больше разнимать не буду — пачкаться! Есть суд чести! Не доросли до него? Не понимаю, что вам вообще делать в армии.

Подавленно молчим. Эшелон прошёл первую от города станцию Мёртвые Соли. За окном, обросшим инеем, по–прежнему — темнота. В вагоне топится печка, но всё равно холодно. Эх, почему сейчас не лето? Насколько легче было бы воевать! Со мной заговаривает Осокин:

— Слышь, Лёня, я всё вспоминаю — ох, и смешно! Помнишь, как Пьер Безухов после Бородинского сражения мыслит, ищет истину — сопрягать, мол, надо, сопрягать. А оказывается, это он сквозь сон слышит возчиков: «Запрягать!»

Петя хохочет, я улыбаюсь: в самом деле, комично. Когда я читал это место в «Войне и мире», тоже смеялся.

— Или возьми, когда Пьера Безухова как поджигателя привели к маршалу Даву, а тот говорит: «Я знаю этого человека!» Лопнуть же можно…

— Ну, — возражаю, — вот тут уж ничего смешного нет.

— Что ты, Лёнька? — в Петиных красивых коровьих глазах — и недоумение, и

жалость. — Ведь Даву видит Безухова в первый раз, не может его знать! Он играет, представляется — понимаешь? Погляди, какой иронизм! — Осокин изображает мрачного Даву. У него выходит очень смешно. Хохочу.

— Да у Толстого всё — смех! — убеждённо и радостно восклицает Петя. — И что Пьер проводит время, размышляя о квадрате. И что Платон Каратаев не угодлив, а, хи–хи, ла–а–сков с французами. И то, как наши братишки якобы пустили к костру Рамбаля и его денщика: они, мол, тоже люди, ха–ха–ха!

— Пустят они нас к костру, — угрюмо замечает Джек Потрошитель.

* * *

На станции Донгузской мы было вышли из вагонов, но оказалось: здесь займут оборону основные силы, а наш батальон и казачья полусотня выдвигаются дальше.

Состав сторожко ползёт вперёд; сидим в вагоне, засунув руки в карманы шинелей. Воображаю карту, на ней — линию железной дороги, по которой навстречу друг другу движутся две стрелы. Вот–вот будет точка, где они сойдутся.

— А я Толстого тоже читал! — вдруг сообщает Саша Цветков. — Между прочим, с карандашиком.

— А? — Осокин озадачен.

Саша говорит проникновенно, словно стремясь донести до нас задушевное:

— Помните, Пьера Безухова зовут солдаты поесть кавардачку? Написано: сварили сало, набросали сухарей. А у нас в ресторане, — он держит перед лицом руку с поднятым указательным пальцем, — кавардак готовится ой не так! Тушится мясо с картофелем, горохом, луком…

— М-мм, опять про харчи! — раздражается Джек Потрошитель.

Цветков смущённо умолк.

— Знаете, кто Сашка? — восклицает, смеясь, Осокин. — Господин Штольц из романа «Обломов»!

Это несколько неожиданно. Штольц как будто не имел отношения к кулинарии.

— Читал, — тихо сказал Саша; по лицу видно: раздумывает, обидно для него услышанное или нет?

— А Лёнька кто, знаете? — хохочет Осокин. — Тургеневский Чертопханов!

У меня вырывается: почему?

— Да потому что смешно! Русачок Саша — немец, а немец Лёнька — безоглядный русский тип! Разве ж не иронизм?

— Тоже нашёл немца, — ворчит Джек Потрошитель, — я его в прошлом году попросил сделать часовой механизм к адской машине — ничего не сумел. Даром что отец был инженер.

* * *

Умер отец на Пасху в 1914. Ему успешно удалили камни из мочевого пузыря, но фельдшер, когда промывал заживающую рану, был под хмельком, занёс инфекцию — заражение крови…

Отец строил деревянные мосты, плотины на небольших речках, водяные мельницы, строил и дома богатым купцам: зарабатывал неплохо; состояние, которое он получил по наследству от своих родителей, росло. Кроме дома в

Кузнецке, у нас была усадьба у села Бессоновка, триста десятин под посевами лука.

Отец занимался благотворительностью, за свой счёт построил в Кузнецке сиротский приют, а в Евлашево — школу. К сорока годам увлёкся политикой, делами в земстве, а они требовали частых поездок. К работе охладел, вошёл в долги…

Когда он умер, матери пришлось продать поместье (мы с братьями горевали из–за продажи верховых лошадей).

Мать — одесситка, из немецкой семьи среднего достатка, её отец служил управляющим у графа Воронцова — Дашкова. Она получила хорошее образование: безупречно говорила, писала по–русски, по–немецки и по–французски. Пристрастием её было чтение. Она частенько читала по памяти отрывки из баллад германского романтика Уланда, увлекалась русским поэтом Надсоном, которого неизменно называла «прекрасным». Меня лет в пять потрясло «Белое покрывало» в её исполнении…

Юный венгерский аристократ за участие в революции 1848 года приговорён к смерти, ему страшно, он не уверен, что сумеет достойно принять казнь на глазах толпы. Мать, которая пришла к нему в тюрьму на свидание, обещает, что добьётся аудиенции у императора и тот помилует её сына. Она придёт на площадь к месту казни под белым покрывалом.

Если же ей откажут, то сын увидит на ней красное покрывало…

Юноша видит белое, он до последнего мгновения верит, что казнь будет

отменена…

Слушая, я представлял ошеломлённые, восхищённые лица в толпе, толпа до жути, до благоговейного восторга поражена тем, как легко, как гордо и непреклонно принимает смерть юноша…

Сколько раз и с каким трепетом я воображал себя и мою мать героями поэмы…

В доме у нас часто звучали выражения: «гражданский долг», «общественные обязанности». Мать состояла в обществе трезвости и, по очереди с другими дамами, работала подавальщицей в чайной для народа, где к яичнице бесплатно предлагали на выбор молоко, квас, клюквенный морс, сбитень и взвар.

После смерти отца у нас собрались его сестры, причитали: как же мать не уследила — был состоятельный человек и всё порастратил… Мать сцепила руки на груди, громко и нервно, не без напыщенности, произнесла:

— Он служил России!

***

Известие о войне с Германией пришибло нас. Из Германии тянулся наш род, мы любили Германию, мы видели в ней страну вековой рыцарской славы, страну знаменитых университетов. Германская живопись будила в нас горделивый восторг. А как будоражила германская музыка!..

И вдруг Германия оказалась «заклятым, смертельным врагом России», русские войска перешли её границу. Газеты стали называть германцев «дикими гуннами».

В первый день войны мой старший брат Павел сказал:

— Меня могут призвать в армию — но я не могу стрелять в немцев!

Когда наши предки переселялись в Россию, русское правительство обещало им, что ни они, ни их потомки в армию призываться не будут. Впоследствии это условие отменили. Немцев не спрашивали, согласны они или нет, и поэтому мы не считали себя обязанными драться против Германии. Тем более мы были убеждены, что Россия могла не вступать в эту войну.

Павел поступил вот как: он пошёл в армию добровольцем, но попросил военное начальство послать его на Кавказский фронт воевать с турками. Начальство поняло его и просьбу удовлетворило.

Отречение императора обрадовало нас — мы считали его виновником войны с Германией.

И вообще мы были республиканцами. Мой другой старший брат студент Владимир (он с детства носил прозвище Вильгельм Телль) так здорово разъяснял свой идеал — «свободу швейцарского образца»! Он обожал доказывать, что Россия может прийти к благоденствию «только через самоуправление по–швейцарски».

О большевицком перевороте Владимир выразился: «Это вынужденное предприятие германской разведки и дельно мыслящих русских реалистов» (конечно, он имел в виду не учащихся реальных училищ).

После заключения Брестского мира домой вернулся Павка — в малиновых, с двумя звёздочками, погонах подпоручика. Мы узнали от него, что большевики — не такие уж друзья Германии и что от них «мерзковато разит фанатизмом новой хлыстовщины». У Павки оказались какие–то друзья в Москве, от них он получал вести, что там тайно создан антибольшевицкий Правый центр, который видит освобождение России от красных в дружбе с Германией. Павел горячо повторял, какое это «отрезвление, какое хорошее дело!» И «хорошо то, что во главе — травленый волк Гурко*".

Владимир возражал, что Гурко — монархист. Павла это и самого мучило, он раздражённо заявлял, что «пусть мавр сделает своё дело, а там жизнь сама повернёт. Какая, к лешему, монархия? Династию в шею, долой назначенчество, выборная власть на местах!»

Разговор переходил на то, что мир с Германией — это прекрасно, но, с другой стороны, такое унижение для России… Вот бы разрешить всё по–рыцарски — вничью, как партию в шахматы!

Рассуждали о большевиках. Я не принимал всерьёз то, что Павка, повторяя чьи–то слова, сравнивает их с хлыстами. Меня трогали большевицкие декреты: «Именем Республики…» — какие слова!

В кузнецком совдепе — симпатичные люди. Механик паровозного депо Суёмов — я дружил с его сыном. Телеграфист Аренин — заядлый рыболов, сколько раз брал меня на рыбалку. Теперь оба называют себя большевиками, утверждают: народ на пороге великого, светлого… Разберись тут.

В апреле в Кузнецк вошёл красногвардейский отряд Пудовочкина. И тогда стало понятно всё. В один день я увидел десять убийств. Они происходили на улице, а сколько их было в домах, в сараях… Купца Ваксова, единственного, похоронили в гробу. Всех других, по приказу красных, просто зарывали где попало.

С каким восторгом мы встретили выступление чехословаков против большевиков! Как сумасшедше кидали вверх фуражки, узнав о формировании

Народной Армии.

Пошёл купаться Уверлей…

* * *

Спрыгиваем с площадки в снег. Посветлело; перед нами простирается белая целина. Мы должны закрепиться справа и слева от железной дороги, перпендикулярными к ней линиями. Нас всего штыков полтораста, так что линии обороны получаются недлинными.

Селезнёв подступил к Кошкодаеву:

— Как с котловым питанием?

Тот отвечает расплывчато: положено, чтоб со следующим составом прибыла кухня.

Билетов, повернувшись к нам, кричит:

— Я вас поздравляю! С добрым утром! — оборачивается к фельдфебелю: — А паровоз, какой кухню повезёт, будет сильно гудеть? — До чего нахальный у

Вячки вид! Издаёт губами неприличный звук.

Кошкодаев угрюм — сейчас взревёт лютым зверем!.. Но он нудит на одной скрипучей ноте:

— Какие ко мне претензии? Воевать надо, сполнять приказ!

На него наседают:

— А что — наступление? Сколько нам тут быть?

Он, наконец, рявкает:

— Отставить разговоры! — Потом, смягчая, добавляет: — Вы образованные, а дело военное — как не понять? Должны занять оборону, без приказа не отходить… — и заключает, как бы ссорясь, брюзгливым возгласом: — Я вас на войну не гнал!

Говорит с нами, добровольцами, обиженно и уважительно. Так он всегда. Однажды высказал: «Вам бы год — и были бы вы молодёжь! А пока вы ещё недоросли, мягонька кость — ну как на вас жать?»

Недоросли — это же оскорбление! «Мягонька кость…» Мне полтора месяца назад исполнилось шестнадцать. Вячка на две недели старше. А Наполеон говорил: нет лучше солдата, чем тот, кому шестнадцать!

Кошкодаев, по–видимому, умней Наполеона… Голова втянута в плечи, несуразно широкий, грудь выдаётся какой–то бочкой. Осокин называет его помесью унтера Пришибеева с Держимордой.

— Маловато нас, — озабочен Паштанов, — с флангов легко обойти.

У Кошкодаева такое выражение, будто у него болят зубы.

— Могут прислать сюда, — он покашливает, — ударный офицерский отряд…

— Офицерский? — Саша Цветков в сомнении. — На наш батальон и одного офицера не хватило.

***

Выгрузилась казачья полусотня. Машинист огласил снежные просторы долгим прощальным гудком, паровоз дал задний ход; опустевший состав покатил от нас в обратном направлении.

Тех, кто занял оборону справа от насыпи, — человек семьдесят. Мы, кузнечане, — в их числе. Кошкодаев назначил командиром Паштанова, а сам с другой половиной батальона, в котором нет и трети комплекта, расположился слева от железной дороги.

Мы вытянулись цепочкой от насыпи и принялись рыть лопатками ячейки в снегу, через пять–шесть шагов друг от друга.

Позади, шагах в трёхстах по железной дороге, — будка и сарай Сухого разъезда.

Справа от нас, верстах в двух с половиной от фланга, виднеются дымки селения. Это хутор Утиный.

Перед нами же, до горизонта, — сплошное белоснежное пространство. Вдаль убегает линия насыпи, сливаясь с равниной.

Казачья полусотня верхами потянулась по насыпи вперёд, на разведку. Лошади фыркают, от их морд подымается пар. Спасаемся от мороза, ожесточённо работая лопатками. Какой–то казак обернулся, с видом разбитного удальца кричит заливисто:

— Интеллигенция своё дело знает! Ай, побегут нынче кр–р–расные!

* * *

Слева от меня роет ячейку Билетов, за ним — Джек Потрошитель. Правее меня — Осокин, дальше — Саша Цветков.

Я почти по пояс в снегу, когда лопатка натыкается на землю. Она как камень. Стараюсь разрыхлить её штыком; дело трудно, но подвигается. Снял слой промёрзшей земли в ладонь.

— Казаки! — крик Вячки.

Полусотня возвращается всё так же гуськом… Станичники съезжают с насыпи позади нас. Паштанов, оступаясь в снегу, идёт наперерез передним:

— Что происходит?

— Красные! — бросил с лошади старший урядник. — В степи снег лошадям по брюхо, воевать нельзя. Мы — на хутор, чтоб они его не заняли. За свой правый фланг не тревожьтесь: обойти не дадим!

Полусотня шагом тянется к Утиному.

В противоположной стороне, за насыпью, розовеет половинка туманного солнца.

Впереди у горизонта — морозная хмарь. В ней что–то движется. Сани. За ними другие… Пять саней друг за дружкой ползут к нам.

Далёкий гул, клубы дыма. Левее саней вытягивается, приближаясь, поезд. От волнения спешу рыть землю, наконец бросаю это. Поезд грохочет колёсами на всю степь. Катит неспешно, но такое чувство, будто он приближается ужасно быстро.

Впереди паровоза — открытая платформа, позади — двенадцать теплушек и два синих пассажирских вагона.

По цепи передают: «Изготовьсь!» Сдираю перчатку с правой руки, затвор обжигает пальцы как раскалённый добела. Над бортами платформы — какое–то нагромождение: видимо, мешки с песком; за ними прячутся красноармейцы.

Платформа от меня приблизительно в версте — команда: «Целься в паровоз!»

Прицеливаюсь в будку машиниста. Тут — грохот винтовок слева, за насыпью… Стреляю… От нашей цепи несётся оглушительный треск, будто рвут полотнище.

Выстрелы бьют почти непрерывно. Поезд убавляет ход. Над бортами платформы взблескивают огоньки — свист пуль, «царапая» нервы, напоминает, в какую тоску он вверг меня, когда я его услышал впервые.

С платформы ударил и пулемёт. Второй строчит с тендера паровоза.

Я скорчился в ячейке, меня сжимает противное ноющее чувство: если пуля ударит в снег передо мной, она косо прошьёт снежную подушку — и мне в грудь! Лежи я просто на голой земле, я не казался бы себе таким незащищённым.

Поезд остановился; паровоз пыхнул паром, потянул назад. Пули посвистывают близко над головой, вокруг. То и дело тыкаюсь носом в снег, но заставляю себя целиться, спускать курок. Обойма израсходована — я спрятался в моей яме с головой, перезарядил винтовку.

— Сани! — кричит Билетов.

Перед нами, шагах в пятистах, развернулись сани. Обе лошади упали в снег, бьются. Позади саней чернеют две лежащие фигурки, три других медленно убегают, увязая в снегу. Дальше четверо саней, успев развернуться, уходят колея в колею. Значит, наши били не только по паровозу, всыпали и этим. Прицеливаюсь, стреляю в беглецов.

Вдруг отходящий поезд остановился, раздвинулись двери теплушек, из них посыпались фигурки. Вытягиваются в цепочку по белой целине.

— А где знамёна? Хо–хо–хо! — Вячка захлёбывается неестественным смехом.

— Перестань обезьянничать! — неожиданно рассвирепел Джек Потрошитель.

* * *

Сидим в ямках в снегу. Передо мной поверх насыпанной снежной горки — грядка выкопанной земли. Грядка в полтора аршина длиной, ладони в три в высоту и немного больше — в ширину. Пуля стукнула в неё на уровне моего лица: потеряв силу, упала на дно ячейки. «Ага! — успокаиваю себя. — Раз было так близко, в меня уже не попадут!»

До цепи красных, наверное, меньше версты. Мне кажется — их раза в два больше, чем нас. Неумолимо приближаются.

Состав опять пошёл вперёд: по нам ведут огонь стрелки с платформы и оба пулемёта.

От Паштанова передают команды: то бить по паровозу, по пулемётам, то — по цепи.

— А казаки–то, — кричит справа от меня Осокин, — как здорово могли бы теперь обойти красных! Не успели б и в вагоны уйти.

Он прав. И вовсе не по брюхо снег лошадям. Душат досада, злость.

— Где твои митральезы, Билет? — ору из ямки, съёжась в ней и ненавидя сейчас казаков больше, чем красных. — Брехло–сволочь!

Расходую обойму за обоймой. А цепь красных уже шагах в двухстах. Поезд — впереди, слева — и того ближе. Поднимаю прицельную прорезь на насечку 15… От плотного мучительного свиста пуль тело непроизвольно вздрагивает, вздрагивает. Это невозможно выдержать! А красные наступают перебежками. В нашей цепи взвился жалобный вскрик. Его обрубил сильный уверенный голос Паштанова:

— Они сейчас лягут! Все — огонь по паровозу!

Целюсь в тендер, где пулемёт, потом дважды бью по будке машиниста; и снова — прицел в тендер…

Наша цепь грохочет выстрелами, паровоз сейчас принимает десятки пуль: обшивка паровозной будки — от них не защита. Возможно, красные уже не раз заменили машиниста. Или же стенки будки укреплены.

Ну вот, наконец, состав отползает. Пулемёты смолкли. Скорее всего, ранены или убиты пулемётчики. Цепь противника рассыпалась, красные бегут к поезду, который тащится еле–еле. На ходу запрыгивают в теплушки. Кто–то из наших кричит: «Ура!» В самом деле, какое облегчение, радость. «Пли! пли! Крой!» — продолжаем стрельбу…

Пули реже, но всё ещё свистят над нами: противник ведёт огонь с

платформы уходящего состава. Стреляют и с тормозных площадок.

— К-ха! — Вячка кашлянул, взвизгнул. Вертит головой, выплёвывает что–то. — Пуля в рот попала!

— Трепло! — выкрикиваю я; у меня уже нет злости.

Поезд встал верстах в трёх. Как тихо сделалось вдруг! Оттираем снегом онемевшие носы. Мы насчитали девять оставшихся на равнине фигурок. У нас

убиты трое, семеро ранены. Среди них — Паштанов. Сказал, что ранен легко, в руку: кость не задета. Приказывает спешно рыть окопы: противник наверняка получит подкрепление и повторит атаку.

* * *

Конский храп сзади, скрип полозьев. Оборачиваюсь. Подъезжают лёгкие санки, запряжённые одной лошадью, ею правит усатый поручик. Встал в санях, с усов свисают сосульки.

— Как я вижу, гимназисты? Кто командуеть? — у офицера южнорусский выговор.

Паштанов вылез из своего окопчика, идёт к саням пригибаясь, согнув раненую руку; кисть спрятана под борт шинели.

— А кто будет честь отдавать? — насмешливо спрашивает поручик.

— Извините, я ранен. — Паштанов назвал себя, просит офицера представиться.

— Поручик Кучерявенко! Из штаба украинского куреня имени Тараса Шевченко**. Почему, … вашу мать, понапрасну тратите патроны? Противник на месте стоить!

Паштанов ответил, что патронов мы зря не тратим: отбита атака, сейчас окапываемся.

— Ата–ака? — офицер расхохотался; видать, выпивши. — Слухайте сюда, птенчики! За вами стоять мои хлопцы, — указал в тыл, в сторону, куда, полого повышаясь, убегало белое пространство. — Будете тикать — вот вам крест! — не погляжу, что желторотые: постреляю!

— А-ааа!!! — звонкий, острый, бешеный крик. Возле саней Джек Потрошитель. — Не сметь! — судорожно хватает ртом воздух, оступается в снегу, водит перед собой винтовкой с примкнутым штыком. — Не сметь так разговаривать! — Вскинул трёхлинейку: — Извинитесь!

Поручик срывает перчатку, спешит расстегнуть кобуру. Осокин, стоя в окопчике, прицеливается в него. Я целюсь тоже. Чувствую нестерпимый позыв убить его. Убить — за то, что он из тыла и издевается над нами; за то, что мы, окоченевшие, голодные, оставлены в голой степи без подкреплений, а он грозит нам своими хлопцами, которые, вероятно, расположились в тепле на станции Донгузской.

— Зверянский! — дико кричит Паштанов. — Вернитесь в окоп! — Приказывает

нам: — Обезоружьте его!

— Убью… мерзавца… — у Джека Потрошителя от ярости перехватило горло. — Дуэль на винтовках… с тридцати шагов… немедля!

Поручик, видя нацеленные в него стволы, оставляет в покое кобуру; стоит в санках, свесив руки вдоль туловища. Ему очень неуютно.

Билетов схватил Джека Потрошителя сзади:

— Юрка, хватит тебе…

На помощь Вячке подоспел Селезнёв. Вдвоём держат Зверянского, он остервенело вырывается. Вячка, задрав его винтовку вверх, кричит офицеру:

— А вы что? Принимаете вызов?

Паштанов встал между санями и Потрошителем. Поручик Кучерявенко вдруг сжал кулаки, взмахнул ими:

— Да разве ж у меня подымется рука на птенца?! — бухнулся в санки, рванул вожжи. — Да пошло оно к бису! — Развернулся так круто, что сани едва не опрокинулись. Нахлёстывая лошадь, погнал её рысью туда, откуда его принесло.

— После боя найду! — сорванным голосом прокричал вслед Зверянский. — С тридцати шагов…

* * *

Паштанов, хоть и горбится из–за раны, возвышается над Потрошителем на голову. Приблизил к нему белое как снег лицо:

— Ещё один такой поступок, Зверянский, и будешь стреляться со мной! Но не с тридцати шагов, а с пятнадцати. — Морщась от боли в руке, вернулся в свой окопчик.

С Потрошителя уже схлынуло. Стоит, расставив утонувшие в снегу ноги, задумчиво смотрит в сторону красных. До чего ужасно его лицо, изуродованное шрамами. То ли от мороза, то ли от пережитого волненья шрамы почернели, а кожа между ними пошла белыми, красными, синими пятнами.

