Энн Перри

Улица Полумесяца

Anne Perry

HALF MOON STREET

Copyright © 2000 by Anne Perry

Глава 1

Призрачный туман медленно клубился над серебристо-серой речной гладью, поблескивающей в первых лучах солнца. На фоне перламутрового рассветного неба темнели пролеты Ламбетского подвесного моста. Если какие-то баржи и шли с отливом вниз по течению к причалам Лондонского порта, то их силуэты еще скрывались в сентябрьском тумане.

Суперинтендант Томас Питт стоял на краю заливаемой бурными волнами лестницы, спускавшейся к старой Лошадиной переправе, и смотрел на плоскодонку, уткнувшуюся носом в нижнюю ступень. Лодку уже закрепили на причале, но полтора часа назад, когда дежурный констебль впервые заметил ее, она дрейфовала по течению. Простая дрейфующая лодка вряд ли вызвала бы интерес начальника полицейского участка на Боу-стрит, но ее гротескное содержимое напоминало мрачную пародию на картину Милле «Смерть Офелии».

Констебль, предпочитая больше не смотреть на лодку, ревностно следил за выражением лица Питта.

– Мы подумали, сэр, что нужно доложить вам об этом, – сказал он тихо.

Томас опустил взгляд на раскинувшееся в лодке тело, прикованное наручниками и цепями за запястья и лодыжки к деревянным бортам. Длинное зеленое одеяние выглядело как женское платье, но было настолько изорванным и грязным, что не представлялось возможным представить его изначальный фасон. Разведенные колени и откинутая назад голова изображали своеобразное экстатическое состояние. В такой позе обычно лежат женщины, но тело в лодке, несомненно, принадлежало мужчине. Светловолосому мужчине лет тридцати пяти с приятными чертами лица и аккуратно подстриженными усами.

– Я не понимаю, почему именно мне, – быстро проговорил суперинтендант, глядя на волны, плескавшиеся на нижних ступенях. – Возможно, его сбросили с какого-то проходящего судна, ведь в таком тумане ни черта не видно. Ламбетский участок, кстати, не входит в юрисдикцию Боу-стрит.

Констебль смущенно топтался рядом с ним.

– Скандальное происшествие, мистер Питт, – вздохнул он, по-прежнему не глядя на лодку и ее обитателя. – Может выплясаться чертовски непристойное дельце, сэр. Мне показалось, будет лучше, если вы первым ознакомитесь с ним.

С особой осторожностью, чтобы не поскользнуться на мокрой лестнице, Томас спустился к кромке воды. Над рекой разносились протяжные унылые гудки туманного горна и предостерегающие басовитые покрикивания с невидимых в тумане барж. Их эхо терялось в насыщенной водяными испарениями мгле. Питт вновь взглянул на лежавшего в лодке мужчину. С такого ракурса невозможно было судить о причине смерти. Никаких видимых ранений, никакого оружия – однако если несчастный умер от сердечного приступа или апоплексического удара, то кто-то определенно проявил абсурдное безучастие, оставив его труп в таком виде. Сегодняшний день, похоже, обернется для его близких ночным кошмаром. Возможно, отныне вся их жизнь пойдет совсем по-другому.

– Полагаю, вы послали за хирургом? – спросил суперинтендант.

– Да, сэр. Должен прибыть с минуты на минуту, надо думать… – Констебль тяжело вздохнул и, переступив с ноги на ногу, шаркнул ботинками по каменным ступеням. – Мистер Питт, сэр…

– Да? – Томас все еще разглядывал плоскодонку, скребущую своим деревянным носом по подножию лестницы и слегка подталкиваемую прибоем к борту другой лодки.

– Я побеспокоил вас не только поэтому.

Питт уловил странный тон голоса констебля и скосил глаза в его сторону.

– Вот как?

– Именно так, сэр. Думаю, сэр, насколько я понимаю, это дельце, сэр, может стать жутко скандальным, напрочь.

Суперинтендант почувствовал, как его пробирает речной холод.

– Неужели? Вы подозреваете, констебль, кто это может быть?

– Сожалею, сэр. По-моему, энто может быть месье Анри Боннар – как нам сообщили, он пропал позавчера, и ежели энто он, то французы вряд ли захотят поднимать шум.

– Французы? – удивленно переспросил Томас.

– Так точно, сэр. Пропавший-то, вроде того, из ихнего посольства.

– И вы полагаете, что это он?

– Похоже на то, мистер Питт. Стройный, светловолосый, миловидный господин с усиками, ростом около пяти футов и девяти дюймов. Эксцентричный, по общим отзывам. Любитель повеселиться в театральной компании, пустить пыль в глаза… – Голос полицейского возмущенно повысился от непонимания и отвращения. – Якшался с энтими эстетами, как они там себя называют…

От дальнейших комментариев суперинтенданта избавили грохочущие колеса и цокот копыт, донесшиеся с набережной, и спустя мгновение на лестнице появилась знакомая фигура судмедэксперта, в слегка съехавшем на одно ухо цилиндре и с саквояжем в руке. Он спустился по ступеням, скользнул взглядом по Томасу, а затем увидел распростертое в лодке тело, и его брови поползли на лоб.

– Очередное скандальное дельце, а, Питт? – прозаично произнес криминалист. – Не завидую я тому, что вам удастся обнаружить на сей раз… Известно уже, кто жертва? – Со вздохом медик вступил на нижнюю ступеньку и опасно остановился всего в футе над плещущейся водой. – Ну и ну! Не думал, что человеческая натура осталась для меня тайной за семью печатями, но признаюсь, что развлечения некоторых индивидуумов выше моего понимания.

С крайней осторожностью, стараясь не потерять равновесие, эксперт перешагнул в лодку. Та закачалась, и он пошатнулся, но устоял на ногах, готовый к этому, и, опустившись на колени, приступил к осмотру покойника.

Питта вдруг пробрала дрожь, хотя на самом деле было не холодно – разве что сыро. Он уже послал за своим помощником, инспектором Сэмюэлем Телманом, но тот почему-то запаздывал.

– Кто обнаружил его и в какое время? – Супер– интендант оглянулся на констебля.

– Я сам и обнаружил, сэр, – ответил тот. – Во время своего обхода. Как раз собирался посидеть на этой лестнице и перекусить, когда заметил энту странную лодку. Было вроде как около половины шестого утра. Но, может, конечно, и малость позжее; дело-то было темное, и ни души вокруг.

– Но вам удалось разглядеть покойника? Не темновато ли для такого времени?

– Поначалу-то я, скорее, услышал нечто странное, удары какие-то, и пошел глянуть, что, значится, там такое стучит. А спустившись к реке, стало быть, посветил фонарем-то – и едва сам в воду не свалился! Сперва я и не понял, что там валяется такой господин…

– Так вы полагаете, он из господ? – спросил Питт с невольной насмешкой.

Констебль поморщился:

– Рази ж какому работяге взбредет в голову этак вот вырядиться? В бархатное платье! И вы гляньте на евонные руки. Не приученные они к труду-то вовсе.

Томас подумал, что заключение констебля в основном зиждется на предубеждении, но, вероятно, он прав, и это стоящее наблюдение. Об этом суперинтендант и сообщил констеблю.

– Благодарю вас, сэр, – с довольным видом ответил его коллега, мечтавший стать детективом.

– Вам бы, может, следовало зайти во французское посольство и выяснить, не сможет ли кто опознать его, – продолжил Питт.

– Кому, мне? – оторопело произнес констебль.

– Ну да, – улыбнулся ему Томас, – ведь именно вы быстро сообразили, на кого он похож. Но теперь можете подождать, чтобы узнать сначала, каково будет заключение эксперта.

После минутной тишины борт покачнувшейся лодки с шумом проехался по камням.

– Его ударили по голове каким-то твердым округлым предметом, типа дубинки или скалки, – уверенно сообщил судмедэксперт, – и я очень сильно сомневаюсь, что это произошло случайно. Наверняка он не сам себя распял в такой позе… – Хирург покачал головой. – Одному Богу известно, сам ли он так вырядился или ему помогли. Да и порванное одеяние, похоже, свидетельствует о какой-то борьбе. Очень сложно, знаете ли, манипулировать трупом.

Питт ожидал подобного заключения и все же испытал болезненный укол. Отчасти он надеялся, что произошел несчастный случай, пусть скверный и дурацкий, но все же не преступление. Кроме того, он серьезно надеялся, что этот труп не имел отношения к пропавшему французскому дипломату.

– Вам стоит взглянуть самому, – предложил медик.

Томас неуклюже перелез в шаткую плоскодонку и в прорезавшихся лучах рассвета склонился над убитым, приступив к тщательному осмотру.

Погибший выглядел лет на тридцать пять. Он явно не голодал, но и не набрал лишнего веса. Это был слегка мягкотелый, возможно, рыхловатый, в общем, никак не мускулистый мужчина. Его ухоженные изящные руки были изнеженными и мягкими. На пальце левой руки поблескивало золотом кольцо с печаткой. На руках не было никаких мозолей или чернильных пятен, однако на левом большом пальце остался еле заметный шрам, похожий на след от ранки, случайного пореза ножом или кинжалом. На лице погибшего застыла невыразительная маска смерти, поэтому сказать что-то определенное о его характере или темпераменте было трудно. Густые светлые волосы были хорошо подстрижены – самого Питта ни разу в жизни не стригли так прилично. Он невольно поднял руку и откинул собственные волосы со лба. Они мгновенно упали обратно, и полицейский отметил, что его шевелюра отросла, вероятно, дюймов на шесть больше, чем у распластавшегося в плоскодонке мужчины.

Затем Питт глянул на берег.

– Постарайтесь быть вежливым, констебль, – посоветовал он своему коллеге. – Просто скажите, что мы обнаружили труп и хотели бы попросить помощь в его опознании. Упомяните, что дело срочное.

– А мне говорить про убийство, сэр? – уточнил тот.

– Если спросят напрямую, тогда не лгите. И бога ради, не пускайтесь ни в никакие подробности! Вам не нужно пробиваться к самому послу, однако поговорите не с мелким служащим, а с кем-нибудь ранга атташе. В таком щекотливом деле не помешает некоторая осторожность.

– Понятно, сэр. А вы не думаете, что, принимая во внимание состояние… одежды и все такое прочее, может, лучше поручить это инспектору Телману? – с надеждой спросил констебль.

Однако Питт прекрасно знал, что именно будет лучше для Телмана.

– Нет, не думаю, – ответил он.

– Да вот уж, кстати, он и прибыл! – воскликнул вдруг его коллега.

– Отлично. Пошлите его ко мне. А сами наймите двуколку до французского посольства. Ловите! – Супер– интендант бросил ему шиллинг на проезд.

Констебль поймал монету, поблагодарил, потом помедлил немного в тщетной надежде, что Питт передумает, и в конце концов неохотно подчинился.

Туман уже начал рассеиваться над поблескивавшей серебром водой, и темные силуэты барж разом проступили из туманного марева, явив миру груды тюков и кипы разнообразных товаров, начавших свой путь в разные страны земного шара. Выше по течению, в фешенебельном районе Челси, горничные, вероятно, уже собираются завтракать, а лакеи и судомойки набирают воду в ванны и наглаживают форменную одежду. А ниже по течению, до самого Собачьего острова[1], портовые рабочие и лодочники приступают к поднятию и переноске грузов, загружая и выводя от причалов суда. Первые рынки в Бишопсгейт, наверное, давно открылись…

Сэмюэль Телман спустился по ступеням. На его худом лице, обрамленном зализанными назад волосами, с впалыми щеками и выступающим подбородком, уже проявилось брезгливое выражение.

Питт опять повернулся к телу и принялся более тщательно осматривать необычный наряд убитого. Зеленое платье было разорвано в нескольких местах. Неизвестно, конечно, давно ли так пострадала эта одежда. Шелковистый бархат лифа был разорван от плеч до пройм. И также разорвалась спереди тонкая ткань юбки.

К тому же покойника приукрасили распавшимися гирляндами искусственных цветов. Один из таких цветов наискосок пересекал его грудь.

Слегка повернув наручники, Томас осмотрел правое запястье мужчины. На руке не было никаких ссадин или царапин. Затем полицейский обследовал второе запястье и обе лодыжки. Никаких повреждений.

– Может, его сначала прикончили? – спросил он эксперта.

– Либо так, либо он охотно позволил приковать себя, – откликнулся тот. – Если хотите узнать мое мнение, то наверняка я и сам не знаю. В качестве гипотезы я сказал бы, что это было сделано после его смерти.

– А одежда?

– Без понятия. Но если он сам так вырядился, то вкус у него на редкость изощренный.

– Как по-вашему, давно ли он мертв?

Питт мало надеялся на определенный ответ. И поэтому не разочаровался, когда криминалист ответил:

– Никаких идей сверх того, что вы, вероятно, вычислили и сами. Судя по трупному окоченению, смерть наступила прошедшей ночью. В таком виде невозможно долго дрейфовать по реке. Такой персонаж заметил бы любой барочник.

Все верно. Суперинтендант тоже пришел к выводу, что смерть могла наступить именно под покровом ночи. Вчера вечером на реке не было никакого тумана, а день отстоял прекрасный, и поэтому люди могли кататься по реке в прогулочных лодках или гулять по набережным до самых сумерек.

– Есть ли какие-нибудь свидетельства сопротивления или борьбы? – спросил Томас.

– Пока я ничего не обнаружил. – Медик выпрямился и перебрался обратно на лестницу. – На руках никаких повреждений, как вы, полагаю, и сами заметили. Сожалею, Питт. Позже я, разумеется, обследую его более скрупулезно, но пока вы и так видите, что ситуация зловещая, и мне представляется, что в дальнейшем она, возможно, лишь усугубится. Счастливо оставаться.

И, не дожидаясь ответа, эксперт поднялся на набережную, где уже собралась небольшая толпа зевак, с любопытством поглядывающая на лодку.

Телман взглянул на плоскодонку, и лицо его скривилось от непонимания и презрения. Он одернул куртку и поежился.

– Какой-то француз? – угрюмо произнес инспектор, явно выразив своим тоном, что это все объясняет.

– Возможно, – ответил Питт, – бедняга и из Франции. Но кто бы его ни прикончил, он мог быть и таким же, как вы, англичанином.

Сэмюэль резко вскинул голову и сердито глянул на начальника. Тот улыбнулся ему с невинным видом.

Поджав губы и отвернувшись, Телман посмотрел вверх по течению, где на очистившейся от тумана реке играли солнечные блики, а темные призраки барж обрели уже вполне материальную плотность.

– Я думаю, стоит обратиться в речную полицию, – мрачно произнес инспектор, – выяснить у них, как долго он мог дрейфовать сюда.

– Неизвестно, когда он начал свой дрейф, – заметил Питт. – В лодке совсем мало крови. А такая рана на голове должна была обильно кровоточить. Если только здесь не было какого-нибудь одеяла или парусины, которые потом забрали. А может быть, его вообще убили где-то в другом месте, а потом перенесли в лодку.

– В таком наряде? – скептически бросил Сэмюэль. – Своеобразная вечеринка в изысканном стиле Челси? Игры зашли слишком далеко и им пришлось избавиться от трупа? Помоги нам, боже, чертовски неприятное наклевывается дельце!

– Да уж. Но в речную полицию и вправду стоит обратиться – чтобы выяснить, откуда он мог приплыть, если пустился в плавание около полуночи, плюс-минус пару часов.

– Конечно, сэр, – с готовностью откликнулся Телман.

Он охотно выполнил бы такое поручение, поскольку оно представлялось ему гораздо более приятным, чем ожидание здесь представителя французского посольства.

– Я постараюсь выяснить все возможное, – пообещал инспектор и с крайне деловитым видом устремился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и серьезно рискуя растянуться на скользких мокрых камнях.

Внимание Питта вернулось к плоскодонке и ее грузу. Он более пристально осмотрел саму лодку. Та глубоко погрузилась в воду, и лишь теперь полицейский задумался о причине столь низкой осадки. Обследовав плоскодонку, Томас обнаружил, что ее древесина стара, а внешняя подгнившая обшивка пропиталась водой. Такое суденышко могло скорее пойти ко дну возле этой лестницы, чем просто прибиться к ней. Очевидно, что оно не использовалось в качестве обычных прогулочных лодок на этой реке. Должно быть, долгое время лодчонка валялась без дела где-то на берегу.

Питт еще раз осмотрел тело, наручники на запястьях и закованные в цепи лодыжки и оценил странную позу мертвеца. Убийцей явно руководила безумная страсть, любовь или ненависть, а может быть, страх или какая-то необходимость, и поэтому само положение трупа являлось важной составляющей преступления, как и собственно убийство. Преступник сильно рисковал, тратя время на то, чтобы снять с убитого нормальную одежду, одеть его в платье из шелка и бархата, приковать к лодке в такой непристойной позе, а затем спустить лодку на воду и отправить в свободное плавание. Причем в процессе отправки он сам мог изрядно вымокнуть. Почему же кто-то предпринял все эти действия?

Ответ мог бы объяснить и само преступление.

Стоя прямо на слабо покачивающейся корме, Питт уже приспособился к легкой качке от докатывавшихся до берега кильватерных волн проходящих мимо барж. Неужели убийца заранее запасся зеленым платьем, наручниками и цепями да еще и заготовил цветочные гирлянды для украшения? Или они находились под рукой там, где он совершил убийство? Наверняка ему не пришлось искать эту лодку. Значит, дело происходило где-то недалеко.

И это также подразумевало, что лодка дрейфовала по реке самое большее несколько миль.

Размышления суперинтенданта прервал шум кареты на набережной. Лошадиные копыта процокали по камням, после чего кто-то вышел на верхние ступени лестницы.

Питт перешагнул с борта на нижнюю ступень, илистый слой на которой уже поднялся над поверхностью воды благодаря продолжавшемуся отливу. Подняв взгляд, полицейский увидел безупречно аккуратного и подтянутого мужчину в элегантных туфлях, поблескивающих в лучах раннего солнца. На его побледневшем лице отражалось крайнее беспокойство, и он спускался к реке, грустно склонив голову.

– Доброе утро, сэр, – тихо произнес Питт, поднимаясь ему навстречу.

– Доброе утро, – ответил вновь прибывший с едва заметным акцентом.

Он представился, назвавшись Гастоном Мейсоньером, сознательно не сводя глаз с лица начальника полицейского участка, чтобы оттянуть момент опознания лежавшего в лодке человека.

– Суперинтендант Питт. Извините, месье Мейсоньер, что этим утром нам пришлось потревожить вас в такую рань, – ответил Томас, – но ваше посольство сообщило об исчезновении одного из ваших дипломатов, а мы как раз, к сожалению, обнаружили труп мужчины, который соответствует данному вами описанию.

Гастон развернулся и заглянул в плоскодонку. Его лицо вытянулось, а губы сжались в узкую полоску. Последовала молчаливая пауза.

Питт терпеливо ждал ответа.

Река окончательно очистилась от туманной дымки, и очертания противоположного берега теперь были отчетливо видны. Как на реке, так и на набережной усилились звуки городского транспорта.

– Едва ли, суперинтендант, здесь уместно говорить о сожалении, – наконец нарушил молчание дипломат. – Мы столкнулись с исключительно печальным случаем.

Томас стоял в сторонке, а Мейсоньер осторожно спускался по лестнице, пока не оказался всего в паре футов над водой. Он остановился, пристально взглянул на труп и пылко произнес:

– Это не Боннар. Боюсь, я не знаю этого мужчину. Ничем не могу помочь вам. Извините.

Изучающий взгляд Питта скользил по лицу дипломата, заметив в нем не только отвращение, но и определенное напряжение, которое не рассеялось после его отказа признать личность убитого. Возможно, он и не солгал, но точно не сказал всей правды.

– Вы уверены, сэр? – требовательно уточнил полицейский.

Гастон повернулся к нему:

– Да, я абсолютно уверен. Этот человек немного похож на Боннара, но это точно не он. На самом деле я и не думал, что вы нашли именно его, но хотел убедиться в этом лично, чтобы не осталось никаких сомнений. – Дипломат вздохнул. – Сожалею, что вас неверно информировали. Боннар не пропал, он уехал в отпуск. Какой-то излишне ревностный молодой секретарь плохо понял выданные ему инструкции и пришел к неверному заключению. Мне придется выяснить, кто виноват в такой дезинформации, и сделать ему выговор за поднятие ложной тревоги, вследствие чего вы понапрасну потратили время.

Вежливо поклонившись, Мейсоньер начал подниматься по лестнице.

– Простите, сэр, не подскажете, где проводит отпуск месье Боннар? – спросил Питт, слегка повысив голос.

Сотрудник посольства остановился.

– Понятия не имею. Мы не требуем от младших дипломатов предоставления такой информации. Возможно, у него есть друзья в Англии, или он отправился по собственному почину осматривать ваши английские достопримечательности или красоты природы. А также – насколько мне известно – он мог отбыть и в Париж, чтобы навестить родных.

– Однако вы все-таки приехали, чтобы взглянуть на тело, – гнул свою линию Томас.

Мейсоньер приподнял брови – недостаточно для сарказма, но явно показав неуместность такого вопроса.

– Мне хотелось убедиться, что перед отъездом в отпуск с ним не произошло ничего трагичного, – объяснил он. – Это было маловероятно, но возможно. И, разумеется, я хотел оказать любезность любым государственным чиновникам Ее Величества, чьими гостями мы являемся. Мы весьма довольны наладившимися между нами доверительными и сердечными отношениями и не хотим их портить.

Это было учтивое, но очевидное напоминание о его дипломатическом ранге. И Питту ничего не оставалось, кроме как отступиться.

– Благодарю вас, месье Мейсоньер, – ответил он. – Вы крайне любезны, что согласились приехать сюда в столь ранний час. И я очень рад, что это оказался не ваш соотечественник.

Тут полицейский определенно не покривил душой. Последним, чего он мог бы пожелать, было влипание в скандальное дело международного значения, а с трупом французского дипломата такого скандала не удалось бы избежать; к тому же самому Томасу пришлось бы играть незавидную роль, стараясь свести к минимуму утечку сведений.

Повторив легкий прощальный поклон, Гастон продолжил подъем и исчез из виду, выйдя на набережную. Мгновение спустя Питт услышал грохот отъехавшего экипажа.

Вскоре прибыла санитарная карета, и супер– интендант проследил за тем, чтобы приехавшие в ней люди аккуратно сняли наручники, вынесли тело из лодки и увезли его в морг для более тщательной медэкспертизы.

Телман вернулся с представителем речной полиции, который забрал под свою охрану плоскодонку. Вероятно, она останется в воде, но ее отбуксируют на более мелкое место, чтобы уберечь от затопления.

– Ну что, это лягушатник? – спросил Сэмюэль, когда они с Питтом остались одни на набережной.

Уличное движение оживилось, и экипажи с грохотом проезжали мимо них в обе стороны. Усилившийся ветер принес с собою запахи соли, ила и рыбы, и хотя день обещал быть ясным, утро на реке отличалось зябкой сыростью.

– Нет, – ответил Томас.

Он не успел позавтракать и мечтал о чашке горячего чая.

Его коллега, хмыкнув, угрюмо произнес:

– Ну ведь мог оказаться, верно? А если лжет сам дипломат, сможем ли мы доказать это? То есть если умерший все-таки француз, а он подговорит все посольство, чтобы скрыть этот факт, то что нам останется делать? Едва ли мы сможем поставить на ноги весь Париж, отыскивая следы Боннара! – Лицо инспектора вытянулось, отразив всю полноту его отвращения.

У Питта уже появились некоторые собственные сомнения, и размышления на эту тему становились все более неприятными.

– Трудновато теперь будет найти преступника, – продолжил Телман, – не имея понятия, кто стал его жертвой.

– В общем, он может быть либо Боннаром, либо кем-то другим, – сухо заметил суперинтендант. – Лучше нам предположить второе и начать поиски. Такая лодка не могла пройти больше пары миль по течению…

– Так мне и сказали в речной полиции, – подтвердил инспектор. – Они полагают, что ее могли спустить на воду где-то в районе Челси. – Он сморщил нос. – Я все же думаю, что это француз и они просто не захотели признать его.

Томас был не расположен оспаривать предубеждения своего подчиненного – по крайней мере, пока. Лично для него было гораздо предпочтительнее, чтобы жертва оказалась англичанином. Дело представлялось достаточно скверным и без привлечения иностранного посольства.

– Вам стоило выяснить в речной полиции, в каких местах Челси могла находиться такая лодка в радиусе мили или двух, – сказал суперинтендант инспектору. – И выяснить, не видел ли кто, чисто случайно, как она дрейфовала…

– В темноте? – возмутился Телман. – И в такую туманную ночь? В любом случае проходившие здесь до рассвета баржи уже за пределами Пула.

– Я это понимаю! – резко отозвался Питт. – Попытайте счастья на набережных. Кто-то может знать, где она обычно стояла на причале. Очевидно, эта лодка какое-то время мокла в воде.

– Слушаюсь, сэр. Где мне искать вас?

– В морге.

– Медэксперт вряд ли быстро снабдит вас новыми сведениями. Он недавно уехал, – заметил Сэмюэль.

– Сначала я собираюсь заглянуть домой и позавтракать.

– Ах, вот как…

– Вы тоже можете выпить чаю в прибрежной закусочной, – улыбнулся Питт.

Искоса глянув на шефа, Телман удалился, напряженно выпрямив спину и расправив плечи.

* * *

Добравшись домой, Томас отпер входную дверь и вошел в безмолвную прихожую. День уже вступил в свои права, и полицейский, сняв пальто, повесил его на вешалку, после чего сбросил ботинки и, оставив их на коврике, в одних носках прошел на кухню. Плита почти погасла. Хозяин дома мог бы почистить ее, убрать накопившуюся золу и вновь разжечь огонь из еще тлеющих красных углей – он так часто видел, как этим занималась их служанка Грейси, что ему следовало давно понять, как надо обращаться с этой своеобразной жаровней. Однако лишившаяся женской заботы кухня выглядела на редкость заброшенной. Помощница миссис Брэйди приходила по утрам, чтобы выполнить для суперинтенданта тяжелую работу, стирку и обычную уборку дома. Добрая душа, она зачастую приносила хозяину пироги или аппетитный кусок ростбифа, но, увы, не могла заменить ему уехавшую семью.

Шарлотта отправилась в Париж по приглашению своей сестры Эмили и ее мужа Джека. Поездка должна была продлиться всего три недели, и Питт решил, что поступил бы подло, запретив жене принять приглашение или выразив хотя бы малейшее неодобрение, способное погубить ей все удовольствие от путешествия. Выйдя замуж за человека с гораздо более низким социальным и финансовым положением, чем у ее семьи, Шарлотта с самого начала говорила, что взамен получила огромное преимущество свободы, приобщившись к всем возможным расследованиям, невозможным для светского общества, в котором вращались ее мать и сестра. Но такое замужество также лишило ее многих возможностей, и Томасу хватило ума осознать, что, как бы он ни скучал по ней и как бы ему самому ни хотелось повезти ее в Париж, более значимая радость для них обоих основывалась на его согласии с ее поездкой в компании Эмили и Джека.

Служанку Грейси, практически жившую у них в доме семь с половиной лет, с тринадцатилетнего возраста, Томас считал почти родственницей. Но она, вместе с младшим поколением Питтов – Джемаймой и Дэниелом, – отправилась в двухнедельный отпуск на побережье. Эти трое были вне себя от волнения, со счастливым видом пакуя коробки и болтая обо всем, что собирались посмотреть и сделать на отдыхе. Никто из них еще никогда не бывал на побережье, и они с нетерпением ждали такого чудесного приключения. Грейси остро чувствовала свою ответственность и ужасно гордилась оказанным ей доверием.

Поэтому Питт и остался дома в одиночестве – не считая, конечно, двух котов, Арчи и Ангуса, которые теперь вместе спали, свернувшись калачиками, в бельевой корзине, где миссис Брэйди обычно оставляла выстиранное белье.

Детство Томаса прошло в большом загородном поместье – его матушка одно время работала там на кухне. Он вполне мог сам позаботиться о себе, однако после женитьбы потерял былые навыки. Сейчас ему не хватало домашнего уюта, всех тех приятных мелочей, которыми обычно занималась Шарлотта, но все это казалось ничтожным по сравнению с навалившимся на него ощущением одиночества. Не с кем было поговорить, не с кем поделиться своими чувствами, посмеяться или просто обсудить важные дневные новости.

Ему не хватало гомона голосов детей, их смеха, беготни, постоянных вопросов и претензий на его внимание или одобрение. Никто не нарушал ход его мыслей, говоря: «Папа, ну посмотри на меня!» и спрашивая: «Для чего нужна эта штучка?», или «Что это значит?», или их самое любимое: «А почему?..» Домашний мир изменился до неузнаваемости: теперь его заполняло полнейшее безмолвие.

Десять минут потребовалось хозяину дома на то, чтобы нормально разжечь плиту, и еще десять минут у него ушло, чтобы вскипятить чайник, после чего он сумел заварить себе на завтрак чай и сделать несколько хлебных тостов. Томас подумывал еще поджарить пару копченых селедок, но, представив рыбный запах, а также мытье грязных тарелок и сковородки, отказался от этой мысли.

С первой почтой доставили только счет от мясника – а суперинтендант так надеялся получить письмо от Шарлотты! Возможно, было еще слишком рано ждать весточки из Франции, но его поразило чувство собственного разочарования. К счастью, сегодня вечером полицейский собирался в театр со своей тещей, Кэролайн Филдинг. После кончины отца Шарлотты, Эдварда Эллисона, и окончания должного периода траура Кэролайн познакомилась с одним актером, который был значительно моложе ее, и полюбила его[2]. Ее новое замужество возмутило мать Эдварда, пребывавшую в оскорбленных чувствах по поводу явно счастливой новой жизни бывшей невестки. Кроме того, Кэролайн быстро освоилась с более либеральным стилем жизни, что стало причиной их очередного конфликта. Ее свекровь решительно отказалась жить под одной крышей с миссис Филдинг и ее новым супругом, и в итоге старушке пришлось переехать к Эмили, чей второй муж, Джек Рэдли, будучи членом парламента, на фоне актера, разумеется, считался в высшей степени более почтенным, пусть даже и обладал чрезмерным для приличного семьянина обаянием и не имел никаких титулов или предков, достойных упоминания.

Бо́льшую часть времени Эмили стойко переносила соседство бабушки. Порой она просто откупалась от старой дамы денежными вливаниями, после чего та удалялась в холодной ярости и пребывала в относительном спокойствии до тех пор, пока скука бытия и очередная вспышка гнева не побуждали ее к новым критическим нападкам на родственников.

Однако поскольку Эмили и Джек уехали в Париж и, пользуясь удобным случаем, договорились о ремонте в доме водопровода, миссис Эллисон вновь пришлось перебраться к Кэролайн. Питт очень надеялся, что нынче вечером она будет недостаточно хорошо себя чувствовать, чтобы отправиться вместе с ними в театр, и имел все основания для такого оптимизма. Последнее время его теща увлекалась театральными постановками того жанра, который старая миссис Эллисон считала неподобающим, и если даже ее порой охватывало любопытство, то она не могла себе позволить снизойти до того, чтобы лицезреть их лично.

Ближе к полудню Томас побывал в морге и выслушал заключение судмедэксперта, оказавшееся малополезным для дела. Медик сообщил следующее: удар по голове нанесли округлым и тяжелым предметом, более объемистым, чем кочерга, и более правильной формы, чем импровизированное оружие в виде отломанной от дерева толстой ветки.

– Как насчет лодочного весла или шеста? – спросил Питт.

– Возможно, – согласился криминалист и некоторое время задумчиво молчал, после чего добавил: – Даже весьма вероятно. Вы обнаружили что-то такое?

– Мы пока даже не знаем, где именно его убили, – проворчал суперинтендант.

– Конечно, весло могло унести течением… – Медэксперт покачал головой. – Вероятно, вы никогда ничего не найдете, а если и найдете нечто подходящее для орудия убийства, то кровь с него будет давно смыта. Ваша гипотеза имеет основание, но вы не сможете ничего доказать.

– Когда наступила смерть? – сменил тему Томас.

– Вчера поздно вечером, более точно сказать не могу, – пожал узкими плечами его собеседник. – К тому времени, когда я увидел труп, покойный уже определенно пребывал в мире ином пять или шесть часов. Разумеется, когда вы выясните личность убитого… если вам это удастся… то, вероятно, сможете определить более точное время.

– А что вы можете сказать о покойнике?

– Я сказал бы, что ему могло быть от тридцати до тридцати пяти лет, – сообщил судмедэксперт, тщательно взвешивая свои слова. – По-видимому, он обладал отменным здоровьем. Крайне чистоплотен, никаких предосудительных болезней. Никаких мозолей на руках и никакой грязи. Он умело избегал и солнечных лучей, – эксперт скривил губы, – и определенно не занимался тяжелым трудом. Либо он располагал достаточными средствами для жизни, либо трудился в умственной сфере. Либо же имел творческие способности, возможно, даже принадлежал к актерской братии. – Он искоса глянул на Питта. – Надеюсь, я не выдумал это, только исходя из того, в каком виде обнаружили бедолагу, – вздохнул криминалист. – Да, скандальная история!

– А не мог ли он сам приковаться к лодке, а после этого подвергнуться внезапному нападению? – спросил Томас, хотя и сам уже знал ответ.

– Ни в коем случае, – решительно ответил медик. – Удар нанесли по затылку. И это не могло произойти в той лодке, если только он не сидел в ней, – а он не сидел, да и не мог бы сесть. Цепи наручников коротковаты, а лодыжки его разведены слишком широко. Сам он не смог бы заковать себя. Если не верите, попытайтесь сами! И вообще, там было очень мало следов крови.

– А уверены ли вы, что он не был в дамском платье, когда его убили? – пытливо поинтересовался Питт.

– Да, полностью.

– Почему вы так уверены?

– Потому что на теле не обнаружено никаких синяков, которые должны были бы проявиться, если бы его держали или одевали насильно, – терпеливо пояснил эксперт. – Зато есть легкие царапины, как будто кто-то задел его ногтем, просовывая голову в платье, когда натягивал его на тело. Чертовски трудно, знаете ли, одевать мертвеца, особенно если пытаешься сделать это в одиночку.

– Значит, мы имеем дело с одним убийцей? – тихо произнес суперинтендант.

Сжав зубы, медик с шипением втянул в себя воздух.

– Вы правы, – признал он, – я зашел в область предположений. Мне просто не под силу представить себе, что такого рода… безумие… могло иметь соучастников. В одержимости есть нечто исключительно индивидуальное, а это именно, прости господи, одержимость… если, конечно, здесь уместно данное определение. По-моему, допустимы несколько вариантов, но вам придется расследовать их все, чтобы убедить меня. На мой взгляд, некий сбрендивший от тоски одиночка совершил это в порыве извращенной страсти, любви или ненависти – столь сильной, что она разорвала все разумные, мыслимые границы, подавив даже инстинкт самосохранения. Ведь он не только ударил и убил этого человека, но потом, еще до того, как предал несчастного воле волн, сильно рисковал, наряжая его в женское платье и приковывая к лодке… – Криминалист повернулся и откровенно взглянул на Питта. – Я не способен придумать никакой разумной причины для подобных действий. А вы?

– Возможно, чтобы затруднить опознание его личности… – задумчиво произнес Томас.

– Глупости! – раздраженно заявил судмедэксперт. – Для этого достаточно было снять с него одежду и завернуть в одеяло. И уж точно незачем было стараться вырядить его как леди Шалотт[3], или Офелию, или еще какую-то героиню.

– Разве Офелия не сама утопилась? – уточнил Питт.

– Ладно, тогда пусть будет одна леди Шалотт, – отрезал медик. – На нее ведь наложили таинственное проклятие. Это вас больше устраивает?

– Меня устроило бы нечто больше связанное с нашей теперешней жизнью, – с кривой усмешкой заметил суперинтендант. – Полагаю, вы ведь не сможете сказать мне, не был ли покойный французом?

Глаза врача изумленно распахнулись.

– Естественно, не смогу! Неужели вам взбрело в голову, что у него на пятках стояло клеймо «Сделано во Франции»?

Питт засунул руки в карманы. Он испытывал смущение за свой последний вопрос.

– Нет, но, возможно, есть какие-то признаки дальних странствий, местных болезней, старых хирургических операций… в общем, не знаю, что там еще может обнаружиться на теле, – попытался он объяснить свое предположение.

– Ничего полезного, – покачал головой врач. – Зубы в отличном состоянии, и лишь одна легкая царапина на пальце, совершенно нормальная для мертвеца, одетого в зеленое платье и закованного в цепи. Сожалею.

Томас со спокойной сосредоточенностью посмотрел на судмедэксперта, поблагодарил его и удалился.

Во второй половине дня ноги принесли Питта к французскому посольству. Правда, по дороге он заглянул в таверну и подкрепился сэндвичем с пинтой сидра. Томасу не хотелось вновь встречаться с Мейсоньером. Гастон мог лишь повторить то, что уже сказал на лестнице у Лошадиной переправы, однако полицейский сомневался, что покойный в лодке не был пропавшим Боннаром. Пока у него имелись лишь предположения, основанные на сильной встревоженности Мейсоньера. На его лице отразилось заметное облегчение, когда он получше разглядел труп, но что-то все еще продолжало тревожить дипломата. Неужели он сказал так только потому, что следы Боннара оказались настолько затеряны, что можно было спокойно не признать его? И разве мог Питт опять сунуться к нему с тем же вопросом? Он мог явиться, назвав Мейсоньера лжецом, однако, учитывая дипломатический ранг этого человека и, как он сам заметил, его положение гостя в Англии, это могло бы навлечь на Томаса неприятности, причем вполне справедливые.

Для объяснения своей навязчивости полицейскому надо было подыскать другой предлог. Но какой? Мейсоньер отрицал, что имеет какое-то представление об этом покойнике. А больше его не о чем было спрашивать.

Тем не менее Питт уже подошел ко входу в посольство. Он должен был либо постучать в дверь, либо пройти дальше по улице. И он постучал.

Дверь открыл церемонный швейцар, облаченный в ливрею.

– Что вам угодно, сэр?

– Добрый день, – быстро произнес Томас и, достав визитку, вручил ее швейцару, не переставая при этом говорить. – Нам сообщили, что один из ваших дипломатов пропал, как я теперь понимаю, по ошибке, согласно словам месье Мейсоньера. Однако прежде чем закрыть дело в полиции, я должен поговорить с человеком, который подал нам исходное заявление. А еще лучше, если бы податель сам забрал его. Приличнее…

– Неужели? И кто бы это мог быть, сэр? – Выражение лица привратника ничуть не изменилось.

– Я не знаю, – полицейский развел руками – больше он не успел ничего придумать.

Ему следовало бы уточнить сведения у констебля, дежурившего в районе Лошадиной переправы, но тогда они еще не имели особого значения.

– В сообщении говорилось об исчезновении месье Боннара. И, насколько я понимаю, его мог сделать кто-то из его коллег или друзей, – добавил суперинтендант.

– Тогда, сэр, полагаю, это мог быть месье Виллерош. Не желаете ли присесть? А я пока спрошу у него, когда он сможет принять вас.

Показав на несколько скамей с твердыми, обтянутыми кожей спинками, швейцар удалился, оставив Питта наедине со своими мыслями, если не утешительными, то, по крайней мере, благоразумными.

Через пару минут привратник вернулся.

– Сэр, месье Виллерош примет вас через четверть часа, – сообщил он полицейскому. – В данный момент он занят.

И, ничего больше не добавив, предоставил Томасу самому решать, расположен ли тот ждать приема.

Как оказалось, месье Виллерош, должно быть, закончил дела со своим посетителем раньше, чем рассчитывал. Он нашел Питта, самолично появившись в холле. Этот темноволосый и смуглый молодой француз отличался приятной наружностью и изысканной элегантностью в одежде, хотя выглядел он сейчас явно смущенным. Перед тем как приблизиться к Томасу, Виллерош нервно посмотрел по сторонам.

– Инспектор Питт? Рад знакомству. Мне нужно выполнить небольшое поручение. Возможно, вы не откажетесь прогуляться со мною? – предложил служащий посольства. – Сердечно благодарю вас.

Он не дал полицейскому возможности отказаться и, не обращая внимания на швейцара, прошествовал к двери, предоставив Питту шанс следовать за ним.

– Очень любезно с вашей стороны, – добавил дипломат, выйдя на улицу.

Томасу пришлось передвигаться с особой живостью, чтобы поспеть за французом, пока тот не свернул за угол на ближайшую улицу, где внезапно резко остановился.

– Простите меня! – Виллерош развел руками с виноватым видом. – Я не хотел говорить с вами там, где нас могли подслушать. Дело, знаете ли, весьма… деликатное. Мне не хотелось никому создавать трудности, но я обеспокоен… – Он вновь помедлил, явно не зная, как лучше продолжить.

Питт понятия не имел, узнал ли уже Виллерош о трупе, найденном у Лошадиной переправы. Дневные выпуски газет успели сообщить об этой истории, но, возможно, ни одну из них еще не доставили в посольство.

В итоге дипломат первым потерял терпение.

– Извините, месье. Я сообщил в вашу превосходную полицию, что мой друг и коллега Анри Боннар пропал… то есть что мы нигде не можем его найти. Он не пришел на службу и не появлялся в своей квартире. Никто из друзей не видел его уже несколько дней, к тому же он пропустил деловые встречи и уклонился от выполнения своих обязанностей. – Он быстро покачал головой. – А уж это совершенно на него не похоже! Он так никогда не поступал. И я опасаюсь за его благополучие.

– Поэтому вы заявили о его исчезновении, – заключил Питт. – Месье Мейсоньер поведал нам о том, что ваш коллега в отпуске. Возможно ли, что он уехал, не удосужившись любезно сообщить вам о том?

– Возможно, разумеется, – согласился Виллерош, не сводя взгляда с лица полицейского, – но он не мог пренебречь своими обязанностями. Боннар весьма честолюбив и дорожит своим положением, по крайней мере… По крайней мере, он не стал бы рисковать им из-за пустяков. Он мог… э-э…

Очевидно, француз растерялся, не сумев подобрать уместных объяснений, не сказав при этом больше, чем следовало бы по его разумению, но необходимость таких объяснений еще больше усилила его беспокойство.

– А каким характером он отличается? – спросил Томас. – Что ему нравится? Какие у него привычки, где он проводит свободное время? Где живет? Какие деловые встречи он пропустил? – Суперинтендант мысленно представил человека в лодке и то экстравагантное бархатное платье. – Возможно, он любит театр?

Виллерош явно испытывал смущение. Он не сводил с Питта встревоженного взгляда, словно надеялся, что тот поймет его без слов.

– Да, он любил… зрелища. Возможно, не всякие… но одобряемые его превосходительством послом, – выдавил он из себя с заметным усилием. – Не то чтобы он…

Томас решил избавить его от мучений.

– Вы слышали, что сегодня утром возле Лошадиной переправы мы обнаружили лодку с телом мужчины? – спросил он дипломата. – Покойный соответствовал описанию Анри Боннара. Месье Мейсоньер весьма любезно согласился взглянуть на него и сообщил нам, что это не он. Месье выглядел весьма уверенным… Но он также сообщил, что месье Боннар уехал в отпуск.

Услышав это, Виллерош, видимо, окончательно расстроился.

– Я не слышал об этом. Мне очень жаль. Я только надеюсь… очень надеюсь, что это не Анри, но я также уверен, что он никуда не уехал. – Он непоколебимо взирал на Питта. – Анри получил приглашение на пьесу Оскара Уайльда[4], а также на последующий ужин к нему в дружеском кругу. Но не пришел. Он ни за что не поступил бы так без крайне уважительной причины и разумных разъяснений, способных удовлетворить любого следователя, не говоря уже о знаменитом драматурге!

У Томаса свело живот от дурного предчувствия.

– Не хотите ли заглянуть в морг и убедиться, что тот бедняга – не Боннар, чтобы успокоить свою душу? – предложил он.

– В морг?

– Да. Только так вы сможете успокоиться.

– Я… конечно… полагаю, в этом нет особой необходимости?

– Для меня – нет. Месье Мейсоньер сообщил, что Боннар никуда не пропадал. И я принял его свидетельство. Так что это не может быть он.

– Конечно. Я поеду. Много ли времени это может занять?

– Наняв экипаж, мы вернемся сюда меньше чем через час.

– Отлично. Давайте поспешим.

Вскоре пепельно-бледный и глубоко несчастный Виллерош взглянул на покойника и подтвердил, что он – не Анри Боннар.

– Хотя и очень похож, – он закашлялся и закрыл рот платком, – но этого мужчину я не знаю. Сожалею, что отнял у вас время. Вы были очень любезны. Пожалуйста, ни в коем случае не говорите никому и тем более месье Мейсоньеру, что я заезжал сюда.

Дипломат развернулся и, едва ли не бегом выскочив из морга, вновь запрыгнул в экипаж, так быстро приказав извозчику ехать обратно в посольство, что Питт еле-еле поспел забраться в кеб вслед за ним, чуть не оставшись на тротуаре.

– Где он живет? – спросил полицейский, откинувшись на сиденье, когда повозка резко тронулась с места.

– Он снимает квартиру на Портман-сквер, – ответил Виллерош, – но там его нет…

– А поточнее? – потребовал Томас. – И пополните мои сведения именами его друзей или знакомых, которым, возможно, известно больше вашего.

– Дом под номером четырнадцать, третий этаж. И полагаю, вы сможете прояснить что-то у Шарля Рено или Жан-Клода Обюссона. Я дам вам их адреса, – ответил француз. – Они… они не служат в нашем посольстве. И конечно, у него есть еще знакомые англичане. Джордж Стрикленд и мистер О’Хэллоран… – Он порылся в кармане, но, по всей видимости, не нашел желаемого.

Обычно Питт таскал в карманах кучу полезных вещей. Его вид вообще приводил в отчаяние начальство, если он часто мелькал в кабинетах высоких руководителей, а комиссар полиции Корнуоллис, до получения этого назначения служивший в военно-морском флоте, и вовсе с трудом выносил расхристанный вид суперинтенданта. Теперь же Томас извлек из карманных недр перочинный нож, сургуч, карандаш, мелкие монеты на сумму три шиллинга и семь пенсов, парочку французских почтовых марок, которые он собирал для Дэниела, чек за пару носков, записку с напоминаниями: «Забрать ботинки из ремонта и купить масла», несколько грязноватых мятных конфеток и блокнотик для записей. Затем вручил Виллерошу карандаш и бумагу, а остальное сложил обратно.

Дипломат записал для него полезные имена и адреса, а когда они доехали до ближайшей к посольству улицы, остановил кеб, простился с инспектором и, перебежав через дорогу, исчез за углом.

Питт нанес визиты всем людям, упомянутым Виллерошем. Двух из них он застал дома, и они охотно побеседовали с ним.

– Ах, это же утонченная натура! – с улыбкой заявил О’Хэллоран. – Впрочем, я не видел его уже с неделю или даже больше – к сожалению, разумеется. В прошлую субботу я надеялся встретить его на вечеринке Уайли и рискнул бы поспорить на последний фунт, что он появится в понедельник в театре. Ведь там присутствовал сам Уайльд, а уж какую ночку мы потом провели, просто незабываемую… – Он пожал плечами. – Хотя если серьезно, то я, конечно, не присягну, что упомню всех, кто там гулял.

– Но Анри Боннара среди них не было? – уточнил суперинтендант.

– Вот это точно, – уверенно произнес О’Хэллоран, и его ярко-голубые глаза настороженно глянули на Питта. – Так, говорите, вы из полиции? Разве с ним что-то случилось? Почему вы заинтересовались Боннаром?

– Потому что по крайней мере один из его друзей полагает, что он пропал, – ответил Томас.

– И суперинтенданту полиции дали задание отыскать его? – усмехнувшись, спросил его собеседник.

– Нет. Но сегодня утром на Темзе у Лошадиной переправы обнаружили неизвестного покойника. Мы сочли, что это может быть он, однако двое представителей французского посольства не подтвердили нашу версию.

– И слава богу! – с чувством воскликнул О’Хэллоран. – Хотя жаль, конечно, этого бедолагу… Уверен, вы же не думаете, что Боннар имеет к этому отношение? Такое невозможно представить. Он совершенно безобидный малый. Быть может, немного диковатые вкусы в плане развлечений, но незлобив, абсолютно беззлобен.

– Мы даже не думали об этом, – заверил его Питт.

Приятель пропавшего дипломата успокоился, но больше не смог рассказать ничего полезного, и полицейский, поблагодарив его, отправился дальше.

Следующим пообщаться с ним изъявил желание Шарль Рено.

– На самом деле я скорее предположил бы, что он отправился в Париж, – с удивлением заметил он. – Кажется, я помню, как он говорил что-то о сборах и упоминал время отправления поезда в Дувр. Но все это говорилось между прочим, кстати, вы понимаете? Я могу лишь строить догадки. Увы, меня не слишком заинтересовали его планы. Сожалею.

* * *

Сэмюэль Телман с удовольствием отправился в контору речной полиции вовсе не потому, что питал к речникам особо теплые чувства, – просто, по его мнению, выяснение времени приливов и отливов было безгранично предпочтительнее попыток выяснения деликатной правды у иноземцев, защищенных дипломатическим иммунитетом. Инспектор не имел никаких возможностей, да и желания даже предполагать, какие поступки парня из лодки спровоцировали кого-то на его убийство. Телману слишком часто приходилось сталкиваться с омерзительными и трагическими сторонами жизни. Он вырос в крайней бедности и не понаслышке знал о криминальном мире и нужде, так же как и о порождающих их пороках. Но имелись еще делишки, которыми баловались так называемые джентльмены, особенно связанные с театральной богемой; о них приличному человеку и подумать-то было стыдно, не говоря уже о том, чтобы обсуждать.

А мужчины, выряженные в зеленые бархатные платья, как раз развлекались подобным образом. Сэмюэля воспитали в убежденности, что существует два типа женщин: хорошие женщины – к ним относились жены, матери и тетушки, которые не проявляли особо страстных чувств, да, вероятно, и не имели их, и особы, имевшие и откровенно проявлявшие чувства на публике, приводя всех в замешательство. Но мужчина, вырядившийся как эти последние особы, был выше понимания инспектора.

Размышления о женщинах и о любви навеяли ему воспоминания о Грейси Фиппс. Невольно перед его мысленным взором ожило ее радостное личико, угловатая фигурка, проворные, быстрые движения… Она была миниатюрна – все платья ей приходилось ушивать да укорачивать – и слишком худощава на вкус большинства мужчин. Это была не слишком-то, в общем, фигуристая девушка – не более чем скромный бутон, таивший в себе надежду на будущее цветение. Полицейский и сам не думал, что ему могут понравиться женщины такой наружности. Но Грейси отличалась исключительной душевностью и стойкостью, резкостью язычка, смелостью и остроумием.

Телман даже представить не мог, что именно она думала о нем. Устроившись на сиденье омнибуса, курсирующего по набережной, он припоминал с необычайно мучительным ощущением одиночества, как сияли ее глаза, когда она говорила о том ирландском слуге, с которым они познакомились в Эшворд-холле и который затем оказался замешанным в ужасном преступлении. Сэмюэлю не хотелось разбираться в том, чем вызвано то мучительное ощущение. Он предпочел избежать этого осознания.

Поэтому инспектор сосредоточился на том, что именно ему следует выяснить в речной полиции о приливах и отливах и о том, откуда могла начать дрейф лодка, оказавшаяся к рассвету у Лошадиной переправы.

В конце дня Телман зашел на Кеппель-стрит в дом Питта доложить о полученных сведениях. Несмотря на тепло и чистоту, сам дом казался на редкость пустым без женщин, обычно суетившихся на кухне или в комнатах второго этажа. Не слышалось ни веселых детских голосов, ни легких, быстрых шагов, никто не напевал знакомые песенки, готовя что-то у плиты… Гость почувствовал, что ему не хватает даже строгости Грейси, вечно предупреждавшей его о том, чтобы он не наследил своими грязными ботинками, ничего не разбил и «не устраивал тута беспорядок».

Инспектор уселся за кухонным столом напротив хозяина, потягивающего чай и ощущавшего странную опустошенность.

– Итак? – подбодрил его Питт.

– Не слишком-то, в общем, полезные сведения, – ответил Телман.

На столе не было привычных домашних кексов – только жестянка с покупным печеньем. А это далеко не одно и то же.

– Нижняя точка отлива у Лондонского моста приходилась на три минуты шестого утра, а выше по течению отлив закончился немного позже. В районе Баттерси отлив достиг своего нижнего положения в четверть седьмого.

– А прилив? – спросил Томас.

– В четверть двенадцатого вчерашним вечером у Лондонского моста.

– И, значит, на час и десять минут позже у моста Баттерси…

– Нет, всего лишь на двадцать минут позже; вероятно, за двадцать пять минут до полуночи.

– И какова же скорость течения? Как далеко могла пройти наша плоскодонка?

– Это другой вопрос, – пояснил Сэмюэль. – Отлив длится примерно шесть и три четверти часа, а прилив продолжается всего лишь пять с четвертью часов. Судя по всему, та лодка могла дрейфовать со скоростью не более двух с половиной миль в час, но, с другой стороны, во время отлива появляются мели или отмели, где она могла и подзастрять…

– Но не застряла, – заметил Питт. – Если б это произошло, она не могла бы сдвинуться с места до очередного прилива.

– Или в темноте ее могла сдвинуть волна от проходящей баржи или другого судна, – продолжил Телман. – Она могла уткнуться в сваи моста, а потом вновь пойти вниз по течению, если что-то сдвинуло ее… в общем, есть множество вариантов. С уверенностью они могли сказать лишь то, что лодка пришла откуда-то выше по течению, поскольку сама она не могла тащиться против течения. К тому же такая плоскодонка очень уж похожа на домашний тип прогулочных лодок, и вряд ли кто-то держал ее у причала ниже по течению от Лошадиной переправы. Оттуда начинаются сплошные городские пристани и доки.

Суперинтендант молча задумался над доводами инспектора.

– Понятно, – наконец произнес он. – То есть, по сути, время отлива или прилива ничего нам не проясняет. Лодка могла пройти одиннадцать-двенадцать миль, а могла и всего милю. Или отчалила из любого ближайшего дома, стоящего на берегу. Или даже ближе, если кто-то держал лодку на причале. В общем, вопрос остается открытым…

– Возможно, что-то прояснится, когда мы выясним личность покойного, – заметил Телман. – Я по-прежнему думаю, что этот парень мог быть французом, только им неудобно в этом признаваться. Если б с каким-то англичанином сотворили такое вот во Франции, я предпочел бы не признать его!

Питт взглянул на собеседника с вялой улыбкой.

– Я нашел одного из его друзей, который полагал, что он уехал в Дувр, собравшись в Париж. И мне хотелось бы проверить эти сведения.

– Перебрался через Канал? – уточнил Сэмюэль со смешанными чувствами.

Его не слишком прельщала мысль о путешествии в другую страну, но, с другой стороны, плавание на пакетботе или пароходе, идущем в Кале, а возможно, даже и поездка до самого Парижа могли стать настоящим приключением. Тогда будет что порассказать Грейси!

– Да, пожалуй, надо выяснить, уехал ли он, – с надеждой заметил инспектор. – Если покойник не Боннар, то он может быть нашим искомым убийцей.

– Если это не он, то у нас нет никаких причин полагать, что Боннар как-то связан с нашим преступлением, – возразил Томас. – Но вы правы, нам необходимо установить личность убитого. Иначе дальше мы не продвинемся.

Телман поднялся из-за стола.

– Итак, я отправляюсь в Дувр, сэр. В судоходной компании должны знать, выехал ли он во Францию. И я готов выяснить это.

Глава 2

После ухода Телмана доставили вечернюю почту, и Питт с волнением узнал почерк Шарлотты на адресованном ему конверте. Оставив без внимания прочую корреспонденцию, он пошел обратно в кухню, по пути разрывая конверт и извлекая оттуда листы почтовой бумаги. Устроившись за столом, мужчина принялся читать письмо:

Мой дорогой и любимый Томас.

Париж изумителен. Удивительно красивый город! Я скучаю по нашему дому, но наслаждаюсь новой жизнью, новыми впечатлениями. Здесь так легко можно узнать, увидеть и услышать невероятно много интересного! Мне еще не приходилось бывать в местах, переполненных кипучей жизнью и новыми идеями. Даже афиши и рекламы на стенах сделаны настоящими художниками и совершенно не похожи на наши лондонские. Их броский стиль мгновенно возбуждает интерес, даже если в итоге окажется, что тебе вовсе не интересно то, что они изображают.

Улицы – или, лучше сказать, бульвары, поскольку они обрамлены бесконечными рядами деревьев, и все они относительно новые – очень широки и красивы. Вода в фонтанах искрится и играет в лучах зари. Словно просветленные солнцем, струи исполняют благозвучные мечтательные мелодии, щедро рассеивая семена будущих мыслей и запечатлевая веселые праздничные моменты. Теперь я понимаю, почему так поистине поэтично написала о Париже Элизабет Баррет Браунинг[5].

Джек собирается сводить нас в театр, но пока не знает, с какого начать. Как нам сказали, в городе их больше двух десятков, и это, разумеется, не считая оперы. Мне хочется увидеть какой-нибудь спектакль с Сарой Бернар[6]. Я слышала, что она даже сыграла Гамлета! Или намерена сыграть.

Наши хозяева совершенно очаровательны и исключительно гостеприимны. Но я скучаю по нашему дому. Здесь они понятия не имеют, как приготовить приличный ароматный чай, а шоколад по утрам подают, мягко говоря, невкусный.

Тут все обсуждают историю молодого мужчины, обвиняемого в убийстве. А он клянется, что находился в то время совсем в другом месте и мог бы доказать это, если б откликнулся друг, с которым он там был. Но никто ему не верит. Интересно то, что он заявляет, что находился в «Мулен Руж». Это знаменитое или, скорее, пользующееся дурной славой кабаре. Я спросила о нем нашу хозяйку, но мой вопрос, похоже, шокировал ее, поэтому пришлось быстренько сменить тему. Джек говорит, что там танцуют канкан и танцовщицы не носят нижнего белья. Один странного вида художник, Анри Тулуз-Лотрек, пишет замечательные афиши для их выступлений. Я видела одну из них, когда мы гуляли вчера по бульвару Клиши. Стиль немного вульгарен, но картина настолько полна жизни, что от нее трудно оторвать взгляд. Глядя на нее, я как будто уже слышала бравурную мелодию танца.

Завтра мы отправимся смотреть высоченную башню месье Эйфеля. Полагаю, на самом ее верху соорудили уместный ватерклозет, из окон которого, видимо, открывается самый великолепный вид на Париж!

Я ужасно скучаю и сейчас, когда ты далеко, остро осознаю, как сильно люблю тебя. Вернувшись домой, я целиком посвящу себя нашей семье, буду послушна и мила… по крайней мере, целую неделю!

Неизменно твоя,

Шарлотта.

Томас сидел, улыбаясь, с листками бумаги в руке. Читая восторженное послание с разбегавшимися по странице торопливыми, неразборчиво написанными словами, он почти слышал голос жены и вновь порадовался, что так легко отпустил ее, не выказав никакого недовольства. Ведь потерпеть-то ему надо всего лишь три недели! И хотя дни без Шарлотты тянулись чертовски медленно, в итоге они скоро закончатся. Внезапно Питт осознал, что, зачитавшись, начисто забыл о быстро летящем времени, а ему ведь надо было скорее собираться для выхода в театр с Кэролайн. Сложив письмо супруги обратно в конверт, Томас сунул его в карман и поднялся наверх, чтобы вымыться и переодеться в единственный имевшийся у него вечерний костюм. Такой дорогой наряд ему пришлось купить, когда он собирался жить по долгу службы в загородном доме Эмили[7].

Питт постарался придать себе опрятный и достаточно приличный вид, чтобы не смущать свою тещу. Помимо сложившихся родственных связей, он с искренней симпатией относился к Кэролайн. Его восхищало то, что, несмотря на риск общественного неодобрения, она смело устремилась навстречу своей счастливой семейной жизни с Джошуа. Шарлотта поступила так же, выйдя замуж за Томаса, и он не обманывался, считая существенной ценность такого шага.

Одевшись, полицейский глянул на себя в зеркало. Увиденное отражение не показалось ему удовлетворительным. Его умное лицо отличалось скорее ярко выраженной индивидуальностью, чем красотой, и при всех стараниях его буйная шевелюра все равно не желала укладываться аккуратно. Умелый парикмахер, разумеется, мог бы кардинально улучшить положение, подрезав волосы на несколько дюймов, но с короткой стрижкой Томас чувствовал себя как-то неловко, да и времени на такие пустяки у него никогда не хватало. Воротничок его рубашки, для разнообразия, выглядел почти безупречно: будь он чуть лучше, его белизна могла бы ослепить суперинтенданта. Но положение обязывало.

Питт быстро вышел на Бедфорд-сквер и взял кеб до театра на Шафтсбери-авеню[8]. Улицу заполняла нарядная толпа – чопорные черно-белые джентльмены и блистающие цветовой палитрой дамы в изысканных сверкающих драгоценностях. Оживленный смех смешивался с цокотом копыт, грохотом колес и звоном упряжи карет, стремившихся протиснуться к тротуару в плотных рядах уличного движения. Ярко горели газовые фонари, а фасад театра украшали афиши сегодняшнего спектакля с выделенным крупными буквами именем актрисы над названием пьесы. И хотя они ничего не значили для Питта, он невольно заразился общим волнением. Атмосфера казалась наэлектризованной и волшебной, словно лунный свет в морозную ночь.

Людской поток хлынул к дверям театра, испытывая жажду зрелищ и горя желанием показать себя, обменяться приветствиями со знакомыми и поскорее занять свои места в предвкушении драмы.

Питт нашел Кэролайн и Джошуа в фойе. Они первыми заметили его – возможно, из-за его выдающегося роста. Он услышал призывный голос Филдинга, звонкий и выразительный, с прекрасной актерской дикцией:

– Томас! Посмотрите налево, мы у колонны.

Полицейский обернулся и сразу увидел их. Тип лица Джошуа Филдинга идеально подходил для передачи эмоций: подвижные черты, глаза, прикрытые тяжелыми веками, нервные губы, один изгиб которых мог мгновенно придать его лицу и комедийное, и трагическое выражение. Сейчас на нем просто отражалась радость при виде старого друга.

Кэролайн рядом с ними выглядела идеально. В ее внешности, как и у Шарлотты, преобладали теплые тона. У нее были золотисто-каштановые волосы, чуть тронутые сединой, и гордая посадка головы. Годы обошлись с этой дамой милостиво, но любой восприимчивый человек заметил бы на ее лице следы пережитых утрат. А Томас хорошо знал, что жизнь ее не щадила.

Он с искренним удовольствием приветствовал родственников и последовал за ними вверх по лестнице и дальше по плавно изгибающемуся коридору к зарезервированной Джошуа ложе. Оттуда открывался прекрасный вид на сцену: его не загораживали головы других зрителей, а кроме того, перед ними раскинулся весь зрительный зал, за исключением ряда лож, тянувшихся по их стороне бенуара.

Филдинг предложил кресло Кэролайн, после чего уселись и сами мужчины.

Питт пересказал супругам содержание письма Шарлотты, опустив подробности об обвинении молодого человека и ее интерес к посещению мест вроде «Мулен Руж».

– Надеюсь, она не наберется там радикальных идей, – с улыбкой заметила Кэролайн.

– Мир меняется, – возразил ее муж, – жизнь постоянно рождает новые идеи. Молодые поколения ищут в жизни новых поворотов, и, к счастью, их ведут новые пути.

Миссис Филдинг с удивленным видом взглянула на него.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Еще за завтраком ты высказывал какие-то странные замечания…

– Я вот думаю, не стоит ли мне рассказать вам с Томасом немного о сегодняшней пьесе. Вероятно, стоит. Она поставлена в очень… авангардистском стиле, – сказал актер обоим собеседникам. Он выглядел слегка подавленным, и его добродушное лицо, затененное драпировками ложи от яркого блеска люстр, приняло виноватое выражение.

– Разве мы пришли смотреть не господина Ибсена? – неуверенно спросила Кэролайн.

– Конечно, его, моя милая, – Джошуа широко улыбнулся, – но сама пьеса пока вызывает бурные дискуссии. Сесиль Антрим не стала бы играть в пьесе неизвестного автора, если только не сочла бы его творчество исключительно либеральным и поддерживающим ее собственные взгляды, – произнес он проникновенным голосом, хотя в глазах его искрились смешинки.

Питту показалось, что на лице Кэролайн отразилось сомнение, но прежде чем они успели продолжить обсуждение столь животрепещущей темы, их внимание отвлекли знакомые из ложи на противоположной стороне зала.

Откинувшись на спинку кресла, Томас присмотрелся к живописной и возбужденной публике. По центральному проходу, гордо вскинув головы, шествовали модно одетые дамы, бросавшие оценивающие взгляды в основном на возможных чаровниц, а не на их спутников. Их оценки внешности других женщин основывались не на романтических идеалах, а скорее на чувстве соперничества. Суперинтендант подумал о гулявшей по Парижу Шарлотте и представил, как хорошо она могла бы оценить эти лица, понимая малейшие нюансы мимики, которые он мог лишь подметить. Томас мог бы попытаться описать их ей, если б, вернувшись после такого удивительного путешествия, она позволила ему вставить хоть слово и соблаговолила выслушать его.

Свет начал меркнуть, и зал погрузился в напряженную тишину. Зрители устроились поудобнее, и все взоры обратились на сцену.

Занавес поднялся, открыв прекрасно обставленную гостиную. Там находились с полдюжины людей, но луч прожектора высветил лишь одну из актрис. В сравнении с присущим ее натуре блеском остальные персонажи казались серыми тенями. Она была удивительно высокой и исключительно стройной, но в ее позе, даже неподвижной, проявлялась грациозность. Белокурые волосы поблескивали на свету, а четкие и правильные черты подчеркивали красоту ее вечно молодого, лишенного примет возраста лица.

Ее звонкий голос прорезал тишину зала, и драма началась.

От всего этого выхода в театр, в той же мере, как и от представляемого спектакля, Питт ожидал получить лишь легкое развлечение. Но произошло нечто иное. Он глубоко увлекся действием в тот же момент, как увидел на сцене Сесиль Антрим. Исходившие от нее флюиды передавали острейшее ощущение одиночества, и ее потрясающая неудовлетворенность невольно пробуждала сопереживание. Томас забыл обо всем на свете. Реальная жизнь сосредоточилась для него на воссозданной на сцене гостиной. Необычайно важными сейчас казались лишь люди, разыгрывающие там свои жизни.

Сесиль играла роль жены пожилого мужчины, справедливого, честного, но не способного на страсть. Будучи преданным семье, он любил ее по-своему и относился к ней как к своей собственности. Разумеется, муж ценил жену и не мог даже помыслить об измене. Однако унылое однообразие его поведения, как замечал зритель, постепенно убивало в ее душе нечто очень важное, побуждая ее на борьбу за выживание.

Другой, более молодой герой обладал изрядной пылкостью и воображением и как раз жаждал более душевных отношений, так что их знакомство неизбежно породило взаимное влечение. Но драматург хотел вскрыть не эту проблему, и не она увлекла большинство зрителей. Интрига заключалась в том, как именно каждый из героев воспринимал сложившееся положение. Муж, жена, молодой человек, его невеста, ее родители – каждый из них имел свои страхи и убеждения, что и было причиной их реакции, так же, как и то, чего ожидали от них общество и сама жизнь. Сложившиеся веками запреты искажали правду, которую в ином случае они могли бы осознать и высказать. А самым главным стал вопрос какого-то спасения или бегства для центральной героини, которая не имела права подать на развод, хотя муж при желании мог бы ей его предоставить.

Следя за развитием событий на сцене, Питт вдруг поймал себя на том, что задумался о собственных понятиях о судьбах мужчин и женщин, о том, что именно каждый из них ожидал от другого и каковы допустимые или недопустимые обстоятельства счастливого супружества. Томас ожидал пылких чувств и их удовлетворения, и его ожидания оправдались. Конечно, у него порой бывало ощущение одиночества, непонимания и раздражения, но в целом он чувствовал лишь глубокую и неизменную радость семейного бытия. Но много ли людей чувствовали то же самое? Вправе ли ожидать такого каждый человек?

Более насущно и гораздо более мучительно вставал вопрос о том, имел ли право мужчина ожидать, что женщина будет готова скрывать и терпеть его недостатки, как требовал сейчас на сцене герой драмы от своей жены. Зрителей глубоко встревожило ее одиночество и бремя его недостатков, давившее на нее, но помочь ей никто не мог, за исключением молодого любовника, хотя он тоже понял ее потребности лишь отчасти. Горевшее в ней пламя страсти оказалось слишком сильным также и для него, и в итоге он испугался, что оно сожжет его.

Жена имела по отношению к мужу определенные обязанности. Изредка, когда он пожелает, она должна была удовлетворять его физические потребности, а в остальном примерная супруга служила образцом послушания и тактичности, примером домашней хозяйки, которой надлежало вести себя с неизменной сдержанностью, соблюдая внешние приличия.

С юридической точки зрения муж не имел особых обязанностей перед женой, но имел ли он обязанности моральные? Бесспорно, ему надлежало обеспечивать ей достойную жизнь, быть воздержанным и честным в своих привычках и случайных любовных интрижках, а также вести себя с приличествующей отцу семейства осмотрительностью. Но обязан ли он был проявлять физическую страсть? И подобает ли желать такого приличной женщине? Достаточно ли того, что супруг способствовал рождению детей?

Всем своим видом, малейшим жестом и легкой интонацией голоса Сесиль Антрим показывала, что этого недостаточно. Она умирала от духовного одиночества, которое разъедало ее душу. Вела ли она себя неразумно, излишне требовательно, эгоистично и даже непристойно? Или же выражала тайные чувства множества других безропотных, смиренных женщин?

Драма наводила на тревожные размышления. Когда занавес закрылся, люстры вновь ярко загорелись, и Томас, развернувшись, взглянул на Кэролайн.

Миссис Филдинг, так же как и ее зятя, глубоко взволновало первое действие спектакля, хотя волнение это имело иные причины. Ее встревожили в основном не вопросы страсти или верности – она, по крайней мере, не нуждалась в ответе на них, – а сам факт постановки таких вопросов. Подобные вещи считались сугубо личными. О них размышляли в уединении, в тайные моменты смущения или неуверенности в себе, но торжество здравого смысла помогало выбрасывать их из головы.

Кэролайн даже не взглянула на Джошуа, боясь встретиться с ним взглядом. Не хотелось ей смотреть и на Питта. Демонстрируя так откровенно чувства на сцене, Антрим добилась успеха в самом реальном смысле, сорвав приличные одежды скромности и смирения со всех женщин. И мать Шарлотты не могла с легкостью простить ей такую откровенность.

– Гениально! – восторженно произнес рядом с ней мягкий голос ее мужа. – Мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то с такой деликатностью коснулся сферы чувственной власти. Разве ты так не думаешь?

Миссис Филдинг почувствовала это движение, когда он взглянул на нее.

– Она потрясающа, – честно ответила женщина.

У нее не возникло и тени сомнения, что он имел в виду Сесиль Антрим. Никто во всем театре не смог бы усомниться в этом. Кэролайн лишь надеялась, что голос не выдал скованности ее чувств. Джошуа не делал никакой тайны из того, как велико его восхищение талантом Сесиль. Но сейчас его жена задумалась, насколько превалирует в его профессиональном восхищении личная симпатия. Похолодев от столь неприятных мыслей, она предпочла их отбросить.

– Я знал, что она тебе понравится, – продолжил Филдинг. – Ее нравственная смелость почти уникальна. Ничто не способно удержать ее от борьбы за свои убеждения.

Кэролайн заставила себя улыбнуться. Ей не хотелось спрашивать, каковы же эти убеждения, и первое действие этой пьесы весьма способствовало этому нежеланию.

– Ты совершенно прав, – откликнулась она, постаравшись придать своему голосу как можно больше воодушевления, хотя актерским талантом Бог обделил ее начисто, – и меня всегда восхищала смелость… больше всех иных качеств… за исключением, возможно, доброты.

Ответ Джошуа прервал стук в двери ложи. Он встал, чтобы выяснить, кто к ним стучится, и спустя мгновение в ложу вошел высокий и стройный мужчина лет пятидесяти с мягкими чертами довольно аскетичного лица. Его спутница была почти прекрасна. Правильные черты ее лица дополнялись большими и ярко-синими глубоко посаженными глазами. Возможно, ее темпераменту немного не хватало живости, что слегка обедняло общее таинственное очарование.

Это была супружеская чета Маршанов. Кэролайн познакомилась с ними больше года тому назад и частенько имела удовольствие бывать в их обществе, и она обрадовалась их появлению. Ничего не спрашивая, они догадались, как она восприняла эту пьесу; ее же очень удивило, что они решили посмотреть такой спектакль. Хотя, как и она сама, ее друзья могли не знать его содержания.

Первое же их замечание, сделанное после знакомства с Питтом, подтвердило ее правоту.

– Экстравагантно, – спокойно заявил Ральф Маршан, и его лицо выразительно показывало глубокое замешательство.

Он избегал взгляда миссис Филдинг, словно еще не справился со смущением, вызванным первым действием, и не мог с легкостью обсуждать такие темы в женском обществе.

Джошуа предложил миссис Хоуп Маршан занять его кресло, и она с благодарностью присела рядом с Кэролайн.

– Поразительная женщина, – продолжил Ральф, очевидно, имея в виду Сесиль Антрим. – Я понимаю, разумеется, что она просто играет то, что написал драматург, но мне жаль, что такая талантливая актриса вынуждена исполнять столь тягостную роль. И честно говоря, меня удивило, как лорд-камергер мог дать разрешение на постановку такой пьесы!

Филдинг, заложив руки в карманы, изящно прислонился к стенке ложи, рядом с обитым красным плюшем барьером.