— Как он перед тобой сдрейфил! — восклицает Вячка, зачем–то трогая Джека за предплечье, ощупывая локти. — Если б не я, ты бы его застрелил.

— Никогда! — оборвал Потрошитель. — До тех пор, пока он сам не поднял револьвер, до счёта «два» я стрелять бы не стал!

— Знаешь, ты кто? — кричит Осокин. — Помесь Долохова с Андреем Болконским! В самом лучшем, конечно, смысле.

Группкой человек в шесть мы уселись вокруг окопчика Джека Потрошителя. Нам радостно, что мы всыпали красным и отогнали их, что наш товарищ обратил в бегство наглого поручика Кучерявенко.

— А у меня вино есть! — объявляет Вячка, причмокивает, лезет в вещевой мешок. — Давеча в городе гуляка подзывал — сунул мне… — достаёт две бутылки портвейна. — О-оо?..

Портвейн превратился в лёд, бутылки даже треснули от мороза. Саша Цветков смеётся:

— Досадно? А у меня цела! Я коньяк взял! — Подбрасывает над головой и ловко ловит бутылку.

Первый глоток предлагается Потрошителю.

— За Мишу Семёнова! — провозглашает Цветков.

— За Колю Студеникина!

— За Власа Новоуспенского!

Пьём за товарищей, убитых красногвардейцами Пудовочкина, пьём за погибших сейчас, передаём бутылку друг другу. Мы слегка опьянели. Ругаем убийц самыми страшными ругательствами.

— Если не победим, — вырывается у Джека, — чем при красных жить… лучше застрелиться!

— А я к ним с того света приходить буду… — сдавленно–ломким от чувства голосом выдыхает Осокин, — я сниться им буду, я в их снах убивать их буду, чтоб в холодном поту просыпались! Так я их ненавижу…

Саша Цветков обнял Петю. Мне хочется обнять их обоих. Я чувствую: внутри каждого из нас — одно.

Молчим — но как пронзительно–кричаще наше молчание! Молчание — это оглушающая, неизбывная ненависть к красным.

***

Сколько времени не двинулся никто из нас?

Наконец:

— Кончайте заупокойную! — это Селезнёв.

Встряхнулись, толкаем друг друга, стремясь согреться.

— А я вот что… — посмеивается Вячка, плутовски подмигивает то мне, то Потрошителю, то Осокину. — От отца получил весточку… Для меня переданы деньги… да вот-с!.. одному саратовскому кооператору. Он остановился в «Биржевой». Сменят нас тут, вернёмся в город — я к нему. Беру деньги и всех веду в «Люкс»!

— Анекдот, как и митральезы! — остудил Джек Потрошитель.

— Это почему? — вскинулся Билетов. — Да, я слышал про митральезы не давеча, а ещё примерно в сентябре. Но ведь это правда!

Передразнивая Вячку, Селезнёв издал губами неприличный звук. Хохочем. Билетов ругается, сплёвывает, машет руками. Божится, что его действительно ждут деньги у кооператора, что мы их прокутим, как только окажемся в городе.

— Ну? — поочерёдно хватает нас за плечи. — Что ты закажешь, ну?!

В конце концов мы поддались.

— Я — поджаристые котлеты, чтоб шипели, с хреном… — мечтательно говорит Селезнёв, — и яблочного ликёрцу…

— Я — бульон, голубцы в соусе и какого–нибудь красного вина, — сообщает Осокин. — А лучше б всего — вишнёвки горячей с мёдом.

— А Лёнька, немецкая душа, что?! — восклицает Билетов, причмокивает, заглядывает мне в лицо. Остальные тоже смотрят с любопытством. — Небось, русский борщ и пельмени?

— Он закажет, — объявляет Осокин, — хитрые няни, какие готовили у Собакевича.

— Ха–ха–ха!!! — всем ужасно смешно. Чувствую, что друзьям как–то даже очень приятно за меня, будто вдруг открылось нечто хорошее, чего во мне не предполагали.

— Я рекомендовал бы Лёне груздяночку с телячьей вырезкой, — улыбается

Саша Цветков, — а пить — что будет. С напитками теперь туго.

Так и не успеваю решить, чего бы я заказал: у Билетова пропало терпение; кричит:

— А потом пойдём к женщинам!

— О–оо–хо-хо–хо!! — от смеха падаю на бок. «К женщинам!» Я‑то знаю, как развязный, нахальный Вячка теряется, ни с одной заговорить не может. Встанет к ней боком, уставится на носки ботинок. И куда только девается вся его бесцеремонность?

Его физиономия красней свёклы. Сипя, втягивает в себя воздух, выдыхает с бешенством:

— Ах, ты так… — Ему хочется изругать меня как можно обиднее, но тут Джек Потрошитель произносит:

— Артиллерия!

* * *

Вглядываемся в снежную даль. Там скопление человеческих фигурок, лошади, какая–то возня. Лошадей отводят от чего–то чёрного: это, кажется, не сани.

— Рассредоточьтесь! — кричит нам Паштанов из окопчика.

Разбегаемся по нашим ямам в снегу…

Вдалеке рокотнуло, переходя в надсадный, с шипением, с режущим присвистом вой. Рвануло позади правого фланга, словно небывало свирепо грохнул гром. Как страшно встал грязно–зеленоватый «тополь» разрыва! Ужас вжимает меня в окопчик. Эх, был бы он не в снегу, а в земле! Хватаю лопатку и рою, рою. Удалось углубиться в промёрзшую землю дюймов на десять, не больше…

Рвануло впереди нас. Потом — позади, но так близко, что на минуту заложило уши. Кислая едкая вонь сгоревшей взрывчатки. Снова ненавистный, выкручивающий тебя вой…

Страх такой, что вот–вот всё твоё существо обратится в сплошной истошный нечеловеческий крик. Согнувшись в три погибели в яме, вгрызаюсь в землю лопаткой, держа её под грудью.

Разрыв справа — аж земля дрогнула. Кто–то кричит:

— Мазуркевича и Чернобровкина убило!

У меня сводит рот в странной неудержимой зевоте. Снаряд летит… Тычусь лицом в землю, трясусь. Я уже не властен над своим телом, сейчас оно само подпрыгнет — ноги понесут прочь от этого места, прочь от противника…

Не успел стихнуть гром разрыва, слышу голос Паштанова:

— Кто оставит позицию — расстреляю!

Орудую лопаткой, штыком в моём окопчике, выбрасываю мёрзлые комья земли, колкое крошево, копаю…

Охватила слабость, какое–то тошнотворное изнеможение, икание…

Замечаю, что дует довольно сильный ветер. Ох, и жуткая стужа! Небо в неплотных облаках, впереди и немного слева — мутно–лиловое, дымное солнце. Тускло освещённая злая белая равнина. На её краю — недосягаемая пушка,

посылает в нас снаряд за снарядом…

Нестерпимо тянет свернуться в окопчике, как сворачиваются в снегу собаки, зажать руками уши, зажмуриться, замереть.

— Уходят! Глядите, братцы, — уходят!

Высовываю голову из ячейки: кто? где? Билетов показывает назад. От нашей цепи поспешно направляются в тыл две фигуры.

— Зверянский, Осокин, Селезнёв! — резкий голос Паштанова. — Догнать и застрелить!

Истязающий, с визгом, вой: съёживаюсь в окопчике. От разрыва меня чуть не выбросило из него. Придя в себя, замечаю, что громко мычу. О! — как тянет мочиться! Окоченевшие пальцы еле справляются с пуговицами… Потом я смотрю назад. Две уходящие фигурки уже довольно далеко. Увязая в снегу, наклоняются вперёд, пытаясь перейти на бег. По диагонали приближаются к насыпи железной дороги. Дальше видны будка и сарай Сухого разъезда.

За двумя спешат трое, отстают шагов на пятьдесят. Крайний слева припал на колено, уставил винтовку. Одна из двух фигурок подскочила — запоздало долетел гулкий упругий удар выстрела. Прячусь в окопчике: о-о! невыносимо!.. Снова выстрел… ещё, ещё… Руки в ледяных перчатках прижаты к глазам, твержу: «Скорей–скорей–скорей!!! Когда это кончится?!» Выстрел…

Считаю, считаю про себя… Сорок… сорок пять… Кажется, всё!

Распрямляюсь, заставляю себя не глядеть в ту сторону. Из соседней ячейки на меня смотрит Вячка, физиономия страдальчески искажена.

— Лёнька, я бы не смог…

А пушка посылает нам очередной подарок.

* * *

Трое вернулись. Зверянский докладывает Паштанову. Различаю громко произнесённое слово: «Исполнено!»

Осокин лежит в пяти шагах от своей ямы. Задело осколком? Приподнялся — вырвало. На четвереньках он дополз до ячейки, упал в неё.

Переждав очередной снаряд, ко мне в окопчик ввалился Билетов:

— Лёнька, Джек передал — зырь за Осокой! Он теперь или застрелится, или на красных — ура! — чтоб убили. Гляди, чтоб ему не дать!

Киваю. С тоской чувствую: а ведь и правда! Осокин так и сделает, как говорит Билет. Куда там — не дать.

— Ты чего дрожишь? — тревожно, без тени ехидства, шепчет Вячка.

— Да ты и сам дрожишь.

Согласился. Говорит неопределённо:

— А-аа… вот пойдём в контратаку…

Мы съёжились — разрыв впереди позиции; над окопчиком с фырчащим звуком пролетел осколок. Ветер несёт вонь прямо на нас.

— А Потрошитель молился сейчас за их души, — взахлёб шепчет Билет, втягивает с сипением слюну, — крестился, как семинарист… Ну, я пошёл!

Уже сидя в своей яме, украдкой показывает мне рукой в сторону Зверянского. Тот выпрямился на миг, надевая шапку, исчез в окопчике.

— Ай, как холодно! — донёсся болезненный возглас Саши Цветкова.

Пушка всё бьёт.

* * *

Я свернулся, сжался в окопчике, сдавливая голову руками. Я в покорном онемении, тихая тупая боль во всех костях. До меня доходит, что разрывы прекратились, но выпрямиться, встать — это так неимоверно трудно! Лежу…

Голос Осокина. Кричит — передаёт команду Паштанова: «По паровозу!»

Как мне удалось подняться, расправить плечи, выглянуть из окопчика? Поезд красных приближается, опять бьют два пулемёта: с передней платформы и с тендера паровоза. Виу! виу-у! — свистят пули. Странно: мне больше не страшно. Но до чего тяжело двигать руками, держать винтовку…

Целюсь, стреляю. Выстрелы справа, слева. До поезда — с полверсты… меньше, меньше… Сейчас из теплушек посыпятся фигурки…

Состав застыл. Наша цепь ведёт по нему частый огонь. Ага — кажется, один пулемёт замолчал. Поезд начинает медленно отползать. Стреляю, передёргиваю затвор, дышу на воняющие порохом деревянные пальцы, стреляю, стреляю…

От ветра слезятся глаза. Наши продолжают постреливать… Состав красных в версте? Не дальше?.. Ну, атакуйте же нас! Чего вы ждёте? От паровоза стелется чёрно–серый клубящийся дым.

Как я промёрз!

Темнеет. Кажется, что справа и слева от меня разложены костры, но нет сил крутнуть головой. Да и незачем. Отупение.

А костры — хорошо…

Поезд красных уходит — сколько дыма!..

* * *

Вот и звёзды. Темно. Голос надо мной:

— Жив, а? Жив?

Узнаю Кошкодаева. Он и ещё кто–то выдернули меня из окопчика.

— Стоять можешь?

Повисаю на них. Шагов двадцать они тащат меня по снегу волоком, лишь потом начинаю переступать сам.

Идём вдоль насыпи к Сухому разъезду. На путях стоит эшелон, снуют военные — наши. Из того, что слышу, понимаю: прибыли резервы, штаб полка.

Кошкодаев, кто–то ещё помогают мне подняться в вагон. Здесь невообразимо (сказочно? но и это слово слабовато) тепло, светло. Божественно пахнет жарящимся мясом. На столике дымится чай в тонких стаканах с

подстаканниками.

Нам навстречу идёт начальник штаба полка капитан Зебров — почти старый, на мой взгляд, с пористым носом (на кой ляд я подмечаю сейчас его нос?).

Кошкодаев докладывает:

— Один–единый в живых. Восемь убиты, пятьдесят восемь замёрзли.

— И Паштанов замёрз? — спросил капитан.

— Так точно! Был ранен — его своей кровью к дну окопа приморозило. Насилу отодрали.

Зебров разглядывает меня.

— Молодец, что живой! Ай, хорош! — его лицо выражает горячее одобрение; проходит минута–две. — А других очень жалко. Паштанов — готовый был офицер! И этот, шрамы на лице — молодчина. Да и другие…

Стоим, молчим.

— Что ещё сказать? — затрудняется капитан. — Чересчур уж юные, а тут — условия зимнего боя.

— То–то и оно! — подхватил Кошкодаев.

— Вот–вот, — добавил капитан. И Кошкодаеву: — Ну, отведи, отведи его в санитарный вагон. Положи — пускай отдохнёт.

*В. И. Гурко — до Февральской революции член Государственного Совета, обвинявшийся Думой в германофильстве (Прим. автора).

**Часть, подобная башкирским, калмыцким и другим национальным частям; насчитывала около тысячи штыков. Была сформирована из украинцев, проживавших в Самарской, Оренбургской губерниях. В мае 1919, перебив своих офицеров, перешла на сторону красных (Прим. автора).

Повесть следует пятой, после повести «Парадокс Зенона», в сборнике под общим названием «Комбинации против Хода Истории».

Парадокс Зенона

1

Они сторожким уторопленным шагом входили со двора в кухню гостиницы. Во вместительных котлах клокотал невнятный говорок, сладковато–удушливо пахло варящейся старой кониной. Впереди группы шёл низкорослый мужчина, прятавший правую руку под отворотом тяжёлого, лоснящегося на локтях пальто. Он выразительно погрозил левой рукой поварам и прижал к губам указательный палец. В колких глазах человека, что так и шарили по сторонам, застыло испытующее недоверие. Грубые сапоги с негнущимися, точно на деревяшку натянутыми головками, усеивали пол ошмётьями липкой закрутевшей грязи.

Это был старший в группе разведчиков: так весною восемнадцатого года именовались чекисты. Оренбургская ЧК заполучила наводку: в гостинице «Биржевая» поселился немалый голавль… В ЧК предположили, что это — правый эсер Саул Двойрин, «заклятый фанатик», который уже несколько месяцев неуловимо действует против пролетарской диктатуры.

Разведчики «чёрной» лестницей, пропахшей мышами и помойкой, вышли на второй этаж и замерли в коридоре у нужного номера. Старший направил на дверь матово блеснувший браунинг, левой рукой легонько нажал на неё — не поддалась. Парень в папахе со срезанным плоским верхом, присев перед дверью, глянул в замочную скважину и жестом пояснил старшему, что изнутри вставлен ключ.

Трое на цыпочках, неуклюже вывёртывая пятки, отступили от двери и разом кинулись на неё: однако замок выдержал. В комнате чутко ворохнулось движение: когда чекисты вторично обрушились на дверь, за нею негромко, но пронизывающе–тяжко и часто захлопало. Один из разведчиков круто повернулся, будто желая прыгнуть прочь: судорога прокатилась от его плеч через всё тело к ступням, и он распластался на ковровой дорожке.

По двери бежали дырки, трескуче вымётывая древесное крошево, крупинки краски. Вышибли её с третьего раза — в плотном синеватом чаду всплескивали искристые вспышки; чекист в папахе упал набок и с нутряным, смертным стоном вытянулся.

— Бо–о–мба!!! — вскричал другой, отскакивая в коридор.

Из комнаты катилась с жёстким постукиванием граната — продолговатая, с небольшую дыньку, вся в рубчатых шестигранных дольках. Разведчики инстинктивно отвернули головы, заслоняясь руками; граната не взорвалась.

Старший зацепил стреляющего: тупоносая пуля браунинга раздробила ему кость над правым локтем — многозарядный пистолет громыхнул об пол. Раненый упал на грудь, схватил его здоровой рукой — и был убит в упор очередью выстрелов. Старший чекист, с хищным пристальным вниманием и всё ещё с опаской, нагнулся над умершим, упёр руку в его плечо и вдруг рывком перевернул тело.

— Это ни х…я не Двойрин, еб… его мать! — заматерился пронзительным тенорком и стал обыскивать труп.

Саул Двойрин, создав в городе белое подполье, развивал многообещающие связи с Дутовым, чьи малочисленные соединения были оттеснены красной гвардией к верховьям Урала. Стремление возвратиться в Оренбург не покидало атамана.

В апреле восемнадцатого советская власть господствовала почти по всей России, однако имелись и те, кого не смирил большевицкий террор. В оренбургском подполье работали одарённые люди. ЧК пребывала в неведении о том, что пароль для красных застав куплен у служащего военно–революционного штаба. С вечера на заставах оказывалась неодолимо–приманчивая, злющая самогонка. Караульные не подозревали, кому они обязаны своим шалым несусветным счастьем.

Знали бы они, что в трёх верстах, в тихой роще, приостановился белый отряд…

2

Солнце зашло, разлив над горизонтом жирный, красно–лиловый свет, который стоял недвижным маслом. Таявший днём снег слегка пристыл; туманная дымка, поднимаясь над скукоженными весенними сугробами, скрадывала очертания безлистых деревьев. В роще высилось немало вековых великанов, и от них веяло каким–то диким привольем. Около трёхсот белых партизан сделали здесь привал перед набегом на город.

Вокруг одного из костров сидели на хворосте весьма молодые люди в солдатских шинелях, перехваченных узкими поясками из брезента. Ломаные отсыревшие валежины через силу горели копотным пламенем. Зато заставлял ноздри раздуваться дразнящий парок, которым курилось варево.

— А будь не говяжья тушёнка, а сало свиное? Стали бы есть, Иосиф? — обратился один из юношей к другому — по виду, еврею.

— Идиотский вопрос! — ответил за него молодой человек с наметившимися чёрными усиками. — Давай–ка мы поедим, а ты один раз не поешь.

Тот, кто спрашивал, заявил:

— В своё время я вообще не буду есть мяса! Но сейчас не обо мне.

— Я понимаю, — сказал Иосиф, — вы хотите знать мои убеждения…

Он вступил в отряд только сегодня утром.

— Я пошёл воевать, потому что согласен с моим дядей в одном…

Было известно, что его дядя штабс–капитан Двойрин — доверенный человек Дутова.

— Ваш дядя — правый эсер? — сказал спросивший насчёт сала. Юношу звали Евстафием Козловым. Он худ, невысок, но широк в плечах. Его привлекательное лицо необычно: середина с коротким вздёрнутым носом как бы вдавлена, лоб и покрытый светлым пушком подбородок выступают. Изучающий взгляд Козлова упёрся в Иосифа.

Тот подтвердил, что его дядя — давний социалист–революционер, участник терактов.

— Но мне не нравятся выражения в программе эсеров. Почему Россия будущего — это именно «трудящаяся Россия»? Почему к слову «интеллигенция» непременно прибавляется — «трудовая»?

— Молодец! Честно сказал, что работать не хочешь, — не то похвалил, не то поддел солдатик, сидевший сбоку от Евстафия. Фамилия его Агальцов, но зовут его Пузищевым. Он вовсе не толстопузый, он худ, как и Козлов, но когда стоит или идёт, то отводит плечи назад и прогибает спину, выпячивая живот.

— Вы поняли меня узко и банально, — подчёркнуто вежливо ответил ему Иосиф Двойрин. — Труд, желание трудиться — глубоко личное дело. Если я сижу в беседке и обдумываю идею, кто может знать, тружусь ли я? Ревизоры?

— Дайте я пожму вам пять! — Козлов возбуждённо привстал, обеими руками потряс руку Иосифа. И снова непонятно: взаправду ли это или для смеха.

— А как вы относитесь, — спросил молодой человек с усиками, — к… — он выдержал паузу, — к женщине у власти?

Иосиф, смутившись, наморщил лоб под взглядом юноши. Имя того — Димитрий Истогин. Он старше Козлова и Пузищева. Им по шестнадцать, ему на днях исполнилось семнадцать. Все трое — гимназисты из Бузулука.

— Я пошёл воевать, — раздумчиво произнёс Иосиф, — потому что согласен с моим дядей в одном: надо уничтожить национальное, религиозное, правовое и этическое неравенство…

— Этическое? — Пузищев прыснул. — Долой стыд, что ль?

— Думаю, — заключил Двойрин, обращаясь к Истогину, — что я ответил на ваш вопрос.

3

На городской окраине, у дороги, темнело, окружённое пустырём, приземистое кособокое строение. В недавние приличные времена это был кабак, ныне же здесь — красная застава. В избу набились караульные; снаружи к двери прислонился, зябко горбясь, часовой: ночной холод был задирчив.

Луна прогрызлась сквозь трёпаное облако, и стало серо от мутного света. Слюдяной блеск обозначил дорогу, что с вечера схватилась ледком. Часовой, смакуя, жевал ломтик восхитительного, хотя и пересоленного сала. То ли сродники, то ли закадычно–душевные друзья кого–то из караульных, поимев сострадание, снабдили заставу и питьём, и закуской.

Где–то плавали вязкие голоса, и часовой встряхнулся. На дорогу вереницей вытягивалась группка. Первым приблизился некрупный человек в куртке шинельного сукна, её ворот прятался под навёрнутым на шею шарфом.

— Кто идёт?

Подошедший назвал пароль: — Баррикада! — Закурив от зажигалки, протянул красногвардейцу раскрытый портсигар.

Парень наклонился и обомлел: папиросы «Мечта»! Где их увидишь теперь, когда стакан самосада идёт по сорок рублей керенками? «Это не нашенский, это из Москвы прибыл начальник», — решил малый, с вожделением беря папиросу.

Другой из группы схватил винтовку часового за ствол, уткнул в грудь парню нож. Пламя зажигалки освещало большой широкий клинок: сталь была белой, молочной, с жёлто–синим отливом по краю.

— Ни звука — и будешь жить! — внушительно сказал мужчина в шарфе.

В избе на соломе тесно лежали спящие. Горела, оплывая, свеча в стакане на подоконнике. Вошедших окатило могучим, неповторимым ароматом перегорающей в утробах самогонки. Некрупный человек с тяжёлым автоматическим пистолетом в руке резко крикнул:

— Не встава–а–ть!!!

Его спутник занёс над головой бутылочную гранату:

— Категорически обещаю — взорву!

Караульных надёжно связали.

В это же время были обезврежены и другие заставы.

4

В предместье, что исстари звалось Форштадтом, встретились эсер Двойрин и казачий войсковой старшина Лукин. Беседовали в рубленом флигеле мукомольной артели. Здесь угревно и душно от топящейся печки–подземки. Стены из тёсаных брёвен отпотели, осклизли, и казалось, что их намылили бурым мылом.