– А меня бы очень удивило, если б она не испытывала особой симпатии к своей героине, – возразил он. – По-моему, ей как раз очень хотелось сыграть такую роль.

Мистер Маршан выглядел удивленным и, как показалось Кэролайн, также разочарованным.

– Правда? – посмотрел он на актера. – О…

– Я также не понимаю лорда-камергера, – грустно заметила Хоуп, удивленно распахнув глаза. – Он пренебрег своими обязанностями, не удосужившись подвергнуть ее цензуре. Ему же положено защищать наши устои! И в конце концов, по-моему, именно таково его назначение.

– Конечно, таково, моя дорогая, – поддержал ее муж. – Видимо, он недооценил вред, который может принести его халатность.

Кэролайн глянула на Джошуа. Ей были известны его взгляды на цензуру, и она боялась, что он может сейчас резко высказаться, обидев Маршанов, но не знала, как помешать этому, не обидев, в свою очередь, его самого.

– Это сложный вопрос, – осторожно заметила она.

– Да, и его решение может потребовать смелости, – безапелляционно заявила миссис Маршан. – Но если он взял на себя столь высокие обязанности, то мы вправе ожидать от него и соответствующей смелости.

Миссис Филдинг отлично поняла, что имелось в виду. Она интуитивно понимала озабоченность благопристойной матери семейства и тем не менее ничуть не сомневалась, что Джошуа это непонятно. Ее удивило, как сдержанно прозвучала его ответная реплика:

– Защиту можно сравнить с палкой о двух концах, миссис Маршан, – сказал актер. Он стоял в углу ложи возле перегородки все в той же небрежной позе, но Кэролайн заметила, как ее супруг напрягся.

– О двух концах? – настороженно повторила она. – О чем ты говоришь, Джошуа?

– Зависит от того, от чего, собственно, вам нужна защита, – продолжил Филдинг спокойным и ровным тоном.

Мистер Маршан слегка шевельнулся, переступив с ноги на ногу.

– От поругания нравственности, – ответила Хоуп зазвеневшим от гнева голосом. Затем она невольно коснулась рукой мужа и продолжила: – От неуклонного разрушения нашего образа жизни посредством восхваления безнравственных и эгоистичных побуждений. Для защиты молодых и восприимчивых умов, которыми такое потворство воспринимается даже слишком хорошо. Незачем выставлять напоказ чувства и привычки, которые должны оставаться сугубо индивидуальными. Это подрывает достоинство и унижает то, что должно оставаться священным…

Кэролайн понимала, что имеет в виду ее приятельница, и в основном была с нею согласна. Маршаны переживали за нравственность своего отпрыска, шестнадцатилетнего юноши, а миссис Филдинг еще помнила те времена, когда ее дочери были в таком же возрасте и когда она старалась воспитать и защитить их. Но в те времена жизнь казалась менее сложной.

Она снова посмотрела на Джошуа, понимая, что тот будет возражать. Но у Филдинга не было детей, и поэтому он воспринимал мир несколько иначе. Ему некого было защищать с той пылкостью, какой требовали родительские обязанности.

– Неужели самопожертвование достойнее проявления своих желаний? – спросил он.

Миссис Маршан приподняла свои темные брови.

– Разумеется. Разве вы могли в этом сомневаться?

– Но разве самопожертвование одних не является всего лишь оборотной стороной потворства, если угодно, слабостям других? – опять спросил актер, слегка подавшись вперед. – Возьмем, к примеру, эту пьесу. Если жена жертвует собой, то разве она не открывает путь для заблуждений, потакая слабостям мужа?

– Я… – начала Хоуп Маршан, но внезапно умолкла.

Она была уверена в своей правоте, но не знала, как лучше выразить свое мнение. Кэролайн знала, что хотела сказать ее подруга. Мучения мужей были публичны, а их жены страдали втайне, и об этом не принято было говорить.

– Она нарушила обеты верности, – заметил Ральф, придя на помощь жене. Его голос ничуть не повысился, но в нем прозвучала непоколебимая убежденность. – А измена никогда не может быть оправдана, – продолжил он. – Нельзя изображать ее так, чтобы она вызывала сочувствие и симпатию. Это способно смутить неокрепшие умы. У женщин может возникнуть мысль, что такое поведение жен простительно.

Улыбка словно приклеилась к лицу Джошуа.

– Но с другой стороны, мужчины могут задаться вопросом, не имеют ли жены такой же потребности и права на счастье и удовольствие, как они сами, – возразил он. – Возможно, они даже осознают, что жизнь стала бы лучше для обоих супругов, если б они поняли, что женщины могли бы и не выйти замуж, опасаясь того, что их будут считать некоей собственностью, которой можно пользоваться по желанию или по мере надобности, как щеткой для чистки ковров или механизмом для сушки одежды.

– Что? – Теперь Маршан выглядел смущенным.

– Сушилкой для одежды, – повторил актер с легкой усмешкой. – Есть такой механизм для удаления лишней влаги из постиранного белья.

– Не представляю, к чему вы клоните! – Ральф взглянул на Кэролайн.

Но в этот момент в дискуссию решил вступить Питт:

– Полагаю, мистер Филдинг говорит о том, что защита одних личностей может обернуться лишением свободы для других личностей. Или что идеи свободы для одних людей у других вызывают идеи запрета, – пояснил он. – Если мы отказываемся разобраться в чьих-то страданиях, потому что они отличны от наших и вызывают чувство неловкости или, что равносильно, приводят нас в смущение, то наше общество нельзя назвать ни либеральным, ни благородным, и, продолжая в нем жить, мы просто постепенно задохнемся до смерти.

– Милостивый боже! – тихо произнес мистер Маршан. – Вы весьма радикальны, сэр.

– Я считаю себя весьма консервативным, – с удивлением возразил суперинтендант. – У меня эта пьеса тоже вызвала глубокое замешательство.

– Но неужели вы полагаете, что ее следует запретить? – быстро спросил Джошуа.

– Я не высказался бы так резко… – нерешительно помедлив, начал Томас.

– Она ниспровергает основы благопристойной семейной жизни, – вставила миссис Маршан, подавшись вперед над своими пышными шелковыми юбками и скрестив на груди руки.

– Она поднимает ценностные вопросы, – поправил ее Филдинг. – Неужели мы не способны взглянуть правде в глаза? Тогда как же сможет развиваться наше общество? Мы никогда не сможем ничему научиться, не сможем улучшить наши обычаи. И более того, мы не сможем понять друг друга, а возможно, и самих себя. – Забыв о своем намерении быть сдержанным, он так увлекся, что все чувства откровенно отразились на его лице. – А если мы опустимся до таких запретов, то едва ли будем достойны величия человеческого бытия, пренебрегая нашими умственными способностями, свободой воли или правом принимать самостоятельные решения.

Кэролайн осознала, что неизбежное продолжение дискуссии принимает ужасный оборот, угрожающий потерей дружеских отношений.

– Все дело в постановке вопроса, – поспешно заявила она.

Джошуа серьезно взглянул на нее.

– Только образ, способный встревожить нас, способен привести к переменам. Рост зачастую проходит болезненно, но остановка в росте может быть гибельной.

– Вы хотите сказать, что все мы умрем раньше или позже? – спросил Ральф.

Его вопрос прозвучал почти небрежно, но во всем его облике чувствовалась напряженность, противоречившая любой внешней небрежности.

– И тем не менее я уверен, что существуют вечные ценности, – заключил он.

Артист выпрямился.

– Безусловно, существуют, – согласился он. – Важно понять их, и это наиболее сложно. Необходимо почаще проветривать святые догматы, или они могут погрязнуть в болоте невежества и злоупотребления. – Он улыбнулся, но глаза его смотрели непреклонно. – Так хорошая хозяйка протирает пыль в доме. Его ведь нужно убирать ежедневно!

Хоуп выглядела озадаченной. Она глянула на подругу и быстро отвела глаза.

Мистер Маршан предложил жене руку.

– Дорогая, думаю, нам пора занять свои места. Мы же не хотим испортить удовольствие другим зрителям, отвлекая их, когда начнется второе действие… – Он повернулся к Кэролайн. – Очень приятно было вновь повидать вас, миссис Филдинг. И познакомиться с вами, мистер Питт, – добавил мужчина, обращаясь к Томасу и Джошуа. – Надеюсь, вам понравится этот вечер.

Через мгновение Маршаны удалились.

Кэролайн сделала глубокий вдох и медленно выпустила воздух из легких.

Филдинг взглянул на нее с усмешкой. Его лицо озарилось выражением сердечной теплоты и мягкой радости, и страхи его жены рассеялись. Ей хотелось заметить ему, как близко он подошел к тому, чтобы смутить и обидеть людей, объяснить, чего они опасались, но ее недовольство уже рассеялось, и она просто улыбнулась ему в ответ.

С затухающим светом люстр вновь поднялся занавес, знаменуя начало второго действия.

Теща Томаса увлеченно смотрела на сцену, где продолжала разворачиваться драма, которая могла закончиться только трагедией.

Сесиль Антрим в образе главной героини стремилась жить такими страстями, какие окружающее ее общество не могло даже понять, не то что позволить. Она попала в ловушку, окруженная людьми, взиравшими на нее с нарастающим беспокойством и страхом.

Муж не хотел разводиться с ней, а она не имела права на развод, и ничто не могло оправдать ее. Она не могла даже никому объяснить причины своих страданий: их никто не смог бы понять.

Не поднимался только вопрос – могла ли она вести себя иначе; а Кэролайн, сопереживая героине, задалась именно этим вопросом. Нет, ей не хотелось стать похожей на героиню Сесиль. Своенравная, с неуправляемыми эмоциями, безрассудная, эта дама позволила себе излишнюю откровенность, тем самым выдав сокровенные мысли всех женщин.

Кэролайн раздражало чувство собственного смущения. Ей хотелось отвернуться, как поступил бы любой, случайно вторгшись в чью-то интимную жизнь. Никто ничего не скажет, обе стороны предпочтут сделать вид, что ничего не произошло. Только так могут поступить воспитанные люди. Существуют вещи, которые никому нельзя видеть, слова, которые никто не должен произносить, а если они вырываются в моменты страсти, то их никто не повторяет. Некоторые стороны интимной жизни должны храниться в тайне.

И вдруг появляется актриса, осмелившаяся сорвать все покровы скромности со своей души и показать всем, купившим билеты на этот спектакль, свои сокровенные нужды и страдания, свои радости и уязвимость собственной жизни.

Ее сценический супруг также хорошо сыграл свою роль, но он показал, какие его раздирали противоречия, порождая гнев и разочарование, и в итоге миссис Филдинг поняла, что это также достойно сожаления.

Невеста любовника центральной героини тоже вызывала определенное сочувствие. Будучи обычной девушкой, она не могла бороться с более зрелой женщиной, чья утонченная страсть поработила мужчину, которого, как наивно казалось невесте, она уже завоевала. Публика поняла, что сражение за него было проиграно еще до того, как был нанесен первый удар.

Брат невесты выглядел более интересно, хотя и не своей ролью в пьесе: игравший его актер обладал броской наружностью, что повышало значимость этой второстепенной роли. Он был высоким блондином. О его настоящем возрасте судить было трудно, но он явно не превышал двадцати пяти лет. Актер обладал живостью передачи чувств, которые перелетали в зал, за огни рампы, и его душевное волнение остро воспринималось, несмотря на то что эта роль ограничивалась редкими репликами. От него исходили внутренняя энергия и душевная сила. Он не искал дешевой популярности, играя на галерку, но редкий зритель в зале после спектакля мог бы забыть его.

Когда закончился второй акт и вновь зажегся яркий свет, Кэролайн не смотрела ни на Джошуа, ни на Томаса. Ей не хотелось узнать, что они подумали или почувствовали, – больше того, ей не хотелось выдать собственные чувства, а она опасалась, что они слишком явно отразятся в ее глазах.

И вновь послышался стук в дверь, после чего Филдинг опять встал, чтобы открыть ее.

На пороге стоял Чарльз Ли, один из приятелей-актеров Джошуа, которого его жена мало знала. А вот его более высокий и несколько полноватый спутник, безусловно, принадлежал к иному кругу общения. Его умное лицо, даже когда он молчал, озарялось добродушной улыбкой, искрившейся в глазах, но главное, он обладал таким поразительным сходством с первым мужем Кэролайн, что в первый момент у нее перехватило дыхание.

– Мне хотелось бы познакомить с вами моего гостя из Америки, Сэмюэля Эллисона. Мистер и миссис Филдинг и… – начал Ли.

– И мистер Питт, – добавил Джошуа. – Рады знакомству.

– Взаимно, сэр, – откликнулся Сэмюэль с легким поклоном, окинув взглядом присутствующих, но задержав его на Кэролайн. – Простите мое вторжение, мадам, но, когда мистер Ли сообщил мне, что до выхода замуж за мистера Филдинга вы носили фамилию Эллисон, я не мог дожидаться более удобного случая, чтобы познакомиться с вами.

– В самом деле? – неуверенно спросила женщина.

Как ни странно, Кэролайн разнервничалась – скорее, даже испугалась. Этот человек так походил на Эдварда, что она не сомневалась в каком-то их родстве. Одинаковый рост, да и черты лица практически совпадали… Знакомые голубые глаза, тот же овал лица и удлиненный нос… Миссис Филдинг растерялась, не зная, что и сказать. К тому же пьеса вызвала у нее столь сложные чувства, что она утратила свое обычное самообладание.

Американец широко улыбнулся – но совсем без фамильярности. Только глупец мог бы воспринять с обидой его улыбку.

– Боюсь, я слишком поторопился, мэм, – виноватым тоном произнес он. – Видите ли, я надеялся, что мы, возможно, состоим в родстве. Моя матушка покинула эти берега незадолго до моего рождения, буквально за несколько недель, и мне говорили, что после этого мой батюшка вновь женился.

Кэролайн догадалась, что он имел в виду. Очевидное сходство отрицать было невозможно. Но она понятия не имела, что какой-то мужчина, а меньше всего, ее свекор, мог быть женат до его женитьбы на ее бывшей свекрови. Мысли ее дико закружились. Знала ли об этом сама старая Мария? Не разобьется ли ее мир вдребезги от такой новости? Лоб Джошуа тоже тревожно нахмурился.

Сэмюэль все еще пристально взирал на миссис Филдинг.

– Моего отца звали Эдмунд Эллисон из Кингс Лэнгли в Хартфордшире… – начал он.

Кэролайн прочистила горло.

– Так звали отца моего первого мужа, – откликнулась она. – Должно быть, вы с ним… сводные братья.

Ее новый знакомый просиял подлинным восторгом.

– Как чудесно! Я проехал полмира из самого Нью-Йорка, прибыл наконец в этот крупнейший город мира, но не прошло и месяца, как мне повезло столкнуться с вами, и не где-нибудь, а в столичном театре… – Он сверкнул глазами, мельком глянув на зал. – Ну скажите на милость, разве это не рука судьбы? Я невыразимо счастлив познакомиться с вами, мэм. Надеюсь, мне будет оказана честь продолжить знакомство должным образом, а мои манеры позволят нам стать друзьями. Родственники порой бывают чертовски занудны, но разве может быть у кого-то в мире слишком много добрых друзей?

Кэролайн невольно улыбнулась. Его воодушевление могло растопить любой лед. А элементарная вежливость требовала, чтобы она выразила Сэмюэлю одобрение.

– Надеюсь, мы подружимся, мистер Эллисон, – сказала она. – Надолго ли вы планируете остаться в Лондоне?

– Я не строю планов, мэм, – беззаботно ответил американец. – Я сам себе хозяин и буду жить согласно своим желаниям, не упуская приятных возможностей. Пока жизнь моя здесь идет так прекрасно, что я и думать не могу об отъезде, – и вновь его рассеянный взгляд устремился на театральную публику. – У меня такое чувство, будто здесь сосредоточены все ценности нашего земного мира, все его знаменитые деятели и их идеи, и при известном терпении они рано или поздно откроются мне в своей изысканной полноте.

– Говорят, – с улыбкой заметила Кэролайн, – что если достаточно долго стоять на площади Пиккадилли, можно встретиться с кем угодно.

– Охотно верю, – согласился Сэмюэль. – Но меня, вероятно, могут арестовать за праздношатание. И вообще я предпочел бы сам путешествовать и знакомиться с новыми людьми, а не ждать, пока они столкнутся со мной.

– А вы, мистер Эллисон, постоянно живете в самом Нью-Йорке? – поинтересовался Джошуа, отступая в сторону, чтобы пришедшие в ложу мужчины чувствовали себя более раскованно, и любезно предложив Сэмюэлю свое кресло.

– Я жил в самых разных краях, – весело ответил Сэмюэль, удобно усевшись в кресло и скрестив ноги. – Родился я в Нью-Йорке. Моя матушка сошла там с корабля, и поначалу ей пришлось несладко. Трудно придется любому, кто в одиночестве прибыл в чужую страну, да еще в преддверии рождения ребенка. Но она была храброй и привлекательной особой и нашла друзей, которые проявили щедрость и великодушие, позаботившись о ней после того, как я родился.

Кэролайн попыталась представить себя в такой ситуации и не смогла этого сделать. Она подумала о том, что, в сущности, ничего не знала о своем покойном свекре. Почему мать Сэмюэля оставила его? Порывшись в памяти, миссис Филдинг не нашла ни единого упоминания о ней. Естественно, не вызывало вопросов то, почему свекровь ни разу не упоминала о первой жене своего мужа. Неужели та сбежала с другим мужчиной?

Но, судя по словам Сэмюэля, она приехала в Нью-Йорк одна. Неужели он развелся с нею? Мог ли Эдмунд Эллисон бросить первую жену из-за какого-то непростительного проступка?

– Это, должно быть, ужасное положение, – искренне сказала женщина. – Как же она справилась? Неужели не было никого…

– Вы имеете в виду родню, родственников? – Сэмюэль, казалось, порадовался ее интересу и, успокоившись, слегка откинулся на спинку кресла. – Увы, нет, поначалу никого не было, но в Америке оказалось так много людей, стремившихся начать новую жизнь, буквально с нуля, что ее положение не выглядело странным. Зато открывались новые возможности. Она была красива и хотела добиться успеха, готовая к любой работе.

– Какой работе? – спросила Кэролайн и вдруг покраснела от собственной бестактности, подумав, что, возможно, новому знакомому не слишком удобно обсуждать эту тему. – То есть… как же она могла работать, имея на руках маленького ребенка…

– Ах, меня передавали из рук в руки, – охотно ответил Сэмюэль. – К двум годам я умел говорить «мама» или «хочу есть» на множестве языков.

– Какая поразительная смелость! – тихо заметил Джошуа. – Вам, мистер Эллисон, должно быть, довелось стать свидетелем многих замечательных событий?

– Вы правы, – пылко произнес американец. – Даже тех, что вошли в историю. Но меня влекли опасности, так же как и вас. Я внимал великим идеям и видел массу прекрасных вещей, которых у меня тогда не было. – Он огляделся по сторонам. – В этом городе мужчина может осуществить все мыслимые желания. Сюда сходятся дороги всех земных стран. Я даже почувствовал себя ребенком, приехавшим из какой-то глуши. И после всех наших приключений я подумал, что жизнь в Нью-Йорке слишком сложна и изысканна.

– Приключений? – спросила Кэролайн с приличествующей хорошим манерам любознательностью.

– Ах, послевоенный Нью-Йорк, мэм, представляет собой нечто совершенно особенное! – усмехнулся Эллисон. – Уверен, что вы никогда в жизни не видели такого города! Это не место для леди, но сейчас там живут вполне цивилизованно… по сравнению с прошлым, конечно. Нет, серьезно, приличных людей вы нашли бы, возможно, скорее, в Бостоне.

– А вы путешествовали дальше на Запад, мистер Эллисон? – впервые обратился к нему Питт.

Сэмюэль взглянул на него с интересом.

– Я побывал в тех краях, которые у вас принято называть «страной индейцев». И мог бы рассказать несколько историй, но большинство из них, на мой взгляд, весьма печальны. Хотя, вероятно, не каждый согласится со мной.

– И кто же мог бы не согласиться? – заинтересованно спросил Джошуа.

По лицу Эллисона пробежало мрачное облачко.

– Марш прогрессивных завоеваний не всегда сопровождается прекрасными картинами, сэр, и после него остается чертовски много покойников, иногда лучших людей наций, а их мечты втаптывают в грязь. Полагаю, верно, что побеждает сильнейший, но те, кто слабее, бывают удивительно красивы, и их уход оставляет в душе невосполнимую пустоту.

Миссис Филдинг взглянула на своего зятя. Он сидел, отвернувшись от света, и тени смягчили суровые черты его лица. Слова Сэмюэля живо напомнили ему о некоторых тяжелых утратах, ясно отразившихся в его глазах.

– Вы говорите так проникновенно, мистер Эллисон, – спокойно сказал Джошуа, – что у нас возникает желание услышать и понять то, что так глубоко трогает вас. Надеюсь, мы продолжим наше знакомство.

– Вы очень великодушны, мистер Филдинг, – сказал американец, поднимаясь с кресла. – Я с удовольствием готов разделить ваши надежды. Но полагаю, пока еще не приглушили свет, мне пора дать реплику о возвращении в свою ложу, поэтому, дабы не причинить никому неудобств, я лучше своевременно займу свое место. Даже если не говорить о манере исполнения, нам, по-моему, ни в коем случае нельзя пропустить окончание этой драмы. Думаю, что за всю свою жизнь я еще не встречал женщину, которая превзошла бы актрису, исполняющую роль героини. Она способна разжечь огонь, просто взглянув на сухую растопку! – Он повернулся к Кэролайн: – Мэм, я счастлив, что познакомился с вами. Человек может выбирать себе друзей, но родственников не выбирают. Редко выпадает счастье найти в семье родственную душу.

Он пожелал всем приятного вечера, и они с Чарльзом Ли вышли из ложи в фойе и тихо прикрыли за собой дверь.

Джошуа пристально посмотрел на жену.

– Это может быть правдой? – поинтересовался он.

– О да! – без колебаний воскликнула миссис Филдинг.

Она повернулась к Томасу, хотя, похоже, не искала в его лице подтверждения.

Полицейский поддержал ее.

– Он поразительно похож на Эдварда Эллисона. Такое сходство не может быть простым совпадением. – Он слегка нахмурился. – А вы знали о том, что у вашего свекра была раньше другая жена?

– Нет! Я потрясена, – призналась женщина. – Никогда не слышала ни единого слова о ней. Я даже не уверена, знает ли о ней старая миссис Эллисон.

В памяти у нее живо всплыли годы тайного противостояния свекрови, все ее критические замечания, сравнения нынешних недостатков с блаженными старыми временами, вечное порицание Кэролайн и ее дочерей… И, помимо ее воли, в душе у миссис Филдинг поднялась волна удовлетворения, когда она обратила взор на сцену, готовая досмотреть близкую к трагической развязке драму.

Третье действие мгновенно захватило все ее внимание. Антрим играла свою героиню с той страстью, что никого не оставляла равнодушным. Даже появление Сэмюэля Эллисона и его откровения забылись, когда Кэролайн, захваченная бурными страстями героини, почувствовала ее боль и нужду в такой полноте, словно это была ее собственная жизнь.

Отчасти она негодовала, видя столь откровенное выражение чувств, которые сама предпочла бы скрыть. Но с другой стороны, миссис Филдинг сочла благотворным то, что их не надо больше скрывать, и порадовалась, осознав, что она в них не одинока. Другие женщины испытывали такую же жажду жизни, разочарования, их мечты также разбивались, но, осознавая, что жизнь горько обманула их ожидания, они предпочитали скрывать разочарование, не зная, как иначе с ним справиться.

Следует ли говорить о таких вещах? Есть ли нечто непристойное в выставлении напоказ столь интимных чувств? Одно дело – понимать их самой, но совершенно другое – осознавать, что окружающие тоже понимают их. Словно твоя интимная нагота открылась для публичного обозрения.

Обычно, когда Кэролайн ходила в театр с Джошуа, она часто поглядывала на него, желая разделить с ним радость или печаль от спектакля, и такое сопереживание составляло львиную долю ее удовольствия. Но сегодня вечером ей хотелось бы переживать в одиночестве. Женщина боялась того, что могла увидеть на лице мужа, и еще больше того, что он мог увидеть в ней. Она была еще не готова к такой откровенности и, возможно, никогда не будет готова. Даже при самой глубокой любви должно оставаться нечто сокровенное, какие-то нераскрытые тайны, какие-то события, которыми никто не желает делиться. И это вопрос уважения к личности, к возможности уединения, сохранения цельности натуры.

Когда трагедия завершилась и опустился финальный занавес, Кэролайн вдруг осознала, что по щекам ее текут слезы, а в горле стоит комок, не давая ей возможности произнести ни слова. Продолжая сидеть в оцепенении, она взирала на складки занавеса. После многочисленных вызовов на поклоны, когда пылкие театралы уже подарили актерам все цветы, аплодисменты наконец затихли.

– С вами всё в порядке? – тихо спросил Питт, склонившись к ее плечу.

Миссис Филдинг повернулась и, улыбнувшись, взглянула на него, после чего зажмурилась, чувствуя, как слезы скатываются у нее из глаз. Кэролайн обрадовалась, что спросил ее именно Томас, а не Джошуа. Лишь на мгновение она почувствовала свою отстраненность от театрального мира, от актеров, способных профессионально оценить такой род искусства. Оно оказалось слишком реальным, слишком близко затрагивало проблемы жизни…

– Да… да, спасибо, Томас. Разумеется, всё в порядке, – ответила дама. – Я просто… разволновалась.

Ее зять улыбнулся. И хотя больше он ничего не сказал, она прочла по его глазам, что он также понимает затронутые в пьесе идеи и испытывает те же сомнения и замешательство, которые еще не один день будут тревожить всем зрителям душу.

– Великолепно, – со вздохом произнес Джошуа, раскрасневшись от переживаний. – Клянусь, она никогда не играла сильнее! Даже Бернар не могла бы сыграть лучше. Кэролайн, Томас, нам следует пройти за кулисы и выразить ей восхищение. Я не могу упустить такую возможность. Пойдемте.

Не дожидаясь ответа, он направился к выходу из ложи, так поглощенный своим воодушевлением, что ему даже не пришло в голову, что кто-то может думать иначе.

Его жена взглянула на Питта. Тот улыбнулся, еле заметно пожав плечами. И они вдвоем последовали за удаляющейся фигурой Филдинга.

Он без колебаний открыл перед ними дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен», после чего все они миновали пустой коридор, спустились по лестнице, освещенной лишь одним газовым рожком, и вышли на очередную лестничную площадку, где находились двери нескольких гримерных с означенными на них именами артистов. Одна приоткрытая дверь, как гласила вывеска, вела во владения «СЕСИЛЬ АНТРИМ», и оттуда доносился нестройный хор восторженных голосов.

Постучав для приличия, Джошуа вошел в гримерку, ведя за собой Кэролайн и Томаса.

Сесиль стояла возле трехстворчатого зеркала со столиком, заполненным множеством склянок с разнообразными кремами, гримом и пудрой. Она еще не переоделась, оставаясь в сценическом платье последнего акта, а ее собственные роскошные волосы не нуждались ни в каком парике. Будучи очень высокой для женщины – одного роста с Филдингом, – эта актриса отличалась также девичьей стройностью, и если на сцене она выглядела лет на тридцать, то сейчас стало заметно, что она явно уже разменяла пятый десяток. С первого взгляда Кэролайн догадалась, что Сесиль относится к тем счастливым женщинам, для которых возраст не играет никакой роли. Красота будет неизменно жить в ее идеальной фигуре, великолепных глазах, а главное, в горевшем в ней вдохновении.

– Джошуа! Милый! – восторженно воскликнула Антрим, раскрывая руки для объятий.

Филдинг приблизился и обнял ее, поцеловав в обе щеки.

– Вы превзошли саму себя! – пылко сказал он. – Заставили нас почувствовать всю полноту страсти и безмерно сопереживать вашей героине. У нас просто не осталось выбора, кроме как предаться тяжким размышлениям…

Артистка отстранилась, продолжая обнимать его шею. Лицо ее озарилось лучистой улыбкой.

– Неужели? Вы говорите серьезно? По-вашему, мы можем иметь успех?

– Естественно, – ответил ее коллега, – разве я когда-то обманывал вас? Если б это было просто прилично, я так и сказал бы… – Он игриво усмехнулся. – И тогда мне пришлось бы изощряться в оценках, подпуская тумана. Мол, одному Богу известно, будет успех или нет…

Сесиль рассмеялась:

– Извините, милый. Мне не следовало сомневаться в вас. Но я ужасно переживаю. Если б только нам удалось заставить людей понять сложности женской жизни… – Она порывисто сделала широкий жест. – Возможно, тогда Фредди удастся склонить парламент к рассмотрению его билля. Изменить общественное мнение, а потом и закон. Ибсен уже сотворил чудо. И нам надо ярко представить его драматургию. Люди поймут, что у женщин тоже должно быть право на развод. Разве не чудесно жить в столетие, когда надлежаще сыгранная драма, давая начало новой борьбе, открывает счастливые перспективы?

– Поистине, – согласился Джошуа, по-прежнему не сводя взгляда с актрисы.

И вдруг он, видимо, вспомнил о своих спутниках.

– Сесиль, вы еще не знакомы с моей женой, Кэролайн, и ее зятем, Томасом Питтом.

Антрим обворожительно улыбнулась, оценивая представленных ей людей. Не вызывало сомнения, что взгляд ее задержался чуть дольше на Питте, а не на Кэролайн. После чего она вновь глянула на Джошуа.

Миссис Филдинг пригляделась к другим людям, набившимся в эту тесную комнатку. За спиной актрисы маячил джентльмен, которого она назвала Фредди. Его выразительное лицо украшали чувственные губы и крупный нос. Он выглядел вполне спокойным и даже веселым. На другом стуле вальяжно устроился молодой человек, которого Кэролайн приметила еще среди актеров на сцене. Вблизи он имел явное сходство с Сесиль, и миссис Филдинг не удивилась, когда чуть позже его представили как Орландо Антрима: судя по их сходству, подумала она, он приходится актрисе сыном.

Еще пару присутствующих звали Харрисом и Лидией, но ближе всех к Сесиль находился лорд Фредерик Уорринер. Его присутствие в гримерной отчасти объясняло упоминание о законопроекте, внесенном на рассмотрение парламента группой его членов, очевидно, стремящихся снять ограничения с процедуры развода для женщин.

Джошуа и Сесиль продолжали разговор, по-прежнему лишь изредка поглядывая на остальных. Может, они и не намеревались вести столь личный диалог, но бурное обсуждение завело их в профессиональную сферу, недоступную пониманию простых зрителей.

– Я пыталась сыграть эту сцену как минимум в трех разных стилях! – пылко заявила Антрим. – Вы понимаете, мы могли сыграть ее в истеричном варианте, с бурным взрывом чувств, на повышенных тонах, с резкими телодвижениями и нервным заламыванием рук… – И она живо продемонстрировала это, вынудив Кэролайн и Питта слегка посторониться, просто потому, что они оказались слишком близко к воображаемой сцене. – Или в трагедийном напряжении, – продолжила женщина, – словно в глубине души она уже осознавала неизбежность конца. Как вам кажется, Джошуа, что для нее ближе? Какой вариант кажется вам более достоверным?

– Она не осознавала, – мгновенно ответил актер. – Подобные размышления были не в ее натуре. Я уверен, если б вы спросили драматурга, то он сказал бы, что она слишком чувственна, слишком искренна в своих эмоциях, чтобы осознавать, чем это в итоге может закончиться.

– Вы правы, – согласилась Сесиль, разворачиваясь к Орландо.

Тот усмехнулся:

– И не мечтай, что я буду спорить, мамуля. Моя роль достойна большего!

Исполнительница главной роли глянула на него с притворным гневом, а потом взмахнула руками и рассмеялась. Ее внимание переключилось на миссис Филдинг:

– А вам понравилась пьеса… Кэролайн? Точно, Кэролайн. Что вы думаете о ней? – Ее большие серо-голубые глаза, опушенные темными ресницами, взирали с такой непоколебимой искренностью, что казалось, им невозможно солгать.

Миссис Филдинг почувствовала себя в затруднительном положении. Она предпочла бы не отвечать, но теперь все, включая ее мужа, смотрели на нее. Что же она могла сказать? Нечто тактичное и лестное? Попытаться ли ей показать восприимчивость, поясняя впечатления, вызванные у нее этой пьесой? Она даже толком не понимала, что присутствующим, собственно, хотелось бы услышать.

Или следует быть честной, сказав, что эта волнующая до навязчивости драма подняла вопросы, о которых, по ее мнению, лучше молчать? Что это может принести вред, возможно, пробудив воспоминания о несчастьях, которые лучше всего оставить спать дальше, поскольку оставленные ими раны неисцелимы? Ведь пьеса закончилась трагедией. Разве благотворно следовать в жизни тем же путем? Никто не сможет опустить для себя занавес и спокойно вернуться домой к совершенно иной жизни.

Что мог ожидать от жены Джошуа? Что ему хотелось бы услышать? Ей нельзя было смотреть на мужа, словно она ждет какой-то подсказки. И ей не хотелось обидеть или смутить его. Миссис Филдинг вдруг ошеломленно осознала, как разволновалась и как остро ощутила собственную неполноценность на фоне всех этих людей. Сесиль Антрим вся лучилась внутренней силой, обладая полной уверенностью в своих мыслях и чувствах. Именно сила эмоций придавала особый блеск ее красоте. И по крайней мере в них заключалась половина того магнетического притяжения, которое заставляло публику неотрывно смотреть на нее.

Сесиль рассмеялась:

– Моя дорогая, вы боитесь говорить, чтобы не обидеть мои чувства? Уверяю вас, я способна вынести все!

Кэролайн наконец решилась высказаться и улыбнулась в ответ.

– Я уверена в вас, мисс Антрим. Но не так легко выразить все в нескольких словах, оставаясь хотя бы отчасти честной, а я не верю, что вам нужен простой ответ. И даже если он вас устроит, то его не заслуживает эта пьеса.

– Браво! – воскликнул Орландо, сложив ладони в беззвучном хлопке. – Пожалуйста, миссис Филдинг, скажите нам, что вы думаете на самом деле. Возможно, нам необходимо услышать честное мнение обычного зрителя.

Воцарилась полная тишина.

У Кэролайн сжалось горло. Она судорожно вздохнула. Все пристально смотрели на нее. Ей придется что-то сказать.

– Я думаю, что эта пьеса ставит много очень важных вопросов, – произнесла она, чувствуя, как пересохли вдруг ее губы. – Некоторые ответы нам, видимо, необходимо понять, но другие, возможно, не стоит затрагивать. Нам приходится мириться с разными бедами, и мысль об их сокровенности помогает выдержать их.

– О боже! – Сесиль выглядела потрясенной. – Крик души, Джошуа? – Смысл ее вопроса был понятен, даже если она всего лишь поддразнивала его.

– Святые небеса, надеюсь, вы ошибаетесь! – слегка покраснев, возразил Филдинг.

Все рассмеялись, за исключением Питта.

Кэролайн почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Ей тоже хотелось легко рассмеяться, но она не могла этого сделать. Она испытывала неловкость, осознавая собственное простодушие и беспомощность и внезапно вновь почувствовав себя неуклюжей школьницей. Хотя в этой гримерной миссис Филдинг была самой старшей. Не в этом ли все дело? Будь она постарше еще года на три или четыре, она могла бы сойти за мать Сесиль Антрим. И к тому же она старше Джошуа на семнадцать лет. Должно быть, он осознавал это, стоя там рядом с Сесиль.

Как же ей сохранить остатки достоинства и не выглядеть смехотворно, чтобы не вызвать у мужа чувство стыда за нее? Наверняка они изумляются, с чего вдруг Джошуа вообще предпочел жениться на этой особе, такой благопристойной и почтенной в сравнении с ними, лишенной воображения, чуждой в их мире, не способной даже дать грамотную или попросту остроумную оценку пьесы, не говоря уже о том, что ее наружность не имела ничего общего с магическим очарованием актерской братии.

Они ждали от нее ответной реплики. И Кэролайн не могла разочаровать их. Но в голову ей не приходило ничего остроумного. И ей не оставалось ничего иного, кроме как высказать свои истинные мысли.

Миссис Филдинг взглянула прямо на Сесиль, словно никого больше и не было в этой людной гримерке.

– Я уверена, что, как актриса, вы привыкли выступать перед большой аудиторией и способны понимать чувства женщин, совершенно не похожих на вас, – начала она действительно с уверенностью, а закончила с легкой вопросительной интонацией.

– Ах! – мгновенно воскликнул Орландо. – Миссис Филдинг, вы на редкость проницательны. Она нашла твой прокол, мама. Думаешь ли ты так же часто, как о страстях, об уязвимости женщин, терзающихся сомнениями или обидами, которые лучше оставить скрытыми? Разве не справедливо предоставить им право на сердечные тайны?

Мужчина, назвавшийся Харрисом, выглядел потрясенным.

– О чем вы толкуете, Орландо? О цензуре? – Последнее слово он произнес тоном обвинителя, обнаружившего предательство.

– Нет, конечно! – резко возразила Сесиль. – Какая глупость! Орландо не больше меня склонен одобрять цензуру. Мы оба до последнего вздоха готовы бороться за свободу высказываний, постановку важных вопросов, выдвижение новых идей или пересмотр взглядов на старые, о которых никому не хочется слышать. – Она сердито покачала головой. – Ради бога, Харрис, вы же всё понимаете! То, что для одних – богохульство, для других – религия. Цензура может опять довести нас до того, что людей будут сжигать на кострах из-за поклонения другим богам или даже одному богу, но разными словами, – женщина раздраженно передернула плечами. – Так можно вернуться в темное Средневековье к пыткам инквизиции.

– И все-таки, дорогуша, в известной мере цензура может быть оправданна, – заметил Уорринер, впервые вступив в разговор. – Не следует кричать о пожаре в заполненном театре, особенно если никакого пожара нет. А даже если есть, то паника еще никому не помогала. Больше людей могут погибнуть в давке под ногами, чем в пламени, – заметил он с легкой насмешливой улыбкой, хотя глаза его оставались серьезными.

Настроение мисс Антрим резко переменилось.

– Ну, разумеется! – рассмеявшись, согласилась она. – Кричите о пожаре чувств в церкви, если вам положено, но не вздумайте орать о нем в театре – во всяком случае, пока там идет спектакль.

Остальные также разулыбались.

Кэролайн посмотрела на Джошуа.

И тут заговорил Питт:

– И возможно, нам следует проявлять осторожность к пасквилям? Если, конечно, дело не идет о театральной критике…

Сесиль ахнула и, мгновенно развернувшись, пристально взглянула на него.

– Боже мой! Я не представляла, что вы так внимательно слушаете. Мне следовало обратить на вас более серьезное внимание. Вы ведь, надеюсь, не критик?

– Нет, мэм, – с улыбкой ответил Томас, – я служу в полиции.

– Вот те на! – Глаза актрисы изумленно расширились. – Вы это серьезно?

Суперинтендант кивнул.

– Как беспощаден закон! Неужели вы способны бросить людей в тюрьму за карманные кражи или уличные драки? – Антрим с легкостью подбросила ему такую идею.

– К сожалению, гораздо чаще мне приходится иметь дело с более серьезными преступлениями, такими как убийство, – ответил Томас тоном, потерявшим былую непринужденность.

Орландо встал.

– Вот, вероятно, что подразумевала миссис Филдинг, говоря, что нам не следует задавать вопросы, на которые мы не хотим получить ответы, – сказал он в наступившем молчании. – Свобода слова должна включать и свободу не слушать этого слова. До недавнего времени я даже не задумывался об этом… – Молодой человек направился к двери. – Я жутко проголодался. Пойду поищу какой-нибудь еды. Всем доброго вечера.

– Отличная идея, – быстро подхватила его мать, впервые, казалось, слегка потеряв самообладание. – Как вы все относитесь к ужину с шампанским?

Джошуа вежливо отказался, найдя подобающий предлог, и после очередных восхвалений они с Кэролайн и Томасом удалились.

Питт также еще раз поблагодарил Филдинга за приглашение в театр и пожелал своим родственникам доброй ночи. Кэролайн и Джошуа поехали домой, по дороге довольно осторожно и избирательно вспоминая пьесу, обсуждая персонажей, но ни разу больше не упоминая игру самой Сесиль Антрим. Миссис Филдинг все мучительнее осознавала свою чужеродность в театральном мире мужа.

* * *

На следующее утро Джошуа рано ушел на встречу с драматургом, а Кэролайн встала позже и позавтракала в одиночестве. Она в задумчивости смотрела на вторую, уже остывшую чашку чая, когда в столовую, тяжело опираясь на трость, вошла Мария Эллисон. В молодости она была красива, но возраст и дурной характер уже наложили свой отпечаток на ее внешность, и ее пронзительные глаза выглядели почти черными, когда она осуждающе глянула на миссис Филдинг.

– Что ж, ты выглядишь так, словно попусту потратила шестипенсовик, ничего не поимев взамен, – саркастически бросила пожилая леди. – Выглядишь как склянка с уксусом. – Она взглянула на чайник. – Свежая заварка? Сомневаюсь, что свежая.

– Вы совершенно правы, – ответила Кэролайн, поднимая глаза.

– Не много пользы в признании моей правоты, – заметила старая дама, отставляя стул и садясь напротив бывшей невестки. – Пора принимать меры. Ни одному мужчине не понравится жена с кислой миной, тем более если она значительно старше его самого. Дурной нрав может испортить даже молодую красотку. А уж те, у кого молодость в далеком прошлом, становятся ужасно несносными.

Всю свою жизнь в первом браке Кэролайн обуздывала свой язык, стараясь быть вежливой со свекровью. Но ее последняя шпилька оказалась невыносимой, поскольку была близка к правде, и миссис Филдинг не смогла сдержаться.

– Благодарю вас за то, что вы делитесь со мною уроками ваших ошибок, – парировала она. – Я уверена, что вам это давно понятно.

Мария удивилась. Кэролайн никогда прежде не высказывалась так резко.

– Полагаю, что тебе не понравилась пьеса, – осторожно заметила она.

– Нет, пьеса была отличная, – возразила Филдинг. – Более того, великолепная.

Миссис Эллисон сердито уставилась на чайник.

– Тогда почему ты тоскуешь тут над чашкой стылого чая с такой физиономией, словно проглотила тухлое яйцо? – требовательно спросила она. – По-моему, у тебя еще есть служанка, которой можно позвонить и велеть принести горячий чайник? Я понимаю, что здесь не Эшворд-холл, но полагаю, что избранный тобою молодой актер зарабатывает достаточно, чтобы позволить тебе хотя бы прилично содержать дом?

Возмущенная и глубоко обиженная Кэролайн выпалила первое, что пришло ей в голову:

– Вчера вечером я познакомилась с одним интересным и очаровательным господином. – Она решительно глянула на старую даму. – Из Америки. Он прибыл сюда, надеясь разыскать своих родственников.

– Я не поняла и жду ответа на свой вопрос, – поджав губы, произнесла Мария.

– Если вы желаете чая, то позвоните сами, и горничная вас обслужит, – ответила ее собеседница. – Ей вы и расскажете о своих пожеланиях. А я их не смогу объяснить, поскольку ваши мысли мне недоступны. Я упомянула о мистере Эллисоне, полагая, что вы, возможно, захотите с ним познакомиться. В конце концов, он скорее ваш родственник, чем мой.

– Прошу прощения? – Пожилая леди оцепенела.

– Мистер Эллисон приходится вам более близким родственником, чем мне, – отчетливо повторила ее бывшая невестка.

– Неужели этот проходимец заявил, – глаза Марии в изумлении распахнулись, – что он является моим родственником? Ты же больше не носишь фамилию Эллисон! Ты предпочла стать некоей э… э… как там его фамилия?

– Филдинг, – в очередной раз подсказала Кэролайн.

Притворяясь, что никак не запомнит фамилию Джошуа, старая дама смаковала свои оскорбительные нападки.

– И вы правы, он заявил о родстве, – добавила супруга актера. – А его сходство с Эдвардом поистине поразительно и не вызывает ни малейших сомнений.

Мария замерла в неподвижности, забыв даже о звонке горничной.

– Неужели? И какого же пошиба этот человек? Как именно он представился? – спросила она.

Кэролайн уже сомневалась, порадует ли ее саму результат такой опрометчивой откровенности. Она ожидала совсем иной реакции. Однако отступать было поздно, и она продолжила:

– Очевидно, мой покойный свекор был женат… до того, как познакомился с вами.

Лицо старой дамы оставалось неподвижным, как камень.

– И Сэмюэль – его сын, – закончила миссис Филдинг.

– Неужели? – сдавленно откликнулась ее бывшая свекровь. – Ну… что ж, посмотрим. Но ты не ответила на мой вопрос… какого пошиба этот человек?

– Обаятельный, умный, ясно мыслящий, интересный собеседник и, если судить по одежде, очень неплохо обеспеченный, – сообщила Кэролайн. – Я сочла его вполне приятным. Надеюсь, он навестит нас, – добавила она и перевела дух. – На самом деле я сама хочу пригласить его.

Ничего не сказав, миссис Эллисон дотянулась до колокольчика и яростно позвонила в него.

Глава 3

На следующее утро после похода в театр Питт рано появился в своем кабинете на Боу-стрит. Мало радости было торчать одному дома, особенно если с первой почтой не доставили письма от Шарлотты. Поэтому, позавтракав и накормив котов, суперинтендант покинул Кеппель-стрит и отправился в участок.

Телман был в Дувре, и пока было еще рано ждать от него сообщений, но Томас и не рассчитывал, что инспектор добудет какие-то решающие сведения. Устроил ли эксцентричное появление покойника возле Лошадиной переправы французский дипломат или какой-то другой оригинал, позволивший разыграться своему извращенному вкусу? Полицейский очень надеялся на второй вариант. Скандал с французским посольством мог обернуться большими неприятностями, и, вероятно, его невозможно будет замять без особого шума, чтобы не вызвать напряженности в отношениях двух стран.

Вчерашняя театральная драма взволновала супер-интенданта силой разыгранных на сцене страстей. Он не испытал такого замешательства, как Кэролайн, при виде откровенного изображения чувственных желаний особы, живущей с человеком, не способным удовлетворить ее страстной натуры или мечтаний. В отличие от героини Томас являлся представителем следующего, более молодого поколения и принадлежал к иному социальному кругу; в общем, он чувствовал себя более свободным в выражении своих эмоций. К тому же Питт вырос за городом, гораздо ближе к природе.

И тем не менее обнаженность представленных на сцене чувств навела его на глубокие размышления, пробудив в Томасе новое понимание того, что может скрываться даже за самыми внешне безмятежными лицами. Как же ему хотелось, чтобы Шарлотта была рядом и он мог обсудить с ней эти сложности! Пустота дома вызывала у Томаса душевные страдания, и он с радостью вернулся к проблемам расследования обнаруженного в плоскодонке покойника.

Ближе к полудню, когда суперинтендант еще разбирался с заявлениями о пропавших людях, раздался стук в дверь, и в кабинет к нему с довольным видом вошел сержант.

– В чем дело, Ливен? – спросил его Питт.

– К нам в отделение заявилась одна женщина, сэр, и сообщила, что пропал ее хозяин. Не появлялся дома вроде уже пару дней. Она говорит, что это на него не похоже. Особо важно, что этот высокообразованный джентльмен отлично вел свои дела. Никогда не пропускал назначенных встреч. От этого зависела его репутация, ведь он имел дело с приличными и даже светскими людьми. Не мог же он, говорит эта женщина, заставлять лордов и леди ждать, иначе они больше не пришли бы к нему.

– Ладно, Ливен, примите ее заявление, – раздраженно бросил Томас, – вряд ли мы сможем сразу разобраться с этим делом. А если вы полагаете, что это что-то серьезное, то сообщите инспектору Брауну.

Но сержант проявил настойчивость.

– Нет, сэр, дело крайне важное. Суть в том, что она описала нам его внешность. Очень похоже на того бедолагу, что вы обнаружили у Лошадиной переправы, почти полное совпадение. Я подумал, что вы сами пожелаете допросить ее и даже, может, отправите глянуть на того несчастного парня…

Питт разозлился на собственную несообразительность.

– Да, конечно, Ливен. Спасибо. Не затруднит вас привести ее ко мне?

– Слушаюсь, сэр.

– И, Ливен…

– Да, сэр?

– Это была хорошая мысль. Я сообщу вам, если вы окажетесь правы.

– Благодарю вас, сэр.

Сержант просиял довольной улыбкой и вышел, с особой осторожностью закрыв за собой дверь.

Через пять минут он вернулся с невысокой, крепкого сложения женщиной, лицо которой было искажено тревогой. Увидев Питта, она с ходу разразилась монологом:

– Так енто вы тот жельтмен, с которым мне надоть поговорить? Ну да, понимаишь, уж два дня, как его нетути… то бишь нынче уж второй… а мине всё спрашивают, где ён пропадаить… – Она удрученно покачала головой. – Ну, а я-тоть ни сном ни духом, откуль мине знать-то? Знаю токмо, шо такое не в евонном обычае, за все годы, шо я служу в том доме, ён никогда не позволял себе отлынивать от дел. Жутко странно, понимаишь… Я знаю, как ён печется о хлиентуре; едва проснется – и уж сразу за работу. Завсегда готов оказать услугу… Вот и непонятно, куды ён задевался, да.

– Где же он может быть, миссис… – спросил супер-интендант.

– Вот уж чо не скажу. Никому не ведомо, где ён! Ищщез. Вот шо я и притащилася сюды в вашу полисию. Вы-то уж разберетесь в ентой напасти как пить дать!

– Прошу вас, присаживайтесь, миссис… – Томас вновь попытался узнать имя болтушки.

– Геддс… мине звать миссис Геддс. – Посетительница села на стул напротив него. – Вот ить, значицца, так, – она пригладила юбки, – вишь, как оно получается, я убираюсь в евонном доме уж, почитай, лет десять как и знаю все евонные повадки. И уж это, доложу вам, ни в какие вороты не пролезет.

– Миссис Геддс, а как зовут вашего хозяина?

– Кэткарт ён… Делберт Кэткарт.

– Пожалуйста, опишите мне внешность мистера Кэткарта, – попросил Питт. – Кстати, где он живет?

– В Баттерси, – ответила женщина, – прямо-таки у самой реки. Приличный дом, знаете ли. Лучшего я и не видала. Не пойму, где ён мог так загуляться, шо не возвернулся домой.

– Возможно, он еще вернется, миссис Геддс. Будьте добры, опишите, как выглядит мистер Кэткарт.

– Ну вроде нормального мужеского росту, – рассудительно ответила служанка, – не шибко высокий, значицца, но и не мелкий. Не жирный. Вроде как… – она задумчиво помедлила, – вроде как даже изячен по фигуристости. Светлые волосы, усы, но не пышные… так, быдто усишки. Одевается завсегда оченно аллегантно. Ну вроде как изячно, про енто я уже, кажись, говорила… Да сумеете ли вы признать его по такому патрету?

– Не уверен, что сможем, миссис Геддс.

За годы службы Питту множество раз приходилось сообщать людям о смерти, но никогда еще это не представлялось ему легким или приятным. Что ж, по крайней мере, эта женщина – не родственница пропавшего.

– Боюсь, что вчера утром мы обнаружили одного мертвого человека в маленькой лодке. Пока нам неизвестна его личность, однако, судя по вашему описанию, он очень походит на мистера Кэткарта, – рассказал полицейский. – Сожалею, миссис Геддс, что мне приходится просить вас об этом, но не согласитесь ли вы пройти со мной и взглянуть на этого человека? Возможно, вы его узнаете?

– Ох! Да уж… – Посетительница внимательно разглядывала Питта, о чем-то сосредоточенно размышляя. – Уж да, кажись, уж лучше мне глянуть, верно? Лучше уж мне, чем одной из тех его знакомых светских ледей, ага.

– Так он знаком со многими светскими дамами? – спросил Томас.

Не зная пока, окажется ли мужчина из лодки Кэткартом, он предпочел сразу хоть что-то узнать о нем на тот случай, если, признав в убитом хозяина, миссис Геддс будет так потрясена, что не сможет вспомнить больше ничего путного.

– Исчо бы, да полно! – воскликнула она, вытаращив глаза. – Ён же самый расчудесный хватограф во всем Лондоне, шутка ли?

Питт ничего не знал о фотографах, за исключением обрывочных сведений, почерпнутых из случайных разговоров. Кто-то говорил ему о них, описывая новый вид портрета.

– Я не знал этого, – признался он, – и мне хотелось бы побольше узнать о нем.

– Ну, все они выходили у него настоящими красотками. Вам небось такие и не снилися! Народ аж дрожал, чуть не умом повреждалси через них.

– Понятно. – Суперинтендант поднялся из-за стола. – Сожалею, миссис Геддс, но у нас не остается иного варианта, кроме как отправиться в морг и выяснить, не попал ли туда наш мистер Кэткарт. Надеюсь, что нет.

Надежду он выразил исключительно из сочувствия к служанке, хотя сразу осознал, что покривил душой. Будет гораздо легче разобраться с этим преступлением, если жертвой окажется светский английский фотограф, а не французский дипломат.

– Ага, – спокойно сказала миссис Геддс. Она тоже встала и, чинно пригладив жакет, добавила: – Ну, пошли, шо ли ча, я готова.

Морг находился достаточно близко для пешей прогулки, но грохот уличного движения затруднял любые разговоры. Мимо Томаса и его спутницы проносились двуколки, омнибусы, фургоны и подводы пивоваров. Голосисто предлагали свои товары уличные торговцы, попадавшиеся навстречу пары увлеченно спорили о наболевшем, а один лоточник разразился хохотом, выслушав анекдот какого-то остряка.

Совсем иная атмосфера поджидала их в морге. На них сразу навалилась скорбная тишина да прилипчивый влажный запах, и внезапно живой мир показался страшно далеким.

Их провели в ледник, где хранились покойники. С головы человека, найденного у Лошадиной переправы, откинули конец простыни.

Миссис Геддс глянула на него и ахнула, едва не задохнувшись.

– Да, – произнесла она сдавленным голосом. – Ох, боженьки ж… енто ж ён самый, мистер Кэткарт, горемычный!

– А вы уверены? – уточнил Питт.

– Да уж, ён енто как пить дать! – Женщина отвернулась и закрыла лицо рукой. – И шо же такое могло с им приключицца?

Не было необходимости рассказывать ей о зеленом бархатном платье или о цепях – по крайней мере, пока. А может, это и вовсе не понадобится.

– К сожалению, его ударили по голове, – ответил суперинтендант.

Глаза служанки расширились.

– Вы имеете в виду, шо его, шо ли, нарошно треснули? Получаецца, шо ли, прикончили?

– Верно, так и получается.

– С чего бы кому-то желать прикончить мистера Кэткарта? Или его ограбили?

– По всей видимости, вряд ли. А вы не знаете, может, он с кем-то поссорился?

– Ну уж нет, – решительно заявила болтушка, – ён был ничуть не задирист. – Она упорно смотрела себе под ноги. – На такое мог пойтить разве шо какой ни то дьявольский погубитель.

Питт кивнул служащему морга, и тот вновь закрыл лицо покойного.

– Благодарю вас, миссис Геддс, – сказал Томас женщине. – А теперь я был бы вам очень признателен, если б вы показали мне его дом и позволили поискать там нечто такое, что могло бы помочь нам найти того погубителя. Пожалуй, нам лучше поехать в кебе.

Он подождал немного, пока она придет в себя, и покинул вместе с нею морг, вновь вернувшись на залитую солнечным светом улицу.

– Как вы себя чувствуете? – спросил полицейский, заметив пепельную бледность лица своей спутницы. – Не лучше ли нам сейчас зайти что-нибудь выпить или просто посидеть в тихом месте?

– Нет, спасибочки вам, – стоически произнесла Геддс. – Вы оченно любезны, мистер, но я лучше заварю нам хороший чаёк, когда доберемся до дому. Некогда тут рассиживаться. Вам ить надо отыскать тех, кто сотворил енту жуть, и тогда уж они примерють пеньковый галстук!

Суперинтендант промолчал, продолжая идти рядом с ней, и вскоре, увидев свободный кеб, остановил его. Он выяснил у служанки адрес, назвал его кебмену и устроился рядом с ней в экипаже. Питт предпочел бы сразу узнать побольше подробностей жизни Кэткарта, но женщина сидела, сцепив руки на коленях, с застывшим взглядом, и то и дело вздыхала. Ей явно было необходимо время для того, чтобы переварить трагическую новость и как-то смириться с несчастьем.

Двуколка с грохотом пронеслась по мосту Баттерси, проехала по набережной и, свернув налево на Джордж-стрит, вскоре остановилась перед исключительно представительным домом с выходившим прямо к реке большим садом. Сойдя на землю, Томас помог спуститься миссис Геддс. Он заплатил извозчику и велел ему заехать в местный полицейский участок и попросить констебля прийти в дом Кэткарта.

Служанка, громко шмыгнув носом, слегка покачала головой и, пройдя по длинной подъездной аллее, достала из кармана ключ и открыла входную дверь. Она сделала это вполне уверенно. Очевидно, ей частенько приходилось самой отпирать замок в этом доме.

Войдя в дом, Питт внимательно огляделся. Он попал в просторную и светлую прихожую, в одном конце которой виднелась уходящая вниз лестница. Над ней поблескивало большое окно, прекрасно освещавшее лестничный пролет. На стене висело несколько групповых фотографий, запечатлевших компанию юных оборванцев, игравших на улице, а рядом с ними красовались аристократки в Аскоте[9] – множество очаровательных лиц, затененных изящными шляпками.

– Я уж говорила вам, что ён делал чудесные патреты, – печально напомнила миссис Геддс. – Вот ить напасть-то какая! Не знаю, мистер, что вы хочете тута найти. Вроде, на мой взгляд, ничо в доме не пропало, ничо не покрали. Ён, должно, таскался со своим хватоящщиком по улицам. Оборванцев он никогда сюды не водил!

– А с каким кругом людей он общался? – спросил Томас, проследовав за служанкой в гостиную, оказавшуюся удивительно маленькой для такого дома.

Стильная обстановка поблескивала полировкой, старинные шератоновские кресла дополнял изящный стол, а бухарский ковер стоил, видимо, не меньше годового жалованья Питта.

Окна выходили на большой газон с группами деревьев, тянувшийся до самого берега. Над рекой зеленым гротом склонилась ива, и ее кружевная листва отражалась в медленно текущем потоке. За розами скрывалась беседка: сквозь вьющуюся листву проглядывали ее белые решетчатые своды.

Миссис Геддс наблюдала за полицейским.

– Ён любил тама поработать, – вздохнула она, – хлиентам ндравилося хватографироваться в цветах. Особливо дамам. В таком антураже они получалися оченно романтическими. Жельтмены, те любять поддать важности. Позируют при полном параде, нацепив разнофсякие рехалии. – Ее тон крайне понятно выразил, как она относится к людям, стремившимся придать себе больше важности за счет мундиров. – Один вот, чокнутый, вырядился под Цезаря… этого… Юлия! – Женщина презрительно фыркнула. – Я вас умоляю!

– А мистер Кэткарт не возражал? – Питт попытался представить такой снимок.

– Вот уж нет! Еще и сам помог ему вырядиться. Чево ж тут поделашь, коли такая у него работа?! Запечатлеть, значицца, каженного чудака в том самом виде, в коем оно тому угодно. Глупости одни, так вот я скажу… Да ладноть, все енто уж нынче пустяки! Не пойму я, шо ж вы хотели тута найти-то, но вот все уж перед вами, гляньте сами.

Суперинтендант огляделся, сам не вполне понимая, что ему хотелось бы найти. Может, Кэткарта убили прямо здесь? Ответ на этот вопрос мог иметь решающее значение. Дом был расположен в очень подходящем месте для того, чтобы спустить плоскодонку на воду и отправить ее дрейфовать до Лошадиной переправы. Но, с другой стороны, на берег Темзы выходят сады множества особняков…

– Он принимал здесь гостей? – спросил Томас. – Устраивал вечеринки?

Служанка в полнейшем непонимании воззрилась на него.

– Развлекался он с гостями? – попытался пояснить полицейский свой вопрос.

Впрочем, судя по безупречно убранным комнатам, было невероятно трудно вообразить, что в них устраивали нечто вроде бала-маскарада с переодеванием в зеленое бархатное платье – конечно, если миссис Геддс не потрудилась, успев все прибрать и вымыть.

– Нет вроде как, – покачала головой женщина, по-прежнему пребывая в недоумении.

– Вам никогда не приходилось наводить здесь особый порядок, мыть кучу грязной посуды?

– Нет, никогда… хотя тут надоть скумекать, смотря какую кучу вы имеете в виду. Скажем, за тремя или четырьмя гостями, бывало, и убирала. А шо ж вы спросили, мистер Питт? Вы ж сказывали, что его, должно, убили! Не могли ли его прикончить на вечеринке, так вы подумали?

– Мы нашли его в маскарадном костюме. – Питт решил сообщить служанке полуправду. – Вряд ли он пошел бы разгуливать по улицам в таком наряде.

– Ну, хлиенты-то его вечно рядились по-дурацки, – запальчиво откликнулась Геддс, – а сам ён – ни в жисть не согласился б! Весьма, понимаете, благоразумный жельтмен, пусть и обслуживал тех, у кого с кумполом натурально не всё ладится.

Вероятно, она многого не знала о жизни мистера Кэткарта, но Томас воздержался высказывать ей свое мнение.

– А может, у него имеется лодка, скажем, на причале за садом? – спросил он вместо этого.

– Ой, не знаю… – Служанка страдальчески сморщилась. – Вы уж разок сказывали про лодку… Шо ли, в ей-то вы его и обнаружили, верно?

– Да, верно. А вчера вы наводили здесь порядок?

– И наводить-то особливо не пришлось. Так, обычная уборка… Ну, малость постирала. Как обычно… токмо вот в кровати никто не спал; оно показалось мне странно, хотя такое и раньше бывало.

Женщина поджала губы. Питт прочел в ее глазах неодобрение.

– Значит, иногда он не ночевал дома? Возможно, оставался у любовницы? А не припомните, есть ли у него что-нибудь зеленое из одежды? – Томас намеренно не уточнил, какую одежду имеет в виду.

– Ну, мне так даже смешно, ежели вы удумаете, что она могла прикончить его, – сердито буркнула миссис Геддс. – Не то штобы я одобряла их отношения – да уж, не одобряла! Но она исчо ничо собе дамочка, могло быть и хужее. Не жадная и не вульгарная, ежели вы понимаете, о чем я сказываю.

– Вам известно, как ее зовут?

– Ну, по мне так, может, и она вам чем и подмогнет. Кличут ее Лили, Лили Мондрелл. Не спрошайте меня, однако, как она пишется, все одно не знаю.

– А где я могу найти мисс Мондрелл? – спросил полицейский.

– Проживает она за мостом, в Челси. Сдается мине, у него где-то прописан ейный адресок.

– Давайте мы с вами пройдем по всему дому, и вы сообщите мне, если увидите что-то необычное, – предложил суперинтендант.

– Уж и не знаю, шо вам надоть найтить, – горестно произнесла служанка, смахнув слезу.

Казалось, что осознание смерти Кэткарта вдруг обрушилось на нее всей тяжестью утраты, с пониманием того, что полицейские теперь будут шастать по всему его дому, будто он уже никому не принадлежит. Будут везде совать свой нос, рыться в разных вещах, в его отсутствие и не спрашивая разрешения.

– Ежели и было чевой-то странное, дык я уж енто заметила б, – добавила она, шмыгнув носом.

– Но раньше вы не обращали особого внимания, – успокоил ее Томас. – Давайте осмотрим нижний этаж, а потом поднимемся наверх.

– Зазря токмо стратите время, – обиженно возразила Геддс. – Поспрошали б лучше в округе! – И она с суровым видом мотнула головой в сторону, воображая где-то за воротами неведомого погубителя. – Там-то вы вернее отыщете следы убивцев.

Тем не менее она направилась в следующую комнату, и Питт последовал за нею.

Дом отличался соразмерностью пропорций и экзотической обстановкой: похоже, Кэткарт подбирал драпировки и украшения, имея в виду возможные запросы клиентов. В целом, однако, создавалось очень цельное и приятное впечатление. Удлиненный, изящный силуэт египетской кошки контрастировал с богато украшенной золотом русской иконой, написанной в красно-черных тонах.

На лестничной площадке верхнего этажа висела картина одного из малоизвестных прерафаэлитов, изображавшая бодрствующего у алтаря рыцаря, и наивность ее стиля странно подчеркивалась обрамлением из мечевидных листьев. Во всем здесь ярко проявлялась индивидуальность владельца, и у Томаса появилось отчетливое представление о его личности, вкусах, мечтах и идеалах и, возможно, даже о той жизни, что сформировала их. И, как ни странно, осознание утраты стало более ощутимым, чем когда полицейский осматривал покойного в лодке, прибившейся к лестнице Лошадиной переправы, или потом в морге, когда его больше интересовали проблемы опознания и состояние миссис Геддс.

Служанка провела его по всем комнатам, и каждая выглядела безупречно. Все стояло на своих местах; не обнаружилось ни пострадавших столов или стульев, ни помятых подушек, ни порванных портьер. Всюду царила чистота. Невозможно было поверить, что тут проводилась костюмированная вечеринка, где кто-то из мужчин мог бы экстравагантно вырядиться в дамское зеленое платье, и уж точно нигде не было никаких следов яростной драки, во время которой нечаянно убили хозяина.

Напоследок Томас и миссис Геддс поднялись на самый верх и с узкой лестничной площадки попали в просторную комнату, занимавшую целый этаж, с большими окнами и застекленной крышей, создававшими великолепное освещение. Сразу стало понятно, что здесь находилась студия, где Кэткарт обычно делал свои фотографии. Задняя половина комнаты представляла собой изящно обставленную гостиную с окном, выходящим на реку, так что сидевшему там человеку могло показаться, что перед ним нет ничего, кроме неба. Другая же половина напоминала скорее склад, на первый взгляд вместивший в себя странный набор совершенно не сочетаемых предметов.

– Я редко подымалась сюда, – тихо заметила миссис Геддс. – Просто подметала пол, когда ён просил. Поддерживала, значицца, чистоту. Но ничо, упаси боже, не трогала.

Питт с интересом осмотрел коллекцию экспонатов. Ничего не передвигая, он отметил наличие рогатого шлема викингов, полдюжины причудливых деталей средневековых доспехов, множество отрезов бархата разнообразной яркой палитры – красных, пурпурных, золотых оттенков, – а также и более спокойных пастельно-кремовых и серовато-коричневых тонов. Среди прочего, имелись: веер из страусиных перьев, два чучела фазанов, круглый металлический кельтский щит с рельефным орнаментом, несколько мечей, копий, пик и многочисленные военные атрибуты и мундиры разных родов сухопутных и морских войск. Что подразумевала такая коллекция, невозможно было даже представить.

Служанка высказала вслух его растерянные мысли:

– Дык я ж говорила, кое-кому из евонной хлиентуры ндравилося рядицца в дурацкие одёжки.

При более внимательном осмотре суперинтенданту не удалось обнаружить ничего, что могло быть как-то связано со смертью Кэткарта. В большом гардеробе хранились многочисленные платья различной степени вычурности и пышности. И все же, учитывая, что хозяин студии часто фотографировал женщин, их наличие легко объяснялось. Имелись также и мужские костюмы разных исторических эпох, как подлинных, так и стилизованных.

На устойчивых треногах помещались четыре фотокамеры, накрытые черными покрывалами для затемнения. Питту еще не приходилось так близко видеть эти аппараты, и он разглядывал их с особым интересом и осторожностью, чтобы ничего не испортить. Они представляли собой замысловатые ящики из металла и дерева с отделанными складчатой кожей боковинами – очевидно, чтобы можно было увеличивать и уменьшать длину аппарата для изменения размера снимка. Объемом каждая камера занимала примерно кубический фут или чуть меньше, и над двумя из них поблескивали медью начищенные лампы. На полу стояло еще много других светильников с дуговыми лампочками. Томас не заметил нигде в студии запасов газа для светильников, но зато там имелось много каких-то толстых проводов.

– Лестричество, – с гордостью произнесла миссис Геддс. – Ён завел собственную машину для получения света. Динамо-машина, так вот она прозывается. Хозяин сказывал, что у нас тута маловато освещения для хорошей хватографии, разве что летом в солнечный день, да и то, верно, токмо на улице.

Питт с интересом разглядывал новые светильники. Все очевиднее становилось то, что Кэткарт относился к своей работе исключительно трепетно, как к настоящему искусству. Не жалел, короче, ни времени, ни денег.

– И всем ентим он занимался, уж будьте покойны, самолично, – прибавила служанка. – Частенько запирался в особой комнате, той, что в самом подземелье. Тама у него как бы лаболатория, полно каких-то химичеств. Запашок у них, правда, мерзопакостный. Токмо он никогда меня туда не пущал, чтобы я ненароком не наделала себе беды. Упаси боже рассыпать там какой порошок, можно и умом тронуться!

– А он хранил здесь какие-то готовые фотографии? – спросил суперинтендант, с любопытством окидывая взглядом студию. – Те, что сделал недавно или в последние дни?

– Ну да, вон в тех ящщиках. – Женщина показала на большой застекленный шкаф, стоявший слева от Питта.

– Отлично, спасибо.

Полицейский открыл дверцы и, по очереди выдвигая ящики, занялся изучением снимков, внимательно разглядывая каждый. На первом была запечатлена изумительная особа в экзотичном наряде и с бусами на шее. Ее рука касалась красивой корзинки, сплетенной из пальмовых листьев рафии, из которой выползала на редкость натуральная змея. Эта фотография притягивала взгляд, причем даже не тем, что навевала воспоминания об эллинистическом периоде Египта, что, вероятно, входило в замысел заказчицы, а завораживающей игрой светотени на лице, подчеркивающей его властность и чувственность.

На второй фотографии стоял молодой мужчина в образе, как подумалось Питту, святого Георгия. Он был облачен в блестящие доспехи и вооружен мечом и щитом. Рядом с ним на столике гармонично поблескивал шлем. Лучи света играли на изгибах металлического нагрудника и отражались в его бледных глазах и белокурых волосах, увенчивая эту красивую шевелюру небесным ореолом. Изображение наводило на мысль не о воинственном рыцаре, но о мечтателе, готовом к сражению на духовном поприще.

Третья фотография подчеркивала внутреннее тщеславие личности изображенного на ней человека, четвертая – безмятежность и добродушие, пятая – своеобразное сибаритство, хотя все эти качества замечательно маскировались атрибутами фантазийных и богатых декораций, словно их стремились скрыть от менее восприимчивых глаз.

Томас проникся новым, более глубоким уважением к этому фотографу и осознанием того, что таким тонким пониманием человеческой натуры и отображением ее с поразительной выразительностью Кэткарт мог спровоцировать появление как врагов, так и друзей.

Закрыв шкаф, Питт повернулся к миссис Геддс, и в этот момент кто-то позвонил в дверь.

– Мож, мине лучше спустицца и открыть, – предложила женщина, глядя на полицейского в ожидании распоряжения. – Надо ль сказывать, шо мистер Кэткарт помер?

– Нет, пожалуйста, пока не говорите, – быстро сказал Томас. – Хотя я надеюсь, что это явился констебль из местного полицейского участка. По меньшей мере в порядке любезности я должен сообщить им о случившемся, а если убийство действительно произошло в этом доме, то им придется тоже расследовать преступление.

Если ему повезет, то местная полиция будет настаивать на передаче им этого дела. Теперь было вполне ясно, что французское посольство тут ни при чем, и поэтому у Питта не было причин самому искать виновных.

В дом действительно вошел местный констебль, невзрачный, но приятный мужчина средних лет по фамилии Баклер. Суперинтендант коротко изложил ему имевшиеся на настоящий момент сведения. Он описал даже более зловещие подробности, предварительно извинившись перед миссис Геддс. Если Баклер был способен помочь в дальнейшем расследовании, то он должен узнать все существенные детали.

– Да, сэр, потрясли вы меня некоторыми фактами, – промямлил тот, когда Питт закончил. – Мистер Кэткарт, конечно, был натурой творческой, несколько эксцентричен, понятно, но мы завсегда почитали его очень приличным джентльменом. Не то чтобы самых строгих правил, как священники или им подобные, но приличный, как уж большинство господ, даже получше многих. На редкость отвратительное дельце, тут уж ничего иного и не скажешь.

– Верно, – согласился Томас, не слишком, однако, уверенный в оценке констеблем степени приличности Кэткарта. – Миссис Геддс показала мне дом и сообщила, что всё в полном порядке и нет никаких свидетельств того, что здесь мог кто-то побывать, за исключением, возможно, Лили Мондрелл, которая, насколько я понял, могла быть любовницей убитого.

– Ну, он же вроде как из художественной братии… был, – с заминкой признал Баклер. – От них такого можно ожидать… – Он оглянулся вокруг. – Так вы думаете, значит, что его могли тут и убить? Хотя я не представляю, чтобы кто-то разгуливал по улицам в описанном вами наряде. Пусть даже ночью! Вполне вероятно, что все произошло прямо тут, что положили его, значит, в лодку и пустили в свободное плавание. И она легко могла прибиться к берегу в любом месте, отсюда и до самого Пула.

Питт провел констебля по дому к боковой двери в сад, оставив служанку в гостиной.

– Вы там поосторожнее с ковром, – заметила она им вслед. – Край у него так истрепался, что недолготь и навернуцца… Я давно твердила мистеру Кэткарту, шо пора бы сдать его в починку.

Томас глянул на пол. Гладкая отполированная поверхность выглядела совершенно чистой и голой.

– Миссис Геддс! – крикнул он женщине.

– Да, сэр? – отозвалась она.

– Тут нет никакого ковра.