Дюжий Лукин сидел на лавке, слегка подавшись вперёд, пышные усы выступали красивыми полукружьями по сторонам рта. Фонарь, заправленный ворванью, озарял оранжево–чёрные Георгиевские ленточки на груди казака.

Саул Двойрин, снявший куртку и шарф, присел напротив на табуретку, он был в застёгнутой до горла шевиотовой тужурке, на впалых щеках, на угловатом подбородке завивалась редкая коротенькая бородка. У него худое, лишённое красок лицо человека, измождённого голодом или болезнью. Но это обманчиво. Войсковой старшина знает: Двойрин здоров, быстр и неимоверно вынослив. «Одержимый!» — Лукин помнит, с каким сложным, замысловатым чувством он знакомился с этим штабс–капитаном пару месяцев назад. Еврей, эсер!.. Ну не насмешка ли судьбы: идти против дьявола об руку с лешим?.. На вопрос, серьёзна ли его ненависть к большевикам, Двойрин тогда ответил затаённо–страстным, запавшим вглубь голосом:

«Кровавые исторические провокаторы! Они провоцируют враждебность к святым идеалам революции, они неизмеримо гнуснее самых отъявленных реакционеров…»

Казак про себя заметил: «Говорит так, будто сейчас спустит курок. Встреться мы с ним в девятьсот пятом — он с точно такой же яростью целился бы в меня».

Весной восемнадцатого подпольщик прицеливался в большевиков. Прицеливался, когда их, случалось, бывала толпа против него одного. Лукин не мог отогнать безотрадную мысль, что голову Двойрина красные предпочли бы, пожалуй, сотне казачьих голов.

Сейчас подпольщик докладывал войсковому старшине как главному в предстоящем деле:

— Пути в город открыты. Гарнизон спит.

— В последнем я не уверен, но караулы вы сняли похвально! — сказал Лукин с грубой мрачностью.

Ожидался отряд, который уже должен был выступить из рощи. Ему предстояло с налёта захватить военно–революционный штаб. Лукин располагал кое–какими силами и в самом Оренбурге. Сюда загодя просачивались по трое, по двое, поодиночке испытанные повстанцы — безоружные, на случай обыска. Оружие завозили старики и бабы — в телегах под весьма потребными горожанам грузами: дровами, хворостом, кизяком, сеном, под горшками с топлёным молоком. Теперь полторы сотни казаков были в готовности. Им следовало овладеть бывшим юнкерским училищем и его казармами: здесь базировалось ядро красной гвардии.

Двойрин напомнил о большевицки настроенных железнодорожниках:

— В главных мастерских ночуют не менее трёхсот рабочих с винтовками. Когда начнём, они ударят нам в спину. Необходимо…

— Против них будут действовать казаки станицы Павловской, — прервал войсковой старшина. — Вы же знаете план!

Лукин истово держался суждения, что станицы не могут не прислать помощь.

— У нас нет сведений, что казаки на подходе, — сухо заметил штабс–капитан. Взгляд у него был прямой, тяжёлый и странно притягивающий. — Разрешите моим боевикам ударить по мастерским.

— Сколько у вас людей?

— Сорок два. Мы вызовем переполох у красных и хотя бы задержим.

Войсковой старшина поднялся во весь свой рост — встал и Двойрин: он на полголовы ниже казака. «Удар по мастерским нужен позарез!» — понимал Лукин. Как ни хотелось ему не признавать это, он подозревал: в станицах нет единодушной решимости драться. Решаясь на операцию, Лукин чувствовал, как зыбки планы, расчёты. Оставалось довериться судьбе, ибо бездействие было невыносимо.

— Ладно. Полагаю, справитесь, — сказал он так, словно нехотя уступал докучливому просителю.

5

Отряд незаметно вошёл в город и, миновав ветряные мельницы, оказался среди лабазов, складов, хозяйственных построек Форштадта. Передышка перед боем. Козлов и его товарищи присели на тюки с шерстью в сарае валяльного цеха.

— Не умею колоть штыком… — виновато сказал Иосиф Двойрин. Он был симпатичный кареглазый шатен, довольно плотный, с объёмистой грудью.

Пузищев не без уныния уведомил:

— Из нас никто ещё ни одного не заколол…

В Оренбуржье, сразу после Октябрьского переворота, эсеры организовали губернский и уездные комитеты спасения Родины и Революции, создавались и отряды защитников Учредительного Собрания — всё это принял под своё командование Дутов. Как и сотни гимназистов, реалистов, кадетов — Козлов, Пузищев и Истогин стали дутовцами.

Козлов — сын лесничего. Отец Пузищева — служащий железнодорожного управления. У Истогина отец — нотариус. Уйдя из дома четыре месяца назад, гимназисты участвовали в первом бою дутовцев с красными — у станции Сырт. Им здорово повезло: они не были даже ранены. Между тем красные, когда заняли станцию, удивлялись множеству «мёртвых безусых юнцов».

Для Иосифа его спутники были уже пропахшими порохом солдатами. Поглаживая ложе винтовки, он озабоченно извинился за те ошибки, которых, очевидно, не избежит в бою…

Он успел давеча рассказать о себе: в Томске, его родном городе, учился в классической гимназии. Семья состоятеленая, отец — член правления Сибирского акционерного общества. Дед Иосифа в молодости бедствовал за чертой оседлости на западе России и, решившись перебраться в Сибирь, был в Томске извозчиком, потом торговал упряжью, под старость основал кооператив шорников. Отец Иосифа начинал комиссионером по торговле пушниной… Он и его младший брат Саул — разные люди. Тот ещё в детстве загорелся революцией. Не доучившись в университете, стал эсером–боевиком. А когда началась германская война, поступил вольноопределяющимся в запасной полк, чтобы получить военную подготовку. Сдал экзамены на прапорщика — и на фронт. Был ранен, несколько раз награждён. К лету семнадцатого стал штабс–капитаном.

Минувшей зимой он появился в Томске. Убеждал тамошних богачей дать деньги Дутову на борьбу с красными. Советы в Томске ещё не окрепли, реквизиции пока не развернулись. Но дядя Саул доказывал богатым томичам: пройдёт немного времени, и они лишатся всего, если большевиков не свергнуть. Однако денег ему дали немного.

Иосиф уговорил дядю взять его с собой к дутовцам. С полмесяца был при ставке атамана и всё время просился в действующий отряд. И вот он здесь.

— Я умею только разбирать и собирать винтовку. Стрелял всего десять раз… по мишеням.

Пузищев сказал с расстановкой:

— Вначале из нас троих один я хорошо стрелял. — И пояснил со значением: — Я — охотник!

— Хо–хо–хо! — нарочито хохотнул Истогин.

— Можно подумать, ты не знаешь? — не менее едко парировал Пузищев. — Я год назад волка убил! Можно подумать, ты не видал, как с него снимали шкуру?!

С доверительностью наклоняясь к Иосифу, сообщил, что дома у него есть нарезное охотничье ружьё. Очень хорошее! Первоклассное! Фабрики Гастин — Реннет.

— Сведущие люди знают, что изделия этой фабрики устарели, — тоном снисходительного сожаления произнёс Истогин.

— Что, что–оо?..

— Не это сейчас важно! — вмешался Козлов и поспешно обратился к Двойрину: — Почему меня интересуют ваши убеждения… У нас тут… э-ээ… две партии.

— Да?

— Две будущие партии, — уточнил Евстафий. — Я и Миша, — кивнул он на Пузищева, — представляем основу первой. Мы — Хранители Радуги! Слова — непременно с заглавной буквы.

— А я представляю партию Повелевающей Женщины, — проговорил не без смущения Истогин.

— Пэпэжэ! — хихикнул Пузищев.

— Хоть бы и так! — воскликнул с упрямством и вызовом Димитрий. Он повернулся к Двойрину: — Я себя называю пэпэжистом. Это не смешно, а очень серьёзно. Я иду гораздо дальше, чем суфражисты[2].

— Я, кажется, не закончил, — остановил Козлов, — о нашей партии.

6

Вот что услышал Иосиф той ночью в холодном сарае, где заброшенно валялись тюки с шерстью, заготовленной для валенок.

В будущей России самой авторитетной станет партия Хранителей Радуги. Вступить в неё сможет лишь тот, кто, по примеру американского философа Генри Торо, три года, уединённо и собственным трудом, проживёт в лесу. Брать с собой можно будет только доски и гвозди для постройки жилища, самые простые инструменты. Кормиться — за счёт посевов картофеля и гороха, сбора грибов, ягод, орехов. Позволительна рыбная ловля — но лишь удочкой. И ни в коем случае не рубить деревьев — отапливайся валежником, ведь его предостаточно. Исключается эксплуатация домашних животных.

— Эксплуатация… кого? — Иосиф не скрыл изумления.

— Эксплуатация животных так же безнравственна, так же недопустима, как и эксплуатация людей! — заявил с запальчивостью, словно его обижали, Евстафий. — Ну и, кроме того… — он опять вернулся к сдержанному, рассудительному тону, — мясо, молоко, сметана и прочее предполагают усложнённые потребности. Из–за этого человек часто ощущает недостаток чего–либо и не может пить из другого источника. Генри Торо удивительно метко это доказывает. А сколько времени отнимает уход за животными! Человек должен освобождаться от забот к трём часам дня. И до отхода ко сну заниматься чтением и размышлениями…

— Теперь я пожму вам пять! — Иосиф Двойрин вскочил на ноги. — Да, но… совсем без хлеба?

— А гороховые булочки? — восторженно воскликнул Евстафий. — Их легко испечь в простом первобытном очаге. Вы когда–нибудь пробовали горячие гороховые булочки с брусникой? Кончится война — попробуете!

Ему пришла мысль, делился Евстафий, что если человек проживёт в лесу так, как было описано, — он совершенно преобразится. Хранить то, что чисто и красиво! Он не сможет без этого. И станет Хранителем Радуги. И тогда его можно выбирать на любой пост. Он не вырубит лес, не примет взятку, не притеснит никого. Он будет мечтать не о новых должностях, не о богатстве, а о том, чтобы после срока службы жить там, где ему открылась Радуга…

— Парадокс Зенона! — обозначил Пузищев.

— Парадоксы Зенона — из другой оперы, но пусть! — махнул рукой Евстафий. — Россия будет самой красивой, самой доброй…

— Утопия! — перебил Истогин. — Утопия и не более того — если не сделать, как я говорю. Пусть будут Хранители Радуги, но над ними должны быть женщины… красивые, милые, — произнёс он с тихим воодушевлением, — очень обаятельные…

Пузищев тут же уведомил Иосифа, что Истогин безнадёжно влюблён в жену инспектора народных училищ Бузулука.

— Замечательно красива, это правильно! — сказал Пузищев и самодовольно добавил: — Она — моя двоюродная сестра.

Рассказал: когда в народном доме устраивались любительские спектакли, его кузине давали первые роли, и она всегда играла с успехом.

— Нашёл выражение! — возмутился Димитрий.

— А что?

— Совершенно топорно сказал! Чтобы передать представление о такой женщине…

Козлов прервал, стойко держась своей темы:

— Мне хотелось бы, чтобы на главный пост был избран человек, который, помимо всего… играл бы на скрипке…

— Вы играете на скрипке? — восхитился Иосиф.

— Ну что вы! Никаких способностей.

— Он вечно не за себя старается, — пояснил Пузищев. — Но мне, другу, в мелочи не хочет уступить! В какой раз говорю: совсем без охоты нельзя! Я бы стрелял матёрых волков… да хоть водяных крыс…

— Миша, нет! — отрезал Козлов. — Охотников я судил бы военно–полевым судом.

— А если нас… — начал Пузищев и осёкся, — если их много?

— Я воевал бы с ними, как с красными! — Козлов, волнуясь, взглянул на Иосифа: — Вы были бы со мной?

— Да! Я вам объясню мою идею…

Но тут передали приказ выступать.

Подполковник Корчаков, возглавлявший партизан, пошёл с частью людей захватывать артиллерию красных и освобождать из тюрьмы заложников. Остальные — гимназисты оказались среди них — были двинуты в центр города.

7

В рыхлом застойном сумраке колонна вытянулась по Неплюевскому бульвару. Голые деревья уже ясно виделись до каждой ветви. На них недвижно сидели галки, грачи, и их перья ерошил жёсткий предрассветный ветерок. Рядом с командиром шёл кадет лет пятнадцати, хорошо, по его словам, знавший город. Он, однако, ошибся, и на Введенскую вышли с опозданием.

Эта улица выводила в Хлебный переулок, где за углом, в двух кварталах, стоял капитально строенный доходный дом купца Зарывнова, занятый под жильё работниками губисполкома и военно–революционного штаба. В охрану сюда принимали не слесарей, не молотобойцев: отбирали, на соблазнительный паёк, вчерашних фронтовиков.

Командир послал одно отделение в обход — атаковать здание с запада — тогда как другие устремятся к дому по Хлебному переулку с юго–востока.

Голова отряда была шагах в ста от угла переулка, когда в городе шумнула–захлопотала стрельба. Это казаки Лукина бросились к казармам бывшего юнкерского училища.

Пузищев тронул Иосифа за рукав:

— Видишь как… не успели мы!

Доносящаяся пальба сейчас поднимет на ноги охрану в доме Зарывнова.

У его подъезда ещё не был погашен фонарь на столбе; жёлто светились несколько окон. Подходя, белые, с нервно–сжимающей собранностью, ждали окрика часового — но из окошка в цоколе здания выскользнул трепетно–тряский язычок огня. Зачастили хлопки: взъю–у–у, взъю–у–у, взъю–у–уу — быстро–быстро зазвучало над головами. Иосиф среагировал своеобразно: поднял глаза, словно можно было увидеть полёт миниатюрных цилиндриков. Его с силой пригнули к земле, потащили назад, за угол.

— Отливается нам задержка! — озлобленно бормотнул кто–то.

В теснящейся кучке солдат раздалось:

— Уже потери есть…

Офицер то и дело эффектно подносил руку к глазам, смотрел на часы. Несомненно, растерянный — он держался прямо, стараясь выглядеть суровым и воинственным. Фуражка с белеющей круглой кокардой была лихо примята.

— Ещё одно отделение — в обход! Атака на дом — с западной стороны!

Старшим офицер назначил Истогина.

Ломкая льдистая грязь дробно хрупала под подошвами, вот и улица, выводящая на дом Зарывнова с запада. Возле угла столпилось отделение, что пришло сюда раньше. Они уже ходили на приступ — охрана, без суматохи, стала так бодро крыть беглым огнём, что только и оставалось откатиться.

Истогин, изо всей силы напрягая грудь, закричал как очумелый:

— У меня пр–р–рика-а-аз — взя–а–ть дом!!!

Он глянул за угол и обернулся к своим:

— Да они сами лезут…

Красные, человек сорок, подбирались вдоль стен зданий, зверовато клонясь к панели. Руководство посчитало, что белых с этой стороны — горстка, и решило, выслав стрелков вперёд, прорваться.

— По моему взмаху — в атаку! Кричать «ура» громче громкого! — Истогин, в неистовстве бесстрашия, встал на носки, как можно выше вскидывая сжатый кулак.

Ур–р–ра–ааа!!!

Молодые, многие — совсем подростки — стремглав кинулись в улицу: бешеные от собственной дерзости. Ур–ра–аа! ура-а… Густо сеялся топот, ружейные стволы торчливо покачивались впереди бегущих. Иосиф нёсся, беспамятно отдавшись крику, стремясь сжимать винтовку что есть сил, словно её сейчас станут вырывать у него. Вот он вдавил приклад в плечо, нажал на спусковую скобку. Кто–то встречный, шагах в четырёх — молниеносно, одновременно со вспышкой из дула — отлетел со странной лёгкостью и шлёпнулся навзничь, точно был картонный и его сзади рванули проволокой.

Слева от Иосифа пробила «пачка» выстрелов. Ур–ра–а! ур–ра–а! ура–аа!..

Фигуры впереди вдруг повернулись и побежали. Он мчался за ними, пытаясь достать штыком ускользающие спины.

Стремительно накатилась желтовато–серая стена здания. На крыльце сбился гурт: жались, поднимали руки, пригибались. «Сдаё–о–мся!!» — всё крепкие, в зрелой поре мужики, усатые; некоторые в куртках чёрной кожи — деревянные колодки маузеров на боку.

Кто–то обхватил Иосифа, целует в щёку… Козлов. Орёт в самое лицо:

— Победа!

Пузищев, подпрыгивая на месте, размахивает рукой с двумя растопыренными пальцами:

— Вы — по одному! по одному! А я — двоих!

Оторвал Козлова от Двойрина: — Не вида–а–ли?! — и подбросил вверх шапку.

8

На востоке небосклон стал бледно–лимонным, пониже проступали всё ярче ало–розовые тона, и вот из–за крыши казармы вырезался пламенный край солнца. Рассвет так и дышал весенней благодатью, хотя в воздухе неистребимо стоял, сейчас по–особенному резкий и прогорклый, душок сгоревшего пороха. Казармы и училище единым махом заняты отрядом Лукина. Красногвардейцев захватили спящими, было немало в стельку пьяных, удрать не удалось почти никому. Восемьсот пленных!

Штабс–капитан Двойрин со своими людьми ударил по дружине главных железнодорожных мастерских, погнал ошарашенных со сна, запаниковавших рабочих. Они рассеялись и без труда оторвались от преследователей — уж слишком тех было мало. Это вскоре заметили командиры и энергично принялись собирать дружину.

Между тем отряд, в котором был Иосиф, окружил громадный пятиэтажный дом купца Панкратова, где нынче располагался губернский ревком под охраной доброй сотни матросов. Надо было идти на штурм, но в тылу навязчиво скапливалась рабочая дружина.

Боевики Двойрина, имея два ручных пулемёта, перекрыли на её пути несколько улиц. Опытные, умелые городские партизаны, эсеры истребительными нападениями мытарили красных. Но тех больше раз в шесть. Дружина двинулась в широкий охват, занимая здания и дворы на флангах у боевиков.

Когда, казалось, глядела в упор безнадёжность, подоспела казачья сотня из станицы Павловской. Запаренные кони мокрели в пахах, с ременных шлей, клубясь, стекала пена.

Оставив лошадей коноводам, станичники — обстрелянные, выматеревшие на мировой войне — атаковали красных в пешем строю, проредив и смяв дружину, прогнали её на окраину, за железнодорожное полотно.

***

…Осадившие ревком белые рванулись к зданию — во всех его окнах замелькало пламя: стена превратилась в сплошняк разящих взблесков. Матросы били из винтовок, маузеров, кольтов, садили из станковых и ручных пулемётов, швыряли гранаты. Иосиф будто попал в сгусток продымленной, страшно сдавленной атмосферы, которую кошмарно сотрясал непрерывный гремящий треск.

Размётный взрыв гранаты кинул его на спину. Иглы боли, звеня, вонзились в ушные перепонки. На минуту он ослеп: в глазах пошли багровые, жёлтые, синие блики…

Потом смутно помнилось: он, кажется, катился по земле, вскочил…

Опомнился в пространстве, недосягаемом для пуль — визг свинца рвал воздух рядом, за углом. Он прижимался спиной к стене — Козлов держал его подмышки и усердно встряхивал. Жуткая оторопь не отпускала, Иосиф безудержно бы закричал — но кровь сокрушительно стучала словно в самом горле. Это не давало издать ни звука.

Кто–то пожаловался с раздирающей мукой:

— Не могу я больше… убьют.

Это Пузищев.

— Да кто тебя убьёт?! — вскричал Истогин звонко, горячечно, будто у него был жестокий жар. Воспалённые глаза ни на ком не останавливались и словно смотрели на что–то своё, другим не видимое.

В двадцати шагах, на подступах к ревкому, лежали мёртвые. А Иосиф и остальные, кто отступил, уставили приклады воронёными оковками в панель и, вцепившись в стволы, висло опирались на ружья. Двое держали с боков командира: кровь выступала сквозь шинель во всю грудь, капала на утоптанный влажно–глянцевый снег. Командир потянулся вниз, выдавил задышливо:

— Пусти–и–те…

Его опустили наземь. Он беспокойно шарил вокруг себя руками, потом вяло положил одну руку на грудь и стал недвижим.

Вдруг размашистый голос, сочный, недовольно–тягучий, колебнул сникшее сборище. Выпрямились, задвигались, образовали ряды. На солнце сизым острым огнём переблеснули штыки. Подполковник Корчаков сердито–насмешливо, густо гудел:

— Домик не за–а–нят! Мне эта картина не нравится.

Приземистый, в полушубке, опушенном в бортах пожелтевшим каракулем, он выглядит широким, как пень столетней лиственницы. Под его началом была отбита у противника батарея, и в эти минуты деловые, в малиновых погонах, артиллеристы выкатывали пушку на перекрёсток. Вот она судорожно подпрыгнула — коротко, будто давясь, выметнула длинный сгусток пламени: в доме Панкратова, вверху, жагнуло громом, от стены поплыла плотная пыль, окна выкинули дымное облако. Посыпалось, всплескиваясь на тротуаре, стекло.

Корчаков приказал выдвигаться к ревкому; по окнам повели прицельную стрельбу с колена.

Иосиф увидел, что лица кругом него разительно изменились — став прямодушно–смелыми. Его самого так и взвивало неведомо–новое чувство какого–то страстного душевного всесилия. Он встал на простреливаемом пространстве. Заметил лишь сейчас, что пола его шинели разорвана, машинально тряхнул — из прорехи выпал осколок гранаты.

Корчаков, держа одной рукой карабин, другой помахивая в такт движению, побежал к ревкому твёрдой скользящей побежкой. За ним — молча и страшно — хлынули все…

Несколько молодцов, обогнав его, ворвались в здание, где никто в них не выстрелил, взбежали по лестнице на третий этаж, схватили одного, другого матроса и, подтащив их, слабо сопротивляющихся, к окну, выбросили на тротуар.

В коридорах, полных махорочного дыма, пыли, остывших пороховых газов, толпились матросы с поднятыми руками. Поток сломленных, виновато–тихих, отупевших и безвольных скатывался по лестнице.

Козлов и его спутники хотели пить, они врывались в комнаты, ища умывальник, графин воды. Вдоль стены скользнул и при виде белых прилип к ней мужчина в кожаном, шоколадного цвета жакете, в таких же штанах и в кожаной же, блином, фуражке. Иосиф взглянул на его ботинки: внимание почему–то отметило на них одинаковые утолщения над выпиравшими большими пальцами.

Человек со стеснительной ласковостью в глазах слегка двинулся к Евстафию Козлову:

— Здравствуйте… мне знакомо ваше лицо… Вы стихи пишете?

Козлов неожиданно смешался:

— Пишу…

— Вот видите! А я — сотрудник газеты. Она не была большевицкой, но большевики сделали. Мне предложили остаться, я остался — ради пайка. Детей четверо…

У Евстафия вырвалось:

— Понимаю. — В голове у него сейчас царили его стихи и неизменно связанные с ними сомнения, страхи. Во взгляде появилась неопределённость. С дружелюбно–отсутствующим видом он сказал незнакомцу: — Но где вы могли меня видеть?.. Я из Бузулука.