– Так уж и нет, сэр, – вполне спокойно возразила служанка, – небольшой такой, зеленый, с красным узором. С разлохматившимся краем, как я и сказывала.

– Нет, миссис Геддс. Тут на полу вовсе ничего нет.

Послышался звук шаркающих шагов, и вскоре удивленная женщина возникла в дверях. Ее взгляд устремился на гладкий пол.

– Погодьте, дай-кось я проверю за лестницей… Должно, он там, сэр. Порванный!

– Когда вы в последний раз видели его? – уточнил суперинтендант.

– Погодьте-ка… щас скумекаем… – Теперь служанка выглядела озадаченной. – Ну да, за день, значицца, до того, как мистер Кэткарт не ночевал, за день до того… Он лежал туточки, потому я опять и завела песню о том, что пора его сдать в починку. Я даже сообчила хозяину имя одного мастера по починке ковров.

– А не мог ли мистер Кэткарт отвезти ковер к нему?

– Ой, не мог, сэр, – решительно заявила Геддс. – Куда там, сам ён ентими вещами не занимался! Если б решился, то поручил бы енто дело мине. Сдаецца, его просто стащили. Но черт мине подери, ежели я знаю, зачем кому-то спонадобилось такое старье…

Рассуждая, она изумленно оглядывалась по сторонам, сосредоточенно наморщив лоб, и взгляд ее вдруг остановился на белой фарфоровой вазе с синим узором, стоявшей на жардиньерке у стены.

– Что случилось, миссис Геддс? – спросил Томас.

– И там тож поставили другую вазу! Другого цвету. Мистер Кэткарт нипочем не поставил бы на енту жандиньерку сине-белую вазу, раз уж там красные шторы. Ведь у его имеется еще одна большая ваза, красная с золотом. В два раза больше ентой несуразной фитюльки. – Женщина расстроенно покачала головой. – Я тож енту вазу туда не ставила, мистер Питт. И кому могло понадобицца стащить такую огроменную дуру, а заместо нее поставить другую?

– Тому, кто хотел скрыть факт какой-то пропажи, – мягко ответил суперинтендант, – тому, кто не знал, какая у вас хорошая память, миссис Геддс.

Служанка просияла довольной улыбкой.

– Благодарствуйте… – начала она, но внезапно резко умолкла. Лицо ее побледнело, а глаза расширились. – Вы намекаете, шо его-таки прикончили прямо туточки? Ох, бо… – Она судорожно вздохнула. – Ох…

– Не более чем предполагаю, – сконфуженно произнес Питт. – Может, вам лучше пойти и поставить чайник… вы ведь еще так и не заварили чай.

Он опустился на колено на дощатый пол и осторожно пробежал пальцами по краю плинтуса. Вскоре, почувствовав легкий укол, полицейский поднял крошечный осколок фарфора и тщательно осмотрел находку. Одна ее гладкая сторона была ярко-красной.

– Та ваза? – спросил Баклер, тоже наклоняясь и разглядывая осколок.

– Да… – кивнул Томас.

– Вы полагаете, сэр, что его убили здесь?

– Вероятно.

– Но не видно же никаких следов крови, – заметил констебль. – Или тут всё вымыли? До единого пятнышка?

– Нет, вероятно, кровь осталась на пропавшем ковре.

Баклер огляделся.

– Куда его могли подевать? – пробормотал он. – Вы уже смотрели в саду? Или в мусорном ящике? Хотя, конечно, разумнее было бы забрать его с собой. Впрочем, зачем… непонятно. Какая разница? На ковре же не написано имя убийцы…

– Нет, сад я пока не осматривал, – ответил Питт, поднимаясь на ноги. – Хотел дождаться представителя местного участка на тот случай, если там обнаружится что-то ценное.

Баклер одернул форменную куртку и тихо выдохнул:

– Верно, сэр. Тогда, пожалуй, пора там осмотреться, не так ли?

Суперинтендант открыл боковую дверь и вышел из дома. Осенние деревья еще не начали ронять листву, но каштаны уже потихоньку желтели. Разномастные астры пламенели яркими пурпурными, фиолетовыми и красными оттенками, а последние бархатцы еще золотились по краю дорожки. Несколько цветущих роз румянились янтарно-розовыми лепестками, начиная увядать, – но сейчас, залитые солнцем, они выглядели ярче, чем летом.

На речной глади за вечнозелеными растениями играл свет, и когда полицейские прошли по газону, то с легкостью заметили, что стоявшая ярдах в двадцати от реки и нависающая над ней ива отбрасывает на воду темную тень.

Они пошли осторожнее, разглядывая землю в поисках отпечатков недавно оставленных следов обуви.

– Есть, сэр, – процедил Баклер. – Похоже, тут что-то тащили. Видите, вон растения примяты! И стебли кое-где сломаны.

Питт и сам все это видел. К реке точно волокли что-то тяжелое.

– Мне кажется, что поначалу кто-то нес Кэткарта на руках, а потом, вот здесь, уронил его и дальше остаток пути волочил по земле, – заметил суперинтендант и прошел вперед, подводя коллегу к кромке воды. – Здесь трава сильно примята, но за последние два дня вода поднималась и отступала четыре раза, так что приливы успели смыть четкие следы.

У берега темнел столб, к которому могла быть привязана лодка, и вид канавок на нем явно говорил именно о таком использовании деревянного кнехта.

Томас пристально вглядывался в волнистую гладь просвеченной солнцем темно-бурой торфяной воды. Лишь через несколько минут он заметил очередной осколок фарфора, а потом еще один, а Баклер обнаружил застрявший под ивой рулон ковра, уже полузатонувший и прикрытый ветвями. Сначала он показался прибившимся к берегу бревном, и констебль даже не обратил на него особого внимания.

Не желая заходить в реку или просить об этом коллегу, Питт сходил в садовый сарай и взял там грабли на длинной рукоятке, после чего полицейским удалось совместными усилиями вытянуть рулон на берег. Развернув находку, они тщательно осмотрели ковер, но тот долго пролежал в воде и испачкался в иле, поэтому отличить грязь от крови было невозможно.

– Его прикончили в доме, а уж потом приволокли сюда и сунули в лодку, – мрачно произнес Баклер. – И кем бы ни был убийца, он грохнул об него вазу да побросал осколки в реку и испачканный кровью ковер тоже запихнул под иву. Может, преступник старался скрыть то, что убийство случилось прямо в доме? Надеялся, что мы подумаем, будто бедняга помер где-то в другом месте…

Питт быстро ответил, что склонен согласиться с такой версией. Чем дольше затягивается расследование, тем труднее потом бывает обнаружить следы и сделать верные выводы. Но обнаруженные улики не решали вопрос о том, произошло ли убийство случайно, или его заранее спланировали; они говорили лишь, что убийце хватило ума предпринять некоторые шаги для самосохранения.

– Должно быть, орудовал здоровый парень, – неуверенно протянул Баклер, – ему же пришлось притащить его сюда из дома и загрузить в лодку.

– Либо у него имелся помощник, – предположил Томас, хотя сам в это не верил.

Слишком много в этом деле было страсти, слишком много извращенной ярости для соучастия в таком преступлении, если только не сошлись вдруг вместе двое одинаковых безумцев.

Больше на берегу полицейские не нашли никаких полезных следов. Питт окинул взглядом притихший сад и быстро бегущую реку. Пока они стояли там, вода успела подняться на несколько дюймов.

– Нам лучше зайти в ваш участок. Ведь этот дом в вашей юрисдикции, – сказал Томас своему коллеге.

Но суперинтендант Уорд, возглавлявший этот участок, не горел желанием браться за это дело и недвусмысленно заявил Питту о том, что раз тело обнаружили возле Лошадиной переправы и Томас уже начал расследование, то ему и продолжать его.

– Кроме того, – убедительно добавил Уорд, – Делберт Кэткарт считался выдающимся фотографом. Вращался в высшем обществе. И на самом деле это преступление попахивает отвратительным скандалом. Так что действовать тут надо крайне осторожно!

* * *

Телман вернулся из Дувра возбужденный и усталый и, выпив чаю с сэндвичем на вокзале, прибыл на Боу-стрит и доложился Питту.

– В Дувре его уже и след простыл, – сообщил он, испытывая отчасти облегчение от того, что не надо брать под стражу французского дипломата, а отчасти – разочарование, поскольку не удалось продолжить расследование во Франции. – Хотя он там побывал. Заказал переправу в Кале, да так никуда и не поехал. Я уж все там выспросил досконально, но мне отвечали с полной уверенностью. Куда бы он ни укатил в отпуск, Англию Боннар, видимо, не покидал.

Откинувшись на спинку стула, суперинтендант взглянул на суровое лицо своего помощника и заметил его ревностное желание продолжить поиски француза.

– Покойник в лодке оказался вовсе не Боннаром, – сообщил Питт. – Это светский фотограф, Делберт Кэткарт. Он проживал в Баттерси, сразу за мостом, почти напротив Челси.

Он рассказал инспектору о том, как обнаружили место, где Кэткарта притащили в лодку, и отыскали рядом осколки вазы и испачканный ковер.

Нахмурившись, Телман опустился на стул.

– Тогда где же Боннар? – спросил он. – Почему он отправился в Дувр, а потом исчез? А вы не думаете, что он может быть тем самым, кто прикончил этого… как его… Кэткарта?

– Нет никаких причин думать, что они как-то связаны, – с кривой усмешкой заметил Томас, помня мнение Телмана о чужеземцах. – Ладно, надо сходить и повидаться сегодня вечером с Лили Мондрелл, – добавил он.

– Его любовницей? – В последнее слово инспектор вложил изрядное презрение.

В нем жило глубоко укоренившееся раздражение против подобного рода распущенности, незаслуженных привилегий, несправедливости, алчности, покровительства таким дамочкам или замалчивания их грешков. Сам он оставался человеком высоких моральных принципов и, хотя мог бы пылко отрицать это, имел консервативные взгляды на создание семьи, так же как и на поведение женщин.

– Надо же с чего-то начать, – бросил Питт. – Ведь, судя по всему, в дом к нему никто не вламывался, поэтому мы вынуждены предположить, что Кэткарт знал своего убийцу и сам впустил его. Причем он не видел никаких причин опасаться гостя. Миссис Геддс заявила, что понятия не имеет, кто бы это мог быть. Возможно, мисс Мондрелл известно больше.

– А другие слуги? – спросил Телман. – Неужели одна миссис Геддс справлялась в доме со всеми делами?

– Очевидно. Он редко питался дома – к чему ему заводить много слуг? Два раза в неделю кто-то приходил делать грязную работу, и еще у него работал садовник, но никто из них не знал Кэткарта лучше миссис Геддс.

– Тогда, видимо, нам лучше действительно навестить эту любовницу, – неохотно признал Сэмюэль, – но, может, сначала стоит хорошенько пообедать?

– Отличная идея, – с удовольствием согласился его начальник.

Перспектива поесть с Телманом в каком-нибудь теплом и шумном трактире радовала его гораздо больше, чем одинокая скудная трапеза за кухонным столом в пустом безмолвном доме на Кеппель-стрит. Вид домашней кухни с ее начищенной медной утварью, запахами чистого белья и отполированной до блеска мебелью лишь острее заставлял Томаса чувствовать отсутствие Шарлотты.

Его подчиненный уже мысленно представил себе мисс Мондрелл. Она принадлежала к тому сорту особ, с которыми мужчины предпочитают развлекаться, но женятся при этом на других. Наверняка она ужасно вульгарна, чувственна и алчна. Хотя должна быть красивой, иначе не преуспела бы в своих притязаниях, особенно у тех, кто имеет художественный вкус. Без всякой причины инспектор видел ее в образе пышнотелой блондинки, любившей вычурные крикливые наряды.

Когда их с Питтом проводили в гостиную ее дома в Челси, Сэмюэль пришел в непонятное ему самому замешательство. Не считая того, что хозяйка оказалась шатенкой, в остальном она вполне соответствовала представленному им образу. Мисс Мондрелл была исключительно красивой и могла похвастаться дерзким взглядом, большим чувственным ртом и шевелюрой темных блестящих волос. Обладая роскошной фигурой, она искусно пользовалась платьями, чтобы подчеркнуть все свои достоинства. Это выглядело немного хвастливо, но, возможно, только потому, что достоинств у нее было в изобилии. На более стройной особе такой наряд смотрелся бы скромнее.

Лишило Телмана самообладания то, что он нашел эту дамочку весьма привлекательной. Ее смешливое лицо лучилось радостью, словно она знала какую-то веселую историю, которой ей не терпелось поделиться. Едва полицейские вступили в теплую гостиную с затененными розовыми абажурами светильниками, Лили начала флиртовать с Томасом.

– Мне очень жаль, – сказал тот, сообщив ей новость о смерти Кэткарта без отягчающих подробностей.

Женщина опустилась на софу, взметнув розово-красные юбки. Больше по привычке, чем намеренно, она слегка отклонилась назад, выгодно представив гостям свои прелести.

– М-да, бедняга Делберт, – с чувством протянула Лили, печально покачав головой. – Не могу представить, кому понадобилось поступать так… жестоко. – Она вздохнула. – Конечно, у него были враги. Это естественно для человека, достигшего успехов на своем поприще, а он был великолепен. В определенном смысле никто в Лондоне не мог сравниться с ним.

– Какого же рода враги, мисс Мондрелл? – спросил Питт. – Профессиональные конкуренты?

– Нет, они не посмели бы убить его, – с усмешкой возразила Лили.

Телман уловил в ее голосе легкий северный акцент. Не будучи уверен, откуда она родом, он почему-то подумал о Ланкашире. Хотя, помимо Лондона, инспектор вообще знал мало городов.

Суперинтендант продолжал пристально смотреть на красавицу.

– Так какого рода у него были враги? – повторил он свой вопрос.

– Вы видели его фотографии? – ответила ему женщина смелым взглядом.

– Несколько. Мне показалось, что они на редкость хороши. Неужели кому-то из клиентов они могли не понравиться?

Мондрелл улыбнулась шире, показав отличные зубки.

– Ну, смею предположить, что вы не знаете этих клиентов, – ответила она. – Вы видели леди в наряде Клеопатры… со змеей?

– Да, – кивнул Томас.

Телман изумился, но промолчал.

– Что вы подумали о ней? – спросила Лили, по-прежнему глядя на Питта.

На лице суперинтенданта промелькнула легкая растерянность.

Инспектор сидел точно зачарованный. Ему захотелось посмотреть эти фотографии. На мгновение он задумался, много ли одежд было на той новоявленной Клеопатре.

– Смелей, дорогуша! Что вы подумали о ней? – повторила Лили Мондрелл. – Выкладывайте всю правду! Бедный Делберт этого заслуживает.

– Мне подумалось, что ей присуща чрезмерная властность, – ответил Питт, и его щеки слегка порозовели.

Хозяйка дома запрокинула голову и расхохоталась.

Теперь Телман и вовсе пребывал в потрясении. Любовник этой дамы недавно умер, она только что узнала эту новость, но при этом могла так смеяться!.. Инспектор попытался нахмуриться, чтобы изобразить неодобрение, и вдруг осознал, что не может этого сделать. От женщины исходило сердечное тепло, которое невольно подавляло и зачаровывало его.

Лили взглянула на него, и ее веселье исчезло.

– Не смотрите так, дорогуша, – тихо сказала она. – Вы же не хотите видеть перед собой зареванную физиономию? Он пожелал бы нам продолжать жить… и мне особенно. Я ведь давно знала его, понимаете… А вам не довелось.

Сэмюэль не нашелся чем ответить ей. Она выглядела именно так, как он представлял себе подобных женщин, но полицейский чувствовал, что внутренне мисс Мондрелл другая, более живая, более волнующая, и это смущало его.

Однако Лили уже забыла о Телмане. Она вновь посмотрела на Питта, и ее лицо загорелось интересом и изумлением.

– Властность? – удивленно произнесла женщина. – Вы на редкость осторожны в выражениях, супер-интендант. И только лишь властность?

Телман внимательно наблюдал за шефом, размышляя, что еще тот может сказать. Он подозревал, что Томас увидел в той фотографии гораздо больше.

– Ну давайте! Выскажитесь честно, – подначивала суперинтенданта Лили. – Какого типа женщина там блистает?

По губам Питта скользнула полуулыбка.

– Образ на фотографии передает чувственную и себялюбивую натуру, – ответил он. – Пылкую, безжалостную, самоуверенную. Сомнительную подругу и опасную соперницу.

Женщина очень медленно кивнула, и ее глаза загорелись удовлетворением.

– Вы увидели многое. И все это запечатлелось на той фотографии, – сказала она. – Вы взглянули на нее только раз, но поняли ее лучше, чем она того хотела бы. К слову, еще она чертовски горда. Таков был его гений. И он действовал безошибочно. Что-то подчеркивал светом, что-то скрывал, создавал особую обстановку… Вы удивились бы, узнав, как часто людям нравится то, что способно показать их настоящую натуру. Они забывают, что их фотографируют в крайне интимной обстановке, но когда фотография готова, ее можно показать любому.

Томас немного подался вперед.

– Какого рода декорации он предпочитал?

Телман не мог понять, зачем шеф задал такой вопрос. Он подумал, что здесь у Питта мог быть чисто личный интерес.

– Ну, змея, конечно, – начала вспоминать Лили, – и мне помнятся еще какие-то порхающие бабочки, предложенные им одной юной аристократке. Ей показалось, что они необычайно красивы и изящны… так и получилось. Более того, они отлично отражали ее натуру, – с улыбкой произнесла мисс Мондрелл. – А кроме того, были самые разные предметы – к примеру, зеркала, ножи, фрукты, бокалы с вином, чучела животных, разнообразные цветы… Но особенно тщательно он устанавливал светильники. Лицо, освещенное снизу, выглядит совершенно иначе, чем сбоку или сверху.

Суперинтендант задумался.

– И благодаря такой проницательности в создании портретов он приобрел недоброжелателей?

– Раз вы спросили об этом, то понятия не имеете о том, насколько велико людское тщеславие, – покачав головой, заметила женщина. – Неужели вы совсем не понимаете людей? И еще числите себя детективом?

– Как вы уже сами упомянули, мисс Мондрелл, это вы знали мистера Кэткарта, а я не имел такого счастья.

– Вы правы, дорогуша, конечно.

На мгновение красавицей завладела печаль, и Телман с изумлением увидел слезы, блеснувшие в ее глазах. Он испытал непонятное ему удовлетворение. Порядочного человека всегда огорчает смерть.

Внезапно Питт изменил линию допроса.

– Он унаследовал какое-то состояние или заработал его благодаря своим фотографиям?

На мгновение на лице Мондрелл отразилось сильное удивление.

– Мы никогда не говорили об этом. Он бывал щедр, но я не нуждалась в его подарках, – небрежно произнесла она, однако Телман почувствовал, что ей именно захотелось, чтобы они об этом узнали.

Питт опустил взгляд на свои руки.

– Вы не зависели от него в денежном плане? – удивленно спросил он. – Вы были любовниками или просто друзьями?

Лили улыбнулась ему, качнув головой, и слезы заструились по ее щекам.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, но вы заблуждаетесь. Мы любили друг друга. Ему нравились женщины, и я никогда не воображала, что моя роль в его жизни уникальна… но у нас сложились особые отношения. Ни в коем случае не великий роман, но мы нравились друг другу… он был забавным, а о каком человеке можно сказать больше… Мне не хватает его, – она смахнула слезы, – да, мне… мне хотелось бы думать, что это произошло быстро… что он не мучился…

– Смею думать, что он даже не успел ничего осознать, – мягко ответил Томас.

Женщина мельком взглянула на Телмана. Тому показалось, что мягкости Питта она испугалась больше, чем честности.

– Это был удар по затылку, – подтвердил инспектор. – Вероятно, все закончилось в одно мгновение.

Он поразился тому, что у него возникло желание утешить Лили. Ведь она олицетворяла собой все, что он порицал, и совершенно не походила на Грейси! Личико маленькой и худенькой мисс Фиппс выглядело очень смышленым, на мир она смотрела широко распахнутыми наивными глазами, но он впервые встретил такую вспыльчивую и резкую барышню. Старательная и остроумная, Грейси еще обладала и потрясающей храбростью. Более того, она была полной противоположностью того типа женщин, которые обычно привлекали Сэмюэля и на которых, по его представлению, он мог бы жениться. Вполне естественно, он испытывал к ней симпатию и, уж конечно, уважение, но их взгляды так часто не совпадали – причем в таких важных вопросах, как социальная справедливость и место людей в обществе, – что было бы смехотворно надеяться на что-то большее, чем приятное общение.

Конечно, смехотворно! Ведь он даже не нравился Грейси… Она терпела его только потому, что он служил вместе с Питтом. И вероятно, не стала бы терпеть, будь у нее выбор. Однако она могла бы угостить чаем с домашними кексами даже черта, если б Томас попросил ее или она думала, что это поможет ее хозяину в каком-нибудь расследовании.

Суперинтендант продолжал беседовать с Лили Мондрелл, расспрашивая ее о привычках Делберта Кэткарта, о его предпочтениях в одежде, отношении к театру и вечеринкам, а также о том, с кем он обычно проводил время, если не занимался поиском клиентов.

– Разумеется, он ходил на вечеринки, – сразу признала она. – Развлекался по-разному, но больше всего любил театр. Иногда даже сам устраивал своеобразные театральные сценки.

– А любил он наряжаться? – спросил Томас.

– Вы имеете в виду в маскарадные костюмы для светских балов или карнавалов? Вероятно, да. Как и большинство его знакомых, – сказала женщина, а затем задумчиво помолчала некоторое время. – Почему вы спросили? Это как-то связано с тем, кто убил его?

– На нем был… маскарадный наряд, – ответил Питт.

Теперь Лили выглядела удивленной и даже немного озадаченной.

– Это странно, – заявила она. – Он предпочитал… обычные костюмы. И вообще говорил, что выбор маскарадного костюма слишком откровенно показывает внутреннюю сущность.

– Кем он предпочел бы нарядиться… если б имел выбор? – задал суперинтендант следующий вопрос.

Мондрелл немного подумала.

– Я помню лишь один случай: он пришел весь в черном, вооружившись пером и зеркалом. По-моему, он изображал клоуна. А во что он был одет, когда умер?

Питт нерешительно помедлил.

– Во что? – снова спросила красавица, и ее лицо помрачнело.

Томас пристально взглянул на нее.

– В зеленое бархатное платье, – ответил он.

– Платье? Что вы имеете в виду? – Услышав это, мисс Мондрелл пришла в явную растерянность.

– Я имею в виду женское платье, – уточнил супер-интендант.

Собеседница недоверчиво уставилась на него.

– Какая… нелепость! – воскликнула она. – Он никогда не наряжался в дамские одежды. Сам он не мог бы… кто-то его нарядил… после… – Она вздрогнула и зажмурилась.

– Я надеялся, что вы сможете подсказать нам, кто мог бы такое сделать, – решительно произнес Питт.

– Нет, я не могу! – звонко воскликнула женщина. – У него полно колоритных приятелей, несколько необузданных, разумеется, в своих привычках и развлечениях, но они не способны на такое! Бедный Делберт. – Она смотрела на Томаса с какой-то встревоженной отрешенностью, словно рисуя что-то в своем воображении. – Я помогла бы вам, если б могла, но таких друзей я не знаю. – Ее взгляд вновь сосредоточился на суперинтенданте. – Мне хочется, чтобы вы нашли преступника, мистер Питт. Делберт не заслужил этого. Порой он умничал и не всегда понимал, когда лучше промолчать… и поэтому у него могли появиться враги. Он чертовски хорошо понимал человеческую натуру… но сам ничего плохого не делал. Ему нравились хорошие шутки и интересные люди, и он щедро делился со всеми. Найдите того, кто посмел сотворить с ним такое…

– Я сделаю все возможное, мисс Мондрелл, – пообещал Питт, – а если вы дадите нам список друзей мистера Кэткарта, то мы постараемся выяснить, не может ли кто-то из них также помочь нам.

Лили грациозно поднялась с софы и, шелестя юбками, направилась к бюро, обдав Телмана ароматной волной духов, нежной и сладкой, что вновь привело его в полнейшее смущение.

Глава 4

Мария Эллисон нервничала. И это раздражало ее, поскольку уже много лет она умудрялась избегать нервотрепки и гордилась благоприобретенным самообладанием. Она научилась легко справляться с разнообразными трудностями и крайне редко попадала в неловкое положение. Такова одна из привилегий почтенного возраста.

И виновата во всем была Кэролайн. Да, в нынешних неприятностях виновата именно Кэролайн. Угораздило же ее выйти замуж за актера! Похоже, она лишилась рассудка. Умом-то невестка никогда не блистала, но все-таки проявила известное благоразумие, когда вышла замуж за Эдварда, единственного сына Марии. Бедный Эдвард… Как бы он расстроился, узнав, что, овдовев, его жена увлеклась театральным сбродом, да еще и выскочила замуж за лицедея, по годам годившегося ей почти в сыновья! Должно быть, она обезумела после смерти Эдварда, вот самое снисходительное объяснение ее поведения. Проблема в том, что она оказалась слишком слабой. Сама Мария не потеряла достоинства, когда умер отец Эдварда, а ведь овдовела она примерно в таком же возрасте… Но с другой стороны, Кэролайн принадлежала уже к другому поколению и не обладала стальной твердостью характера.

Что за человек этот Сэмюэль, которого невестка вдруг так опрометчиво пригласила на чай? Очевидно, она написала записку и отправила посыльного в тот отель, где поселился в Лондоне этот странный мистер Эллисон. И он тут же прислал ответ. Что, мол, будет счастлив заглянуть к ним к трем часам.

А ведь он мог оказаться проходимцем! Кэролайн заявила, что он очарователен, однако ее собственное замужество выразительно свидетельствовало о том, насколько можно доверять ее суждениям. Одному богу известно, что еще могло очаровывать ее в последнее время.

Естественно, из Эшворд-холла Мария приехала в дом Кэролайн со своей горничной Мейбл. Хоть такое малоутешительное удобство они могли ей позволить. И, разумеется, именно Мейбл привела в порядок ее лучшее черное платье, поскольку, став вдовой, миссис Эллисон, подобно королеве, последние четверть века отказывалась носить другие цвета.

Горничная помогла ей одеться, почти не обращая внимания на непрерывный поток указаний и критических замечаний.

– Ну вот, все прекрасно, мэм, – наконец сказала служанка. – Вы выглядите великолепно, прямо хоть на королевский прием.

Старая дама хмыкнула, напоследок бросив пристальный взгляд в зеркало, поправила кружевной воротник и направилась к выходу из спальни.

Каков же из себя этот таинственный Сэмюэль Эллисон? Конечно, Мария знала о первой женитьбе своего мужа. Она никогда не говорила об этом, поскольку Кэролайн и не следовало ничего знать, и вообще миссис Эллисон ни с кем не хотелось обсуждать подробности прошлой жизни. Но она не знала, что от того первого брака у Эдмунда остался сын. Сэмюэль мог легко оказаться самозванцем, но если он действительно очень похож на Эдварда, то, вероятно, у него есть основания для претензии на родство. И она поймет это с первого взгляда.

Открыв дверь, Мария вышла на лестничную площадку. Нет никаких причин для беспокойства, даже если этот человек – тот, за кого себя выдает. И если так, то она будет с ним приветлива и дневной чай пройдет в приятной обстановке. В конце концов, он всего лишь американец, и едва ли ее сочтут ответственной, если его не пожелают принять в обществе. Она могла принести извинения, прервать отношения и не приглашать его больше.

Но если он очарователен, интересен и занятен, что же может быть лучше?

Если же он самозванец, то она позвонит дворецкому, и тот немедленно выпроводит его. В этом нет ничего зазорного. У каждого есть родственники, ведущие себя недостойно. Такое бывает даже в лучших аристократических семьях.

Миссис Эллисон спустилась по лестнице и вошла в гостиную.

Кэролайн стояла у окна, глядя на улицу. Услышав шаги старой дамы, она обернулась. Для своего возраста миссис Филдинг выглядела очень хорошо – кто-то даже сказал бы, что великолепно, – за исключением того, что не подобало бы зрелой даме так заливаться румянцем и сверкать глазами. Пора ей держаться более степенно, подумала ее бывшая свекровь. И перестать заказывать такие яркие бордовые платья.

– Ты принарядилась, – критически заметила пожилая леди. – Он может подумать, что пришел к ужину. А сейчас еще лишь около трех часов.

– Ну, если он взглянет на вас, то решит, что его ждут поминки, – возразила Кэролайн. – Вы оделись как на похороны.

Мария гордо вскинула голову и застыла в величественной позе.

– Я овдовела. Как и ты. Вернее, ты могла считаться вдовой до того, как выскочила замуж за этого актера! В отличие от тебя я с уважением отношусь к тому, что приглашенный тобою гость, очевидно, является нашим родственником, а его брат умер, поэтому ты тоже могла бы надеть что-то более подходящее прискорбному случаю.

С этими словами она решительно заняла самое удобное кресло.

Кэролайн внимательно посмотрела на нее.

– Вы никогда не говорили, что у вашего мужа была еще одна семья.

Старая дама отвела глаза.

– Тебя это совершенно не касалось, – холодно бросила она. – Его первая жена была… – В кои-то веки Мария почувствовала сомнение. Смутные воспоминания пытались всплыть из глубины лет, но она отказывалась выпускать их на свободу. – В общем, она сбежала, – ее голос стал резче, – бросила его. Уехала с каким-то жалким авантюристом…

Она солгала, но такую ложь было легче принять и понять.

– Естественно, мы не говорили об этом. Кому захочется вспоминать о неприятностях? – уже правдиво добавила миссис Эллисон.

– Эдварду, возможно, захотелось бы узнать, что у него был сводный брат, – на редкость кротко заметила Кэролайн.

– Никто этого не знал, – возразила старая дама более спокойным тоном.

Это тоже была правда. Она понятия не имела, что Элис ждала ребенка. Эдмунд не отпустил бы ее так легко, если б знал. Лишиться сына – совсем другое дело!

Мария осторожно разжала руки. Они стали холодными и немного влажными от волнения. Давно забытые воспоминания разбередили ее душу, вызывая смутное страдание. Отвергнутое прошлое, давно скрытое за темным покровом забвения, уже не пронзало ее, обернувшись тупой болью. Скорее бы кто-нибудь приехал, чтобы она перестала мучиться воспоминаниями!

Ну вот, наконец-то! Подъехала карета. Шаги в прихожей, тихие голоса… Хвала Господу!

Дверь открылась, и дворецкий объявил о приходе мистера Сэмюэля Эллисона. В гостиную вошел высокий, хорошо сложенный мужчина, одетый по последней моде в костюм-тройку, однако всего этого Мария почти не заметила. Она едва не задохнулась, увидев его лицо. Он так походил на ее родного сына, что ощущение утраты обрушилось на пожилую женщину, причинив ей почти физическую боль. Не то чтобы они с Эдвардом жили душа в душу, имели одинаковые взгляды или делились секретами – скорее, их объединяли узы многолетнего общения, личные воспоминания, сам тот факт, что когда-то она вынашивала его. И вдруг появляется его двойник, о существовании которого миссис Эллисон не подозревала до сегодняшнего утра, и у него такие же глаза, та же форма головы, те же манеры…

Кэролайн обменялась с гостем приветствиями и, не дав Марии прийти в себя, представила его ей.

Он поклонился, улыбнулся и взглянул на старую даму с крайне заинтересованным выражением.

– Здравствуйте, миссис Эллисон. Как любезно, что вы согласились принять меня почти без предуведомления! Но я так давно мечтал познакомиться с моими английскими родственниками, что просто не мог терзаться ожиданием встречи еще несколько дней.

– Здравствуйте, мистер Эллисон, – ответила Мария.

Она с трудом произнесла эту фамилию, свою собственную фамилию, обращаясь к незнакомцу.

– Надеюсь, ваше пребывание в Англии будет приятным, – добавила пожилая леди.

– Оно уже таково, – заверил ее гость, улыбнувшись, – и становится все приятнее с каждым днем.

Мария заставила себя что-то вежливо ответить, после чего все трое устроились в креслах для легкого светского разговора о милых, безопасных пустяках. Однако разговор почти сразу принял иной оборот. Кэролайн задала несколько банальных вопросов о юности Сэмюэля, а он принялся живо описывать им Нью-Йорк, где его мать сошла на берег после того, как пересекла Атлантику на корабле.

– Одна? – изумленно спросила Мария. – Как же она ухитрилась?

Возможно, этот вопрос прозвучал несколько бесцеремонно, и Сэмюэль, усомнившись в искренности сочувствия, мог быть не расположен отвечать на него.

– О, множество народа прибыло туда в таких же обстоятельствах! Все помогали друг другу, как я говорил миссис Филдинг вчера вечером. – Он взглянул на миссис Эллисон с улыбкой. – К тому же моя мать отличалась редкостной смелостью, и ее не страшила никакая работа.

Пожилая женщина едва слышала продолжение разговора. Ее переполняли мысли об этой совершенно незнакомой ей женщине, которая была первой женой Эдмунда и, вынашивая его ребенка, сбежала в Америку совсем одна, как сказал Сэмюэль, не имея даже друга или помощника в том мире. Почему же она сбежала, если не ради любовника? Ответ на это маячил мрачной и отвратительной угрозой, пока сокрытой стеной времени, но она становилась все тоньше… все тоньше…

– И вы окончательно обосновались в Нью-Йорке? – спросила Кэролайн.

– О нет! – широко улыбнувшись, ответил Сэмюэль. – Когда мне стукнуло двадцать, я решил отправиться на запад, просто посмотреть мир, вы понимаете?

– И бросили вашу бедную мать? – с долей сарказма произнесла Мария.

Это позволило ей вновь с призрачным удовольствием подумать именно об Элис. Первая жена Эдмунда заслужила такое обращение.

– О, поверьте, мэм, моя матушка к тому времени вполне могла сама позаботиться о себе, – заверил Марию гость, поудобнее устраиваясь в кресле. – Она создала чудное ателье по пошиву дамского платья, и на нее работали несколько девушек. Обзавелась друзьями и общалась с множеством разных людей. Она скучала по мне, смею надеяться, но не возражала, когда я собрал чемодан и уехал сначала в Питтсбург, а потом перебрался в Иллинойс.

Он продолжал чудесные описания великих равнин, которые протянулись к западу на тысячи миль до предгорий Скалистых гор.

Мария начала успокаиваться. В конце концов, новый знакомый развлекал их. Как и большинство мужчин, он любил быть в центре внимания. Но в отличие от большинства мистер Эллисон имел явный дар остроумного и готового пошутить рассказчика. Кэролайн раскраснелась и почти не сводила с него глаз.

Вскоре все устроились за столом, где уже сервировали закуски к чаю. Все оказалось не так уж плохо.

– Но потом вы вернулись в Нью-Йорк? – спросила миссис Филдинг.

– Я вернулся на восток, когда заболела моя матушка, – ответил ей Сэмюэль.

– Конечно, – кивнула Кэролайн, – конечно. Естественно, вам хотелось позаботиться о ней. Она больше не выходила замуж?

Странное выражение исказило черты лица гостя – смесь жалости и чего-то, что могло быть гневом.

Мария вздрогнула, предчувствуя опасность. Рано она успокоилась! Ей хотелось придумать, как сгладить неделикатный вопрос своей невестки, но в голову не приходило ничего подходящего, и она побоялась усугубить неловкость.

– Надеюсь, она благополучно выздоровела? – пылко произнесла Кэролайн. – Ведь тогда она была еще довольно молодой…

– О да, – с улыбкой откликнулся Эллисон. – Слава богу, болезнь оказалась несерьезной.

– Должно быть, вы были очень близки, – мягко сказала миссис Филдинг. – Вам пришлось так много пережить вместе…

Лицо мужчины смягчилось, и его глаза осветились особой нежностью.

– Да, близки, – кивнул он. – Как бы мне ни хотелось отыскать английских родственников, я и не думал, что смогу уехать из Америки, пока она жива. Я никогда не знал человека, будь то мужчина или женщина, более храброго и волевого, способного следовать за своей мечтой, быть самой собой, чего бы это ни стоило.

Кэролайн улыбнулась, излучая благодушие, почти сияние, словно его слова значили для нее очень много.

– О, такие стремления достойны этого! – согласилась она, внимательно глядя на Сэмюэля. – Ведь неуверенному в себе, исполненному сомнений и одинокому человеку бывает слишком трудно решиться на такой шаг. А порой бывает уже слишком поздно, когда осознаешь, какова плата за подобные сомнения…

Эллисон взглянул на нее с явным одобрением, точно она высказала ему основательный комплимент.

– Я вижу, миссис Филдинг, что вы очень проницательны. Полагаю, вы могли бы понравиться ей, как и она вам. Видимо, у вас с нею сходные желания.

Мария оцепенела. О чем он говорит? Эта особа покинула своего мужа и сбежала в Америку, а гость, похоже, считает ее образцом добродетели… Много ли он знает? Конечно, она не могла… никогда… ни одна женщина не смогла бы! Холод затвердел внутри ее ледяной глыбой. Вернулись давние болезненные воспоминания, острота событий давно ушедших лет проткнула покров забвения.