Тот затоптался, в суетливой покорности сдёрнул с головы «блин».

— У меня тут никого, кроме вас… — Подстриженные под бобрик волосы сально блестели, губы длинного рта были плоскими и бескровными.

Иосиф просительно сказал ему:

— Наденьте вашу фуражку.

— Благодарю вас! Спасибо вам!.. — с горячими, с моляще–благоговейными нотками воскликнул мужчина, улыбчиво обращаясь к Двойрину: — Видите ли, на редакцию выдали кожу — я и польстился. А теперь в этом костюме меня примут за чекиста. Казаки и слушать не станут — изрубят. Помогите…

Козлов и его друзья в замешательстве переглядывались. Истогин высказал мысль:

— Отведём к полковнику.

Молодые люди, окружив незнакомца, вышли с ним, принявшим вид скромно–озабоченный, но независимый, из замызганного здания. Повстанцы глядели кто с любопытством, кто привычно–равнодушно на человека в одежде из дорогой кожи: какую–то важную птицу ведут в штаб.

На углу Козлов остановился, помявшись, взял Истогина за локоть:

— Полковник станет слушать? Прикажет его к другим пленным. А там конвой как увидит…

— А то не ясно, что так оно и будет! — усмехнулся Пузищев.

Иосифа пронизала жалость к человеку, который только что так благодарил их — за что? Его будут рубить шашками…

— Димитрий, вы такой добрый, сердечный, понимающий! Вы способны так преданно любить…

В красивом лице Истогина словно забрезжил огонёк. Потом глаза сощурились, и стали видны лишь смежившиеся тёмные ресницы.

Они стояли в двух шагах от арочного хода, что вёл в какой–то двор. Димитрий кивнул — спутники вошли за ним под арку. Он спрашивал мужчину: знаете этот двор? он проходной?

— Да–да…

— Идите!

Тот торопливо поклонился и побежал.

Это был председатель губернской ЧК Рывдин, расстрелявший к тому времени сотни людей. Убив бывшего председателя городской думы Барановского, Рывдин приказал вышвырнуть из квартиры без вещей вдову со слепым стариком–отцом и троих детей, младшему было пять лет.

9

По небу шли, не заслоняя солнца, высокие дымчатые, с краями цвета сливочной пенки облака. Голубой воздух дрожал от ликующего колокольного звона. Рождаясь вслед за ударом, плавно догоняли одна другую упругие трепещущие волны.

Победители с закопчёнными руками и лицами, обсыпанные пылью от разбитой пулями штукатурки, вал за валом втекали в юнкерское училище. В столовой, где сейчас поглощали бы пищу красные, белых ждал только что поспевший густой суп из картофеля, лапши и баранины. Пузищев, садясь за стол, в упоении смотрел на налитую до краёв дымящуюся миску:

— Вкусненько живут краснюки! Понагнали скота из станиц.

Разгорячённые, не утихшие ещё после боя молодые люди ретиво заработали ложками. Когда голодная охотка унялась и хлеб стали откусывать уже не столь поспешно, Истогин поразмыслил вслух: не понимает он станичников! мириться с тем, что тебя грабят, и бездумно ждать каких–то «улучшений жизни»?

Иосиф оторвался от еды:

— Мне нравится восточная пословица: «Кто не хочет держать чёрную рукоять меча, против того обратится его сверкающее остриё».

Козлов кивнул:

— Сейчас бы им всем восстать, а поднялись какие–то сотни…

Говорили о казаках, и Иосиф вдруг порывисто ринулся в классику:

— Вспомните, пожалуйста, «Тараса Бульбу»…

Потолковали о воинственности запорожцев, прославленной в былинных тонах Гоголем. Иосиф затронул тему юдофобии.

— Что ещё о казаках… — сказал неуверенно, покраснел и сам осерчал на себя из–за этого: — Я знаю, многие из них — юдофобы. Я уже поймал не один злой, ненавидящий взгляд. Но какое мне дело до них! Я вношу мою лепту в то, чтобы зло не захватило Россию. Россия для меня — это шестая часть Земли, часть, за которую отвечаем мы — здесь живущие. Как можно отстраняться? Дядя рассказывал, как здесь, в Оренбурге, убивали архиерея. На него надели надутую автомобильную камеру, столкнули в прорубь. Он мучился много часов, пока умер…

Пузищев постарался придать голосу трагическое звучание:

— А пятьдесят монахов с игуменом расстреляли!

Когда он произносил конец фразы, лицо у него было по–детски испуганным.

Козлов добавил о двухстах заложниках. Он пояснил Иосифу: ревком арестовал бывших офицеров, судейских и земских служащих и потребовал, чтобы Дутов явился с повинной. Конечно, он не явился — и всех этих людей перебили.

— Всё–таки как верно, что я пошёл! — Иосиф на мгновение замолк, стараясь успокоиться. — Отец был против: пожалей мать! Мама переживала страшно: я — самый младший, у меня две сестры… Было больно за маму, мне и сейчас больно…

— Вы сказали, у вас какая–то идея… — напомнил Козлов, не переставая есть суп.

— Да! Но как было трудно до неё дойти! Гесиод учил: мысль рождается в свободе от дел и слов. А у нас вечно какие–то дела и море слов. Ваша мысль замечательна: размышлять в покое с трёх часов дня до отхода ко сну. Ничего прекраснее не могло бы быть! Чего мне стоило выкраивать хоть два часа в день. Кабинет не годился: там приготовляешь уроки, там не та атмосфера, вы понимаете… Прятался в беседке, на чердаке. Домашние замечали — переглядывались. И всё–таки удалось добиться, что идея возникла…

— Вас слушают, — нетерпеливо подтолкнул Евстафий.

— Я понял: литературные герои живут не только в книгах, не только в нашем сознании. У них есть свой реальный мир. Писателям дано проникать туда. Но они этого не понимают. Они думают, что сами создают своих героев. На самом деле это не создания, а лишь отражения! Если их очень–очень любить, очень в них верить, то в покое — абсолютном покое — можно сосредоточиться до такой степени… что в нашу действительность войдут сами герои…

Пузищев фыркнул, отвернувшись в сторону. Иосиф протянул к нему руки:

— Постарайтесь представить… Вы тихой ночью сосредоточились в глухом углу сада или на крыше… А в каком–то доме женщина рожает… В миг рождения в ребёнка входит ваш любимый герой. Начинает расти, крепнуть Дон Кихот или Тиль Уленшпигель, которые так нужны России…

— Хм! — Козлов заинтересован.

— А почему не мустангер Морис Джеральд? — отчего–то обиделся Пузищев.

— Пусть и Джеральд, — согласился Иосиф.

— Утопия! — обрезал Истогин: — Чтобы это не осталось утопией, нужно одно. В парламенте будущей России шестьдесят процентов мест должно быть у женщин, милых, обаятельных…

Пузищев вскочил:

— Пойду–ка я за добавкой!

Когда он возвратился с полным котелком, Истогин всё ещё, с неослабной настойчивостью, развивал женскую тему. Пузищев обменялся многозначительным взглядом с Козловым, глубоко, шумно вздохнул — сколько чувства было в его жалобном возгласе:

— Чего ещё не хватает — поджарки!

Иосиф поправил:

— По–моему, у нас сейчас есть всё. Даже — Радуга!

Серо–зелёные, слегка навыкате, глаза Козлова заблестели.

— Ваша идея… — начал он торжественно, но сконфузился и сбавил тон, — считайте, что Хранители Радуги уже приняли её.

10

Из–за прохваченного солнцем шафранового облака косо падали тончайшие и хрупкие апрельские лучи. Там и там на улицах, где наслоилось за зиму особенно много снега, он, убывая, сверкал расплавленным стеклом. Кое–где участки мостовой уже совсем обнажились, вовсю омываемые ручейками. Заборы палисадников размякли от сырости. С застрех по большей части бревенчатых, обшитых крашеным тёсом домов срывались кручёные струйки капели.

Отряд белых строем следовал через город, чтобы занять позиции в районе под названием Аренда. Был в разгаре исторический для Оренбурга день 4 апреля 1918 года. Город взят белыми, когда вокруг него — советская власть, когда Центральная Россия, Сибирь, Туркестан — в руках большевиков. Ещё почти два месяца — до выступления чехословаков, ещё нет и помину об армиях Колчака.

Молодёжь, придерживая на плече ремни ружей, жизнерадостно печатает шаг — брякают патроны в подсумках, звякают манерки. На тротуарах толпятся жители.

— Освободители наши! Глядите — дети!..

Какая–то дама размахнулась и бросила букет искусственных цветов. По колонне порхнуло:

— Давайте «Шотландца»!

Безудержность сил и бешеной удали грянула с заражающей лихостью:

Шотландский парень Далгетти

Поехал в Эр — Рияд.

От спутников отстал в пути,

Пески кругом лежат.

Устал идти, устал идти!

Где взять глоток вина?

А ждёт тебя, мой Далгетти,

Султанова жена…

Звонко простучала, отдавшись многократным эхом, пулемётная очередь.

— Вон с того чердака–аа!..

Колонна стремглав рассыпалась, облавно охватывая трёхэтажный дом: распираемые жадной энергией — теснясь шинель к шинели — рванули по лестнице вверх. Красный, открыв люк чердака, стрелял вниз из нагана. Хоронясь за краем тёмного зева, он ранил нескольких, пока, прошитый пулей трёхлинейки, не грохнулся на лестничную площадку. Второго — ещё чуть–чуть, и ушёл бы! — сбили с крыши соседнего дома.

Иосиф, Козлов, Пузищев, закинув винтовки на плечо, выходили из подъезда. Вдруг враз встали:

— А где Истогин?

Он лежал ничком на мостовой. Судя по попаданию, должен бы опрокинуться навзничь. Может, кто–то уже перевернул его… Пулемётная пуля ударила в грудь и вышла из спины, разворотив позвоночник. Димитрий не дышал. Лужа крови ещё курилась.

11

В нежной сини неба пыхнуло желтоватое пламя — с далеко и ясно разнёсшимся, со своим округлым охом лопнула шрапнель. Интернациональный большевицкий полк, сплошь несгибаемо–серьёзные напористые мадьяры, стал покидывать снаряды в расположение белых. Одних лишь мадьяр не удалось бросить на лопатки. Они отошли, не теряя порядка, установили связь с частями красных в окрестностях города и теперь попёрли в драку.

Как раз в это время замитинговали две сотни казаков, что подошли из станицы Неженской. Их больно хлопнула нежданная весть: на станицу движется карательный отряд — надо мчаться спасать семьи. Лукин, со слезами, тщился задержать станичников. Они покинули город — в то время как отряд большевиков приближался не к Неженской. Он вливался в оренбургское предместье. Впереди тарахтел броневик, за ним, с ленцой двигая из стороны в сторону стволом пулемёта «гочкис», катил окрашенный в серое бронеавтомобиль.

Ещё одна большевицкая часть подтягивалась вдоль железной дороги к вокзалу. Этот полк выезжал гасить в населении недовольство поборами. Казаки станицы Сакмарской должны были не дать ему вернуться, раскидав рельсы. Однако путь оказался в целости — красные прикатили в эшелонах, сопровождаемые бронепоездом, почти к самому городу и быстро выгрузили артиллерию.

Над крышами домов, над площадью, над дворами чаще и чаще распускались пухлые бледные бутоны шрапнелей. В расположении белых там и сям вздыбились пожары. Иногда огонь выбрасывался ввысь витым столбом, от него отрывались жаркие хлопья и истомно потухали на излёте. Треск винтовок стоял такой, будто немыслимое скопище народа оголтело крушило сухой хворост.

Козлов, Иосиф и Пузищев крепенько засели в обезлюдевшем доме на углу Николаевской и Кладбищенской улиц. Аккуратно целясь, они выщипали рядок побежавших было в атаку красных — остаток отпрянул.

Евстафий и Иосиф, присев у окна нижнего этажа, наполняли обоймы патронами. Пузищев у соседнего окна продолжал стрелять, целя куда–то вверх.

— В кого ты? — спросил Козлов.

— У меня, х-хе, поединок! Вон — угнездился… — показал на верхний этаж дома, что стоял слева, по другую сторону.

Пуля звучно стукнула в толстый подоконник перед Пузищевым — он отшатнулся, жмурясь.

— У-у, пылища! Ничего. Всё–таки я тебя сниму… — тряхнув головой, стал тщательно прицеливаться.

В этот миг вблизи жигануло воздух просторной слепящей росшивью — разорвался снаряд красных. «Та–та–та-а…» — заработал ручной пулемёт белых. Козлов и Иосиф выстрелили по красногвардейцам, что мелькнули в конце улицы. Потом Евстафий повернул голову:

— Миша!

Пузищев лежал под окном на боку, спиной к товарищам. Лопатки двинулись под шинелью, точно меж ними чесалось. Козлов тронул — и, отвернувшись, закрыл руками лицо.

— Что-о? — вырвалось у Иосифа.

— Пуля — в глаз…

12

Прибыл полк красных из Соль — Илецка. Крупный отряд сосредоточился на окраине, именуемой Нахаловкой, и напал оттуда. Противник брал числом, напирал всё упорнее. Белые партизаны, огрызаясь частым огнём навскидку, отошли на квартал. Группа молодёжи приостановилась в узком дворе, стеснённом высоким длинным домом и каменным сараем. Из смежного двора передали приказ Корчакова:

— Приготовьсь к контратаке!

Козлов увидел под навесом сарая воз с дровами. — Пойдём под его прикрытием… — Впятером выкатили воз за ворота. Мостовая в сторону противника забирала в гору: там ладно и густо стегали хлопки — вдоль улицы брызгало певучими снопами пуль. И, однако, горстка белых неотступно надвигалась на противника, налегая на тяжелогружёную телегу. От этого противостояния воздух на сжимающемся пространстве между ними и красными стал каким–то проваренным и тугим. Пули сочно, хрустко впивались в поленья на возу, и те иной раз стреляли щепкой, будто колкой искрой; поддетые чурки слетали наземь.

Красные пристрелялись и хлобыстнули залпом понизу — двое партизан подсеклись на перебитых ногах, третий, падая в сторону от воза, получил ещё одну пулю в шею навылет.

Козлов и Иосиф ослеплённо пытались катить телегу вдвоём. Евстафий поскользнулся, упал — рука хряснулась об острый обод колеса. Оно с коварной осторожностью подалось назад… секунда — и мягко пересечёт спину солдатика.

Иосиф руками, головой упёрся в задок телеги: от натужного напряжения голову разрывал внутренний неумолчно–стенящий крик. В истошном вопле усилия мозжили ноги: они видны красным от колен до подошв, красные целятся… Легчайшие сухие, металлически–секущие взвизги — на долю мига пули соприкасаются с булыжниками мостовой. Душу корёжит неотвратимая ясность: вот, вот жгуче, дробяще клюнет в голень!

Чир–р–рк, чи–и–р-р-рк, чи–и–ирр-р-рк!..

Евстафий вскочил, они с Иосифом бросились в зияющий справа подъезд. Красные показались на улице в рост, сделали перебежку, наступая…

Козлов отстегнул от пояса гранату, вставив в отверстие запальную трубку, он боком скакнул из подъезда на панель и размахнулся — граната выпала из его руки под ноги.

«Не–е–ет!!!»

Инстинкт толкал Иосифа вглубь подъезда, но он почему–то нырком скользнул к гранате, хватанув, метнул в красных и дёрнул Козлова за ногу. Оба приникли к панели. Грохот вбил вату в ушные раковины. Скользящим ударом прибила тяжко фыркнувшая волна, мимолётно скрипнули в дюйме от виска осколки.

Вернулись в подъезд ползком. У Иосифа язык, набрякнув, завяз во рту. Через силу выговорилось:

— Р-ранен?

Евстафий помотал головой.

— Я об колесо руку повредил… хочу гранату кинуть, а руку свело… Теперь были б от меня куски… — и договорил быстро: — За эти минуты ты меня два раза спас!

13

Отступая, белые настырно закреплялись в каждом доме, откуда их приходилось выбивать артиллерией. Оттеснённые в Форштадт, они заняли оборону и раз за разом отгоняли наседавшего неприятеля. Козлов, Иосиф и полтора десятка стрелков защищались в одноэтажном кирпичном здании пекарни. На перекрёстке, куда только что с двух сторон высыпали красные, теперь были видны трупы.

Со двора сквозь дверные и оконные проёмы долетели крики упрямого торжества: оказалось, на соседней улице Лукин и Двойрин повели добровольцев в атаку — у красных отбит квартал.

Не всё ещё потеряно! Евстафий тормошит Иосифа за плечи. А если придут казаки из станиц? Красных — вон из Оренбурга! Восстание — на весь край!

Подлетал с басистым бульканием грузный снаряд из мортиры, на секунду родившийся визг обернулся страшно рявкнувшим громом. Грянула тьма.

Пульсирующая боль вламывалась в затылок, в темя, точно упруго–цепкая рука сильно пожимала мозг. Иосиф сидел в мусоре, полузасыпанный им. Козлов, поднявшись на ноги, отряхнулся и стал вытаскивать товарища из завала извёстки. Разрывом смело с пекарни крышу, потолок рухнул, но, по редкому счастью, никого не пристукнуло доской. Лишь Иосифу на голову обвалился пласт штукатурки.

— Жив? — кричал Козлов, стирая с его лица грязь. — Кости целы?

Он приподнялся; рот был забит едучим крошевом, вяжущая нестерпимая сухость выжигала горло и всё нутро. Мука смертельной жажды вырвалась надсадным сипением:

— П–х–сс… п–хи–ить…

Евстафий схватился за пояс — потерял фляжку в бою. Как и Иосиф. И у других ни у кого не нашлось воды — выпили.

Козлов смотрел в проём выбитого, без рамы, окна. На той стороне улицы виднелась водопроводная колонка. Он взял у кого–то фляжку, выпрыгнул в окно и прямиком помчался к колонке.

Иосиф притулился на куче обломков, чувствуя, до чего он сейчас бессильный, утлый жилец. Но при том у него не было ощущения брошенности — он видел того, кто торопился за живой водой. «Как он так бежит? Улица простреливается! Надо крикнуть ему…» — раздирающий кашель не давал вздохнуть.

Евстафий налил фляжку, крутнул крышечку — и пустился бегом назад: вдруг подошвы одновременно оторвались от земли, словно он захотел кинуться боком наземь. Он извивался, бился на грязном льду улицы, потом агония стихла, слабо дрогнул носок большого стоптанного сапога. Внезапно лежащий дёрнулся раз–второй и катнулся — это пулемётчик не пожалел длинной очереди.

14

У Иосифа сотрясение мозга. Ночью его вывезли из города на перегруженной ранеными двуколке. Белые уходили не в ту сторону, откуда появились накануне. Теперь им не попадалось ни одного деревца. Невысоко над землёй фосфоресцировал мутный лунный круг, и безотрадно серой гляделась равнина под нестаявшим загрязнённым снегом.

Жгучая скорбь въелась в каждую жилку Иосифа. Дядя убит в рукопашном бою в Форштадте. Никого близкого нет рядом.

Смерть по–прежнему вездесуща и молодо–ненасытна, тут и там трупы, трупы. Белые партизаны не признали проигрыша, и Лукин кочевал по станицам в неукротимом рвении поднять казачью массу. В Неженской его захватил карательный отряд. Кнутами посечённая вмызг спина войскового старшины скипелась кровью. Перебив ему предплечья, каратели бросили его на навоз и застрелили.

Но маленькая дружина белых проскакивала от хутора к хутору, продолжая кусаться. Иосиф, как только отпустили тошнота, головокружение, встал в строй.

Когда восстали чехословаки и сопротивление комиссарам, наконец–то, полыхнуло яро и широко, дружина влилась в часть, что схватилась с так называемой Уральской армией Блюхера. А Иосиф представлял себя на другом боевом участке — среди тех, кто должен взять Оренбург.

…Прилетела весть: Оренбург занят без боя. Зато армия Блюхера, на время очутившаяся в отрыве от сил Совдепии, пугливости не выказала. Кольца окружения нет, и Блюхер знает: дутовцев маловато, чтобы помешать его переходу на Средний Урал.

Война в подёрнутой сизоватым дымком степи. Травы обильно и высоко разрослись и начали густо темнеть от корня. По всему обширному уходящему на отлогость полю яростно рдели пламенно–розовые гвоздики, неотразимо–свежо сияли жёлтые купавы. Где–то за холмистой далью еле слышно порокатывал добродушный гром, а вблизи раздольно и перекидисто грохали выстрелы винтовок. Иосифа, лежавшего в цепи, тяжело ранило в грудь.

Его лечили в госпитале в Троицке, и смерть прилипчиво и долго тёрлась около. Пролётные ливни шумно сыпались на богатые хлеба и на теряющие зерно, скорбные выхолощенные, а то и вовсе вытоптанные, пожжённые нивы. Дробь крупных сверкающих брызг пестрила дымящийся прах военных дорог. Листья тополей состарились и зарябили на ветру седовато–стальной изнанкой. Бледно зажелтело мелкокустье, и по низким, топким местам стали пунцово посвечивать заросли краснотала.

Иосиф начинал подниматься; стал ходить. Для полного выздоровления комиссия списала его в полугодовой отпуск. Из Томска от отца пришли деньги. Надо ехать домой. В Томске — белая власть, дорога свободна.

Но удалиться от Оренбурга невозможно…

Поселился в гостинице и стал ходить на пустырь, где по подмороженно–хрупкой траве, звенящей маршировали учебные команды: гимназисты и реалисты, пьяные от военных грёз.

Снежная искрящаяся накипь росла и росла на безмятежно зеленеющих хвойных лапах, сваленные во дворах обрубы лесин по ночам трескуче раскалывались от мороза. Смуглые январские облака затянули небо, метель щедро крыла пухлыми хлопьями застарело–сухой, окаменевший снег. Однажды, когда сквозь оконную изморозь в гостиницу точился задымленно–рдеющий вечерний свет, стало известно: Оренбург снова захвачен красными.

Белые готовили весеннее наступление. Иосифа забраковали: не мог осилить, с полной боевой выкладкой, и короткого перехода — задыхался, отставал; не отвязывалось кровохаркание. Тогда он пристроился в госпитале санитаром. Выстраданное тронуло его глаза умудрённостью, в них проглядывала какая–то особая душевная глубина.

Весну, лето он вымаливал у неба весть о взятии Оренбурга… Нет! Белые разбиты.

В то пасмурное душное утро августа, идя в госпиталь на службу, он всё ещё надеялся… А перед полуднем в Троицк вступили красные.

Мало кто помнил, что санитар Двойрин — из дутовских добровольцев. Те, кто помнил, не успели донести: он ушёл из города. В Оренбург.