Она должна была что-то предпринять, пока не стало слишком поздно.

– Полагаю, вам довелось познать и бремя той несчастной войны[10]? – резко спросила старая леди. – Должно быть, то были крайне печальные годы?

– Едва ли стоит бередить те ужасные раны, миссис Эллисон, – печально произнес Сэмюэль. – Любая война ужасна, но страшнее всего та, что взрывает один народ, сталкивая друг с другом знакомых людей, возможно, братьев, отцов и сыновей… Такая ярость и ненависть порождает непреходящую горечь.

Пожилая дама не поняла его – не захотела понять. Он быстро сообразил это, и выражение его лица изменилось.

– Ощущение трагедии смывает время. Его сменяет глубокое сожаление и черный юмор, – добавил Эллисон.

Затем он рассказал дамам о том, как сам воспринял те события.

– Иногда людей объединяют глупые предубеждения, – произнес Сэмюэль, резко понизив голос. – Если вас когда-нибудь мутило от страха так, что судорогой сводило живот, то вы сможете понять такое чувство.

Волна обжигающего жара прокатилась по телу Марии, и воспоминания всплыли в ее мыслях, как прилив, – старые воспоминания, похороненные давным-давно. За жаром последовал холод, вызвавший такую дрожь, точно она проглотила ледышку. Как посмел он заставить ее так страдать?! Как посмел явиться с «того света» и пробудить прошлое?

Именно Кэролайн нарушила напряженное молчание и вернула бывшую свекровь в комфортабельную скромную гостиную с потертой удобной мебелью и послеполуденным светом, льющимся из окон на ковер.

– Вы говорите об этом с таким пылом, что и нам становятся отчасти доступны ваши переживания, – мягко произнесла она.

Повернув голову, Сэмюэль взглянул на нее и взволнованно подался вперед, словно хотел коснуться ее руки, но вовремя вспомнил, что это могут счесть неприлично фамильярным.

Мария задумалась о том, женат ли он, а если нет, то почему, но ей не хотелось больше задерживать его вопросами, как не хотелось и проявлять хоть какой-то интерес к его жизни.

– А как пережила войну ваша матушка? – озабоченно спросила Кэролайн, и миссис Эллисон едва сдержалась, чтобы не ударить ее.

Лицо Сэмюэля озарилось кроткой улыбкой, почти преобразившей его. Впервые исчезла вдруг вся его самоуверенность, и на мгновение проявились черты весьма уязвимого человека: их мог бы заметить только тот, кто сам глубоко пытался осмыслить собственные нужды и обрел понимание того, что силу нужно черпать из другого источника. Марии захотелось поддержать нового знакомого, но она не смогла, опасаясь того, что он может сказать.

– Моя матушка сама позаботилась о себе, мэм, – ответил Эллисон, не сумев скрыть оттенка гордости за нее. – И о многих других также. Она вела себя совершенно бесстрашно. Не раздумывая, боролась за свои убеждения, и ее не волновало, выиграет она или проиграет. – Он слегка вздернул подбородок. – Она научила меня бороться, и я знаю, как надо смотреть в лицо врагу, вне зависимости от собственных чувств или страха того, что цена будет слишком высокой. В худшие моменты жизни я частенько думал о том, как бы мне хотелось стать достойным ее. И смею сказать, что я далеко не одинок в этом желании.

Мария почувствовала, как страдание сдавливает ей грудь точно железным обручем, который уже невозможно будет разорвать. Будь проклят его приход! Будь проклята пригласившая его Кэролайн! Легко рассуждать о смелости и борьбе, когда цели сражения достойны уважения и всем понятны. Когда не надо бояться, что ты можешь умереть от стыда!

О чем он говорит? Неужели догадался… или даже узнал? Пристально взглянув на обаятельное, улыбающееся лицо гостя, так похожее чертами на лицо ее родного сына, пожилая дама попыталась прочесть его тайные мысли, но не смогла. А ей даже не к кому было обратиться за помощью – уж определенно не к Кэролайн. Бывшая невестка не должна узнать всего этого никогда. Они с Марией так часто ссорились за долгие годы совместного житья, а с недавних пор стали конфликтовать еще чаще, после того как миссис Эллисон заявила, что Кэролайн поступила как полная идиотка, выйдя замуж за мужчину моложе ее лет на пятнадцать, вместо того чтобы жить, как пристало почтенной вдове. Это обязательно закончится трагедией, и бывшая свекровь так ей и сказала. Сказала правду, ни больше ни меньше. Теперь же, если Кэролайн узнает всю ту давно захороненную тайну, их общение может вообще стать невыносимым, несовместимым с жизнью. Мария предпочла бы умереть и быть почтенно похороненной где-то… пусть даже рядом с Эдмундом. И вероятно, родственники там ее и похоронят. Ведь она уже высказала свои пожелания… а могла ли она сказать что-то иное?

Но смерть не приходит по желанию человека. Уж это она успела отлично узнать.

До старой леди доносился смутный гул продолжавшегося за столом разговора. Внезапно голоса прорезались, словно с банки, полной жужжавших мух, сняли крышку.

– Сильно ли изменился Нью-Йорк после войны? – спросила Кэролайн.

С напряженным вниманием она слегка подалась вперед, и мягкий бордовый шелк ее платья натянулся на плечах. Ее лицо с необычной формой губ обладало живой индивидуальностью, и на нем прочитывались сильная воля и замечательный ум. Старая дама с самого начала сочла Кэролайн красивой. Но давнее знакомство уже не позволяло ей так думать о бывшей невестке. Кроме того, красота – удел юности.

– Изменился невероятно, – ответил Сэмюэль, и странное выражение исказило его черты: теперь его прищуренные глаза лучились смехом, хотя губы искривились от печали и отвращения, порожденных волнующими воспоминаниями. – Война расшатала жизненные устои, подобно вышедшей из берегов бурной реке.

И мужчина продолжил живописать накатывающие на город волны возбуждения, насилия и коррупции. Он описывал события так увлекательно, что старая дама слушала, невольно завидуя ему и с удовольствием ловя яркие моменты оживающей истории.

– Я уверен, миссис Эллисон, что вы не могли бы даже представить состояние молодого человека, недавно пережившего страх и тяготы войны, хотя странные трагедии победы имели гораздо более горький привкус, чем кто-то из нас мог предвидеть, – заявил Сэмюэль.

Затем он перешел от описания городской жизни к своим приключениям на Западе.

– Я еще не встречал в жизни таких прекрасных и отважных мужчин и женщин, какие заполняли фургоны и повозки в том караване, – с полным восторгом произнес гость. – Любой нормальный человек разрыдался бы от уготованных им трудностей, но они даже не жаловались. Компания подобралась на редкость разношерстная: немцы, итальянцы, шведы, французы, испанцы, ирландцы, русские… но больше всего было столичных англичан. Я как раз попал в их отряд – они толкали перед собою ручные тележки со скудными пожитками, рядом с ними шли женщины, некоторые несли детей, и все они направлялись в долину Большого Соленого озера. Одному Богу известно, сколько их умерло в дороге.

– Да, мое воображение не столь сильно, – тихо заметила Кэролайн, – и мне не встречались такие отважные люди.

Глядя на Сэмюэля, она вспоминала вчерашний вечер в театре, где царили совсем другие страсти. Перед ее мысленным взором предстала залитая светом сцена и Сесиль Антрим в ореоле блестящих волос, игравшая роль пылкой героини: каждый ее жест отражал полноту чувств и затаенного отчаяния. Ей хотелось гораздо больше того, что предоставляла обыденная жизнь. Сознавала ли эта страдалица, что такое просто борьба за выживание?

Или сила этих чувств одинакова и меняется только объект жажды? Неужели кто-то жаждет любви или собственной свободы, не скованной общественными ожиданиями, с той же неистовостью, с какой другой храбрец стремится к вере или политической свободе, и отправляется в путь пешком по обширной и неведомой земле, населенной лишь чужим народом, который, в свою очередь, воспринимает его как посягателя на свою свободу?

Сесиль сражалась с консервативным и изысканным обществом, надеясь завоевать право свободно говорить о своих желаниях, и Кэролайн почувствовала исходящую от нее угрозу. Здесь, в гостиной, глядя на Сэмюэля и вполуха слушая его, она смогла признаться себе в этом. Миссис Эллисон привыкла к жизни, где не принято говорить о некоторых вещах. Так спокойнее. Существовали тайны, которые она не хотела знать или понимать… ни о других, ни о себе. И ей не хотелось думать, что затаенные чувства могут стать понятными другим. Такое понимание могло сделать ее опасно беззащитной и крайне уязвимой.

Антрим была отчаянно смела. Ничто, казалось, не в силах было напугать ее так, чтобы она отступилась. И отчасти именно это так восхищало Джошуа – а кроме того, ее красота. Уникальная красота, не просто миловидность, а гораздо более мощная и страстная, бескомпромиссная в своей страсти. Лицо актрисы смотрелось красиво в любом ракурсе – эти гармоничные сглаженные очертания, эти большие смелые глаза… И двигалась она с чарующей грациозностью. Рядом с нею миссис Филдинг чувствовала себя заурядной и старой, подобной серой моли рядом с яркокрылой бабочкой.

И обиднее всего, что это ощущалось не только на внешнем или физическом уровне. Сесиль обладала духовной силой и отвагой сражаться за любые свои убеждения, а в Кэролайн росла неуверенность в правоте или неправоте собственных мыслей. Ей хотелось согласиться с Джошуа в разговоре о несправедливости цензуры. Единственный путь к свободе и развитию, к простому равенству прав личностей, имевших разные убеждения, лежал через свободу выражения идей и постановки вопросов, пусть даже неделикатных. Ведь чтобы изменить законы, необходимо пробудить чувства людей и их сострадание к тем увлечениям и верованиям, которые они сами еще не познали.

Так подсказывал Кэролайн разум. Но еще глубже, вплетенное в канву ее бытия, таилось твердое убеждение, что существуют вещи, о которых никогда не следует говорить, – возможно, их даже лучше вовсе не знать.

Была ли это трусость?

Она почти не сомневалась, что именно так с презрением подумала бы Антрим, хотя едва ли ее мнение имело важное значение. Ранить миссис Филдинг могло то, что подумает ее муж. Мог ли он тоже осознать, какая пропасть разверзлась между ними, между душевной и умственной смелостью тех, кто достаточно силен, чтобы прямо взглянуть на любые жизненные проблемы, и тех, кто, подобно Кэролайн, предпочли бы остаться в безопасном покое, скрывающем и даже отвергающем наличие безобразных сущностей?

Сэмюэль продолжал что-то говорить, но смотрел он при этом в основном на Кэролайн. Миссис Эллисон сидела, напряженно выпрямив спину; взгляд ее темных глаз словно застыл, а углубившиеся морщины, казалось, свидетельствовали о том, что она старается подавить какую-то боль.

Впервые миссис Филдинг задумалась, насколько хорошо эта старая дама знала первую миссис Эллисон. Она явно могла быть осведомлена о существовании предшественницы – в силу законных обстоятельств и, вероятно, также религиозных традиций. Какой же женщиной была мать Сэмюэля, если сбежала от Эдмунда Эллисона, сбежала из Англии и осмелилась одна, без родных и близких, пересечь Атлантику?

С точки зрения общества такой поступок был катастрофой. В конце двадцатых годов нынешнего века[11] женщину, покинувшую мужа, считали в Англии преступницей, как бы он себя ни вел и чего бы там ей ни хотелось. По закону, если б муж решил обратиться в суд, он мог бы доставить ее обратно силой. Но, по-видимому, Эдмунд Эллисон не хотел этого. Вероятно, он даже обрадовался, освободившись от первой супруги, хотя все, о чем говорил Сэмюэль, свидетельствовало, что она была отличной матерью, и любовь к ней озаряла его лицо всякий раз, когда он вспоминает о ней. Вероятно, он ничего не знал об этих обстоятельствах? Или, возможно, мать представила ему факты так, как сама понимала их, не открыв всей правды?

Продолжая наблюдать за задумчивой Кэролайн, Эллисон уже описывал свое недавнее путешествие на пароходе через Атлантику, прибытие в Ливерпуль и его последующее первое впечатление от Лондона. Глаза мужчины игриво поблескивали, и хозяйка дома невольно улыбнулась ему в ответ.

Общение с ним было на редкость приятным. И слушать его было истинным удовольствием: он так много видел и вспоминал об этом так живо и воодушевленно… Однако миссис Филдинг не чувствовала опасности, как вчера в гримерной Сесиль Антрим. Жизнь научила ее понимать проявления благовоспитанности и дружелюбия, и с особой радостью она осознала, что, безусловно, нравится гостю. В его глазах, когда он смотрел на нее, искрилось восхищение, и она словно грелась в его лучах, растопивших холод ее внутренних страхов. Эллисон явно не считал ее занудной или консервативной в своих взглядах. С ним она не опасалась того, что отстала в восприятии смелых современных идей, а напротив, убеждалась, что обладает живым проницательным умом, свойственным – как она для себя определяла – и периоду последней молодости.

Не в этом ли корень всех ее страхов – не просто в проблемах утонченности мышления и внешней красоты, но и в возрастной разнице? Джошуа был моложе ее на семнадцать лет, и одна лишь мысль о такой разнице бередила незаживающую рану. Возможно, старая свекровь с ее придирчивыми, все видящими глазами говорила верно, и Кэролайн поступила глупо, так безрассудно влюбившись и выйдя замуж за мужчину, который был способен с легкостью рассмешить ее и растрогать до слез, но сам в итоге мог невольно счесть ее утомительно занудной… А самой болезненной могла стать его жалостливая преданность.

– …и конечно, в театре мой знакомый сообщил о его знакомстве с миссис Филдинг, – говорил Сэмюэль, – добавив, что до недавнего замужества она носила фамилию Эллисон. Представляете, как я обрадовался! Да… нет, вы не можете даже представить, – поправился он. – У меня возникло удивительное ощущение, будто я вернулся к своим истокам, действительно вернулся на родину.

– Я рада, что вы сочли Лондон настолько привлекательным, – довольно резко сказала Мария. – Уверена, что ваши новые знакомые пожелают показать вам все его красоты: Тауэр, парки… Вы покатаетесь по Роттен-роу в Гайд-парке и, возможно, даже заглянете в Кью-Гарденз… Здесь можно найти все, что угодно, не говоря уже о светских приемах. К сожалению, теперь мы потеряли старые связи. – Она искоса стрельнула взглядом в Кэролайн и вновь посмотрела на Сэмюэля.

Пожилая женщина вполне определенно намекнула ему, что пора и честь знать, причем выбранные ею выражения и интонации должны были ясно дать ему понять, что в ближайшем будущем он не может рассчитывать на новые визиты. Долг вежливости по отношению к родственникам был исчерпан.

Миссис Филдинг испытала ярость и безрассудное разочарование. Черт бы побрал миссис Эллисон! Она одарила вставшего с кресла Сэмюэля сияющей улыбкой.

– Огромное вам спасибо, мы провели восхитительный и интересный день, и я его никогда не забуду, – сердечно произнесла она. – Благодаря вам мы совершили путешествие в другой мир, не подвергаясь опасностям и трудностям реального странствия. Я понимаю, что вы, должно быть, повидали очень много удивительных мест, но надеюсь, что вы навестите нас снова. Мы можем предъявить к вам более обоснованные требования, поскольку состоим в родстве, и теперь не должны терять связь друг с другом.

– Не будь смешной! – Мария, развернувшись, обожгла хозяйку дома взглядом. – Мистер Эллисон нанес нам визит, и это лучшее, что мы могли бы ожидать от него. Мы же не думаем, что человеку, сражавшемуся на войне и покорявшему варваров, будет интересно распивать чаи в гостиной со старыми дамами.

– Я не оцениваю людей по возрасту, миссис Эллисон, – мгновенно парировал гость. – Некоторым из наиболее интересных моих знакомых уже далеко за семьдесят, и я мог бы остаться глупцом без их мудрейших мыслей. Молодежь ошибочно полагает, что только ей присущи страсть или красота, но я уже достаточно зрел, чтобы не впадать больше в подобные заблуждения. Надеюсь, вы пригласите меня вновь, – он взглянул на Кэролайн и развернулся.

Его слова не требовали уточнений.

Лицо миссис Эллисон вытянулось. Она поджала губы и промолчала.

Миссис Филдинг также встала и направилась к выходу, решив сгладить неловкость и вежливо проститься с Сэмюэлем в холле.

– Кстати, об очередном приглашении, – искренне заметила она, – прошу вас считать, что вы у нас всегда желанный гость.

Американец охотно поблагодарил ее и, пожелав каждой из дам всего наилучшего, вышел на улицу.

Когда Кэролайн вернулась в гостиную, горничная сообщила ей, что старая леди удалилась в свою комнату. Оттуда она не выходила целый вечер и даже не передавала никаких просьб или распоряжений.

Глава 5

Утром Питт и Телман вернулись в район Баттерси к дому Кэткарта. День выдался пасмурный, над рекой клубился легкий туман, и Томас, поежившись, поднял воротник куртки. Его помощник тащился рядом с ним, понуро опустив голову, и лицо его выражало неодобрение.

– Не понимаю, что, по-вашему, мы можем тут еще выяснить, – ворчливо произнес он. – По всей вероятности, убийство произошло глубокой ночью, когда все приличные люди дрыхли без задних ног.

В сущности, суперинтендант мог бы согласиться, но его раздражало упрямое своенравие Сэмюэля, и он не доставил ему такого удовольствия.

– В этом квартале жил Кэткарт, – отозвался он, – и, учитывая, что нам неизвестно точно, когда его убили и уж тем более кто и почему, может, тогда вы сами предложите более мудрый ход для продолжения нашего расследования?

Телман только хмыкнул.

– Как поживает миссис Питт в Париже? – спросил он в отместку, после чего искоса глянул на Томаса и быстро отвел глаза. Шеф слишком хорошо понимал его.

– Радуется жизни, – ответил суперинтендант, – описывает красоты, театры и злачные места – в общем, считает Париж очаровательным городом. Парижанки обладают особым вкусом и одеваются исключительно элегантно. А выглядят так, будто это не стоит им никаких усилий. Похоже, это ее чертовски раздражает.

– Ну, по-моему, это у французов в крови, – рассудительно произнес Сэмюэль с долей сомнения. – Трудно ожидать, что у кого-то они не вызовут раздражения, – пояснил он.

Питт невольно усмехнулся.

– Если Кэткарт был хоть наполовину так умен, как говорила его дамочка, – заметил Телман, возвращаясь к работе, – то, возможно, с кем-то он зашел слишком далеко, попытавшись использовать шантаж. Смею сказать, что фотографы, как и слуги, весьма наблюдательны. Их по обыкновению не замечают, выкладывая при них любые секреты. А наш покойничек частенько бывал в разнообразных богатых домах, и его отчасти замечали, а отчасти и нет, если вы понимаете, что я имею в виду. Он мог узнать что-то чисто случайно, но опрометчиво решил воспользоваться таким шансом.

Дорога стала мокрой, а потяжелевшие от влаги живые изгороди поблескивали каплями воды. Над рекой разносился заунывный вой туманного горна.

Томас поглубже засунул руки в карманы.

– Тогда у нас обширное поле для деятельности, – задумчиво ответил он. – Хотелось бы мне узнать, сколько он зарабатывал на своих фотографиях и сколько тратил.

Инспектор поленился спрашивать о причине такого желания.

– И не унаследовал ли он тот дом вместе с большей частью обстановки, – продолжил Питт, вспоминая виденные там произведения искусства и пытаясь мысленно прикинуть их ценность.

Телман заинтересованно взглянул на шефа.

– А что, его хозяйство дорого стоит? – спросил он.

Он имел представление о фальшивых банкнотах или аккредитивах, о наличии в домах обычной мебели, посуды или столового серебра, но мало смыслил в предметах искусства.

Суперинтендант не сомневался, что видел в доме Кэткарта исключительно подлинники картин. Вероятно, весьма ценной была и разбитая ваза, а также почти наверняка роскошным когда-то был и тот ковер, что они выловили из реки.

– М-да… – протянул Томас задумчиво.

– Больше, чем могут заработать фотографы, снимая джентри[12]?

– Я бы не удивился…

Сэмюэль приподнял подбородок.

– Отлично! – воскликнул он, взбодрившись. – Тогда нам стоит выяснить как можно больше о жизни мистера Кэткарта.

Они разделились, Телман направился по лавкам, в основном расспрашивая местных жителей, а Питт вернулся в дом убитого, где миссис Геддс приглядывала за имуществом, и прикинул, какова могла быть стоимость замеченных им произведений искусства. Потом он занялся содержимым письменного стола хозяина, изучив имевшиеся там счета и денежные поступления. Они покрывали примерно три последних месяца. Видимо, Кэткарт не ограничивал полет своей фантазии. Счета от портного поражали огромными суммами, но все оплачивались через несколько дней после предъявления. В деловом ежедневнике имелись записи о нескольких поездках в другие города в пределах удобной досягаемости для путешествий на поездах: Бат, Уинчестер, Танбридж-Уэлс, Брайтон и Глостер. Хотя оставалось неизвестным, посещал ли фотограф их по делу или ради отдыха.

Откинувшись на спинку шикарного изящного кресла, Питт просмотрел список заказчиков Кэткарта за прошедшие полгода и особо отметил тех, кто фотографировался в течение последних пяти недель. Видимо, изготовлению портретов предшествовал кропотливый подготовительный период. Какое-то время Делберт изучал своих клиентов, а потом предлагал им возможные варианты декораций.

Томас изучил и профессиональные квитанции за фотографические материалы; они тоже удивляли дороговизной. При этом статьи доходов оказались далеко не такими большими, как ожидал полицейский. Кроме того, нужно было еще учитывать расходы на декорации и костюмы, не говоря уже о генераторе, обеспечивающем освещение.

Необходимо было выяснить, не унаследовал ли Кэткарт этот дом с его роскошными коврами, картинами, мебелью, вазами и всем прочим. И даже если унаследовал, то жить ему тем не менее приходилось на зарабатываемые им самим деньги, если только у него не имелось других, тайных источников дохода.

Требовалось также выяснить, не оставил ли фотограф завещания. А завещать он, безусловно, мог многое. Питт вновь порылся в столе, ища записи о том, кто вел его дела, ведь поверенный наверняка знал все, что необходимо.

Он нашел их как раз перед тем, как в кабинет с унылым видом зашел Телман.

– В этой округе не так уж много лавок, – буркнул он, робко присаживаясь в изящное шератоновское кресло, точно боялся сломать его тонкие ножки. – Похоже, большинство хозяйственных закупок делала миссис Геддс. Она же отсылала его вещи в прачечную – белье, одежду и все такое. Дорогое удовольствие, – хмыкнул полицейский. – А еще я полагаю, что хранившиеся у него вещички тоже кое-чего стоили, и потому он, возможно, не любил лишних глаз.

– Какие сплетни? – Томас опять откинулся в кресле перед письменным столом.

– Ничего особенного, – ответил Сэмюэль, – не считая того, что он производил впечатление не имевшего недостатка в средствах чудака. Некоторые отзывались о нем менее доброжелательно, но говорили примерно о том же. Один местный парень приходил сюда два раза в неделю, работал в саду, но Кэткарту вроде как нравились заросшие участки – так сказать, художественный беспорядок. Он терпеть не мог ровно обрезанные кустики и не утомлял себя разведением овощей или прочей полезной растительности.

– Вероятно, цветы для его профессии более полезны, – задумчиво произнес Питт, – увитые розами арки и беседки, склонившаяся над рекой ива…

Телман удержался от комментария.

– А вы нашли что-нибудь? – поинтересовался он. Ему никогда не нравилось называть начальника сэром, и с некоторых пор инспектор совсем отказался от такого обращения, если только не хотел чем-то уязвить Питта.

– Он тратил много денег, – ответил суперинтендант. – Больше, чем зарабатывал фотографией, если только не подделывал свои счета. Но мне необходимо выяснить, не унаследовал ли он этот дом со всей его обстановкой… она, вероятно, стоит больше, чем сами стены.

Сэмюэль огляделся, подозрительно нахмурившись.

– Считаете, что из-за этого его могли и пристукнуть? Людей убивают и за гораздо меньшие деньги, но не обряжают их после этого и не приковывают цепями, как его. Тут дело… личного свойства.

– Да, я понимаю, – спокойно произнес Питт. – Но выяснить нам нужно все то же самое.

– Так, и что теперь?

Взгляд инспектора украдкой перешел с китайской вазы на каминную полку, а потом переместился к другой стене на голубую декоративную тарелку с рельефными белыми фигурками танцующих детей, которая, по предположению Томаса, относилась к эпохе итальянского Ренессанса, работы делла Роббиа[13], либо была хорошей копией с его подлинника. Он видел нечто похожее во время расследования одной кражи со взломом.

– И все это действительно стоит бешеных денег? – спросил Телман.

– По-моему, да. Пора узнать, досталось ли ему все это в наследство. И кто теперь его наследник? – Питт сложил исписанный новыми сведениями листок, сунул его в карман, заполненный массой других полезных вещей, и поднялся из-за стола. – Итак, идем познакомимся с мистером Добсоном из конторы «Фиппс, Барлоу и Джонс». Вероятно, он будет способен ответить на оба наши вопроса.

Мистер Добсон отличался мягкими манерами, и на его удлиненном утонченном лице, вполне сообразно профессии, прочно утвердилось выражение важности.

– Говорите, вы из полиции? – Он с сомнением разглядывал неряшливую наружность Томаса. В его спутнике адвокат, видимо, не усомнился.

Суперинтендант достал свою визитку и передал ее Добсону.

– Ах! – Юрист испустил вздох, очевидно, вполне удовлетворенный. – Заходите, господа. – Он пропустил их в свой кабинет и, проследовав за ними, закрыл дверь. – Прошу вас, присаживайтесь. Что я могу сделать для вас?

– Мы пришли к вам в связи с делом мистера Делберта Кэткарта. Полагаю, он является одним из ваших клиентов, – ответил Питт.

– Вы правы, действительно является, – признал Добсон, усаживаясь и приглашая его сделать то же самое. – Но, разумеется, его дела благонадежны и, по моим самым надежным сведениям, совершенно законны, честны и даже похвальны.

– Вам что, неизвестно о его недавней кончине? – спросил Томас, пристально наблюдая за выражением лица адвоката.

– Кончине? – Тот выглядел ошеломленным. – Вы говорите о смерти? Вы совершенно в этом уверены?

– К сожалению, да, – ответил суперинтендант.

– И что же привело вас сюда, сэр? – Глаза Добсона прищурились. – В его смерти есть нечто вызывающее сомнение?

Очевидно, газеты еще не сообщили, что установлена личность убитого, обнаруженного у Лошадиной переправы, но это был только вопрос времени, так что Питт коротко ознакомил юриста с существом дела.

– О боже! Какая прискорбная кончина, – покачал головой Добсон. – Каким образом я могу помочь вам? Я совершенно не в курсе и не уверен, что мне известно нечто, имеющее важное значение для вашего расследования. Должно быть, тут действовал какой-то сумасшедший… Куда катится наш мир?

Томас решил быть совершенно честным.

– Убийство произошло в его доме, мистер Добсон, и, вероятно, убил его кто-то из знакомых.

Лицо адвоката выразило опасение, но он не стал прерывать полицейского.

– Дом в Баттерси достался мистеру Кэткарту в наследство? – спросил Питт.

Если Добсон и ожидал такого вопроса, то он никоим образом не показал этого.

– Нет, – помотал он головой. – Боже милостивый, но почему вы спросили?

– Он сам приобрел его? – продолжал суперинтендант.

– Конечно. Около… дайте-ка вспомнить, да, восемь лет тому назад, по-моему, в августе восемьдесят третьего года. Но в чем, собственно, дело? Уверяю вас, тут все совершенно законно. Я сам оформлял ту сделку.

– А откуда взялись предметы искусства и мебель?

– Понятия не имею. Неужели они… вызывают подозрения?

– Пока нет, насколько я знаю. Но кто унаследует их, мистер Добсон?

– Разные благотворительные учреждения, сэр. Никто конкретно.

Питт удивился, хотя он не больше, чем Телман, мог всерьез полагать, что Кэткарта убили из-за наследства. Однако юрист пролил новый туманный свет на доходы Кэткарта, позволившие самолично приобрести как дом, так и произведения искусства.

Томас заметил, что инспектор неловко ерзает в своем кресле.

– Благодарю вас, – вздохнул он, глядя на Добсона. – А не знаете ли вы, может, он получил какое-то наследство, скажем, от благодарного клиента? Или от умершего родственника?

– Нет, насколько мне известно. Но почему вас это заинтересовало, сэр?

– Мне необходимо исключить некоторые мотивы его убийства, – уклончиво ответил Питт.

Ему не хотелось делиться с Добсоном своими подозрениями, касающимися источников дохода Кэткарта.

Больше полицейским почти ничего не удалось узнать, и через пять минут они принесли свои извинения и покинули контору.

– Вы думаете, вещицы могли быть украдены? – спросил Телман, как только они оказались на улице. – Если он захаживал в дома богатых коллекционеров и беседовал с ними перед тем, как запечатлеть на снимках, то у него имелись прекрасные возможности узнать, что за ценности они имели и где их хранили.

– И когда они приходили фотографироваться в его студию, то имели прекрасную возможность лицезреть их вновь, – ехидно продолжил его мысль Питт, пересекая улицу и по пути ловко обходя кучку навоза.

Его спутник быстро вскочил на тротуар на другой стороне улицы и понимающе хмыкнул. Ему приходилось приноравливаться к стремительной походке Томаса. Он привык вечно догонять шефа, но такие гонки по-прежнему раздражали его.

– К тому же, по всей видимости, богатые любители искусства знакомы с коллекциями друг друга, – продолжал размышлять инспектор.

– Вероятно, – согласился Питт. – В любом случае рисковать не стоило. Но, по-моему, нам все-таки лучше проверить, не заявлял ли кто-то о кражах. У меня есть список его заказчиков.

Однако эти проверки не принесли ничего полезного, как он и ожидал. Среди сообщений о пропавших предметах искусства или мебели не оказалось ничего, что соответствовало бы описанию предметов обстановки дома в Баттерси, и Томас пришел к заключению, что Кэткарт имел побочный и, вероятно, более значительный источник дохода, чем его фотографии, какими бы великолепными они ни были.

Суперинтендант подкрепился приличным ужином в ближайшем трактире, но особого удовольствия не получил и, придя домой, посидел немного за кухонным столом у печки. Писем из Парижа не принесли, так что полицейский рано отправился в кровать и, к собственному удивлению, хорошо поспал.

Следующие два дня они с Телманом продолжали выяснять подробности жизни Кэткарта, посещая заказчиков, обслуженных им, согласно ежедневнику, за шесть недель, предшествующих его кончине.

Леди Джарвис, которую Питт посетил в середине дня, оправдала его ожидания. Она приняла полицейских в вычурно украшенной богатой гостиной. Собранные в глубокие складки парчовые шторы, падавшие практически от потолка и до самого пола, демонстративно показывали богатство дома. С долей зависти суперинтендант подумал, что они также прекрасно защищали комнату от зимних сквозняков, даже если при этом осенью пропускали меньше золотистого мягкого света. Повсюду поблескивала потемневшая и отполированная поколениями слуг и владельцев тяжелая массивная мебель из резного дуба и теснились многочисленные стайки рамочек со снимками, на которых запечатлелись персоны разных возрастов, застывшие в величественных позах, чтобы обрести в оттенках сепии надежное бессмертие. Несколько сановитых вельмож в строгих мундирах крайне серьезно взирали в неведомую даль.

Сама леди Джарвис, женщина лет тридцати пяти, отличалась консервативной представительной красотой, несмотря на то что изящно очерченные брови, взлетавшие над глазами, придавали ее лицу немного больше внутренней свободы воображения, чем казалось на первый взгляд. Ее роскошный наряд с еле заметным турнюром и пышными, приподнятыми на плечах рукавами строго соответствовал текущей моде. Как бы хотелось Питту купить Шарлотте такое платье! На ней оно смотрелось бы более эффектно.

– Вы упомянули о мистере Кэткарте, фотографе? – начала хозяйка дома, и на лице ее отразилась горячая заинтересованность. – Неужели кто-то подал на него иск?

– А вы не знаете, кто мог это сделать? – быстро спросил Томас.

Шанс посмаковать немного пикантные сплетни представлялся даме слишком привлекательным, чтобы упустить его, даже если это было опасно.

– Возможно, леди Уорлингем, – произнесла она с легким сомнением. – Ее крайне обидел портрет, который Кэткарт сделал с ее младшей дочери, Доротеи. На самом деле я подумала, что он с изрядной проницательностью уловил ее натуру, да и сама она в восторге от портрета. Но, полагаю, он получился слегка вульгарным.

Питт промолчал, ожидая продолжения.

– Всё из-за цветов, – продолжила леди Джарвис, грациозно взмахнув ручкой, – они излишне… соблазнительны, на мой взгляд. Они скрывали ее наряд так, что от него осталось… местами… одно воображение. – Она едва не рассмеялась, однако вовремя вспомнила о приличиях. – Неужели именно она нажаловалась? Вот уж не думала, что это дело касается полиции. Ведь он не нарушил никакого закона, верно? – Женщина пожала плечами. – И даже если есть какой-то подобный закон, то у меня лично нет никаких жалоб.

Вуаль мечтательно-тоскливой задумчивости на мгновение затуманила ее глаза, словно и она могла бы на что-то пожаловаться, и суперинтендант уловил в их выражении, как тосклива бывает неумолимо правильная жизнь, если волнение может вызвать даже соблазнительная, благодаря изобилию цветов, фотография.

– Нет, мэм, нет никакого закона, – спокойно ответил он, – и насколько мне известно, леди Уорлингем ни на что не жаловалась. А мистер Кэткарт делал и ваш портрет?

Его блуждающий взгляд прошелся по имевшимся в гостиной снимкам, показывая, что он не видит такой фотографии.

– Да, – ответила хозяйка, нисколько не повысив голос – очевидно, цветов на ее портрете не было, – он в кабинете моего мужа. Вы желаете взглянуть на него?

– О, мне бы очень хотелось, – заинтересовался Питт.

Дама молча встала и прошла по холодному коридору в кабинет, обстановка которого идеально дополняла торжественно унылую пышность гостиной. Главной доминантой служил массивный письменный стол, в книжных шкафах теснились толстые фолианты в дорогих переплетах, а на стене красовалась рогатая оленья голова – застывшие стеклянные глаза придавали ей легкое сходство с фотографиями военных на столе гостиной.

На стене напротив письменного стола висел большой фотографический портрет леди Джарвис в традиционном платье для дневных приемов. Падающий из окна свет мягко освещал черты ее лица – широко распахнутые ясные глаза, подчеркнутый крылатый изгиб бровей… Ни мебель, ни украшения не отвлекали взгляд от самого портрета: его пересекали лишь узкие полоски теней, отброшенные четкими перекрестьями георгианской оконной рамы.

Питта пробрал странный холодок осознания великолепного таланта Кэткарта, как пугающий, так и печальный. Он создал превосходный, красивый, тонкий портрет, исполненный пустоты, ощущений существа, едва начавшего осознавать собственную тюрьму. И в то же время этот портрет запечатлел привлекательную женщину и в некотором смысле, возможно, предназначался всего лишь для улучшения восприятия ее личности. Кому-то мог бы открыться заложенный в него более глубокий смысл, но этого могло и не произойти. Здесь не могло быть никаких оснований для недовольства – только дело вкуса.

Суперинтендант испытал щемящее, почти личное чувство потери, сознавая, что Кэткарт умер и больше не сможет создавать свои шедевры.

Леди Джарвис наблюдала за ним с явным любопытством.

Что ему лучше сказать ей? Правду? Это будет неделикатно, да и бесполезно. Могли ли они с Кэткартом быть любовниками? Его убийство определенно порождено какой-то страстью… Томас вновь повернулся к портрету. Нет, такую фотографию не мог сделать влюбленный в свою модель мужчина. Восприятие слишком резко, сочувствие обезличено.

– Замечательно, – тактично заметил полицейский. – Портрет уникален в своем роде и очень красив. Чувствуется взгляд гениального мастера.

Лицо женщины озарилось радостным светом. Она уже собиралась ответить что-то, когда до них донесся стук закрывшейся входной двери, а затем шаги в коридоре. Дверь за их спинами открылась, и оба машинально повернулись.

На пороге стоял худощавый, среднего роста мужчина, и в данный момент его приятное, довольно дружелюбное лицо отражало сильную тревогу.

– Что-то случилось? – спросил он, переводя взгляд с жены на Питта. – Дворецкий сказал мне, что вы из полиции. Это верно?

– Да, сэр, – ответил суперинтендант. – Я пришел сюда в связи со смертью Делберта Кэткарта.

– Кэткарта? – На лице Джарвиса не отразилось никаких эмоций.

Определенно этот человек не испытывал чувства вины или смятения и никакого гнева – он даже не понимал, о ком идет речь.

– Кто такой этот Кэткарт? – спросил он удивленно.

– Фотограф, – произнесла леди Джарвис.

– Ах! – Одно это слово все прояснило. – Он умер? Жаль, – Джарвис печально покачал головой, – талантливый парень. И такой молодой… Чем же мы можем помочь вам? – Его лицо вновь омрачилось. Он явно ничего не понимал.

– Его убили, – прямо сказал Питт.

– Что?! Боже милостивый! Как? Зачем кому-то убивать фотографа? – Хозяин дома недоуменно покачал головой. – А вы уверены?

– Вне всяких сомнений.

Полицейский не знал, стоит ли утомлять супругов подробностями преступления. Он впервые видел человека, выглядевшего настолько невиновным. Однако если он ничего не скажет, то у него останется слабое покалывающее недовольство тем, что он не выяснил всех возможных обстоятельств дела.

– Вы, случайно, не видели его в прошлый вторник? – спросил суперинтендант.

– Вторник?.. Нет, боюсь, что не видел. Я торчал в своем клубе. И к сожалению, засиделся там допоздна. Увлекся игрой в… в общем, мы поиграли. – Джарвис открыто взглянул на Питта. – Так увлеклись, знаете ли, что когда вдруг опомнились, то обнаружили, что идет уже третий час ночи. С Фредди Барбером. Он чертовски везуч. Но я определенно не видел там Кэткарта. На самом деле он не вхож в наш клуб. Это старый клуб. Излишне привередливый в плане членства, возможно.

– Понятно. Благодарю вас, – кивнул Томас.

– Не за что. Сожалею, что не могу быть вам полезным.

Питт еще раз выразил благодарность и откланялся. Эти сведения будет очень легко проверить, если потребуется, но сам он не сомневался, что для убийства Кэткарта у Джарвиса не было ни мотива, ни силы страсти.

День клонился к закату, и суперинтендант с удовольствием вернулся домой, отложив посещение очередных клиентов из списка до завтра. Он устал и, кроме того, не думал, что узнает у них нечто ценное, а дома его могло ждать очередное письмо из Парижа.

Он открыл дверь, стараясь не ждать слишком многого, подавляя свои надежды на тот случай, если они не оправдаются. Ведь последнее письмо пришло всего два дня назад. А Шарлотта развлекалась в незнакомом и интересном городе. Пусть наслаждается в полной мере! Для писем домой у нее совсем мало времени, тем более что она наверняка обо всем ему расскажет, когда вернется.

Томас опустил глаза. Да, надежды оправдались! Он узнал бы ее стремительный почерк почти не глядя. Радостно ухмыльнувшись, Питт поднял конверт, сразу же вскрыл его, захлопнув ногой дверь за собой, и углубился в чтение.

Мой любимый и дорогой Томас.

Я чудесно провожу время. Прогулки по Булонскому лесу поистине прекрасны, все здесь пронизано безупречным стилем и потрясающим французским вкусом. Видел бы ты их наряды!..

Дальше Шарлотта пустилась в описание особо поразивших ее туалетов.

…что вновь привело меня в «Мулен Руж», – продолжила она затем. – Там все еще упорно шепчутся, распространяя ужасные слухи. Частенько захаживает туда один художник, Анри Тулуз-Лотрек. Он сидит за одним из столиков и делает наброски обитательниц кабаре. Он похож на карлика, понимаешь… по крайней мере, ноги его, видимо, уже никогда не вырастут, и поэтому он поразительно маленького роста. Номера, исполняемые здешними танцовщицами, откровенно вульгарны и возбуждающи. Музыкальное сопровождение великолепно, костюмы шокируют, и к тому же, как мне говорили, никто из исполнительниц не носит нижнего белья, даже если им приходится закидывать ноги выше головы. Именно поэтому Джек так усиленно отговаривал нас от похода в это заведение. Ни одна приличная женщина не станет даже упоминать о нем. (Конечно, мы поступили наоборот! Могло ли быть иначе? Мы просто не обсуждали это в присутствии джентльменов… и они поступали точно так же. Разве это не глупые предрассудки? Нам лишь хотелось развлечься, не более того. Чем меньше нас волнуют какие-то ничтожные представления, тем более сложными становятся правила этикета.) Хотя, верно, там можно создать или потерять известную репутацию.

Я так часто вспоминаю о тебе, беспокоюсь, как тебе живется там без меня, как Грейси управляется на побережье и нравится ли там детям. Им так хотелось поехать к морю! Надеюсь, что этот отдых оправдает все их мечты. Мое путешествие уже оправдало себя во всех отношениях. В первую очередь потому, что я с удовольствием поеду домой, когда придет пора возвращаться.

И вот я сижу в конце своего длиннющего дня и думаю, как там у тебя продвигается расследование дела с тем покойником в плоскодонке. По-моему, в любом городе есть какие-то свои преступления и скандалы. Здесь все обсуждают тот случай, что я упоминала в прошлом письме, – о молодом джентльмене, обвиняемом в убийстве, хотя он клянется, что у него есть алиби и поэтому он никак не может быть виновен. Проблема его алиби, однако, в том, что во время убийства он находился в «Мулен Руж» – как раз тогда, когда Ла Гулю[14], танцовщица с дурной репутацией, отплясывала канкан. Никто не желает подтверждать, что видел его там, поскольку парижане из высшего общества не смеют признаться, что сами там присутствовали. Полагаю, что большинство людей понимают это, но одно дело понимать, и совсем другое – признаться публично. После этого мы, светские дамы, уже не сможем прикрываться неведением, а если мы все узнаем, нам придется откликнуться с подобающим возмущением. Понятно, что одобрить этого мы не можем, поэтому, естественно, придется возмутиться. Интересно, много ли в жизни бывает подобных ситуаций? Как бы мне хотелось, чтобы ты оказался со мною – тогда мы могли бы поделиться своими мыслями. Здесь нет никого, с кем я могла бы поговорить откровенно или кто мог бы быть так же откровенен со мной.

Дорогой Томас, мне очень не хватает тебя. Так много надо будет рассказать тебе, когда я доберусь до дома… Надеюсь, что жизнь в Лондоне не слишком тебя выматывает. Стоит ли мне пожелать тебе интересного дела? Или лучше не искушать судьбу?

В любом случае я желаю тебе всего наилучшего. Живи и радуйся… но и скучай по мне! Скоро уже увидимся.

Твоя верная и любящая

Шарлотта.

Суперинтендант сложил последний листок и, все еще улыбаясь и не выпуская письмо из рук, прошел по коридору на кухню. Должно быть, Шарлотта допоздна засиделась за написанием этой весточки. Он скучал по ней ужасно, но было бы глупо, вероятно, откровенно признаваться ей во всем. А в каком-то смысле Томас радовался тому, что она уехала. Именно ее отсутствие помогло понять, как она дорога ему. Да, жить пока приходилось в полном безмолвия доме, но в уме он мог слышать ее голос.

Иногда в разлуке высказываются более глубокие чувства, о которых никто не заговаривает в обыденной, отягченной разными заботами жизни. А с недавнего времени жизнь супругов Питт шла, конечно, именно так.

Положив письмо на стол, Томас затопил плиту и поставил греть воду, чтобы заварить себе чай. Арчи и Ангус, урча, крутились вокруг его ног, оставляя волоски разномастной шерсти у него на брюках. Поболтав для разнообразия с котами, он щедро покормил их.

* * *

Томас не стал утомлять себя общением с Телманом до визита к лорду Килгуру, очередному клиенту Кэткарта.

– Да! Да… читал в газетах, – заявил Килгур, стоя в залитой солнечным светом великолепной гостиной своего дома на Итон-сквер.

Это был статный, красивый мужчина, высокий и исключительно стройный, с тонкими чертами, орлиным профилем и прекрасными усами. Его узкое благородное лицо не наводило на мысль о сильной, волевой натуре, однако мимические морщинки свидетельствовали о насмешливом отношении к жизни, и в светло-голубых глазах светился живой ум.

– Там сообщили, что это случилось дней пять или шесть тому назад. Что же полезного я могу сообщить вам? Он сделал мою фотографию. Удивительно талантливый художник с фотокамерой! А вы не думали, что это могло быть профессиональное соперничество? – Легкая улыбка озарила на мгновение лицо лорда.

– Вы полагаете, что такое возможно? – спросил Питт.

Брови Килгура резко поднялись.

– Я никогда не слышал, чтобы фотографы убивали друг друга из-за того, что коллега превосходит их талантом. Хотя это, разумеется, могло бы избавить их от конкурента… Видимо, теперь, пожелав заказать портрет, человек вынужден будет обратиться к Хэмптону, или Уиндрашу, или к какому-то другому известному фотографу. Но, безусловно, им не превзойти беднягу Кэткарта.

– Неужели он считался лучшим? – Суперинтенданту стало интересно, каково мнение его собеседника.

– О, бесспорно, – без колебаний ответил тот. – Кэткарт обладал мастерским чутьем, умел подчеркнуть индивидуальность… – Лорд пожал плечами, и его лицо вновь обрело шутливое выражение. – И безусловно, умел представить человека в наиболее приятном ему свете, даже если сам клиент того не сознавал. Он видел скрытую сущность. Не всегда лестную, конечно. – Он вновь насмешливо глянул на Питта, оценивая, насколько его поняли.

Томас понял его отлично, вспомнив портрет леди Джарвис, сделанный Кэткартом. И позволил Килгуру заметить это.

– Вы желали бы увидеть, как он запечатлел меня? – сверкнув глазами, спросил хозяин дома.

– С большим удовольствием, – ответил Питт.

Килгур предложил ему проследовать за ним из гостиной в кабинет, распахнул дверь и пригласил полицейского войти.

Суперинтендант мгновенно понял, почему эту фотографию повесили именно там, а не в одной из приемных или гостиных. Превосходный портрет производил тем не менее слишком острое впечатление, допускающее язвительные толкования. Килгур предстал на нем в карнавальном, если можно так выразиться, костюме. Кэткарт запечатлел его в церемонном парадном облачении австрийского императора, видимо, копируя отчасти один из императорских портретов середины века[15]. Великолепный, пышно украшенный мундир практически затмевал тонкое, бледное лицо, а справа от него, на столе, чуть в глубине, поблескивала корона. Одной стороной она ненадежно опиралась на раскрытую книгу, словно могла вот-вот соскользнуть на пол. На стене за его спиной в большом зеркале маячило расплывчатое отражение «императора» и части комнаты, явленной лишь затейливой игрой светотени. Все носило отпечаток странной иллюзорности, словно его окружал неведомый мир. Сам Килгур смотрел прямо в камеру проницательным и ясным взглядом, с полуулыбкой на губах, словно точно понимал, что должно отразиться на портрете, и мог бы как посмеяться, так и огорчиться по этому поводу. Качество фотографии было великолепным, а с точки зрения законов жанра портрета она представляла собой шедевр. Описание ее было бы как неуместным, так и излишним.

– Да, вполне очевидно, – тихо произнес Питт, – такой художник способен пробудить пылкие чувства.

– О, более чем способен, – согласился Килгур. – Я мог бы назвать вам с полдюжины других портретов, сделанных так же мастерски прекрасно. Некоторые из клиентов испытали глубокое волнение, но, с другой стороны, даже не испытав его, они не стали бы причинять ему вред. По-моему, это само собой разумеется, не так ли? Только порочно изображенные персонажи могли бы задумать убить его за такие откровения, а не герои его очаровательных или смелых, забавных или добрых портретов.

Томас улыбнулся.

– А как насчет конкурентов? – спросил он.

– Ах, не сомневаюсь, что они ненавидели его. – Лорд вышел из кабинета в коридор и закрыл дверь. – Я держу этот портрет в рабочем кабинете. У меня достаточно чувства юмора, и когда меня начинает преследовать мания величия, он является отличным целительным напоминанием. А моей жене он нравится, потому что она не понимает моих недостатков и не слишком проницательна, чтобы понять то, что отразил Кэткарт. А вот сестра моя сразу все поняла и посоветовала мне не выставлять его на всеобщее обозрение. – Мужчина огорченно пожал плечами. – Как будто я сам этого не понимаю! Но с другой стороны, что еще можно ожидать от старшей сестры?

Они вернулись в гостиную и еще немного побеседовали. В итоге Питт разжился несколькими новыми именами как клиентов, так и конкурентов Кэткарта.

Остаток дня он провел, нанося им визиты, но не выяснил ничего, что обогатило бы его знания о жизни гениального фотографа.

* * *

Утром Телман зашел к Питту домой, и за чашкой чая на кухне они обсудили ход расследования.

– Ничего существенного, – уныло произнес инспектор.

Он беспокойно поглядывал на дверь, словно ожидал, что в любой момент в нее может войти Грейси. Но вместо нее из коридора прибежал рыжий с темными отметинами кот Арчи. Он с надеждой взглянул на хозяина и, осознав, что никто не хочет его ничем угостить, вернулся к бельевой корзине и опять запрыгнул в нее. Там кот уютно свернулся, слегка накрыв хвостом уже спящего на белье братца, и тоже уснул.

– Да, у меня тоже почти ничего, – отозвался Томас. – Ясно, что Кэткарт был чертовски талантлив, и я виделся с одним из его конкурентов, который признал это, хотя сам он тоже делает приличные фотографии.

– Не станете же вы убивать кого-то только потому, что Бог не дал вам такого же таланта, – мрачно заметил Телман. – Можно, к примеру, попытаться опорочить его или разругать его работы… – Он недоуменно покачал головой, глядя в свою уже опустевшую наполовину чашку. – Но у нас, похоже, особый случай личной вражды. Могу поклясться, что деньги тут ни при чем.

Питт взял чайник и подлил коллеге горячего напитка.

– Я понимаю, – спокойно произнес он, – так не поступил бы тот, кто просто хотел убрать его с дороги. Но пока мне не удалось выяснить, что в его жизни могло спровоцировать столь сильные враждебные чувства. Похоже, надо менять курс наших поисков.

– Ну, я-то уже в курсе всех его дел, – занимая оборонительную позицию, заявил Сэмюэль, слегка расправив плечи. – Он жил на широкую ногу! Причем тратил гораздо больше, чем зарабатывал, делая свои фотографии. Да еще прикупил тот дом, как нам известно… Откуда же у него водились недурные денежки? Шантаж, если вы спросите меня.

Томас был склонен согласиться. Они уже проверили версию возможных краж, учитывая то, что Кэткарт разбирался в произведениях искусства, имевшихся во владениях его заказчиков. Но никто из них не признался в каких-либо утратах.

– Должно быть, вы много беседовали со знакомыми ему людьми. – Суперинтендант взглянул на своего помощника. – Как они отзывались о нем?

Телман потянулся за чайником.

– Ну, они говорили, что он тратил кучу денег, но всегда вовремя платил по счетам, – вздохнул он. – Любил хорошие вещи, одевался роскошно, но умел носить их, не то что некоторые простаки. Общался он мало, но всегда вел себя обходительно с любыми людьми, то есть с теми, кто виделся с ним. Многое заказывал с доставкой на дом, а что-то ему доставляли постоянно. Похоже, он много работал.

– Насколько много? – спросил Питт. И его мысли вернулись к клиентам, о которых он узнал из ежедневника Кэткарта.

Инспектор удивился этому вопросу.

– Сколько часов? – задумчиво продолжил его начальник. – В среднем он занимался с одним клиентом целую неделю. Посещал их, возможно, два или три раза, а потом они приходили к нему в студию для съемок. В любом случае он не работал по десять часов в день.

– Ну, не работал. – Телман нахмурился. – Невозможно точно узнать, чем он занимался, уходя из дома, когда люди полагали, что он пошел работать. Может, он и не работал вовсе? Может, развлекался в свое удовольствие… И он не стал бы первым лжецом, утверждающим, что работал, когда на самом деле бездельничал.

– Чем бы он ни занимался, это приносило ему деньги, – мрачно заключил Питт, – и нам необходимо узнать род его прибыльных занятий. – Он допил остатки чая и встал из-за стола. – И только к этому выводу мы пришли на настоящий момент.

– Если только на самом деле это тот француз, а вовсе не Кэткарт, – возразил Сэмюэль, тоже поднимаясь на ноги. – Это могло бы все объяснить.

– За исключением того, где же тогда Кэткарт.

Томас налил немного молока Арчи и Ангусу и проверил, есть ли у них еда в мисках. Почуяв во сне запах молока, Ангус приоткрыл глаза, потянулся и заурчал.

– Ну а ежели это Кэткарт, то где же тогда француз? – продолжил Телман. – Он не отчаливал на корабле из Дувра, а отправился на поезде обратно в Лондон, но здесь так и не объявился.

– Пока служащие французского посольства утверждают, что им известно, где он находится, это не наша проблема.

Питт проверил, заперта ли задняя дверь.

– Давайте-ка навестим еще разок мисс Мондрелл, – сказал он. – Может, ей известно, где Кэткарт проводил основную часть своего времени.

* * *

Дверь им открыла испуганная служанка, которая очень твердо заявила, что мисс Мондрелл пока никого не принимает, но если они вернутся через час, то она выяснит, сможет ли хозяйка их принять.

Сэмюэль едва не задохнулся от возмущения и с трудом дождался ответа начальника. Время близилось к десяти утра, а по его мнению, было совершенно очевидно, что в постели в такой час могли находиться только больные.

По губам Томаса скользнула легкая усмешка.

– Сообщите, пожалуйста, мисс Мондрелл, что с ней хотел бы поговорить суперинтендант Питт по поводу кончины мистера Кэткарта, и, к сожалению, я не могу позволить себе ждать, когда ей будет более удобно принять нас, – повелительный тон его голоса ясно дал понять, что это приказ.

Служанка выглядела потрясенной. Упоминание о полиции и о смерти, которая, как ей уже стало известно, была насильственной, вынуждало к безоговорочному подчинению. Тем не менее она оставила полицейских ждать в прихожей, не проводив их в гостиную.

Лили Мондрелл спустилась минут через двадцать, одетая в красивый пеньюар розового цвета, отделанный черной тесьмой, который подчеркивал все преимущества ее роскошной фигуры. Рукава его почти повторяли форму рук, а подол с легким шелестом волочился за ней по полу. Ее облачение напомнило Питту модные наряды, подробно описанные Шарлоттой в ее последнем письме. Пеньюар выглядел идеально, в нем не было ни одного изъяна или пятнышка, и в голову суперинтенданта закралось основательное подозрение, что хозяйка дома впервые примерила эту обновку.

– Доброе утро, мистер Питт, – сказала она с ослепительной улыбкой и перевела взгляд на Телмана, вновь повергнув его в смущение. – Привет, дорогуша. Вы выглядите так, словно лондонские дороги вас совершенно вымотали. Присаживайтесь, выпьем чайку. На улице прохладно, не так ли?

Томас с трудом подавил смех, видя, как замешательство коллеги побеждает его яростное раздражение. Инспектору явно хотелось разозлиться, но Лили не дала ему на это ни малейшего шанса. Она не позволила себе выглядеть ни испуганной, ни обиженной и не собиралась замечать его неодобрение. Вместо этого, сойдя с последней ступеньки, женщина, шурша юбками, направилась в столовую, повернувшись к нему спиной и оставляя за собой в воздухе легкий шлейф изысканных духов.

Скромная по размерам столовая поражала утонченностью обстановки. Обои теплых желтых тонов гармонировали с золотистым деревянным полом, а мебель красного дерева вполне могла выйти из мастерских Адама[16] или его талантливых последователей. В вазе на буфете бронзовели хризантемы, а горничная уже накрыла стол, добавив дополнительные приборы для гостей.

Лили Мондрелл пригласила полицейских к столу. Телман принял приглашение с настороженной робостью, Питт – с интересом. Служанка принесла изысканный серебряный чайник в георгианском стиле, из носика которого поднимался легкий пар, и поставила его на стол с таким восхищением, что у Томаса опять возникло сильное подозрение, что этот чайник тоже новый.

– Ну вот, – удовлетворенно произнесла Лили. – Правда ведь, выглядит неотразимо!

Питт вдруг осознал, что, ожидая в прихожей выхода хозяйки, он также заметил одну новую картину – хотя, возможно, ее перевесили туда из другой комнаты. Но разве кто-то держит картины такого мастерства в комнатах, недоступных для гостей? Похоже, после смерти Кэткарта мисс Мондрелл позволила себе много дорогих покупок. Хотя она не была упомянута в завещании. Известно ли ей об этом? Не покупала ли она в кредит, ожидая наследства? Смешно было бы испытывать к ней жалость, и однако полицейский все же пожалел ее.

– На редкость красивая вещица, – признал Томас, глядя на чайник. – Новое приобретение?

Он внимательно следил за ее лицом, надеясь обнаружить оттенок лжи, прежде чем та слетит с губ красавицы.

Но Лили задумчиво помолчала, не дав ему возможности сделать какое-то однозначное заключение.

– Да, – наконец улыбнулась она, взявшись за ручку, чтобы разлить чай.

– Подарок? – Суперинтендант не сводил с нее глаз.

А женщина тем временем решила, как ответить.

– Нет, если только вы не считаете подарками собственные покупки!

Стоит ли ему сообщить ей некоторые новости, засомневался Томас, или позволить продолжать сорить деньгами, лелея обманчивые надежды? Это же совершенно не его дело! И все же источник ее денег вполне мог касаться его расследования. Если Кэткарт шантажировал своих клиентов или кого-то другого, то, возможно, его любовница знала об этом. Она могла быть настолько в курсе его дел, что унаследовала их после его смерти. А долг Питта – предотвращать преступления, будь то шантаж или очередное убийство. И мысли о том, что Лили Мондрелл в экзотическом полуобнаженном наряде будет дрейфовать по холодной Темзе в утреннем тумане, показалась ему необычайно возмутительной. Какие бы ее нынешние или прошлые поступки ни спровоцировали новое преступление. Она выглядела такой живой, что ее смерть была бы жутко противоестественной.

Томас глотнул предложенный ему чай. Он едва не обжегся, но оценил чудный аромат.

– Я виделся с поверенным мистера Кэткарта, – сообщил суперинтендант почти небрежно.

– Чтобы узнать, когда он купил дом? – уточнила Лили.

– В том числе, – согласился полицейский. – И также чтобы выяснить, как поверенный распорядился им и всем его прочим имуществом, включая произведения искусства.

Красавица подняла чашку и пригубила чай. Он тоже показался ей чересчур горячим.

– Благотворительность, – немного помолчав, сказала она. – По крайней мере, он всегда говорил мне, что все завещает благотворительным организациям.

Суперинтендант почувствовал приступ удивления и облегчения. Хотя ему следовало бы испытать разочарование. Значит, ее новые приобретения не основывались на ожидании прибыли после смерти Кэткарта, по крайней мере – не от его наследства. Однако оставалась еще возможность шантажа.

Мисс Мондрелл вопросительно смотрела на Томаса.

– Да, именно так, – ответил он, позволив себе перевести взгляд на чайник. – У вас в прихожей появилась новая акварель с коровами. Мне всегда нравились сельские пейзажи с животными. По-моему, они производят в высшей степени успокаивающее воздействие.

Показалось ли ему, что плечи хозяйки напряглись под шелком платья?

– Спасибо, – ответила она, – я рада, дорогуша, что вам понравилось. Не желаете ли перекусить тостами? Вы успели позавтракать или с самого утра бродили по городу, задавая вопросы? – Ее голос звучал на редкость сердечно, словно она действительно переживала, не голодны ли ее неожиданные гости.

Телман смущенно откашлялся. Он-то почти наверняка проголодался, но почти наверняка не желал бы воспользоваться ее гостеприимством. Инспектор счел бы неловким быть обязанным этой женщине, даже в такой малости.

– Благодарю вас, вы крайне любезны, – ответил Питт, не отказавшись от угощения и, в общем, сочтя его удобным предлогом, чтобы задержаться в доме для дальнейшего разговора.

Лили взяла со стола хрустальный колокольчик и позвонила, а когда появилась служанка, попросила принести для всех тосты, масло и джем. Замешательство инспектора доставляло ей удовольствие – оно отражалось и в ее легкой улыбке, и в насмешливом блеске глаз. Пожалуй, подумал Питт, по современным канонам ее все же не назвали бы по-настоящему красивой: черты лица у нее были крупноваты, особенно рот. В ней не было и следа скромности или хрупкости. Но суперинтенданту редко приходилось видеть настолько привлекательных женщин, исполненных веселой и кипучей жизненной силы. И вкус Кэткарта в выборе любовницы восхитил его даже больше, чем в подборе изысканной обстановки для дома.

– Нам немного пока удалось узнать, – задумчиво произнес Томас. – Несколько дней мы опрашивали разных его знакомых и почти ничего полезного не выяснили… за исключением того, что мистер Кэткарт тратил огромные деньги, которых никак не мог заработать своим искусством.

Он пристально следил за глазами хозяйки дома, надеясь распознать малейшее проявление тревоги, но все равно не мог толком понять, что именно в них увидел. Ему попросту не удалось понять, как можно истолковать проявления ее чувств. Любила ли она покойного? Отражалась ли в ее взгляде печаль или только уместное отвращение к жестокости и бессмысленности его смерти? Несомненно, она переживала за него. Фотограф ей нравился, и не так уж важно, любила ли она его по-настоящему.

Лили опустила глаза.

– Он был очень умным, – сказала она. – Ведь он был не просто фотографом, понимаете, а чудесным художником.

– Да, безусловно, я понимаю. – Суперинтендант имел в виду то же самое, что и она. – Я видел несколько сделанных им портретов. И по-моему, в данном случае слово гений не будет преувеличением.

Женщина быстро вскинула глаза, вновь улыбнувшись.

– Как жаль, что его больше нет, правда? – В глазах ее заблестели слезы.

Ее последние слова прозвучали неопределенно – она не отвергала, но и не подтверждала суждение полицейского.

– Его талант проникновения в сущность человека и символического, образного отражения ее в портретах не имел себе равных, – продолжил Питт. – И в них запечатлевалось не только то, что люди хотели бы видеть в себе, но во многом и то, что они как раз не хотели бы увидеть с такой ясностью. Я видел не просто портреты людей, но и их тщеславие, и внутреннюю пустоту, пороки и слабости наряду с красотой или силой.

– Практически портретная живопись, – мягко заметила Лили.

– Возможно, она также чревата опасностями, – добавил Томас. – Не каждый пожелает, чтобы его натура предстала с такой откровенностью перед посторонними глазами – и, возможно, еще менее перед глазами тех, кого они любят или перед кем могут быть уязвимы.

– Вы думаете, что его убил какой-то клиент? – Теперь Мондрелл казалась потрясенной.

– Я уверен, что его убил кто-то знакомый, – ответил Питт, – и что убийца относился к нему с особой страстью.

Хозяйка промолчала.

– Не думаете ли вы, что это преступление порождено алчностью? – спросил ее Томас. – Едва ли оно вызвано самозащитой. Если только он не шантажировал кого-то… – Он умолк, ожидая ее отклика.

Если глаза Лили и расширились, то настолько мало, что через мгновение суперинтендант уже усомнился, что видел это. Но почему? Ей следовало бы поразиться и даже оскорбиться. Он же только что предположил, что ее любовник виновен в одном из самых отвратительных преступлений!

– Чем же? – спросила женщина, осторожно выбирая слова. – Почему вы думаете, что он мог знать что-то о… ком-то?

– А он знал?

– Если и знал… то определенно не говорил мне…

– Но мог бы знать?

Теперь мисс Мондрелл выглядела очевидно смущенной, хотя и на редкость хорошо скрывала это. Ее волнение выразилось лишь в напряжении руки, сжавшей тонкую фарфоровую чашку, и в легкой дрожи, проявившейся в ряби на поверхности чая. Должно быть, она поняла, что полицейский подбирается к вопросу о том, знала ли она ту тайну, что стоила Кэткарту жизни, и если знала, то продолжила ли пользоваться ею так, что это тоже могло погубить ее.

– Я не знаю, – выдавила она улыбку. – На мой взгляд, ничего порочного он знать не мог. Но все-таки трудно сказать наверняка…

Неужели это правда? Откуда же тогда он добывал деньги? И откуда они вдруг появились у Лили, позволив купить мастерский пейзаж в прихожую и серебряный чайник? Не многовато ли потрачено на покупки за одну неделю? Может, у нее появился новый и удивительно щедрый любовник? Или она побывала в доме Кэткарта и унесла оттуда несколько памятных подарков, с ведома или без ведома миссис Геддс? Учитывая, что у покойного не было никаких конкретных наследников, миссис Геддс могла сотрудничать с заинтересованными лицами, сохранив кое-что и себе. Кто мог знать? Вероятно, никто, если только Кэткарт не хранил где-то опись имущества, а это казалось невероятным, если учесть все то, что Питт успел узнать о его жизни. И безусловно, такой описи не обнаружилось в письменном столе среди его бумаг.

Томасу не хотелось думать о том, что Лили Мондрелл прошлась по дому Делберта и забрала себе все, что ей понравилось. Он вполне мог бы понять ее, но все же эти мысли вызвали у него раздражение.

Затянувшееся молчание утомило хозяйку.

– Хотите еще чая, дорогуша? – спросила она, взявшись за красивый чайник.

– Благодарю, немного, – согласился суперинтендант, глядя, как играет свет на полированной металлической поверхности.

Создавалось впечатление, что мисс Мондрелл специально провоцировала его на те самые вопросы, которые меньше всего хотела услышать.

– Вы заходили в его дом после убийства? – спросил Томас.

Рука женщины дернулась, и ей пришлось поддержать чайник другой рукой.

Питт ждал, и даже Телман замер, не донеся до рта тост с конфитюром.

– Да, – призналась Лили.

– Зачем?

Хозяйка налила суперинтенданту чай и, оттягивая ответ, добавила также чаю в чашку Телману и напоследок себе. Затем наконец вновь взглянула на Питта.

– Он обещал мне некоторые из своих фотографий, которые собирался продать. И я пошла, чтобы забрать их. Вот откуда взялись деньги, – объяснила она.

– И вы уже продали их? – уточнил Томас.

– А почему нет? Они пользовались спросом. А я знала, куда надо пойти.

Она занервничала. По непонятной причине. Суперинтендант сомневался, что Лили говорит правду, но ее история звучала правдоподобно. У нее же была связь с Кэткартом! А мужчины дарили подарки своим любовницам, зачастую необычайно дорогие. Питта даже удивило, что фотограф не завещал Лили что-нибудь более официальным путем. Он не имел иждивенцев, и поэтому у него не было причин, законных или моральных, не позволявших ему сделать этого. Достаточно логично было бы указать обещанные фотографии в качестве ее наследства.

Почему же она разнервничалась? Что это были за фотографии? Средства для шантажа? Не хотела ли она продать их обратно жертвам? Или предпочла бы хранить их дальше как источник дохода? Большинство людей предпочли бы последний вариант. Это была отвратительная мысль.

Но Лили Мондрелл приходилось выживать, и ее взгляды могли быть не столь этичными. Она не имела содержавшего ее мужа и, вероятно, не знала никакого ремесла, кроме как исполнение роли любовницы. При этом она определенно привыкла к тому, чтобы кто-то постоянно поддерживал ее жизнь на желанном уровне достатка.

И все эти доводы могли служить оправданием, но не причинами.

– Чьи фотографии? – спросил Томас, не рассчитывая на честный ответ, а лишь желая прочесть что-то по лицу сидящей перед ним женщины.

Ее взгляд не дрогнул. Она подготовилась к такому вопросу – он видел это, не спрашивая ее.

– Художественных моделей, – ответила она. – Но не думаю, что они могут быть вам известны. Это просто красивые фотографии. Он использовал их в качестве вспомогательного материала, когда готовил экспозицию для клиента… чтобы подобрать наиболее выгодные костюмы и правильное освещение. Но людям они нравились… и они так талантливо сделаны, что дорого стоят. – Женщина вздохнула и вновь взглянула на чайник.

Томаса снова охватили сомнения. Стоит ли ему спросить, кому она продала эти снимки? И если она ответит, надо ли ему пойти и убедиться в правдивости ее слов? Да и сможет ли он? Ведь это могла быть чисто личная сделка, передача наличных денег без каких-либо документов, быстрый доход от работ уже умершего человека.

Или, с другой стороны, Лили могла продать их обратно жертвам шантажа Кэткарта, и тогда ни о каких записях точно не могло быть и речи.

Либо же она могла просто продолжать собирать денежки шантажом. Вероятно, Питту никогда не доказать ни один из этих вариантов.

– Мисс Мондрелл, – серьезно произнес он, – вы близко знали Кэткарта, и, возможно, он делился с вами тайными сведениями о своих делах и даже о своих клиентах. Убийца ненавидел его в исключительно личной манере, и действовал он, обезумев от ненависти.

Женщина резко побледнела.

– Будьте осторожны, мисс Мондрелл, – еще больше понизил голос суперинтендант. – Если вам что-то известно о его смерти – хоть что-то! – то вы проявили бы большую глупость, не сказав мне об этом… со всей откровенностью. Мне не хочется через неделю… или через две расследовать еще и вашу смерть.

Лили молча смотрела на него, и ее грудь бурно вздымалась, но она быстро справилась с волнением.

Томас встал из-за стола.

– Спасибо вам за гостеприимство.

– Я ничего не знаю о его смерти. – Хозяйка дома прямо взглянула на Питта.

Ему хотелось бы верить ей, но он не поверил.

Глава 6

Пока Питт пытался разузнать больше о жизни Делберта Кэткарта, Кэролайн опять пригласила в гости Сэмюэля Эллисона и обрадовалась, что он принял приглашение. Мария поняла это, едва миссис Филдинг вошла в комнату, а чуть позже последовал и так неожиданно появившийся у них родственник. Кэролайн выглядела самодовольной.

– Добрый день, мэм, – с легким наклоном головы Сэмюэль приветствовал старую даму. – Рад видеть вас в добром здравии. Вы очень любезны, что выразили желание так скоро вновь принять меня.

Да, скоро, досадно скоро! По мнению пожилой леди, правила приличий не позволяли ей упомянуть об этом. Однако она не могла позволить, чтобы ее недовольство прошло совершенно незамеченным.

– Добрый день, мистер Эллисон, – спокойно ответила она, окинув его взглядом с головы до ног с волнением, не поддающимся контролю. Он был так похож на ее родного сына Эдварда, словно его дух, обретя новую плоть, вернулся к ней. Но, вероятно, большую тревогу в данный момент вызывало также его заметное сходство со своим отцом. Гость мог не знать этого, но она-то знала! Казалось, этот осенний день девяносто первого года оживил в памяти сотни других давно ушедших дней, когда в гостиную так же входил Эдмунд Эллисон, такой же обходительный и впечатляющий, с одному Богу известными мыслями.

– Полагаю, вам хотелось наилучшим образом провести время в Лондоне, – вяло продолжила пожилая дама, желая, чтобы у Сэмюэля не осталось никаких сомнений в том, что сюда ему больше приходить не следует. – Перед вами множество самых удивительных возможностей. Ведь потом вы вернетесь в Америку. А там вас, несомненно, ждут иные заботы и обязанности.

– Нет у меня никаких обязанностей, – легкомысленно бросил гость.

– Прошу вас, присаживайтесь, – пригласила его Кэролайн, – чай подадут примерно через полчаса.

Эллисон удобно устроился в предложенном кресле, положил ногу на ногу и откинулся назад. Миссис Эллисон показалось, что он ведет себя оскорбительно непринужденно.

– Как неудачно, что вы опять не застали дома мистера Филдинга, – резко заметила она.

Ей хотелось уязвить Кэролайн, вызвав у нее своеобразное чувство вины из-за приглашения Сэмюэля, который был гораздо ближе ей по возрасту и с явной очевидностью находил ее привлекательной, в то время как Джошуа трудился где-то, зарабатывая деньги. Мария понятия не имела, какие у него могут быть дела, и никогда даже не спрашивала. Вероятно, она предпочитала вовсе не знать о них. Мужчинам следует хранить при себе любые неблагоразумные поступки, а благоразумным женщинам лучше ни о чем их не спрашивать.

– Уверена, что ему также хотелось бы повидать вас, – добавила пожилая женщина, чтобы смягчить очевидность того, как она сама не рада его видеть.

Одно дело – высказать свое недовольство Кэролайн, но ей не хотелось показаться грубой с гостями, если того можно было избежать.

– Я надеялся, что застану его, – ответил Сэмюэль, улыбнувшись. – Мне казалось, что днем это будет более вероятно. Но, видимо, я заблуждался.

На щеках Кэролайн проступил легкий румянец.

– Обычно он действительно бывает дома днем, – пояснила она, – но сегодня отправился на встречу с одним знакомым драматургом – захотел посоветоваться с ним о режиссерском решении новой пьесы.

Лицо Эллисона озарилось интересом.

– Какое волшебное занятие! Надо обладать потрясающим воображением, чтобы выдать указания для воплощения на сцене прекрасной иллюзии, способной пробудить в зрителях эмоции и понимание, создать целый мир, открытый для публики и тем не менее совершенно обособленный, замкнутый в своей жизни. А вам известно, какую пьесу они обсуждают?