15

Поздняя осень девятнадцатого шла в зиму: недужно–мучительную и обвальную. В завшивленном здании оренбургского вокзала сидели на полу тифозные с набухшими дурной кровью потухающими глазами. На Конносенной площади, наклеенное на тумбу, чернело жирными буквами воззвание: «К трудовым народам всей земли». Под ним лепилось другое: «Водка — заклятый враг человечества!» В бывшем епархиальном училище председатель облисполкома произносил перед средним и младшим комсоставом:

— Мечта сбылась! Пролетарии мира переходят в одну единую трудовую семью…

По ухабистым загаженным улицам потекла, шипя, продиристо–колючая позёмка. Лошади с шершавой, смёрзшейся от пота шерстью тянули возы, нагруженные раздетыми донага одеревенелыми трупами.

У казарм бывшего юнкерского училища, набитых красноармейцами со звёздами на рукавах, нередко видели молодого еврея в истрёпанно–ветхой долгополой бекеше. Отсюда Иосиф уходил на Воскресенскую улицу и шёл по ней до места, где погиб Истогин. Потом направлялся к угловому дому, в котором был убит Пузищев. Затем одолевал путь до полуразрушенного здания: напротив него упал Козлов.

А место в Форштадте, где погиб дядя Саул, он не знал…

Он снимал комнатку, которую подыскал, познакомясь с местной еврейской общиной: благо, что–то осталось из присланных отцом денег.

В общине внимательнее других относился к Иосифу скорняк Кац. У него дочь Мария на выданье. И нужен свой человек, кто взял бы на себя риск продавать на толкучке шапки: частная торговля тогда преследовалась.

Двойрин стал торговцем шапками. Кстати, его фамилия изменилась. Малограмотные чиновники рабоче–крестьянской власти посчитали краткое «и» в середине слова неуместным и Иосифа сделали Двориным.

Настал нэп с его благословенным обилием белых булок, колбасы, пива. Суетно вскипевшая пора вселяла манкие надежды в людей, что похлёбывали в ресторанах водочку под икорку и поджаристые битки с луком. Украшением улиц стали клетчатые габардиновые пальто, фасонные ботики на высоком каблуке и муфты из чернобурки. Дворин уже не бегает по толкучкам. Стоит за прилавком в магазине Каца. Окреп, больше не кашляет кровью. Кац выдал за него дочь.

И вдруг покладистый и, кажется, неглупый зять спятил. Ушёл из магазина тестя — куда?! В краеведческом музее открыли отдел: «Гражданская война в крае». Он ушёл туда смотрителем. Это чуть лучше уборщицы. Что–то вроде сторожа, только сторожишь под крышей и в тепле. Торгуя в магазине, он зимой

каждый день имел к столу свежие румяные яблоки. Купи теперь яблоки зимой, музейная мышь! И это жизнь у Марии?! Того гляди, забудешь страх проклятий и проклянёшь себя — что ты себе думал, когда отдавал дочь?

Через недолгое время у Каца не стало причин проклинать себя: по крайней мере, относительно выбора зятя. Жизнь выкинула фортель: магазин отобрали.

Позже Каца посадили в тюрьму, где он и умер. А Марию, жившую с Иосифом,

не тронули. Они жили недалеко от музея, в полуподвале.

16

В зале музея, справа от входа, сидит на стуле у стены нестарый еврей в потёртом пиджаке, под который надета видавшая виды вязаная кофта. У него задумчивые, печальные глаза, под ними отёчные припухлости. Когда зал полон и с посетителями работает экскурсовод, этот человек незаметен. Вернее, его воспринимают как атрибут музея.

Но когда в зале лишь один–два посетителя, человек присматривается. Неслышно подходит…

Картина местного художника «Набег белых на Оренбург 4 апреля 1918 года». Изображён бой красных с казаками во дворе бывшего юнкерского училища.

— Как прут… — тихо, проникновенно произносит подошедший.

Посетитель бросает на него взгляд.

— Ну, наши им показали!

Смотритель кивает:

— Ещё бы… К ночи того же дня освободили здание.

— Разве его сдавали?

Еврей смотрит приветливыми, грустными глазами:

— Я вам больше скажу… В силу своего безрассудства… ненависти… наглости они захватили и губисполком — знаете дом бывший Зарывнова? Захватили весь город и маршировали по нему с песней.

Посетитель не знает, что и думать:

— Но об этом здесь ничего нет.

— Ещё не собраны документы… — смотритель вздыхает. — Они так обогатили бы музей! Ведь мы ещё не осознали совершённый подвиг, мало знаем наше героическое былое…

С ним торопливо соглашаются. (Хотя о подвигах, о героях — в каждой газете, в каждой радиопередаче).

Бывает, попадётся посетитель, который и сам знает события того дня… Эти люди крайне редко заходят в музей.

Они всегда двух категорий. Одни после первых же слов Дворина принимаются пылко живописать разгром «белобандитов». Немного послушав, вежливо улыбнувшись, смотритель возвращается на свой стул.

Другие, не поддержав разговор, спешат уйти.

17

В 37‑м был арестован как враг народа первый секретарь обкома Рывдин. Вскоре музей обогатился. Появились свидетельства о том, что Рывдин, возглавляя в восемнадцатом губчека, выполнил тайное указание Троцкого и предательски помог белым овладеть Оренбургом.

В музее выставили фотографии очевидцев, вспоминавших, как Рывдин выходил вместе с дутовцами из захваченного ими дома Панкратова. После этого очутился на свободе — живой и невредимый. Проникшие в советские органы враги подавали это: какой–де сметливый Рывдин — провёл белых. Но теперь он выведен на чистую воду. Собаке собачья смерть!

Перед глазами Дворина: беззащитный, убито–улыбающийся мужчина с фуражкой в руке… культурный человек, отец четверых детей, вынужденный сотрудничать в большевицкой газете ради пайка…

Позже узнал, сколько ещё невинной крови пролил Рывдин после того, как его отпустили.

Небо послало ему кару, и это не всё. Рывдин пригодился для признания — город был взят!

Теперь можно рассказывать об этом свободнее. («Я вам больше скажу!»)

Дутовцев было в семь раз меньше, чем… наших. У них не было артиллерии. Три пушки они захватили у… наших…

Только добавляй о предателе Рывдине. Если бы не его предательство, неужели такая горстка смогла б ворваться в славный красный Оренбург, забрать в плен тысячу доблестных красногвардейцев и маршировать с песней по городу?

И ведь забрала!.. такая–сякая. Маршировала!

***

Кому в те годы было так приятно ходить на работу, как Дворину?

Пусть мала зарплата. Но он и тратит на себя мало. Не пьёт вина, не курит. Питается лишь овощами и хлебом, часто обходится одной сухой картошкой.

Изредка — яйцо всмятку; это предел! Больше ему ничего не надо. «Мясо, молоко, сметана… усложняют потребности… и человек не может пить из другого источника».

Он пьёт из другого…

Жена преподаёт в школе домоводство, подрабатывает: шьёт на людей; по большей части, перекраивает обноски. Растёт дочка Ида. Они переселились в другой полуподвал, но теперь это отдельная двухкомнатная квартира. Водопровод и уборная, как водится, на дворе, но квартира не холодная, вопреки опасениям.

Иногда он чувствует в себе вопрос: и это жизнь?.. Когда его списали после ранения, он мог — он должен был! — вернуться в Томск. Ради матери. Как ждали его! Но ему нужно было в Оренбург, он жаждал взятия Оренбурга и ничего не помнил, кроме этого.

А что помнил дядя Саул, когда оставался в Форштадте до безнадёжной рукопашной схватки, в которой и погиб? Почему нельзя было уйти из Оренбурга и продолжать борьбу?..

Дядю уже не ждала мать. Но она была жива, когда он вступил в боевую организацию эсеров. Он не знал, что будет с матерью, если его приговорят к повешению?..

Иосиф не воображает себя таким непреклонным, беззаветным борцом, как дядя Саул, нет. Какой он борец? Просто тогда, в девятнадцатом, он слишком надеялся, что Оренбург возьмут, надеялся чуть–чуть сверх меры и задержался в Троицке. Войди красные в Троицк не в тот день, в который они вошли, а на следующий — он успел бы уехать к родным.

Ещё летом семнадцатого отец почти весь капитал перевёл в Китай, в отделения американских и шведского банков. Семья была готова уехать в Харбин. Впоследствии до Иосифа дошли слухи — она и уехала до прихода в Томск красных. Отец, помнит Иосиф, подумывал осесть на Аляске, чтобы

снова, как в молодости, заняться торговлей пушниной. Скорее всего, он так и

сделал. Он был ещё нестар, энергичен.

С родителями уехали дочери с мужьями, живут теперь на Аляске или где–нибудь в Сиэтле, в Сан — Франциско.

И он бы там жил… Не задержись он в Троицке.

Что есть, то есть, он живёт в Оренбурге, и никто во всей стране не ходит на работу с таким чувством, как он.

18

На войну его не взяли из–за ранения. Нет, он не воевал, объяснил он в военкомате, ему было неполных шестнадцать, когда шёл бой за Троицк: перебегал улицу, и — случайная пуля в грудь.

Так и шло время. Появился зять — плечистый, видный: можно сказать, красавец. Толя Вывалов. На пару лет моложе Иды. Толя превосходно танцевал фокстрот, буги, любил ходить в кино, любил почитать. Русак, он обожал еврейскую кухню (не имел бы ничего и против французской). Был не дурак выпить. О работе же думал с зубовным скрежетом. В конце концов закрепился

в клубе нефтяников в качестве электрика. К зарплате «добирал» браконьерством: с дружками глушил рыбу; при случае, заваливали лося.

Толя с Идой и родившаяся у них дочка жили в квартире Дворина. Пятидесятые годы перевалили за переломную серёдку. Дозволительно поругивать кое–что в не столь давнем прошлом. Всё более в ходу скепсис относительно героики труда.

«Старикашечка — Абг'ашечка», — называл Толя тестя за глаза. Вот с кого делать жизнь! Такое времечко просидел в тепле и уюте. Беломор–канал, лесоповал и прочее — а он с молодости сидел в музее на стуле, ни хрена не делая. Война — а у него, видите ли, давнее тяжёлое ранение. В детстве наткнулся грудью на сук, вот вам и ранение. Чтобы еврей не сумел это использовать?

Старикашечка — Абг'ашечка — профессор в своём роде. Профессор безделья.

Бездельник–профессионал!

Еврей — что вы хотите? Лучше евреев никто не умеет беречь себя. Зря, что ли, Толя женился на еврейке? Он — папа еврейской девочки, он в семье, которая умеет беречь себя, то–то.

Толины дружки, и отнюдь не только они, завидев на улице Дворина, выражали одну и ту же мысль: «Вот ловкий жид! Сорок лет пердит в музее, ни х…я не делает и каждый день жрёт куг'очку! И, конечно, косит под русского, нормальное дело. Рабинович — а заделался Двориным!»

19

Меж тем разоблачение культа личности шло в рост. Рывдина посмертно реабилитировали. Из музея были убраны упоминания о его предательстве. Областная газета рассказала о «выдающейся деятельности товарища Рывдина в период гражданской войны». Например, 4 апреля 1918 товарищ Рывдин и другие руководители организовали отпор белым бандам и их разгром. Оказывается, белые были остановлены у дома Зарывнова (губисполкома), не смогли взять дом Панкратова (ревком) и уже к полудню были выброшены из города.

Дворин не вышел на работу. В зной и безветрие у него вдруг начался жар. Воспаление лёгких мучило полмесяца. Он как–то обломно состарился. Густые волосы почти сплошь поседели, мешки под глазами отвисли, иссечённые мелкими морщинками.

Появившись в музее, он сидит на своём стуле у стены изнемогший, немо–безучастный. В пустой зал вошёл юноша интеллигентного вида. Приблизился к картине «Набег белых…»

Старик на стуле неуловимо изменился. Какой зоркий, впивающийся взгляд. Юноша и не заметил, что кто–то встал рядом.

— Как прут…

— А? — посетитель повернулся к старику–еврею.

Посетитель слышит: были взяты губисполком, ревком, взят весь город, белые маршировали по нему с песней…

— Это выдумали в период культа личности! — юноша возмущён.

Старик смеётся мелким, квохтающим, недобрым смехом.

— Марш с песней не выдумали в период культа личности! Я вам больше скажу…

День–другой — он подходит ещё к одному… Ещё… «Ну, наши им задали!» -

«Конечно… К ночи того же дня освободили эти здания». Тихое, настойчивое:

«Было в семь раз меньше…», «Не имели артиллерии…»

Вот как упорен старик. Настоящий осколок культа… И вдруг людей осенило: он был провокатором!

Вспомнилось, как он заговаривал с людьми в музее «в то время…», «в самое–самое… когда по ночам чёрный ворон…» Провоцировал, вкрадчивый еврей, гадина: «Я вам больше скажу…» — а потом человека ночью… Вот что он делал все те годы, Иуда! Питался человеческой кровью!

Два пенсионера (тот и другой побывали директорами музея в те времена) проговорились: до них доходило, какие двусмысленные разговоры ведёт Дворин. И сомнений не возникло, что он работает на НКВД. Конечно, не подали вида — поостереглись. А вы бы не поостереглись? В ту пору один из директоров опасливо поделился с завотделом культуры. В облисполкоме подумали — и выделили Дворину отдельную двухкомнатную квартиру.

Отдельную двухкомнатную — низовому служащему музея!.. Директор жил в коммуналке!

20

Погубить сотни людей, чтобы получить квартиру! чтобы, когда все сидят на пайке, каждый день «кушать куг'очку»! (В НКВД ему платили подушно!) Жидюга… Ирод… Искариот… Нет проклятия, какое не пало бы на Дворина.

На улице на него показывали детям: «Этот старик посадил твоего дедушку!» Он посадил пол-Оренбурга, жидовская тварь. Он–он–он!.. Если бы не побаивались Толю Вывалова, Двориным выбили бы окна.

Однажды, когда Дворин шёл вечером домой, у его ног разбилась брошенная сверху бутылка. В другой раз из подъезда навстречу выскочил мужчина в тёмных очках, ударил в лицо кулаком и убежал.

Оставался год до пенсии, но ему предложили уйти «по собственному» во избежание осложнений… Показали жалобы посетителей, к которым он пристаёт с «измышлениями».

Кем ему теперь работать? Искал место билетёра в кино, вахтёра в общежитии — не брали… Наконец устроился гардеробщиком в столовую. И тут же стали говорить: ага, не те времена, никого не посадишь, и еврей нашёл другое тёплое местечко. Таскает домой краденое мясо!

Хотя знали: мясо — гардеробщик?

А поглядите, кто завстоловой? Еврей. То–то и пригрел! Ну, не совсем еврей: жена — еврейка. Какая разница? Одна кодла. Вообще–то, и она не то чтобы еврейка — её сестра замужем за евреем… Все евреи — не евреи, ха–ха–ха! Обычные жидовские штучки. Надо смотреть, кому идут кости и жилы, а кому

мясо — и всё станет ясно! Пристроили свою сволочь: три раза в день -

бесплатное горячее, и домой носит полные сумки…

21

Толя Вывалов знает, что тесть не носит домой полных сумок. Вывалов разочарован в еврее, если не сказать больше.

То, что он стучал, — это само собой, и оно неглупо. А что — тупо ждать, когда тебя укатают на Колыму или сведут вниз по лестнице? Стучали все! Но не все умели, и не всем везло.

Тесть умел, и ему везло.

Но, оказывается, и еврейская голова не застрахована от маразма. Видать, не зря толкуют про эту гадость — склероз. Тяжёлый случай! Поют новые песни, а он всё на той же ноте: «Я вам больше скажу…» На х…я?! Умственная инвалидность. А Толя страдай. Идка по ночам плачет, спать не даёт. Тёща вкусно готовить перестала. Сляжет — и придётся помогать Идке полы мыть, стирать. Разве жизнь и так недостаточно однообразна? Хорошо ещё, что природа пока не вовсе похерена и иногда утешает…

Южноуральское резкое лето! Оно исходило терпко забродившими сочными силами. Поутру вдоль просёлков дымились в росе, дозревая, ячмень и озимая рожь. В перелесках, там, где расступались клёны и тополя, вымахали из жирной почвы наливные тучные травы. В их ровной зелени влекуще–улыбчиво синели колокольчики, цвели золотистые скабиозы, к ночи душистый табак распускал свои бархатисто–бордовые звёзды. Поспела благодатно уродившаяся черника. Огороды изобиловали редиской и зелёным луком, картофельная ботва разрослась в вышину, обещая россыпи полновесных клубней. Виктория укрупнилась и, ярко–красная, насыщенная сладостью, так и просилась в рот.

В то воскресенье тёща и Ида, взяв дочку, уехали на дачу к родне. Старик сказал — ему нездоровится. Дело известное: он терпеть не может поездки в гости, компании, праздники.

Толя встал в половине двенадцатого. Накануне браконьерничал с дружками, подфартило наваристо: убили косулю. В каком наплыве вожделения он тащил домой свою долю!.. Засыпал в мыслях о залитых острым соусом, сдобренных чесноком зразах.

Тёща умотала — придётся поработать на себя самому. Любишь кататься — хм…

Толя не признаёт мясорубку — теряются соки. У него особое деревянное корытце и тяпка — массивная полукруглая острая лопатка, насаженная на крепкий черенок. Он сидит на кухне и измельчает куски мяса в корытце.

Окно обращено во двор, он не асфальтирован, и возле замыкающих его стен укоренились крапива и мясистые лопухи, их оплела сорочья пряжа, вскинул свои верхушки подорожник. Из полуподвала видны побелённые основания тополей, цветущая лебеда. В открытую фортку доносятся запах дворовой мусорной прели и невнятный аромат зелени.

Вошёл Дворин в застёгнутой до горла тёплой кофте, снял с плиты закипевший чайник, заваривает себе грудной чай. Покашливает, руки дрожат. Морщинистое лицо изжелта–бледно, в пятнах старческой пигментации, мешки под глазами свисают складками. До шестидесяти не дотянул, а дашь хорошо за семьдесят. Толя чувствует что–то вроде жалости.

— Эх, Наумыч, — в глаза обычно называет тестя по отчеству, — не могу я глядеть, как ты сам себя наказал…

Тот, по обыкновению, молчит. Зять ему не то чтобы противен, он не худший из тех, что были возможны. Дворин относится к нему как к нормально–неизбежному обстоятельству.

— Я… — Вывалов стоит у стола, рубит тяпкой мясо в корытце, здоровяк в свежеглаженой белой майке, — я тебя не сужу… ну, ты понимаешь… Правильно делал. Весь мир — бардак, все люди — бляди! Но потом надо же было сообразить.

Слышит он, нет? Вот маразматик! Присел к столу с краю, чай будет пить.

— Может, тебя это не волнует, — наставительно говорит Толя, — а семью волнует! Мне влияет на нервы.

Дворин отхлебнул чаю. Он столько лет пьёт из источника. Пить всё тяжелее. Но, кажется, уже недалеко до конца. Он будет пить до конца, как пил.

— Ты был умный человек, Наумыч. Ты был хитрый человек! Неужели не соображаешь, как ты свихнулся? Ну, скажи мне, объясни, зачем ты талдычишь: город взяли, город взяли?

Отмолчится… нет, смотри–ка — поднял взгляд, произносит с апломбом:

— Потому что взяли! И прошли по нему…

— Да хоть бы и так, тебе это надо?!

— Мне это надо!

— Ну–ну… вот он и есть… склероз. — Толя хотел сказать: «Маразм».

Он переключил мысли на зразы. Эх, и обжираловка будет сегодня! У него припрятана и бутылка перцовки. «Зубровка» или старка были бы предпочтительнее (сорок градусов, а перцовка — только тридцать), но их редко найдёшь в магазинах, и дороговаты. Ладно перцовка есть. Стал насвистывать. Перекладывает фарш в миску, тяпка на столе. Давеча дружки пели это… Толя напевает: «Моряк поехал в Ашхабад, а водки нет в песках… устал искать, устал искать…»

Старик встал, шибнув стол: стакан с чаем — на пол. Хвать тяпку — остриё упёрлось Толе под подбородок. Рука не дрожит. А глазищи!

— Батя… — Толя шёпотом.

Легонечко назад от острия… сунет тяпкой — перережет горло.

— Украли!.. Испохабили… — яростный хрип; лицо исказилось. — Изгадили…

Швырнул тяпку на стол. Как голову держит!

Толя переложил инструмент подальше, на подоконник. Встряхнуть старикашку за шкирку?

— Что такое? — Вывалов хочет рассвирепеть. Что–то ему мешает. Вид старика. Тот никогда не стоял таким… таким, хм… героем.

— Что, ну?.. — повторил Толя грубее, и тут показалось более интересным поиздеваться: — Взяли город, а? Взяли? Город взяли!

— Взяли.

— Ха–ха–ха! — Вывалов в восторге бьёт себя ладонями по груди. — И, это самое, с песней…

— Да. Прошли по нему с песней. И как прошли!

— Ги–ги–ги-и! — Толя пару раз подпрыгнул на месте, шлёпая себя по коленкам. — И ты сам видел? Ты там был?

— Я — шёл! — сказал Дворин с горькой гордостью. — С песней, которую потом украли и изгадили.

Толя хохотнул ещё раз–другой.

Замолчал.

Вглядывается в стоящего перед ним тестя… осанка… выражение… Обалдеть! Шестерёнки искромётно завращались в голове Толи. Он отнюдь не дурак, Толя Вывалов. Мысль пошла… Вот почему… «Я вам больше скажу…» — вот оно что–оо! Он не из этих, а… Он?!

— Батя… — рот не закрылся, — ты… — Толя вытер слюну с угла рта, — брал город? Я никому ни–ни! — он перекрестился, — чтоб я сдох! А эти козлы, хохо–хо! ой, козлы–ыыы… Они все козлы против тебя, батя.

***

— Уважаю! — вскричал Толя, чувствуя, что, может, и не врёт. — На колени

встану — спой ту песню!.. — встал на колени.

— Брось клоунаду, — в сердитой рассеянности сказал Дворин.

— Я ниц распр–р–ростр–рюсь! — Толя, повалившись на пол, исподлобья глядел на тестя, протягивал руки к его ногам.

— Встань! — сухо сказал Дворин.

— А?

— Не лежать же на полу.

— Ага, — Толя сел на табуретку, насвистывая.

Мама родная — старик поёт!

Шотландский парень Далгетти

Поехал в Эр — Рияд…

Куплет следовал за куплетом, и, когда припев повторился, Толя ухватил его, и пошёл дуэт:

Устал идти, устал идти!

Где взять глоток вина?

А ждёт тебя, мой Далгетти…

……………………………………………..

«А ждёт тебя, мой Далгетти»

«А ждёт тебя, мой Далгетти»

«А ждёт тебя, мой Далгетти…»

Стожок на поляне

Памяти дяди Павла

1

Хвоя, мох под ногами; малохоженый гулкий бор. Белка скользнула с ели на ель. Поёт дрозд на суку. Прохлада рассветная. Гуще туман; лес расступился — река. Курится пар над медленной водой. За туманами вдали, в выси — розовеет. Вот–вот выстелется малиновая полоса. По липкой тропке — к пристани с настилом гнилым. Прилепилась пристань к глинистому откосу; кругом вязы торчат: обломанные, дуплистые. Отжили. Но как уместны!

Заскрипели под ногами доски. В открытой будке сторож сидит. Он же — и матрос причала, и кассир. Тщедушный старичишка в тельняшке. С газетой

«Социалистическое земледелие» за 14 июля 1931 года.

— Моя пришла. Здоров утро говорит!

Не отвечая, старик поскрёб в бороде, разгладил на тощих коленях газету.

— Моя на Самара нада!

Сторож ещё добрых три–четыре минуты не отрывает глаз от газеты. Наконец поворачивает голову. Исподлобья глядит.

— Что твоя читал? Что сердитый так?

Старик втянул воздух, отхаркнулся, пустил плевок через весь дебаркадер.

— Не понять тебе наших делов, приблудный ты человек.

— Э-э, зачем твоя обижает? Сидорка давно на Волга. Тут лес, и Сидорка в такой жил! Урман.

— То–то и дело, что урман, — сторож сложил газету, спрятал под тельняшку. — По–людски говорить не выучишься. Смыслу в тебе нет! И душевного отклику!

Быстро тает туман. Солнце. Внизу по реке — островки; по правому берегу — сосновый мачтовый лес, по левому — поля, деревня. А по реке вверх, за водной далью, горы под шафранным небом. Царёв Курган. Стенькин Утёс. Жигули.

— Ты, Ложкарь, — угрюмо сказал старик, — от кормильца свово, от Егора Федорыча, отрёкся. А Рогнедку вскормил, чтоб сластиться ей. Тебе сколь? Полста годков, поди? А ей шешнадцать, али и тово нет ещё?

— Э-э, твоя злой! Егор кулак был! А Сидорка батрак был! Твоя как враг говорит.

Старик егознул на лавке, зырк–зырк по сторонам, закрылся в будке. Ух, язык клятый, чтоб те отпасть! Через минуту выглянул:

— Сидор, тебе до Самары? Ты билет не бери, я тебя так пущу, — и потряс газетой. — Думаешь, про чего в ней разбираю? Про мироеда, врага! Как нам с тобой его изничтожить! Ты, Сидор, учти моё понятие.

Когда низкорослый мужик в заплатанной, до колен, рубахе, обшитой

красной лентой, отошёл к перилам дебаркадера, сторож прошептал:

— Язви тя! И откель только попёрла эта чума…

Колотьё в груди. Господи, оборони… Возле Воздвиженки один из таких вот шатался — лесной объездчик… всё самогонку искал. А после — на-а! Револьвером машет! Уполномоченный РИКа… Брата с пятерьмя детьми — за двоих лошадок и телков двоих — на Соловки!

2

Сверху шёл похожий на торт «Марксист» — бывшая «Франция» известного до революции пароходного товарищества «Кавказ и Меркурий». Борта розово–палевые, палубные надстройки — цвета сливок. Колёса завращались в обратную сторону, гася инерцию, взбивая плицами рыжеватую пену. Сторож намотал канат–чалку на тумбу.

На палубе, к носу ближе, стоял внушительного облика полный человек в чесучовом френче. Выбритое лицо спокойно–тяжёлое; глаза маленькие, глубоко сидят, друг к дружке близёхонько. Остановились на плосколицем мужике в заплатанной рубахе: смоляные, с резкой сединой волосы закручены в косицу, усы вислые, бородёнка жидкая.

— Эй, Сидор, садись в каюту! — сторож хихикнул, оглянулся.

Закинув за спину мешок, человек в рубахе до колен поднимался по тропке от дебаркадера.

Из–за ветвей следил, как отваливал пароход, как, бурля воду, пошёл вниз. На палубе с десяток пассажиров.

Всплески поднятых волн, щёлканье клестов в бору; медно–красные стволы — один другого стройней. Всё звончей щебет бесчисленных птах.

Солнце взошло. Орёл в выси пролетел к Стенькину Утёсу; божья коровка на рукаве — пунцовая бусинка.

Жарко; манит вода искупаться. Шныряют над ней ласточки–береговушки. К чайкам, что над водой зависли, мерно помахивая крыльями, ворона присоседилась. Неуж собралась нырнуть за рыбёшкой?

Ой, да ты Волга–река,

Волга–матушка.

Ой, да лёгок челн

Под крутой горой.

Лодка ткнулась в песчаный берег. Рыбак, по пояс голый, провяленный на солнце, в закатанных портках, спрыгнул в воду. Спутанные ржавые волосы, кадыкастая шея.

— Ложкарь, пособляй давай! Бери бредень. Счас другой конец заведу, авось вытянем чего!

Человек в заплатанной рубахе скинул мешок, торопко засеменил к рыбаку, ухватил кол с привязанным краем латаного–перелатанного бредня. Рыбак оттолкнул лодку веслом, погнал против течения, напрягаясь мускулистым

телом; растянул бредень во всю длину.

— На воблу одна–то надёжа, Ложкарь! Согнали скотинку в обчее стадо, а Степуган–пастух, прощелыга, как ты. Ни кола, ни шавки! — вытолкнув лодку на мель, рыбак давал течению выгнуть бредень полукружьем. — Степуган–то до

зорьки пьянёхонек, овечки падают, коровёнки бредут куды ни глянь — голоднющие! Лепёхи с корой печём. Не уродится картошка али выгребут — побираться пойдём.

Плосколицый прищурился.

— Э-э, Тихон! Лес большой. Гриб кормит. Ягода кормит. Урман знать нада. Волю хотели, урман остался…

— Ты заходи в воду–то, чудь лесная! — рыбак выругался. — Тяни враз!

Охнув от натуги, вытащили бредень. Забились плотва, башклейка, краснопёрки, окуньки; с дюжину — лещей, воблин. Рыбак, бегая, хватал рыбу, кидал в лодку. Когда последнего подлещика бросил, обернулся:

— Ты, Ложкарь, опёнком проживёшь! Чай, и сети от Егора Федорыча есть. Рогнедка пособит! Ночью рыба–то у берега вся. Порыбачите — и под кустики, порыбачите — и…

Плосколицый, глядевший в резко–жарящее небо, вдруг бросил руку назад. Рыбак ойкнул, прижимая к животу ладони, медленно согнулся до земли, словно отвешивая поклон, переступил с ноги на ногу, рухнул набок.

***

Густеет зной, тускнеет небо. Жигули будто приблизились. Река плавно течёт, посверкивает. На том берегу, между изб деревни, — фигурки редкие. Голые ребятишки не плещутся в воде — возятся деловито: раков ловят. Костёр разожгли.

Человек в заплатанной рубахе присел на борт лодки; на босу ногу — самодельные опорки из сыромятной кожи. Бесстрастно лицо; широко расставленные узкие глаза вперились в даль, подёрнутую дрожаще–пыльной дымкой, в Царёв Курган. Зашевелился рыбак на песке.

— Во-о ты как открылся… ловок убивать! Убивай! — запрокинул косматую голову, зарыдал, как залаял; заходил кадык на гусиной шее. — Детишки с Троицы на болтушке. Окунишку боимся съесть — впрок бережём. Мать схоронил: как щепку, в гроб клал!

Плосколицый поднял мешок, пошёл взгорком к лесу.

— Бережёшь Рогнедку? Бережёная и протянется!..

3

Знойны были в Екатеринбурге июньские дни девятнадцатого года. А ночами от дыхания — парок.

В иную ночь отрывался от службы капитан колчаковской контрразведки Ноговицын. Брился, оставляя узкие, разделённые под носом усики. Сноровисто седлал лошадей Витун. Ражий малый лет двадцати пяти, в тазу такой же широкий, как в плечах.

Капитан вскакивал на киргизскую кобылу: злую, тонконогую, с крепкой

спиной, с низким длинным крупом. Просёлками, тропами, через тайгу — к озеру Таватуй.

Кроваво–рдеющий рассвет, безветрие.

Кобыла рысила ходко, словно играючи небольшими круглыми копытами; на такой мог бы ездить богдыхан. Когда позволяла местность, офицер пускал лошадь намётом. Витун на мерине рыжем приотставал.

К Таватую выбирались шагом, сквозь таёжную чащобу. Гнус донимал. Из сырой мшистой земли торчат гранитные глыбы. Солнце уже в зените.

Капитан бросал поводья Витуну, сбегал, прыгая с камня на камень, к воде. Гладь стальная, с чуть розоватым отливом. Угрюмы берега. Прищурившись, смотрел на нестерпимо–калящее солнце широко расставленными глазами. Род свой по матери ведёт от ногайского мурзы.

Офицер сбрасывает форму, кобуру с шестизарядным револьвером Кольта модели «Сандер», ныряет в жгучую ледяную воду. Пока легко переплывает большое озеро туда и обратно, Витун сидит на корточках, держа на изготовку японский карабин с изящным, точно игрушечным, затвором, чутко ловит таёжные звуки.

Выпрыгнув на плоские камни, будто выброшенный из озера самим водяным, Ноговицын роняет тихо:

— Топор!

Ухитряясь не оцарапаться, мелькая в чаще нагим телом, рубит упавшие лесины; перескакивает с одной на другую, как лёгкий зверь. Рубит долго, метким ударом отсекая по толстому суку.

— Уж на пять костров, господин капитан… — Витуну надоело перетаскивать дрова на берег.

Пролетев десяток метров, топор хрустко вошёл в лиственницу.

— Сеть!

Раздевшийся Витун, со спиной силача и оттопыренным бабьим задом, укладывает карабин у самой воды, предварительно вынув обойму. Достав из кобуры тяжёлый кольт начальника, сжимает ствол массивными челюстями, берёт сеть.

Иногда до пяти–шести раз закидывают; заходят в озеро по подбородок. Витун крепко держит зубами револьвер, посматривает на тайгу…

Ноговицын признаёт уху лишь трёх видов: стерляжью, налимью да «пятерную» — когда в отвар раз за разом добавляют новую порцию рыбы. Эту–то уху и сварил Витун: рыбье сало так и блестит «янтарями». Остужает котелок, погрузив в воду. Подаёт офицеру жестяной ковш коньяку, полный до краёв.

Сидя, уперев локти в колени, Ноговицын выпивает ковш без отрыва; роняет. В руки — котелок с тёплой ухой. Пьёт большими глотками, обливая жиром голую грудь. Вдруг валится на заботливо разостланную английскую шинель.

***

Через три часа встанет; войдя в озеро по плечи, умоет измученное лицо, постоит с четверть часа.

На исходе день. Быстро свежеет.

На лошадей — и к полной тьме выберутся на просёлок… Со вторыми петухами, в Екатеринбурге, соскакивают с сёдел в глухом дворе на Кологривской.

— Не поправиться стакашком, господин капитан?

— И тебе, Витун, не советую. Дед мой стал похмеляться, когда крепостное право отменили. В год сгорел!

Пружинисто взбегает по ступенькам.

***

Камера с мышиными выщербленными стенами; режущий направленный свет лампы. Шатнувшись, встал посреди высокий ссутулившийся человек; голова клонится. Сколько суток спать не давали? Сон! Хоть на цементе, водой залитом!

Ноговицын, перетянутый ремнями, за столом.

— Вы — учитель бальных танцев? Нет? Запамятовал. Как же я так… Мастеровой Никодим Солопов… Любопытно! С вашей–то внешностью? Покажите-с ваши пролетарские длани… Витун!

Удар, вскрик.

— Поднять его, Витун. Посадить на стул, так-с! Борис Минеевич Рудняков. До осени семнадцатого ходили в меньшевиках. И ходить бы вам в них! А то — организация, конспирация… Псевдонимы: Игнат Вятский, Иваныч… Позёрство-с! Ну, какой вы — Иваныч?!

Человек потёр багрово–бурым платком губы в коросте.

— Ошибся в вас комиссар Мещеряк. И сами у нас, и за явочной квартирой Альтенштейна наблюдаем. Из–за вашей промашечки, извольте знать!.. Хотите чаю?

Вскинутая голова, вытянутый кулак со скомканным платком. В уголках глаз — гнойные дробины. Глаза вспыхнули. Потускнели.

— Опрометчиво — доверяться милым застенчивым гимназистикам. Мишенька не сжёг ваши записочки. Мы поставили агентурное освещение в доме Нотариуса!

Мычание; голова падает на грудь.

— А очаровательная Лиленька из кафешантана «Топаз»? Я понимаю-с, от такого обольстительного создания пахнет ранетом и черёмухой, но назначать встречу со связным за столиком официантки… Витун!

Минут пять спустя — вновь поднятому на ноги, окровавленному:

— Борис Минеевич. Сами того не ведая, вы, как изволите видеть, всё нам преподнесли-с! Идти на виселицу с этакой ношей? Остаться всеми проклятым? Господь вас, атеиста, не утешит.

Ноговицын встал из–за стола, взял стул, сел рядом с избитым. Крепко сжал его руки. Бледные, с узкими запястьями, с длинными пальцами: нервными, чуткими, порозовевшими.

— Не забыли Фаддея Веснянского?

Рудняков, вздрогнув, поднял глаза; белки кровяные.

— Петербург, ученье… вы и он оканчиваете одну частную гимназию… Крепко дружили? Влиял Фаддей Емельянович! Истый р-русский розовый-с, смею доложить. Довелось на митингах слушать — оратор! А каков беллетрист — эти чарующие штучки: «Кошечка Минуш», «Блондинка в корсаже»…

Рудняков попытался высвободить руки:

— При чём тут… — закашлялся.

— При сём, Борис Минеевич, при сём! Веснянский вовлёк вас в партию. В

меньшевицкую, прошу не забывать! Без малого одиннадцать лет вы были с ним единомышленниками! А с большевиками вы сколько? И двух годков нет. Какой вы красный?!

— Вы хотите сказать…

— Угадали-с! Заблуждение — и не более! Ну, вам ли взрывчатку под полом прятать? Фу! А Фаддей Емельянович сейчас во Владивостоке. Живёт и здравствует. Новеллки пописывает. Председательствует в каком–то там меньшевицком клубе вашем. Хотите, я завтра вас к нему отправлю? В пульмановском вагоне. Вернётесь в лоно вашей партии. А там — хотите, газету издавайте с Веснянским. Хотите — эмигрируйте. Париж, Америка! А здешнее ваше, ха–ха–ха, как немцы говорят, кошке под хвост!

Рудняков пошевелил распухшими губами, кашлянул надсадно.

— Чего вы… домогаетесь?..

Ноговицын глубоко, раздумчиво вздохнул; задерживая, точно курильщик дым, воздух — выдохнул. Отпустив руки Руднякова, вскочил, вернул стул на место. Присел, медленно положил ногу на ногу. Сказал очень тихо, как умеют говорить привыкшие к власти над жизнью и смертью. Уверенные, что словечко каждое с губ поймают, уяснят.

— Несколько дней назад Мещеряк уехал из Екатеринбурга. Куда? К кому?

Витун, как бы с ленцой, переступил с ноги на ногу за спиной Руднякова. Тот втянул голову в плечи.

— То, что с вами сделано покамест, Борис Минеевич, — пустячок. Будут пытки. И вотще сие ваше… Ибо выведаем. Ну-с? — капитан встал, не спеша расстегнул кобуру, извлёк кольт. — Зрю глаза ваши. Мольба-с! Всё, что в силах моих… избавить.

Обогнул стол, медленно вытянул руку с хромированно–блёстким револьвером. Дуло — в самую переносицу Руднякова. Упираясь каблуками в пол, суетливо, рывками отодвигался вместе со стулом. И вдруг опрокинулся.

— Витун, пульс? Зрачки? Обморок. В лазарет!

Вздохнув судорожно, обильно вспотев, капитан неожиданно грузно опустился на стул.

— Я — спать. В двенадцать разбудить. В четверть первого — его сюда.

Но в восемь утра уже не было на Кологривской ни Витуна, ни Руднякова.

4

Сосны, сосны, как утешает краса ваша. На слезинке смолы — слезами ствол потёк — паучок; облюбовал янтарную каплю и застыл с ней.

С ветви сорока слетела.

Как под сосну не прилечь, не успокоить взгляд, вершиной любуясь?

А там, за лапами сосен, далеко — меж перистых облачков где–то — жаворонок.

Не устань, пташка!

Шмели гудят, до чего важны. Лягушки заквакали — и полудня нет, а вам вечер? Пойти полюбоваться на вас: как сидите, матёрые, на почти утопших в ржавой воде колодах.

Вот и перешеек топкий. А узок — две телеги еле разъедутся. Если б не он -

полуостров, где места в бору птичьи, звериные, притаистые, островом был бы.

По обе стороны перешейка — безмятежные, словно тронутые улыбкой заводи; скользнула под стоячую цвёлую воду усатая мордочка. Выдра — вот кто тревожит лягушек! Нависли над заводями вётлы: тёмное место. Пробиваются, журчат в жирной тине прозрачные струи. Стоит в струе жерех, красными плавниками пошевеливает. Древне–корявый вяз склонился: вот–вот рухнет; купает листья в светлой струе.

По ту сторону заводей, за вётлами — луга, да какие! Рощи липовые, ольховые, берёзовые, орешник; изобилье ягодное, грибное. Бывшие барские угодья тянутся до Царёва Кургана. Три тысячи шестьсот десятин. Посреди — деревня Воздвиженка.

А усадьба барская сгорела давно…

Надоели лягушки. Потянуло от заглохших заводей сыростью, гнилью. А в бору дух медовый. Поредели сосны, широкой полосой протянулся дубняк; тут и дубочки, и старики кряжистые. Сова на краю дупла, как чучело. Сколько земляники! Рогнеде сказать — радость девчонке.

Так и дрожит марево над поляной. Скорее к стожку. Сбросить мешок, провалиться спиной в духмяное сено. Невысоко два кобчика кружат. Приятно глядеть на смелых птиц — стремительно–вкрадчивая сила.

Ой, да сокол–свет,

Где твоё гнездо?

А моё гнездо

Попалил пожар,

Разнесу я жар,

Ой, на вражий край…

Кукушка кукует. Да и не кукует вовсе. Подала голос разок, стихла. Поторопиться надо. Страха нет в душе. Но и покою не быть…

А может — напротив?..

5

За поляной — смешанный лес, клёны хмелем обвиты; буйно разрослась бузина, ярко алеют волчьи ягоды, плоды аронника пятнистого.

В низинке — лопушатник выше колен: на листе лопуха — улитка; переберётся с листа на лист — и день минул.

Заросли шиповника; стрекоз сколько! С ветки ивы жук–олень бухнулся в бочажинку. Экий увалень, право. Поскорее вынуть и на ствол — ползи посушись.

Расступились клёны; россыпь помёта свежего. Ночью лось навестил. Ещё одногодком приметил братца. Теперь — молодец–шестилеток.

Треть лужка обнесена добротно слаженным плетнём. С плетня воробьи тучкой сорвались.

На огороженном травяном пространстве — крытая дёрном землянка с краснеющей кирпичной трубой. В вольной траве чуть заметны тропки; вьётся одна к баньке, что под рябинами прячется, за краем лужка. А от баньки тропа -

к роднику, не видному за репейником, крапивой, снежноягодником. Журчит вода, сливается студёная в просторную барку, врытую глубоко в землю.

Откинулась дверь баньки: девица, в чём мать родила, ядрёная, во всей

созревшей женской красе, бегом к роднику. Вдруг пригнулась, ладони — к низу живота.

— Отвернись, папа!

Оглянулся на лес: не глядишь, лось–молодец? Не притаился за ветвями сатир, беспокойно подёргивая рожками? Ветерок пахнул, шелохнув листву. Никак арфа лесная зазвенела? И как бы голос послышался, с козлиным схожий, исходящий сладострастием:

Прелестнее вакханки не сыскать…

Рыже–белая кошка мелькнула в траве, подбираясь к плетню с трясогузками, синицами. Жирный кот спит на тесовой крыше баньки. Из трубы — дымок пахучий: берёза горит.

— Ой, как в прорубь нырнула! — плеск ключевой воды. — Ты что не уплыл, папа?

— Ещё уплыву.

— На «Коммунаре»? Теперь долго ждать.

Недолго… О ногу трётся котёнок. Вот и второй, третий. Самого любимого посадил на плечо. Шорох по траве — закрылась банька.

***

Потянул на себя тяжёлую, посаженную в наклон, под острым углом, дверь–крышку. Сошёл в землянку по ступенькам из плотно пригнанных один к одному дубовых кругляков; стены, пол, потолок — из твердейших досок от разобранных волжских барок. Русская печка; под самым потолком, во всю длину стен — щели, застеклённые осколками, слепленными смолой.

И невдомёк никому, что осколки — полоски цельнолитого стекла: из тех, что когда–то сияли, зеркальные, в окнах дворянских собраний.

Стол выскобленный, полати, лавка; два чурбана вместо табуреток; станок с точилом, кадка с квасом, ковшик плавает; в углу — ушат деревянный. Стены обвешаны охапками полыни, пучками иван–чая.

Рогнеда вошла; полотняная рубашка до пят. Тщательно промытые рыжие волосы гладко расчёсаны, до бёдер длиной. Оранжевые умные глаза, носик вздёрнутый, в веснушках едва заметных; рот великоват — как красен! Сбережённое от солнца личико после баньки румяно.

— В деревне слыхала: кто в макушку лета парится часто, тому вся жизнь -

лето! — рассмеялась, скользнула к зеркальцу, вмазанному в белёную глину печки. — В такую жару какая–то липкая ходишь, а попаришься — ласточкой себя чувствуешь, папа! Порхать хочется!

Лёг на лавку, заложив ладони под затылок с косицей.

— Поешь, папа?

— Спроворь, милая. Как купчики говаривали.

Хохотнула.

Откуда тебе знать, что за купчики были?.. Не об одних барышах толковали за самоваром. Какие храмы строили, состояния жертвовали. И социалистам

благодетельствовали тоже…

Раздвинула охапки полыни, толкнула неприметную дверцу; вынесла из кладовки тарелку с нарезанной ветчиной, миску с размоченными галетами,

консервную банку с американскими бобами.

— Папа, опять видела на берегу толпу детей. Лягушек ловят, выползней собирают: животы вспухли! — неожиданно навернулись слёзы. — А мы… вон что едим!

Сел за стол.

— Их отцы пожелали… новой жизни.

— Они хотели счастья, папа!

— А мы — несчастья?

— Вы их счастья не хотели!

Сказала — и какой страх в глазах… Как боится его! За что — такое? Впрочем…

— Худо тебе со мной, Рогнеда.

Отвела взгляд. Как же ты в деревенской школе притворялась?.. Встал, не притронувшись к еде, опустился на лавку.

— У тебя кончается «Абрау — Дюрсо».

— Кончается! Всё!.. О счастье толковала… Все эти годы здесь — оно у меня было!

Быстро подошла, гладит поросшую редко–колючим волосом щёку.

— Болен, папа?

— Мне помогал здешний воздух…

Молчание.

— Милый… — обвила ласкающе–горячими руками, к груди прильнула, — это нельзя, но мы же не кровные… Ты мужчина — я всё знаю — тебе нельзя одному…

Резко отстранил, скрипнул зубами.

— Ты так с ума сойдешь! Я в книге прочла, когда клеила. Ты одни старые привозишь… ты не старый ещё, тебе не воздух…

— Принеси книжку!

Метнулась в кладовку; подаёт. Истёртая с прозеленью обложка. Фаддей Веснянский. «Безумие мученика».

Разумники, как Веснянский сей: что понимают они в безумии?..

6

Осенью девятнадцатого свалил сыпняк. Следом — возвратный тиф. В санитарном поезде — сестра милосердия; за тридцать, старая дева. Сухощавая, с пористым сероватым лицом, впадинки под скулами, горячечный блеск в глазах.

— Вы бредили о Воздвиженке на Волге. На другом берегу, в Зайцево, — мой дядя Конырев. О чём вы кричали! Как бились! Вас в бездну тянут!

— Спасите, ежели охота пришла.

— Не смейтесь! Я без позволенья на войну ушла! У моего отца в Самаре — москательные лавки, торговля тёплым товаром, хлебная… Были… — перекрестилась двуперстием.

— Раскольница?

— Мы — христиане истинные! У меня чахотка, век мой короток. Но даст Господь — Вседержитель — ещё послужу…

Головная боль, тоска кровоточащая; безысходность. Армия бежит, бежит от красных; разваливается.

— О себе сам позабочусь. Уйдите!

Вдруг показала его кольт, бросилась в тамбур. Вернулась, дрожаще–изнурённая:

— Страшное задумал! Измаялась в крови душенька твоя, мрак, скверна в тебе. Единое светлое пятнышко вижу: стожок на поляне.

Вспыхнул жёлтый фонарь в вагоне ночном. Застилает пелена глаза, сотрясается тело — в падучей будто. Заговорил, заговорил о цветущих лугах вокруг Воздвиженского имения… как мальчишкой взбирался на Царёв Курган, подраненного коршуна выходил. Как скакал, с родным гнездом прощаясь, на игреневом дончаке. В двенадцать лет.

«Я там начался! Мы там все начинались…»

Рванулись из пересохшего рта слова — гной из изболевшейся страшной раны:

— Будь на престоле другой монарх, не случись войны с Германией — прибывали бы млеко и мёд на российской земле, наполняло бы Волгу драгоценное миро, длилось и длилось бы благоденствие по безмятежной России… Царь — верователь египетский, спирит, друг растлителей–колдунов — не удержал страну от войны, а потом и вовсе ввергнул её в трясину. А мы, родовая знать, не только не встали стеной против войны — наоборот, ринулись в неё с бахвальством… но всего ужаснее: погнали на гибель сотни тысяч невинных кормильцев русских! Потому что мы сами были растленны в тщеславии, в заносчивом себялюбии…

Сестра приблизила пронизывающие горестные глаза:

— Почувствовал правду. Вот оно, истинное, в тебе светит! Не стыдись, отворяй душу. Знаю, нудно тебе: укрепились бесы. Не каялся, любил самохвальство, привык к сладкому угождению, к ублажению…

Отвернулся к стенке, сказал как в беспамятстве, что восемь месяцев назад жена–красавица ушла к жёлтому кирасиру князю Туганову, любимцу атамана Анненкова.

— Плачешь по ней?

Смолчал. Поняла — плюнула яростно, застонала.

— Тебя кровь пролитая сжигает! язвы гноятся! А прелесть бесовская всё одно не отпускает… — шёпот прерывистый, кашель. — Или не открылось тебе, что она — блудница мерзкая?

«Я мерзее».

Сжала плечо вздрагивающими руками, прижалась мокрым от слёз лицом:

— Господи, что делаю! Срам какой… грех какой… Господи, прости! Обрати мой грех ему во благо! Не отдай его душу! Спаси, сохрани…

Вскрикивают в бреду, стонут раненые; трясёт вагон, мечутся тени; сестра милосердия молится шёпотом, задыхается, крестится истово, судорожно вскидывается в плаче.

Не скоро затихла.

— Под утро с поезда сойдём, не противься. Поведу. Узришь твою отчую поляну.

— Имя, сестрица?

— Секлетея, брат.

7

В двадцать первом, в голод, появилась в Зайцево у мельника Конырева чахоточная племянница с муженьком полудиким.

— Ты не башкир? — спрашивали севшими от истощения голосами.

— Моя не баскир!

— Должно, вотяк али самоед.

— Ага, моя сама ест. Только давай!

— Э‑ка, развеселил! Хитёр выжига. Давай ему! Кликать–то как, леший?

— Орыс. А по–русски — Сидор.

На пристани подобрали с Секлетеей снятого с парохода умирать заморыша: девочку лет приблизительно от пяти до восьми.

Тогда почти всё Зайцево повымерло. А потом пришлые стали оседать. Манили заросшие просторы.

Видать, не в радость Сидору с бабой многолюдье. От Конырева перебрались с приёмышем на Еричий полуостров, вырыли землянку. Сидор стал резать из липы ложки, посуду, переправлялся на лодке в Зайцево точить ножи, топоры. На Еричьем косил сено для мужиков, сезонами подряжался работником к Коныреву.

И не ведали в деревне, что у Сидора есть «приварок» к незавидной каждодневной пище. В тайниках, Секлетее известных, немало ценного сохранилось от отца, убитого красными…

***

В начале зимы двадцать четвёртого года умерла Секлетея. Ночью попросила уложить Рогнеду в баньке, вытянулась на лавке, иссохшая; под голову велела подсунуть мешок со стружками: негоже, чтобы голова умирающей была на пуховой подушке…

— Господь не оставлял тебя, Серёжа… Иду молить, чтобы и впредь не оставил. Умолю, чтоб умягчил твоё сердце, чтоб ты грехи отмаливал, не помышлял о мщении…

— Ложки режу я, Секлетея. Липой доживу.

— Не шути, Серёжа. Не иной кто — я ухожу! Нянька твоя, сестра, матерь.

Глаза сухие, колят.

— От дома твоего — осколки… узенькое оконце, а светит. Отворяй окошко в душу твою! Прими истинную веру! А наши не по тебе тут — в Америку пробирайтесь с дочкой. Денег вдосталь. И должники отцовы живут…

Сжал ладонями её изжелта–серое лицо, коснулся пальцами ямок под скулами.

— Если б не захотел с тобой с поезда сойти, давно б в Америке был. Сквозь вот эти стёклышки на меня, младенца, здешнее солнце светило. Воздвиженская церковь, где крещён, устояла. Святой мой — Сергий Радонежский.

Повлажнели глаза; в последний раз тихо заплакала.

— От людей ты отпал, но и Богу не служишь. Вымолю просветленье тебе… Господи, наставь.

Гроб с покойницей увезли на барке в Самару. Секлетея! В лихорадочные

годы привела в заповеданное место, подарила покой среди Еричьей красы, тихости…

Что до людей? Живу как деревья, травы, рыбы.

Весной послал Конырев купить тройку лошадей. Издалека пригнал Сидор кобыл, молодых, диких, храпящих. Объезжал на выгоне, что протянулся до песчаного волжского берега. Дивились мужики отточенно–привычной, «природной» сноровке наездника:

— Как чует он лошадь–то!..

— Татарин!

— Да не татарин он!

— Всё одно — татарская манера… то–то и нюх!

— А руки–то, примечайте: вёрткие, что щучки! Всё–о–о знают!

Перед коллективизацией сгинул Конырев. Ложкарь, в одной рубахе, в опорках на босу ногу, по глубокому снегу прошёл в правление.

— Моя говорит, Егор — враг большой! Искать нада! К стенке ставить нада!

Был записан в колхоз как первейший, зарытый в землю бедняк, который тянется из одичалой тьмы к сознанию момента. Приволок на верёвке всё хозяйство своё: длиннобородую козу, хрипевшую от какой–то хвори. Козу поспешили прирезать: кровь из горла не била, лишь вытекла малость.

8

Четыре дня минуло с того утра, как не уплыл в Самару. Переправил в Зайцево заготовленное сено. Ночью изрубил выкорчеванные, в три обхвата, пни, распалил костёр — как багровело вокруг! Как снопами искры уносились! Как трескуче–яростно рвалось сердце кострища!

Сегодня было облачно, вечер прохладен. Моросит; на рябой реке — лодка. Тихон с удочками. Жигулёвские горы — за сумрачно–густеющей дымкой. Небо над горами заволокли тучи, грознеют.

Присел меж деревьев у края обрывчика; на стволе тополя — змейка тонюсенькая: муравьи спешат вниз. Стрекоза на ромашке — глаза вспыхнули,

отразили зарницу.

По отмели голуби бегают; метрах в ста от реки, под рыхлым откосом, костерок чадит. Мальчишки над котелком.

— Моя–твоя шастает.

— Он овраг знает, куды лоси–то уходят сдыхать. Их жрёт.

— Дед Малайкин всё хотел выследить, да помер.

— Сколь дней бабка–то проживёт?

— А Степугановы Прошка и Колька свежатину досыту…

— Так и свежатину?

— А то! Степуган жеребёнку глаза выколил, с председателем браковку написали. С печатью! Зарезали, с ветельнаром поделили…

Застрекотала сорока: от перешейка рысил всадник. Повернул на дым костра, вздыбил лошадь на краю откоса, с мальчишками заговорил.

9

Вернувшись в землянку, застал Рогнеду у бурлящего самовара: посуду расставляет.

— Оставь только чашки. Гость к нам. В бане закройся.

Прибавил пламени в лампе; снаружи фыркнула лошадь. Откинулась дверь. Постояв, осторожно спустился крупный человек в парусиновом плаще.

— Оперативно определил ваше лежбище, Сергей Андреич!

Сняв плащ, поискал глазами — зацепил за сучок, торчащий из доски. Фуражку положил на стол, расправил чесучовый френч. Сел на чурбан.

— Экая краля шмыгнула на зады! Зря опасаетесь, Сергей Андреич. Рыжая, а я исключительно смуглокожих уважаю! У меня молодочка, с Дона, волос — вороново крыло! Даже и по ноге эдак меленько курчавится… нехорошо чего–то глядите — не по вашу я жизнь… А это, характер ваш зная, на случай, — положил перед собой наган.

— Ковш! — взгляд на кадку.

Гость, оторопело зачерпнув, протянул. Короткий взмах — квасом плеснуло в ноздри: захлебнулся. Наган — в руке Ноговицына.

— Встать! Говорить!

Вытянулся, не смея утереться.

— Да што я, господин капи… Ну, понял — верх ихний будет. Вы–то — шасть за границу, языки знаете, обхождение. Пристроитесь. А я? Своя тропка нужна…

Вытащил Руднякова. Скрой он про меня, словечко замолви — если б не в ЧК на службу, то младшим красным командиром я б стал на первый раз. А он, как вышли к ним, на меня: «Палач! В трибунал!»

К палатке трое ведут. Один — сопля. Я — споткнись, он меня невзначай штыком в локоть. Я в стон. Оборачиваюсь: «Чего калечить–то?» Бац — винтовку! Одного — пулей. Соплю и другого — штыком. И скитался же я…

Держа наган в правой руке, Ноговицын левой налил полчашки чаю, отхлебнул.

— Присесть–то можно, Сергей Андреич?

— Продолжать.

— А в двадцать седьмом я самолично Руднякова нашёл. Не верите? В газетах прочитал: намекали на его причастность к троцкистско–зиновьевскому блоку. Значит, арест грозил. Тут всяко лыко в строку. Я сказал ему: «Пускай меня кончат. Но сперва на вас докажу: вы екатеринбургское подполье выдали! А про трибунал нарочно кричали, сами ж мне и бежать помогли!»

— Дальше.

— Пристроил поваром. Потом обвинение с него вроде сняли. Подфартило. Помните Мещеряка? Рудняков его обвинил в правом уклоне. И Альтенштейна.

А Коростелёва, что Нотариусом проходил, обвинил как главаря контрреволюционной крестьянской партии… И в верхи взлетел!

— Всех этих людей, благодаря тебе, он спас тогда, в девятнадцатом.

— Ну, тогда–то!.. А теперь, при его делах, я ему — нужнейший человек! Я теперь — Фрол Иванович Гуторов, уполномоченный Самарского исполкома по сплошной коллективизации. А Борис Минеевич — ответственный аж за всё Среднее Поволжье, включая Оренбургскую область. Это ж восемь миллионов душ! Сколько деревень — к ногтю! Овцы друг на дружке шерсть гложут. Скоро краснопузые мужички своих мертвяков, детёнышей жрать будут!

Выбил из барабана патроны, метнул горсть через всю землянку — прямо в ушат. Швырнул наган гостю — одной рукой словил, спрятал.

***

Властно–давяще зазвучал голос Ноговицына:

— Мой отец, тайный советник, под началом блаженной памяти Петра Аркадьевича Столыпина служил. За престол и свою, и мою с братьями жизнь

отдал бы. Человек же, на престоле сидевший, не снизошёл навестить умирающего Столыпина, «спасибо» ему сказать за его деяния… Измерзил престол дерьмом Гришки Распутина. Толкнул страну — ей век жить, нападенья не знать — в побоище, от какого и пошло падение…

Мне, по растленности моей, поздно это открылось, а как открылось — думал, один исход от мыслей: смерть. Однако сподобился: и умер, и живу. И когда зажил — умершим–то, — ушёл из меня жар. А из тебя, Витун, вижу, не уходит?

— Так и стоять мне?

Ноговицын чуть наклонил голову: гость сел, промокнул толстое лицо подкладкой фуражки.

— А мой папаша скотом промышлял. Прасол потомственный. Овец своих, чистопородных, одна к одной, до полтыщи бывало! Барана с выставки — и на

стол! Не жалко. Деньгами ссужал, кожевенный завод присматривал… Сладка им наша баранинка…

Положим, я сейчас ем даже слаще, чем могло бы быть, не порушься жизнь. И права над человеком у меня такие — отцу с перепоя никогда б не приснилось… — Витун вздохнул продолжительно. — Но я не живу с лёгкой душой. А имей я мою полтыщу овец — я бы жил с лёгкой душой! Мне бы, почитай, день за днём было удовольствие, что через моё уменье, через ловкую работу достояние у меня растёт.

— А теперь, — сказал с деланно–ёрнической нотой, — у меня удовольствие от того только, что смертью мщу…

Огромные руки (в запястьях мослаки — с куриное яйцо) подрагивают мелкой частой дрожью. Пот каплет с лица, губы кривятся.

— Мщу — и, знаете, чего мне при том боле всего не хватает? Без оглядки завыть! Ох, как бы я вы–ы–ыл, как вы–ы–ыл!.. У всех, кто бы слышал, кожа б на хребтах отмёрзла. — Гость ощерился, показав крупные тесно сидящие зубы, тронутые желтизной. — Оттого у меня тяга завыть — что авось отзовётся какая ни есть своя душа… Как давеча с парохода увидел, узнал вас — так во мне и стронулось всё от пяток до темени. Выжил — и не за границей, на нашей родной земелюшке выжил: ай ли не радость?! Вот, думаю, чья душа — коли откроется — верняк покажет!

Витун ищуще прилип взглядом к лицу Ноговицына:

— Уж никак не поверю, Сергей Андреич, что нет у вас злости на тех, кто ваше дорогое, рапрекрасное отнял. А коли обманываете… про жар–то, хе–хе, — то и у вас, — он хищно хихикнул, — и у вас в душе — тяга завыть. Вот и показала душа верняк! Значит, вместе нам легче будет. С вашей–то головой мы им в сто раз больше урону нанесём!

Желаете, по финчасти приставим? Или в нарпит? А то — по заводам охвостья Промпартии выявлять. Всё в наших возможностях. У Руднякова — какие главари в друзьях! Смирнов — он в Оренбуржье, в девятнадцатом — ого! — шесть тыщ казачьих семей расстрелял. Сокольников! Осенью восемнадцатого, в Ижевске, — пустил в расход семь тыщ рабочих. Белобородов — обеспечил распыл царского семейства. А разве не поделом? Царь–то, сами сказали, и довёл до всего…

— Болтлив стал, Витун.

Привскочил, оправляя френч:

— Виноват! А я вам водочки привёз. В седельной сумке — мигом…

— Не надо.

— Отвыкли никак? — помолчал. — Чем пробавляетесь–то? Квас — вон, а хлебушек?.. Не скажете, знаю. Характер.

«Смирения мне! Смирения…»

— А вы у меня не одни здесь. Вон чего активист мой тутошний доносит! — вынул из нагрудного кармана сложенный лист, развернул. — Не слыхали про такого Степана Калистратова? Коровёнкам хвосты крутит. Ликбез — впрок.

Стал читать, навалясь грудью на стол, подставляя бумагу под свет лампы:

— Тихон Ханыкин владает двумя лодками и вражески агитировает, что над обчим стадом поставлен вредный пастух… — развеселился, большое мясистое лицо замаслилось в ухмылке. — Сторож с пристани Ксенофонт Лялюшкин скрывает, что сын дьячка, от мово трезвого глазу, какой поставлен сверху начальством, подпольно укрывает кролей числом пять.

Наклонился ниже, разбирая каракули:

— Отказал сдать в колхоз лайку прозваньем Злодей, в какой лайке нуждаемы для шапок и другой обувки. А его прежнего кобеля с опасным именем Ругай я бесстрашно заколол вилами за сабантуй, как лаял против заготовки яиц… — в смехе запрокинул голову: — Сабантуй! Видать, хотел сказать — саботаж. Хо–хо–хо-оо!

Палец вонзился во впадинку внизу горла — гость дёрнулся, выпучив глаза, зевая, как выловленная рыба, отвалился на пол.

Струя кипятку из самовара: вздрогнув, взвизгнул, рванулся. Замычал, замерев.

— Не один я у тебя здесь? Сровнял?

Не шевелясь, в ужасе глядел снизу на исходящий паром самовар.

— Ни чуточки не переменились, Сергей Андреич… — перевёл дух. — Не тешьтесь. Кончайте топором.

Поставил самовар на стол.

— В загробную жизнь, я полагаю, не веришь?

Человек — навзничь лежит — взволновался:

— А это зря вы! Всегда я верил и верю, что тутошним не кончится. Конечно, что там калёные сковороды или, напротив, сады — не верю. Но я знаю: срачи там будут со срачами, а гордые с гордыми!

«Гордые — с гордыми…»

— Встань, Витун. Чаю выпей у меня.

Гость, поднявшись, вернулся за стол в какой–то твёрдой неспешности, строго принял из рук хозяина чашку круто заваренного им чаю. Ноговицын ложкой щедро насыпал сахару.

— А ты гордый, Витун? — хозяин смотрит в упор. Гость ровно поднёс чашку ко рту, подув, отхлебнул в неком отдохновении.

— Помните, под Белебеем нас отрезали? Было наших не мене двухсот человек. Офицеров немало… средь них — кавалерийский ротмистр, гвардеец–полковник. Но под кинжальный огонь кто кинулся первым? Вы. И я — вторым!

Лицо стало вдохновенно–суровым, напряжённо пригубив чаю, произнёс с расстановкой:

— Выпади мне — третьим, я бы на месте остался. И вторым — кроме как за вами — ни за кем!

Ноговицын налил себе чашку, не смотря на собеседника — словно и нет никого, — как бы сам с собой поделился:

— До чего надо измельчать, чтобы мстить не виновникам, а овцам.

Витун с болью в глазах мотнул головой. Потом, будто оправившись, сказал в упрямой злости:

— Не овцы они, а сознательная сволочь! Не мне вам говорить, кто жёг усадьбы… А что мне больнее всего — почитай, в каждой деревне они — голодрань ленивая — резали чужой чистопородный племенной скот! После такого жалость к ним меня не возьмёт. Да и сами вы — только играетесь в жалость…

Ноговицын, сидя смирно, ответил тоном странной покорности:

— Я не про жалость, я про мщение. Это — как под огонь кидаться… Коли мстить — то мстить первым виновникам.

Витун хотел перебить — хозяин, низко склонив голову, попросил:

— Дослушай. Знаю — скажешь: вольно вам это толковать, в укромном местечке сидючи… Было — и прошло: с твоим приходом. Посиживал, на ушицу дул — и не горело жара во мне. И ныне его нет. Холод есть! Холод, Витун. Только я моим холодом лютым не мог до виновников достать. А теперь — когда ты послан — достану.

Гость, жадно допив чашку, подался вперёд:

— Вправду будете с нами?

— Буду как тогда — под Белебеем.

Маленькие глаза Витуна тлеют звероватым огоньком.

— Как понять–то вас?

— А ты, как под Белебеем, — будешь?.. Нет, не отвечай… так оно для меня яснее. А понять — в своё мгновение поймёшь. Но понявши… — повторил с нажимом: — понявши — уже сам не попорть!

Лицо Витуна сейчас вопрошало — вопрошало кричаще, до страдания. Однако же вопроса не высказал. Просунул палец за ворот френча, точно он резал мощную короткую шею, почёсывая её, выговорил о давнем:

— Ротмистра того, улана без коня — мы все тогда вырвались и уходили — убило, помните? Шрапнелью нам вслед. — Хмыкнул, заключил с презрительным сожалением: — Уж лучше бы кинулся первым под огонь…

— Считаешь, было б это лучше, Витун?

Тот отозвался с отчуждением обиды:

— А чего тут неясного?

***

Двое сидят друг против друга за крепким, на века сколоченным столом. Самовар, чашки. Землянка в зыбких отсветах керосиновой лампы. Молчание не тянется — течёт своим размеренным, нужным течением.

В какой–то свой миг, не сговариваясь, молча встали. Смотрели друг на друга — и не было слов.

Гость медленно взошёл по ступенькам, выйдя в сырую тьму, дверь открытой оставил. Уже с лошади крикнул:

— В Самаре найдёте меня!

Топот стих за лугом. «Хочу, Витун, чтобы там ты был с нами…»

Скользнула в землянку Рогнеда, зябко повела плечами, закрыла дверь на засов.

— Кто это был, папа?

Разводил в бутылке чернильный порошок.

— Бедняга.

— Ты чем–то помог ему?

— Помогаю.

10

Весь день — дождь. Ворона каркнула близко: в печной трубе, что ли? Вбежала Рогнеда, вымокшая в льняной рубахе, поставила на стол в узкогорлом резном кувшине три камышинки.

Исписывал при лампе лист за листом плотной бумаги; почерк ровный, разборчивый, с сильным наклоном.

К ночи посырело в землянке, Рогнеда затопила печь. Заварил клейстер, заклеил сложенные листы в три самодельных конверта из бумаги жёсткой,

дореволюционной выработки, с водяными знаками. Открыл принесённый из кладовки сундучок с книгами, в одну из книг сунуты деньги, на базаре наменянные; нашёл среди них почтовые марки. На двух — серп и молот, на третьей — всадник алый под звёздочкой.

Рогнеда, как обычно, спала на печи. Еле–еле забрезжило — поднял девушку.

Потянулась, расчёсывает огненные тяжёлые волосы.

— Что с тобой, папа?

Страстно–прекрасное лицо. Нездешнее. Под слегка припухлыми веками — глаза влажные; блестят, будто и не спала.

Усадив за стол, сухо распоряжался. Взяв узелок — вот он приготовлен — идти на пристань, к пароходику «Эра». В Самаре поспеть к московскому курьерскому поезду, там в вагонной обшивке — неприметные щели почтовых ящиков…

Рядом с узелком положил обёрнутые газетой, крест–накрест перетянутые шнуром конверты. Перед поездом газету разорвать, конверты, на адреса не

глядя, в щель почтового ящика опустить.

Потом — на скорый, в Красноярск. Оттуда пароходом — в Абакан. Искать тайный старообрядческий скит. Всё отдать: проситься воспитанницей. Пожив в

скиту, решать — там остаться или идти в мир.

— Придётся тебе слышать о смирении… В смирение чаще всего рядится трусость. Не обманывай себя — смотри: не отступаешь ли ты перед силой людей? Смирение и страх перед людьми вместе не бывают. Перед натиском сильных будь непреклонной. Женская непреклонность рабские царства рушит. За смертельную обиду убей обидчика — хоть и ценой своей жизни. Скажут о подобном: грех. Да — грех! Но этот грех тебе охотнее простится, чем грех паскудства. Запомнила? Так не отступайся!

— А что с тобой будет, папа?

— Со мною — кольцо с рубином. Мать любила.

Отвернулся. Не мог смотреть, как заходится в плаче…

Выскочил в туман, заперся в баньке. И лишь увидав в оконце замелькавшую меж деревьев фигурку, вернулся в землянку, обессиленно влез на полати, заснул непробудно.

***

А на самарском перроне девушка, когда курьерский, протащившись, встал, не стерпела. Перед тем как сунуть конверты в щель ящика, прочла: «Председателю ОГПУ…», «Наркому юстиции…», «Военной коллегии…»

11

Проспав до другого утра, нашёл на берегу давешних мальчишек, привёл в землянку. На столе: открытые банки тушёнки, икры красной и паюсной; сыры, сало, балыки, языки копчёные… снедь, какую не всегда и на самарском чёрном рынке добудешь, какую возил в мешке от людей ушлых, битых, заматерелых.

Но накинулись гости на галеты, на пряники ржаные.

— Уносите всё! Запасайтесь!

Кто доживёт, расскажет внукам сказку об Орысе. Будут и внуки клад искать в яме заросшей, заваленной гнилушками.

Истопил баню, набросал на полок свежего сена, с душицей, выпаренного в кипятке. Щедро плескал на раскалённые камни квас, настоянный на хвое.

Исхлестал о тело полдюжины веников.

В землянке, багровый, сидя за опустевшим столом в чистом исподнем, выпил самовар чаю, то и дело наклоняясь к ушату у ног, омывая лицо ключевой водой. Взбил пену в жбанчике красной меди, бритвой золлингеновской стали обрил голову; сбрил бородёнку. Оставил лишь узкие усики, как носил когда–то: две косые полоски — стрелками вниз за уголками рта. Не обошлось без порезов: расшитую утирку в пятнах кровавых швырнул в горящую печь.

Подняв рундук из сухого подполья кладовки, достал гимнастёрку, галифе, сапоги яловые. Взглянул в зеркало: похожий на японца подбористый офицер, моложе своих сорока четырёх.

Взял припасённые, камня тверже, галеты, приготовил скатку, не забыв

бритву и помазок, овальное, оправленное перламутром зеркальце.

На отмели сколотил плотик. Ночью сплавился по течению на самый нижний островок, с камышом, с осокой. Нарубил ивняка, поверх постелил шинель.

Дождей не было, двенадцать суток прожил под чистым небом, глядел на

звёзды.

***

На рассвете бросил в котелок с кипятком последнюю галету, высыпал соль. Поев, смотрел на рдеющие угли, кидал на них камышинки.

Кликнул проплывавшую мимо лодку. Парнишка грёб к берегу изо всех силёнок, косясь, разевая рот.

Снял кольцо с рубином, опустил в прозрачную воду. Отдал реке.

На мыске стояла тощая коровёнка. Травка на красноватой глине реденькая, репейник. Солнце поднялось смирное, нежгучее: осень вот–вот. Несколько мужиков у дороги кромсают ножами павшую лошадь; кровавятся внутренности; на сорной обочине бабы в очередь вытянулись — с лоханями, с торбами, с корзинами.

Спрыгнул с лодки, пошёл, слегка косолапя, пыльной дорогой в Самару.

12

За столом — лысеющий человек в летнем полотняном костюме, на молочной косоворотке — померанцевые пуговки. Лицо моложаво, под глазами не припухло, а белки — в багровых прожилках. Нет — кажется, не от водки. Ранняя глаукома?.. Неотвратимое приближение слепоты. Интересно — знает? Мрачновато–безразличный человек из Белокаменной.

Сбоку у стены, за столиком, — некто со шпалами на петлицах. На столике — пишущая машинка итальянской фирмы «Оливетти».

Заговорил человек в штатском:

— Гуторова — Витуна мы допросили. Подтверждается.

Кровь ударила в виски — и отхлынула тут же. Легко голове, легко не верящему в близкий конец телу. «Подтверждается!» Понял Витун и — понявши — не попортил…

Прикусил губу — аж тёплое, кисловатое ощутилось во рту: «А имени твоего, Витун, узнать так и не удосужился…»

Московский гость подровнял бумаги в стопке, приподняв лист, прочёл:

— Рудняков исправно исполнял поручения контрразведки, вознаграждался… псевдоним — Регент, он же — Старицкий… Обслуживал и разведки стран Антанты, у англичан фигурировал как Джокер…

Пауза. Как и положено, ничего не выражающий взгляд.

— Почему вы довели это до нашего сведения? — сказал очень тихо, как умеют говорить привыкшие к власти над жизнью и смертью. Уверенные, что словечко каждое с губ поймают.

Усмехнуться, податься вперёд:

— Обрыдло! В глуши, с мужичьём сиволапым! От созерцания реки постылой осатанеешь! Этот, пардон… — ткнул пальцем в бумаги, — обещал за границу! Счёт в банке! Десять лет ожидания…

Ногу на ногу.

— Ах, ждите! ждите! ждите! — смех — почти истерический. — Кровная арабская лошадь, Булонский лес! Большие Бульвары…

Глаза подёрнулись дымкой мечтательности.

За красной портьерой шантана…

— Прекратить.

Провести пальцами по отросшей щетине:

— В последний приезд Витун передал приказ Руднякова — ещё ждать. Издеваться?! Не позволю!

— Чего ждать?

— Устранения ваших лидеров, расчленения государства. Помимо Руднякова, в заговоре участвуют Смирнов, Белобородов, Сокольников…

Торопко застучала «Оливетти». Впереди тьма, но уже блестит в ней топорик. Начался отсчёт минут до тех последних, когда названных сволокут в подвал, ударит в затылок пуля и брызнет кровь, как она брызгала у десятков тысяч их жертв.

— Хотите чаю?

— Благодарю. Нельзя ли рюмку хорошего красного вина?

— Позже.

Ткнул кнопку. Дюжий, лет двадцати пяти, глазки близко посажены — принёс чай в стаканах с подстаканниками. Удалился, будто нехотя.

— Поговорим подробнее.

— Я знаю от Витуна, что ему известны подробности от Руднякова…

Ах, посланец Москвы! Всё когда–то сделается от тебя мертво. А Волга–река и без того нежива. Ночь, костёр на косе. Уха будет кипеть — на отваре из красных, полукрасных, бывших красных… из всех до единого! Какая бурляще–жирная! И до чего же занятный (не пенёк, не куст) рыбачок! — откуда ни взялся — похлебает стерляжью… И заживёт…

Безумие мученика?..

Послесловие автора

Я родился в сентябре 1952 в семье русских немцев. Место рождения — город Бугуруслан Оренбургской области. Сюда были депортированы мои родители, которых в 1941, по причине национальности, выселили из мест проживания. Родители провели пять лет в так называемой Трудармии — за колючей проволокой лагеря.

Моему отцу Алексею Филипповичу Гергенредеру было почти пятьдесят, когда родился я. После смерти Сталина он получил разрешение преподавать в средней школе русский язык и литературу. Никто вокруг не знал, что трудармейский лагерь был не первым его местом заключения. Не знали и того, что много лет назад он уже бывал в Оренбуржье: воевал здесь за идеалы Белой России.

Мне было двенадцать, когда я, в очередной раз, заговорил с отцом о кинофильме «Чапаев». В нём меня впечатляло зрелище «психической атаки». Красиво шли густые, сплошь офицерские, цепи… Отец остро, внимательно посмотрел на меня своими глубоко сидящими глазами, помолчал — и взял с меня слово хранить строжайшее молчание о том, что он мне расскажет.

«Офицеры, говоришь… Их аксельбанты тебе тоже понравились?»

Мне живо вспомнились шнуры, свисающие с погон, и я подтвердил: конечно, понравились, почему же нет?

Так вот, объяснил отец, аксельбанты носил только флигель–адъютант — офицер связи: один на полк. Как же это удалось собрать тысячи флигель–адъютантов? И почему исключительно они должны были идти в «психическую атаку»?

Я узнал, как не хватало Колчаку офицеров для командирских должностей: какая уж там отдельная офицерская часть… Ничего подобного «психической атаке» и в помине не было.

Отец коснулся другого историко–героического фильма. «Эпохальную» киноленту «Броненосец «Потёмкин» я к тому времени посмотрел не однажды. Там толпу обречённых на расстрел матросов накрывают брезентом. Это глупость. Дрянная, тухлая выдумка. Такое немыслимо в практике экзекуций — накрывать брезентом осуждённых, да ещё согнанных в гурт.

Когда все вокруг питались этой брехнёй, восторгались ею, я слушал рассказы отца о его жизни…

Летом 1918, гимназистом уездного города Кузнецка, он вслед за двумя старшими братьями вступил в антибольшевицкую Народную Армию Комуча, которую возглавил популярный в Поволжье белый партизан полковник Н. А. Галкин. Отец стал рядовым 5‑го Сызранского полка 2‑й добровольческой стрелковой дивизии. До шестнадцати лет ему оставалось около полугода.

Он прошёл тяжёлый, грустный путь отступления от Волги до Ангары, участвовал в боях под Оренбургом в январе и в апреле–мае 1919, в сражении на реке Тобол в сентябре того же года, в других боях. Дважды был ранен.

Когда пала столица колчаковской Сибири Омск и стала очевидной неизбежность разгрома, судьба послала ему возможность уехать в Америку. Но он ею не воспользовался. Освобождённый по ранению от службы, отец тем не менее возвратился в свою отступавшую часть, находившуюся под командованием генерала Владимира Оскаровича Каппеля.

За Каппелем шли самые стойкие. Красные были не только за спиной, но и впереди. Лютовали сибирские морозы, свирепствовал тиф — Каппель умер в этом страшном походе. Отец рассказывал, как несколько дней добровольцы, сменяясь, несли на носилках впереди колонны его замёрзшее тело.

Отец заболел тифом и был оставлен под Иркутском на станции Иннокентьевская. Лёжа на вокзале на полу с мёртвыми и полумёртвыми, попал в плен к красным. Они не узнали, что он был добровольцем, и поэтому он отделался легко: отсидел около года в Иркутской тюрьме, затем — в лагере.

Из Сибири уехал не в родной Кузнецк, а в Брянск, где никому не было известно, что он уходил с белыми. Паспортную систему в то время ещё не успели создать, и прошлое удалось скрыть.

Отец вёл жизнь незаметного советского обывателя, тая в себе пережитое. Мне, единственному сыну, открыл его ярко, зримо, ибо, обладая превосходной памятью (помнил имена, фамилии почти всех действующих лиц), он и рассказчиком был отменным.

Год за годом я сживался с его рассказами — пройденное им стало как бы и моим прошлым. Готовя уроки на завтра, я предвкушал за этим нудным занятием, как, улёгшись в кровать, буду, пока не усну, воображать себя белым добровольцем, сжимающим в руках драгунскую трёхлинейку или американскую винтовку «ремингтон», или японский карабин. И то, и другое, и третье отец описывал мне до мелких деталей. В своё время он был любителем и знатоком оружия. Даже и при мне ещё у нас имелась коллекция — не совсем оружия: приличный набор складных ножей (отец держался безупречных отношений с законом).

Из его рассказов об оружии я запомнил такие подробности, какие вряд ли отыщутся в справочниках. Например, то, что приклады русских трёхлинейных винтовок были из орехового дерева, а у драгунской модели имелась вокруг дула медная шайба. Что штык трёхлинейка имела вовсе не трёхгранный, как частенько читаешь, а четырёхгранный. Что пулемёты «максимы» были зелёные, а пулемёты «кольты» — чёрные. Что сабля на поясной портупее вызывала к офицеру большее уважение, чем шашка на перевязи — пусть и в узорных ножнах.

Добровольцы Народной Армии Комуча носили заячьи шапки с длинными ушами, на концах у которых были пуховые шарики (в советское время шапки такого типа, но вязаные, носили дети).

Англия поставляла в армию Колчака полупальто на меху кенгуру, изготовляемые в Австралии. Доставались они счастливчикам из высших офицеров — в основном же, оказывались в руках тыловых спекулянтов.

До колчаковских солдат, обычно полуголодных, изредка доходила американская треска; твёрдая, как сухое дерево, она не портилась ни в жару, ни в сырую погоду. Когда небольшой кусок трески, подержав в кипятке, варили с пшённой крупой, получалось изумительно ароматное, вкусное и сытное кушанье.

Отец рассказывал и о том, что он узнал в гимназии, что слышал от родителей и старших братьев. Рассказывал, что увидел в той — прежней — России. Пятнадцать лет его жизни прошло в ней. Мать прожила в ней восемь лет, а моя бабушка (по матери), жившая с нами, — тридцать.

Я рос, я воспитывался на разговорах, на рассуждениях о тогдашней действительности. Вот пример, насколько она была «реальной» в нашей семье. Когда я уезжал в Казань поступать в университет и бабушка паковала многочисленные припасы, у неё сорвалось: «Ничего — до поезда мы тебя проводим, а в Казани возьмёшь извозчика». Год был 1971‑й.

В молодости бабушка жила в Камышине: там поездка с багажом на извозчике через город стоила пятнадцать копеек. Много, мало ли это? Писец судебной палаты получал в месяц пятнадцать рублей. В имении наёмным работникам во время уборки, к примеру, сахарной свёклы платили двадцать пять копеек в день. Билет в театр, в провинции, стоил двадцать копеек, в оперу — на десять копеек дороже. В ресторане обед с заливной стерлядью и вином обходился в рубль. За три копейки в «обжорке» можно было получить миску щей с щековиной. На сельскохозяйственной выставке «живой, с рогами, баран» продавался за три рубля. Воз камышинских арбузов в сезон шёл за пять копеек. Арбузы некуда было девать: из них варили «мёд» и заготавливали его на зиму в бочках.

Что ещё узнавал я дома о той жизни?

По каталогу, прилагавшемуся к газете, можно было выписать револьвер: посылку с ним почтальон доставлял на дом.

Русские бойскауты неизменно завтракали куском подсоленного чёрного хлеба с капустным листом.

В пансионах воспитанниц за перешёптывание на уроках били по рукам буковой линейкой.

Если господин (не юноша) целовал руку девушке, он тем самым предлагал ей физическую близость.

Шампанское «Клико» ударяет «в ноги», поэтому перед танцами его лучше не пить. Если после обеда, на котором подавался раковый суп, вы собираетесь танцевать, то не стоит также пить и красное вино — скорее запыхаетесь.

Один из сортов нюхательного табака назывался «Собрание любви».

Выражение: «Выглядит — хоть в Уфу поезжай!» — говорило, что у персоны, к которой оно относилось, был чахоточный вид (в окрестностях Уфы находились знаменитые кумысолечебницы для больных туберкулёзом).

Когда хотели осадить грубияна, говорили: «Вы что — из барака?»

Ломать сирень и черёмуху считалось неприглядным простонародным обычаем.

Фраза: «Из Камышина на Самару самолётом» — означала не полёт на самолёте, а рейс пароходом волжской пароходной компании «Самолёт».

Впитывая всё это, я, например, не разделял упоения моих сверстников футболистами «Торпедо» или куйбышевских «Крыльев Советов». Гораздо интереснее было дома слушать о том, как публика прежней России увлекалась зрелищем борьбы на арене цирка, слушать, как выглядели, сколько весили, кого побеждали борцы Николай Вахтуров, Станислав Збышко — Цыганевич, Георг Гаккеншмидт по прозванию «Лев» и тот же Ванька Каин (не путать с разбойником).

Таким образом, благодаря обстоятельствам, мне достался превосходный материал. Его качество подтверждается (оговорюсь — для меня) фактом: за всю сознательную жизнь в СССР я не встретил ни одного человека, который не верил бы в «психическую атаку» или усомнился бы в упомянутой мною сцене из «Потёмкина».

Лишь только мои повести увидели свет, критики — люди из массы, «воспитавшейся» на «Чапаеве», на «Потёмкине» и Гайдаре, уведомили меня: «Эпоха гражданской войны слишком испахана и перепахана нашей литературой, чтобы сказать о ней своё слово». Мне объясняли, что идея моих повестей «уж слишком банальна», «уж слишком она лежит на поверхности!»

Ну и какова же она — идея, которую мне приписывают? Это не что иное, как действительно банальная, примитивная мысль: «Красные — плохие! Белые — хорошие!» Белые витязи, благородные и чистые, свято верны заповеди «Береги честь смолоду!» Это–де прекрасно — но ведь было–было–было. (Имелось в виду то, что издавалось эмигрантами, что вышло в свет в так называемую «перестройку»).

Верно, в свет оно вышло. Оно теперь уже было. Как было, в первую очередь, и прямо противоположное. И именно потому, что и то, и другое было–было–было — умы несокрушимо заморозил шаблон.

Шаблон не даёт читающему вникнуть в смысл — и по этой причине мне «шьют» шаблонную, пошлую «идею».

Тогда как надо просто читать — читать, что рассказано, к примеру, о Шерапенкове. До того, как пойти с белыми, Шерапенков тайком побежал к красным и своим доносом погубил командира белых разведчиков. Герой другой повести, Ромеев, был тайным агентом охранки, стал шпионом чешской контрразведки, а затем — бандитом.

Может, более похож на витязя Костарев? О себе он заявляет: «Я — чёрный». Надев личину красного комиссара, он собирается победить большевиков чудовищной ложью и кровопролитием.

А Ноговицын? Служа в колчаковской контрразведке, он пытал и убивал, а в тридцатые годы посылает клеветнические доносы в НКВД…

Так где тут, собственно, белая идея?..

Если всё–таки говорить об идее, то она в том — насколько интересен, насколько симпатичен в своей гордости одиночка–индивидуалист, тот, к кому можно отнести слова философа: его «душа родственна пальме и привыкла жить и блуждать среди больших прекрасных одиноких хищных зверей».

Революция с её глобальными, с её классовыми столкновениями не поднимается над простыми, в сущности, вопросами и оказывается безотрадно–примитивной для индивидуалистов с их тонким душевным строением, с их глубоко сложным внутренним миром. Проблемы этих загадочных людей таковы, что их не решат социальные перевороты. Эти одиночки по самой сути чужды не только красным, но и белым, они своего рода «горбатые» для всякого нормального человека: для него дика их способность к нежным чувствам.

Как понять, например, того же Костарева, который со смакованием рассуждал об ожидаемых реках крови, едва хладнокровно не застрелил своего собеседника (отложил на завтра), а затем пошёл под расстрел, чтобы спасти этого человека и его семью?

Грандиозный план, которым он был буквально одержим, и свою жизнь Костарев принёс в жертву «банальной», по его словам, благодарности.

Подобные личности непривычны.

Читатель достаточно знает о тех, кто, встав в революции на ту или иную сторону, беззаветно сражался за «общее дело». Немало читано и о людях, которые мучительно метались в поисках «правды». Довольно написано и про таких, кто, оказавшись на той или иной стороне, корыстно приспосабливался.

По воспоминаниям отца мне представилось совершенно иное: увиделись одиночки, которые не приспосабливаются, «правды» не ищут. У каждого из них она собственная, трепетно–интимная. С «общим делом» эти неисправимые индивидуалисты не сливаются. Они пошли в революционную борьбу по сугубо личным, «странным» мотивам, которые скрыты от окружающих. Они чувствуют свою исключительность, эти «тронутые», они прячут и свои страдания, и то неповторимо–светлое, чем щедро наделены. Своего индивидуального не уступят ни грана и перед лицом смерти.

Их гордость — качество редчайшее: и разве же оно не восхитительно?..

Будучи христианином, я считаю, что в Священном Писании осуждение гордости относится на самом деле к себялюбию, к спеси, к чванству, к тщеславию, а не к гордости в её истинном смысле. Я ни в коем случае не противопоставляю гордость смирению, но, напротив, убеждён, что смириться перед слабым способен только гордый человек.

Трусы же, пасуя перед силой противника, выдают трусость за «христианское смирение». И потому, когда мне заявляют, что я воспеваю «проходимцев», а не людей, преданных высоконравственным идеалам, и приводят в пример известных литературных героев, я задаюсь вопросом: кому труднее быть бесстрашным — подобному человеку или идеалисту–одиночке? Напомню, что те, о ком я пишу, — глубокие идеалисты, почему и остаются они, при всём их греховном индивидуализме, Божьими людьми. Они идут к покаянию, к искуплению.

Ради них написаны повести, а не чтобы сказать: победи белые — какая–де замечательная была бы жизнь. Уверен: белые не могли и не должны были победить. И не вопрос революции интересен, исконный и простейший: почему одни объедаются телятиной, а другим не хватает хлеба? Об этом писали, писали, пишут и будут писать…

Но когда заговорят о революции для «горбатых»?

Звать к разговору о них, защищать индивидуализм, восхищаться индивидуалистами — моё кредо, суть натуры. Yo me sucedo a mi mismo[3].

Примечания

1

С 15 августа 1918 — Поволжская армия. Комуч — Комитет членов Учредительного Собрания (Прим. автора).

2

Правильно суфражистки — участницы женского движения (2‑я пол. 19 в., Англия, США, Германия), выступавшего за предоставление женщинам избирательных прав (Прим. автора).

3

Я следую самому себе (исп.).

Content

Гергенрёдер Игорь Комбинации против Хода Истории[сборник повестей]

Игорь Гергенрёдер Комбинации против Хода Истории

Грозная птица галка

Рыбарь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Комбинации против Хода Истории

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Птенчики в окопах

Парадокс Зенона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Стожок на поляне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Послесловие автора

Примечания