Оказалось, что Кэролайн пьеса знакома. Она ответила, подробно описав место действия и сюжет. Мария откинулась назад в кресле, однако продолжала держать спину прямо, показав самой позой, что эта тема ее совершенно не интересует. Ее собеседники опять увлеклись разговорами о новомодном театре, который она не одобряла. Более того, актер в семье считался общественной катастрофой, которой не позволила бы себе ни одна приличная дама. Но, выскочив за него замуж, Кэролайн уже создала себе проблемы – вот пусть сама их и расхлебывает! Она же обязана хранить верность Джошуа, а не сидеть здесь, вероломно улыбаясь и восторженно внимая каждому слову Сэмюэля Эллисона.

Сэмюэль почему-то решил вспомнить Оскара Уайльда. Миссис Филдинг внимательно слушала его с горящими глазами, а миссис Эллисон напряженно думала, как ей избавиться от нежеланного гостя до того, как он скажет нечто такое, что вызовет у Кэролайн опасные сомнения, побудив ее вступить в дискуссию.

Она и так уже намекнула на неуместность его визита настолько прямо, что любой приличный мужчина поспешил бы откланяться. Разве что глупец или слепец не заметил бы с полной очевидностью, что он увлечен Кэролайн, а она наслаждается его вниманием. Невыносимая ситуация.

– Недавно я прочел «Портрет Дориана Грея», и этот роман очаровал меня, – воодушевленно произнес Сэмюэль. – Автор поистине гениален. Но, разумеется, знакомство с ним могло бы стать уникальным событием.

– Неужели? – презрительно протянула миссис Эллисон. Ей не хотелось вступать в разговор, но пора было прекратить его. – Никогда не думала, что с такого рода личностью пристало искать общения приличным людям, будь то мужчина и тем паче женщина. Полагаю, к нему и ему подобным творцам применимо как раз определение декадентства.

– Думаю, вы правы, – согласился гость, отвернувшись от Кэролайн и смело встретив взгляд старой дамы. – К сожалению, мое стремление жить полной жизнью заводит меня порой в весьма сомнительные места, и уж наверняка не в те компании, которые вы, миссис Эллисон, могли бы одобрить. И тем не менее я находил честь, отвагу и сострадание в тех местах, где, по вашему твердому убеждению, невозможно найти ничего хорошего… может быть, даже нет никакой надежды на искупление грехов. Но как потрясающе узреть красоту во мраке того, что кажется безнадежно потерянным!

Его лицо поразило Марию каким-то особым проникновенным выражением, отбив у нее охоту продолжать спор. Он поразительно походил на Эдварда, что вызывало у нее глубокое смятение, но также поразительно отличался от него внутренне, что тревожило пожилую даму не меньше в силу своей неуместности, хотя кровное родство было неоспоримым. С ожесточенностью, едва не задушившей ее, она вдруг пожелала, чтобы Сэмюэль вообще никогда не появлялся на ее пути.

Кэролайн избавила ее от необходимости ответа.

– Прошу вас, расскажите нам еще о том, где вам удалось побывать! – пылко попросила она. – Сама я вряд ли поеду в Америку и наверняка – даже если поеду – не попаду так далеко на запад. Похож ли Нью-Йорк на Лондон… я имею в виду сейчас? Есть ли у вас там театры, оперы и концертные залы? Волнуют ли людей общественные устои или мода, есть ли строгий этикет в светском обществе? Или американцам чужды такого рода глупые заботы?

Громко рассмеявшись, Сэмюэль продолжил рассказывать ей о нью-йоркском обществе.

– Первые четыре сотни поселенцев отличались благородным происхождением, – со смехом заметил он, – хотя, судя по сообщениям, сейчас им могут похвастать по меньшей мере пятнадцать сотен, если, конечно, верить всем тем, кто претендует на звание их потомков.

– Не вижу, какое это может иметь отношение к нам, – раздраженно бросила мисс Эллисон. – И вообще мне непонятно, на какое благородство может претендовать человек, прибывший неизвестно откуда на корабле. Даже не представляю, откуда у них такие претензии.

Ей отчаянно хотелось сменить тему, уведя разговор подальше от Америки и трансатлантических путешествий. Если б она могла хоть чем-то заткнуть гостю рот, то сделала бы это незамедлительно.

– Ну как же, от самого Вильгельма Завоевателя! – мгновенно воскликнула Кэролайн.

– Прошу прощения? – не понял ее Эллисон.

– Или, допустим, если вы желаете копнуть еще глубже, то вернемся в эпоху благородного Юлия Цезаря, – пояснила миссис Филдинг.

Если бы они были одни, старая дама могла бы отречься от знания того, о чем говорит бывшая невестка, – более того, она попросту прекратила бы разговор. Но Сэмюэль Эллисон явно не счел бы неведение достойным ответом. Он мог легко поверить ей, и тогда пришлось бы пуститься в объяснения, вероятно, весьма пространные.

– Я понятия не имею, произошли ли мои предки от Вильгельма Завоевателя, или от Юлия Цезаря, или они жили здесь еще раньше их, – ответила старая леди, сделав глубокий вдох. – Но полдюжины поколений должно быть достаточно для любого приличного рода.

– Я искренне согласен с вами! – воодушевленно воскликнул Сэмюэль, слегка склонив голову в ее сторону. – Важно то, каков сам человек, а не то, кто был его отцом. Не раз бывало, что благородные люди имели порочных сыновей, а порочные люди – благородных.

Марии захотелось сказать что-то для завершения этой опасной темы, прежде чем она обернется ужасным несчастьем, но в горле у нее вдруг так пересохло, что она не смогла вымолвить ни слова.

Кэролайн смотрела на Сэмюэля с мягкой озабоченностью. Она уловила в его высказывании скрытый, более глубокий смысл. А может, ей это только показалось… Мария же задрожала. Какой ужас! Что ему известно? Возможно, немного? Что-то смутное? Или же все?! Что могла та женщина рассказать своему сыну? Приличная женщина не сказала бы ничего. Могла ли она… Это было неописуемо – буквально за пределами того, что можно облечь в слова. Нет, миссис Эллисон должна избавиться от этого опасного родственничка! Навсегда выставить его из дома. Кэролайн придется осознать неприемлемость этого знакомства – немедленно.

Но для начала ей самой требовалось успокоиться, иначе она могла задохнуться от возмущения. А возмущение тут было совершенно излишним. Его выбор слов оказался неудачным, но случайным, не более того. Пора осадить его.

Но тут в разговор вновь вмешалась миссис Филдинг.

– Велосипеды! – радостно воскликнула она. – Так увлекательно! Вы когда-нибудь катались на велосипеде?

– Конечно! Удивительные механизмы и невероятно быстрые, – с восторгом подхватил Эллисон. – Разумеется, я говорю о мужских машинах.

– А я уверена, что дамские также могут развивать отличную скорость, если мы позволим себе более удобные костюмы, – возразила Кэролайн. – По-моему, уже даже появились специальные блумерсы[17].

– Едва ли блумерсы могут быть вообще приемлемы! – фыркнув, заявила старая дама. – Право же! Что еще ты можешь выдумать? Как будто недостаточно этих ваших театральных гротесков, ты еще хочешь вырядиться в мужской костюм и носиться по улицам на колесах? Даже Джошуа не позволил бы такого! – Ее голос стал пронзительно высоким. – Полагаю, тебя волнует то, что нравится Джошуа? Ты уже и так настолько потеряла голову из-за него, что способна, на мой взгляд, безрассудно сигануть в море с причала Брайтона, если сочтешь, что ему это понравится.

Бывшая невестка взглянула на нее изумленно, но совершенно твердо, даже не моргнув глазом. На мгновение пожилую женщину страшно обеспокоила такая откровенная дерзость.

– По-моему, жарким летним днем человек, утомленный обсуждением скучных и глупых сплетен, мог бы счесть такую идею очень славной, – взвешенно заметила Кэролайн. – И если уж я решилась бы на такое, то не для того, чтобы порадовать Джошуа, а для того, чтобы самой получить удовольствие.

Ее высказывание прозвучало настолько глупо и возмутительно, что миссис Эллисон растерялась и теперь была не в силах сразу придумать уместный ответ.

Сэмюэля же последнее замечание, вполне очевидно, позабавило, как и то, что миссис Филдинг посмела не только подумать, но и сказать об этом. Впрочем, с другой стороны, ему же не придется жить с такой безрассудной особой…

Наконец Мария придумала идеальный ответ.

– Если ты, Кэролайн, предпочитаешь радовать только себя, – она обожгла взглядом свою бывшую невестку, – то вполне можешь закончить тем, что никого больше порадовать не сможешь. А для женщины в твоем положении сие будет равносильно полному фиаско, – последнее слово она произнесла с особым удовольствием.

И ее вознаградило выражение испуганной уязвимости на лице Кэролайн, словно та тут же представила разверзшуюся перед ней бездну одиночества. Однако старая дама не испытала ожидаемого удовлетворения. Это была почти победа, однако знакомые ощущения ужасного одиночества, ущербности, вины и жгучее чувство стыда опять начали терзать ее, а ей хотелось похоронить их навеки, чтобы никогда больше не видеть перед собой их проявлений, никогда не думать о них, даже в отношении Кэролайн. И как же невыносимо больно, что именно Кэролайн пришлось оживить в ней те жуткие воспоминания!

– Неприлично говорить так много на личные темы, – быстро бросила Мария и повернулась к Сэмюэлю: – Долго ли вы планируете пробыть в Лондоне? Вам, конечно же, интересно повидать всю страну. Полагаю, Бат еще по-прежнему очарователен, как и в давние времена. И исключительно популярен в светском обществе. А в такой хороший сезон туда на воды отправляется каждый, кто имеет хоть какое-то стремление к интересным путешествиям.

– О да. – Должно быть, Сэмюэль понял, что ему ненавязчиво предлагают удалиться, но предпочел остаться. – Как же, как же, знаменитые Римские термы!

– Когда-то их там строили римляне, верно. Теперь же этот курорт поистине английский, как сказал бы любой, кто побывал там, – сказала миссис Эллисон.

– Пожалуйста, расскажите нам побольше о вашей родной стране, – Кэролайн налила всем еще по чашке чая и вновь предложила сэндвичи. Похоже, она тоже забыла о приличиях. – Как далеко вы забирались на запад? – спросила она. – Неужели вы действительно видели индейцев?

Грустное облачко, казалось, набежало на лицо Сэмюэля.

– Действительно видел. Далеко ли на запад? Да, до самой Калифорнии и Пиратского берега. Познакомился со старателями, которые мыли золото во времена золотой лихорадки сорок девятого года[18], с людьми, которые еще видели те равнины потемневшими от огромных стад бизонов, чьи миграции заставляли дрожать эти земли, – он явно перенесся мысленно в те далекие края, и на лице его отразились глубокие переживания. – Я познакомился с людьми, благодаря которым расцвела эта пустынная земля, и с теми, кто убивал коренное население, уничтожая дикую и прекрасную природу, нанося ей невосполнимый ущерб. Порой это делалось по невежеству, а иногда в алчной погоне за богатством. Я видел, как крепла власть белого человека и как умирал краснокожий индеец.

Кэролайн вздохнула, собираясь что-то сказать, но передумала. Она сидела молча, глядя на мистера Эллисона и понимая, что сейчас не стоит прерывать его.

Он взглянул на нее с улыбкой.

Нить понимания, протянувшаяся между ними, стала почти осязаемой в безмолвной комнате.

– Кэролайн, будь добра, налей мне еще чаю! – нарушая молчание, потребовала Мария.

Как же заставить его уйти? Под предлогом головной боли она могла бы удалиться сама, но гость мог оказаться достаточно бестактным, чтобы остаться даже тогда… и уже наедине с Кэролайн. А ведь у нее хватит глупости позволить ему задержаться. Не видит ничего дальше собственного носа. С тех самых пор, как бедный Эдвард умер, несчастья сыплются на их семью одно за другим.

– Пожалуйста, – охотно сказала миссис Филдинг, взяв чайник и выполнив просьбу. – Сэмюэль, не хотите ли попробовать другой сэндвич?

Мужчина с благодарностью согласился, хотя гораздо больше еды и напитков его, безусловно, привлекал разговор. Он представал в выгодном свете перед своими собеседницами и наслаждался повышенным вниманием. Миссис Эллисон недоумевала: неужели Кэролайн не замечает этого? Вероятно, так же этот человек ведет себя с любой женщиной, достаточно глупой, чтобы слушать его россказни. А Кэролайн еще и приторно улыбалась, внимая каждому его слову, словно он обхаживал ее. Джошуа будет недоволен… и тогда она потеряет даже то малое, что обрела, выйдя за него замуж. Пусть в глазах общества их брак считался мезальянсом, но это все же лучше, чем одиночество. И где же тогда окажется она? Скомпрометированная особа! Изгнанная за безнравственность – в ее-то возрасте! – без средств к существованию и с испорченной репутацией.

Кэролайн вновь взглянула на Сэмюэля:

– Вы так рассказали об этом, что у меня возникло ощущение огромной трагедии. Обычно я слышала о покорении Запада как о смелом и волнующем предприятии, исполненном трудностей и жертв, но не бесчестья.

Она почувствовала, что воспоминания причиняют ее собеседнику настоящую мучительную боль, и ей захотелось понять и даже разделить их. Кэролайн охватило какое-то неосознанное чувство, которое включало в себя необходимость в ободрении, в обретении собственной внутренней гармонии и уверенности, и поэтому ее глубоко тронули страдания Сэмюэля. Если кто-то безутешен, то можно хотя бы попробовать утешить его. К тому же Кэролайн не могла припомнить, когда кто-то так быстро и легко вызвал у нее симпатию, за исключением, возможно, Джошуа, хотя сейчас как раз о нем ей думать не хотелось.

Она следила за гостем, ожидая ответа и избегая взгляда Марии. Старая дама пребывала в каком-то странном – даже для нее – расположении духа. Миссис Филдинг сказала бы, что она испугана, если бы не знала, что такое просто невозможно. Определенно свекровь испытывала раздражение, но Кэролайн никогда не замечала, чтобы чувство ее недовольства подогревалось ставшей сейчас очевидной странной яростью. Обычно она с легкостью находила повод для выхода своего раздражения, обвиняя в нем других, ругая и обижая любого, кто подвернется под горячую руку.

Но сегодня миссис Эллисон вела себя иначе. Связано ли это с одиночеством, с неизбывной трагедией долгого вдовства, о которой она так часто упоминала? Неужели она до сих пор скорбит по Эдмунду? Не сердита ли она уже на целый мир за то, что все продолжают спокойно жить, несмотря на то что Эдмунд Эллисон покоится в могиле?

Кэролайн любила своего первого мужа, но когда он умер, скорбь ее не переросла в безутешное горе. Годы не лишили ее желания любви. Иногда она все еще с тоской вспоминала жизнь с ним. Но потрясение от утраты, безусловно, исцелилось, как и преходящее оцепенелое одиночество после его ухода.

Теперь, разумеется, с ней жил Джошуа, открывший для нее совершенно новый мир: волнующий – иногда слишком сильно, – поразительно возбуждающий и даже угрожающий, полный неведомого раньше ощущения веселья и глубины и тревожащий новыми идеями… возможно, не всегда хорошими. Некоторые из них Кэролайн не желала и не могла поддерживать.

Ей очень понравился Сэмюэль Эллисон. Было ли дело в нем самом или в том, что он так напоминал все то хорошее, что связывало ее с Эдвардом, но общение с ним напомнило женщине о том гораздо более спокойном прошлом, меньше угрожавшем ее безопасности, самоуважению, привычным ей идеям и ценностям…

Сэмюэль что-то говорил ей, и лицо его озабоченно нахмурилось – вероятно, он заметил, что она задумалась и почти не слушает его.

– …именно из-за владения землей, – заключил он. – Вы понимаете, индейцы воспринимают землю не так, как мы, по их понятиям, она не может принадлежать тому или другому человеку. Они считают землю общей для всего племени, живут там, охотятся и оберегают свои владения. Нам не нужен, да и непонятен их образ жизни. А они не понимают нас. Их трагедия порождена тем, что они поверили нам, когда мы заявили, что будем кормить и защищать их в обмен на разрешение поселиться на тех землях.

– А вы не остались там? – спросила миссис Филдинг, хотя уже прочла ответ по его лицу.

– Некоторые, вероятно, остались, – взгляд Эллисона стал отрешенным, словно он всецело погрузился в глубины своей памяти, – но многие отправились дальше на запад, а потом новые поселенцы хлынули потоком. Едва мы видели плодородные земли, то жадно стремились завладеть ими, выстраивали заборы, не пуская за них чужаков. История индейцев – это повесть о череде трагедий.

Дальше Кэролайн, не прерывая его, выслушала историю о предательском избиении племени модок[19]. Она не знала, слушает ли еще миссис Эллисон. Мария сидела, прикрыв свои черные глаза и сердито поджав узкие губы, но одному Богу было известно, относилось ли ее неодобрение к войне с индейцами, самому Сэмюэлю Эллисону или чему-то совсем иному.

Миссис Филдинг, потрясенная и глубоко тронутая, вдруг заметила сбегавшие по щекам Сэмюэля слезы. Не раздумывая, она понимающе коснулась его руки, но ничего не сказала. Словами тут было не помочь, они свидетельствовали бы лишь о недостатке понимания или о попытке выразить невыразимое.

– Простите, – с улыбкой сказал мужчина, – эта история, безусловно, не для застольной беседы. Я забылся…

– А мы и не приглашали вас ради светской болтовни, – безотчетно возразила Кэролайн. – С кем, если не с родственниками, может человек поделиться своими переживаниями? Чужие люди и не вспомнят о таком разговоре, но не лучше ли жить с теми, кто понимает, о чем мы говорим и что чувствуем?

Мария Эллисон жаждала согласиться – эти слова взволновали ее до глубины души, но старую даму сковал страх. Нельзя быть слишком безрассудной. Стоит одобрению слететь с ее губ, и откровенность гостя могла стать безудержной, а ей необходимо было хранить тайну.

Сэмюэль улыбнулся.

– Разумеется, вы правы, – ответил он Кэролайн. – Но я слишком разоткровенничался.

– Да, в Англии не принято так откровенно выражать свои чувства, – чопорно произнесла миссис Эллисон. – Не принято так расстраивать людей, приводить их в сильное смущение или заставлять страдать. За чаем принято говорить о приятных мелочах, это же дневной отдых в легком общении…

Теперь гость выглядел тревожно смущенным. Впервые Кэролайн заметила его замешательство, и ей тут же захотелось защитить его.

– И просто прекрасно, когда удается избежать критических выпадов о поведении или замечаний от других людей, – резко заявила она.

– Как и семейных споров, – парировала старая дама. – В том числе непочтительности, – едко продолжила она, – или любой другой формы неподобающего поведения, чрезмерной фамильярности или бестактности. – Она смотрела не на Сэмюэля, а на Кэролайн. – Все это может заставить людей пожалеть о своем визите и вызвать желание удалиться, как только позволит приличие.

Мистер Эллисон неуверенно переводил взгляд с одной дамы на другую.

Кэролайн не нашлась что возразить. Даже для ее бывшей свекрови такое поведение было на редкость странным.

Миссис Эллисон прочистила горло. Она сидела в строгой позе, поддерживая безупречную осанку, но от напряжения черный шелк ее бомбазинового платья резко натянулся на плечах. Гагатовые подвески ее траурной броши слегка подрагивали. Миссис Филдинг разрывалась между отвращением к конфликтам и преданностью. Она понятия не имела, какие яростные чувства бушуют в груди этой пожилой женщины. Прожив с ней долгие годы, она всегда понимала ее лишь поверхностно, и они относились друг к другу с равной неприязнью.

– Благодарю вас за то, что зашли повидать нас, мистер Эллисон, – натянуто произнесла Мария. – Вы крайне добры, что потратили на нас время, имея, должно быть, столько более интересных возможностей! Не стоит вам лишать себя посещения лондонских достопримечательностей, театров или любых других увеселений.

Сэмюэль встал из-за стола.

– Ваше общество доставило мне большое удовольствие, миссис Эллисон, – ответил он.

После этого, повернувшись к Кэролайн, он пожелал ей всего наилучшего и, вновь поблагодарив обеих женщин за гостеприимство, удалился.

Когда он ушел, старая дама тоже встала и, прежде чем миссис Филдинг успела вымолвить хоть слово, развернулась к двери, тяжело опираясь на трость, словно нуждалась в особой поддержке.

– У меня ужасно разболелась голова. Я ухожу в свою комнату, – заявила она, – а ты можешь передать горничной, чтобы принесла обед мне наверх. Но тебе лично я посоветовала бы провести остаток дня в размышлении о твоем поведении и верности мужу, которого ты сама выбрала. Конечно, ты далеко не всегда внимаешь советам. Но как постелешь, так и… Тебе лучше научиться лежать смирно, прежде чем тебя выкинут из дома и ты вовсе лишишься кровати! Ты выставила себя полной идиоткой. Наедине в собственном доме – еще куда ни шло, но если ты будешь продолжать безрассудно вести себя перед ним прилюдно, то нарвешься на вполне справедливый скандал. Женщина, потерявшая репутацию, теряет всё!

Она понизила голос и уставилась на Кэролайн пронзительным взглядом.

– Тебе остается надеяться, что твой муж ничего не узнает. Подумай хорошенько о своем положении!

И с этим враждебным выпадом Мария, тяжело переставляя ноги, вышла из гостиной, а ее бывшая невестка еще долго слышала ее шаркающие шаги в холле, удаляющиеся в сторону лестницы.

Она похолодела, чувствуя, как в ней поднимается злость.

Возразить было нечего. Не то чтобы она знала, чем могла бы оправдаться, если б старая дама еще слышала ее. Более того, Кэролайн обрадовалась тому, что осталась в одиночестве. Обвинения попали в самую болезненную точку, поскольку она и сама сознавала, что последние несколько дней сомневалась в такого рода понятиях, которые еще недавно казались бы ей несомненными: о важности преданности, о ценности убеждений и о своем месте в новой жизни.

Слегка повернувшись, миссис Филдинг глянула на свое отражение в зеркале над камином. С такого расстояния она выглядела красивой – темные волосы с теплым каштановым оттенком, совсем мало седины, тонкая шея и узкие плечи, черты лица почти безупречны и, возможно, лишь чуть более индивидуальны, чем предпочел бы видеть самый строгий ценитель. Но она понимала, что при ближайшем рассмотрении проявятся предательские признаки возраста, легкие морщинки вокруг глаз и рта, далеко не идеальная линия подбородка… Видел ли эти недостатки Джошуа всякий раз, как смотрел на нее?

Его не будет дома до вечера. Сегодня у него вечерний спектакль, а сама Кэролайн собиралась на ужин к Маршанам. Не испытывая ни малейшего желания идти к ним и поддерживать там приятную, но пустую светскую беседу, она все же подумала, что лучше отправиться в гости, чем сидеть дома наедине со своими мыслями о Джошуа и о том, как он видит ее в сравнении с кем-то вроде Сесиль Антрим.

Неужели она действительно вела себя безумно глупо, как сказала старуха? Возможно, вся жизнь ее стала бы лучше, проще и гораздо честнее, если бы она вышла замуж за мужчину своего возраста, со сходными воспоминаниями и убеждениями, за кого-то, похожего, к примеру, на Сэмюэля Эллисона?

Нет, какой абсурд! Она полюбила Джошуа и поверила ему, когда он сказал, что сумеет оживить ее чувства. Ей так пылко хотелось жить полной жизнью, что все прочее казалось несущественным. Верно ли говорила миссис Эллисон, что она ослеплена, как школьница? Может ли она теперь потерять все?

Кэролайн раздраженно отвернулась от зеркала и пошла наверх в свою комнату, раздумывая по пути, какое платье ей лучше надеть на выход. Ничто сейчас не могло вернуть ей ощущение собственной красоты, очарования или молодости.

Маршаны приветствовали подругу с огромной радостью. Обаятельные, исключительно культурные люди, они ни в коем случае осознанно не показали бы, что гости им нежеланны. Но в результате никогда нельзя было понять, насколько искренни их чувства.

– Как приятно вас видеть! – сказала миссис Хоуп Маршан в гостиной, отходя от столика с цветами.

Вечер выдался холодный, но в камине горел огонь, уже успев согреть комнату, и языки пламени создавали комфортную атмосферу, отбрасывая отблески света на медную решетку, ведерко с углем и латунные каминные щипцы. Радовали глаз и серебристо-розовые тяжелые портьеры, и массивная мебель, даже на вид удобная. Подушки в вышитых наволочках наряду с образцами вышивки, открытой книжкой с узорами и обрывками ниток придавали гостиной вид уютного очага старинного семейного дома, хотя и крайне консервативного.

– Я душевно рад, что вы решились прийти к нам даже без Джошуа, – добавил мистер Ральф Маршан, подойдя к самому массивному креслу, где, очевидно, он и сидел раньше.

Он был застенчивым и тихим человеком, и такое высказывание для него означало необычайную откровенность.

Кэролайн почувствовала себя погруженной в дружелюбную и уютную атмосферу. Здесь жили люди, которых она знала и понимала всю свою жизнь. С ними не нужно было притворяться, пыжиться, стараясь выдумать новые прогрессивные взгляды, чтобы поддержать интересный разговор.

– И я очень рада, что мне удалось выбраться к вам, – вполне искренне ответила она. – Так приятно спокойно поболтать, не думая о том, что вот-вот прозвенит последний звонок с антракта, или тревожиться, пытаясь понять, какие еще досадные сюрпризы может подкинуть собеседник.

– И не говорите! – сразу воскликнула Хоуп. – Я люблю ходить в театр, посещать концерты, званые вечера и прочие развлечения, но ничто не сравнится с тихой дружеской компанией. Давайте же присаживайтесь и расскажите немного о ваших делах!

Гостья с удовольствием устроилась в кресле, и они немного поболтали, обмениваясь новостями моды и светскими сплетнями, обсудили общих знакомых и прочие приятные мелочи жизни.

Незадолго до подачи ужина дверь открылась, и в гостиную вошел юноша лет шестнадцати. Он был уже высоким, но тощим, словно его организм не успевал окрепнуть из-за слишком быстрого роста. От матери ему достались большие голубые глаза и темные волосы. Его лицо было еще по-детски гладким – похоже, браться за бритву ему было пока рановато. Он держался спокойно, но его слегка неловкое молчание и неуверенность в том, что делать с руками, выдавали смущение. В последнем этот юноша, по крайней мере, откровенно напоминал своего отца, и Кэролайн с легкостью представила Ральфа Маршана в этом возрасте.

– Здравствуйте, миссис Филдинг, – сказал он, когда их представили друг другу.

Ей захотелось сразу вовлечь его в непринужденный разговор, чтобы ему не пришлось мучиться, раздумывая, о чем же лучше поговорить с гостьей. Какого рода темы могут интересовать юношу в таком возрасте? Нельзя показаться снисходительной или навязчивой или вызвать у него ощущение, будто ему устраивают какую-то проверку.

Молодой человек глядел прямо на нее, поскольку ему внушили, что неприлично, разговаривая с человеком, смотреть в другую сторону, но Кэролайн заметила, что при этом он чувствует себя крайне неловко, только и ожидая момента освобождения от приветственного ритуала.

Она улыбнулась. Полная откровенность – единственное, что пришло ей в голову.

– Я очень рада, Льюис, что вы присоединились к нам, но я в растерянности – не знаю даже, о чем с вами лучше поговорить, – призналась она. – Уверена, что вас ничуть не интересуют недавние роды, кончины и браки в нашем обществе или даже модные тенденции. В политике я разбираюсь плохо, чтобы осмелиться рассуждать о ней, разве что в крайне поверхностной манере. К сожалению, последнее время у меня появились довольно странные интересы, что делает меня на редкость занудной и утомительной.

Младший Маршан уже набрал воздуха, чтобы вежливо возразить ей, но она опередила его:

– Прошу вас, не старайтесь проявить вежливость. А лучше скажите мне, о чем вы сами предпочли бы поболтать, если б вам, а не мне предложили начать разговор.

– Ах! – Юноша выглядел пораженным и немного польщенным, на щеках у него проступил румянец, но он не спешил ретироваться. – Папа говорил мне, что мистер Филдинг – актер. Он действительно играет в театре?

– Вы все-таки пытаетесь быть учтивым? – спросила гостья, мягко поддразнивая его. – Неужели вам действительно хочется поговорить о том, что вызвало мое странное увлечение? Или вы стараетесь создать в разговоре атмосферу непринужденности, так же как и я? Если так, то вы замечательно искушены для столь молодого человека, вступающего в свет. Вам будет сопутствовать огромный успех в обществе. Дамы станут обожать вас.

Льюис покраснел как рак и уже открыл рот, собираясь сказать нечто уместное, но, очевидно, так и не смог ничего придумать. Его глаза ярко блестели, и через мгновение миссис Филдинг наконец поняла, что он отчаянно старается смотреть только на ее лицо, не позволяя своему взгляду мимолетно соскользнуть к ее шее или плечам, не говоря уже о соблазнительной зоне декольте.

Мистер Маршан прочистил горло, словно желая вступить в разговор, но тоже ничего не сказал.

Миссис Маршан прищурилась.

Кэролайн осознала, что молчание становится напряженным. Внезапный треск огня в камине прозвучал почти как взрыв.

– Да, он – актер, – сказала гостья более резко, чем хотела. – А вам нравится театр? Надеюсь, что на школьных занятиях вы изучаете драматургию?

– О да, – подтвердил Маршан-младший. – Но в основном, к сожалению, Шекспира. Ничего самого современного. Последние пьесы все очень… ну, некоторые из них просто возмутительны. О! Простите. Я не имел в виду то, что мистер Филдинг…

– Конечно, не имели, – охотно подхватила Кэролайн. – Полагаю, что в свое время пьесы Шекспира тоже считали возмутительными – по крайней мере, некоторые критики.

– Вы так думаете? – В глазах ее юного собеседника засветилась надежда. – Но они все кажутся исключительно… историческими! Надо полагать… заслуживают доверия… это же наша история и… мы должны ее знать.

Миссис Филдинг рассмеялась:

– Я полагаю, что наступит день, когда даже господина Ибсена назовут классиком и также сочтут заслуживающим доверия. – Она знала, что именно так сказал бы Джошуа. – И кстати, нам совершенно неизвестно, как в реальности творилась наша история, – мы знаем только то, что Шекспир поведал нам в своих драмах ради их успешного восприятия.

Льюис искренне удивился:

– Вы думаете, что там есть ложные описания? – Очевидно, эта мысль еще не приходила ему в голову. – По-моему, так не должно быть, верно? Может, в те времена некому было запретить пасквили и богохульство… – Он задумчиво нахмурился. – Только этого не было, конечно… я имею в виду в произведениях Шекспира. Может, все неточности тогда запрещались… либо какой-то цензурой, либо их устранили, потому что стало известно о таких ошибках, поэтому мы их больше не замечаем.

– По-моему, лучше сказать, что мы привыкли к ним и теперь верим, что все описанное в них правдиво, – возразила Кэролайн и тут же задумалась, не слишком ли смело высказалась – ведь она разговаривала почти с ребенком. – Но, возможно, вы правы, – добавила женщина, – в конечном счете каждый из нас достаточно сведущ, чтобы оценить талантливые произведения. – Она надеялась, что Джошуа простит ее за столь глупую уступку. – А что вы изучаете?

– «Юлия Цезаря», – мгновенно ответил Льюис.

– Чудесно! – откликнулась миссис Филдинг. – Моя любимая трагедия… Мне в ней нравится все, за исключением того, что практически все важные персонажи там – мужчины.

Молодой человек заметно удивился.

– А как вы относитесь к Гамлету? Вы могли бы оценить эту историю и, возможно, понять его. – Кэролайн не сомневалась, что ему известны основные сцены этой трагедии, если не вся пьеса. – И должно быть, особую жалость может вызвать судьба Офелии.

Льюис явно испугался, а потом смутился, и на какой-то миг ей показалось, что в его глазах мелькнуло презрительное отвращение, которое, впрочем, тут же пропало.

– О… да. – Юноша быстро отвел глаза и опять покраснел. – Конечно… – Он попытался сказать еще что-то, обходя тему, которая явно взволновала его.

Ральф Маршан слегка похлопал по ручке кресла.

– Возможно, понимание еще придет к вам, – легко заключила миссис Филдинг и повернулась к Хоуп: – Я слышала, что появилась новая политическая сатира, но сомневаюсь, что мне захочется ее посмотреть. Иногда они бывают так очевидны, что нет никакого смысла заострять на них внимание, а в иных суть настолько завуалирована или глубокомысленна, что я вообще не способна ничего понять.

Напряжение рассеялось. Еще несколько минут они беседовали на безопасные темы, а затем Льюис, выказав уважение гостье, извинился и покинул гостиную, перейдя в столовую.

Традиционные блюда на столе не поражали новизной, зато были великолепно приготовлены. Они вернули Кэролайн в то надежное прошлое, где царила общепринятая уверенность, где она знала все вопросы и ответы и не сомневалась в своем собственном положении. В последнее время миссис Филдинг постоянно попадала в ситуации, заставлявшие ее напряженно думать и взвешивать свои ответы. Казалось, половину жизни она теперь тратила на то, чтобы придумать нечто уместное, пытаясь естественным образом сохранить верность своим убеждениям, но при этом не выглядеть бесчувственной, старомодной особой, проявляя ту нетерпимость, что так презирали ее новые друзья. Хотя важнейшим для нее оставалось мнение Джошуа. Не разочаровала ли она его? Слишком добрый по натуре, он не обращал внимания на ее ошибки и не выражал никакого недовольства, если понимал бесполезность критики. От одной этой мысли у Кэролайн вдруг перехватило дыхание, и она поспешила присоединиться к разговору с Маршанами, чтобы подавить тревогу.

Хоуп рассуждала о цензуре. За нею с мрачным видом возвышался муж, напряженно прислушиваясь к ее словам.

– …и нам надо защитить невинных от этого духовного мрака, который так легко может нанести им непоправимый вред, – заключила она.

Духовный мрак? Кэролайн прослушала начало и теперь не понимала, что именно имелось в виду.

Слегка подавшись вперед, миссис Маршан наклонилась над столом, и ее расшитое жемчугом платье блеснуло в свете люстр.

– Моя дорогая, возьмем хотя бы, к примеру, ту пьесу, что мы все смотрели на днях вечером. Просто поразительно, что может стать приемлемым, если ее будут достаточно часто показывать публике! Есть идеи, которые мы с вами сочли бы ужасающими, поскольку они разрушают наши самые важные ценности, и, находясь среди доверенных друзей, мы можем открыто выразить наше возмущение тем, что они подвергают высмеиванию или осквернению. – На лице Хоуп отразилась озабоченная задумчивость. – И однако, если это делается остроумно и вызывает смех, то ощущение совершенно другое. Никто не желает показаться невосприимчивым к юмору, не желает быть напыщенным или старомодным. И мы все смеемся. Но стараемся не смотреть друг на друга. Неизвестно, кто может быть по-настоящему смущен или обижен. И рано или поздно мы привыкнем к этому и перестанем даже оскорбляться. Нам станет все труднее искренне высказать свое мнение. Мы будем чувствовать себя в странной изоляции, как будто гигантская волна общих мыслей отхлынула вдруг, оставив нас в духовном одиночестве.

Кэролайн прекрасно поняла, что имеется в виду. Все верно. Это ведет к падению чувствительности до вульгарности, к грубости мышления или восприятия – даже при виде мучений других людей. Исходное потрясение изнашивается, и в итоге гнев исчезает.

Однако она вдруг осознала, что начала говорить о том, что одобрил бы Джошуа.

– Разумеется, это верно, – кивнула миссис Филдинг. – Именно поэтому нам необходимо постоянно размышлять о границах допустимого и точно так же искать новые пути для выражения наших ценностей, чтобы люди не привыкали и не теряли интерес к ним.

Мистер Маршан нахмурился:

– Не уверен, что понял вашу мысль. О каких новых путях мы говорим? – Ральф поставил на стол бокал вина и с серьезной задумчивостью степенно взглянул на жену. – Признаюсь, я старомоден. Я убежден в высоких идеалах моего отца и деда и не испытываю никакого желания подвергать сомнению их устои, не говоря уже о том, чтобы смеяться над ними, – заявил он. – Они полагали, что человек должен дорожить своей честью, что данное им слово нерушимо, – его голос потеплел, – они свято выполняли долг, думая о других больше, чем о себе, служа избранному высочайшему призванию. Они по-доброму обходились со всеми женщинами и не меньшим удовольствием почитали дело защиты своих родных от жестокостей мира, непристойных мыслей или вульгарных речей и деяний. Разве не такова несомненная сущность любви, порожденной прежде всего желанием во что бы то ни стало защищать семью, сделать ее жизнь радостной, богатой и надежной? – И мужчина требовательно взглянул на гостью своими безоблачными голубыми глазами.

Кэролайн вспомнила Эдварда и Сэмюэля Эллисона, но в ее ушах зазвучал голос Джошуа. И, как ни странно, к нему присоединился и голос Питта.

– Это один из видов любви, – мягко ответила она. – Такой любви вы, вероятно, желали бы для себя?

На лицо хозяина дома набежала тень.

– Простите?

– Такой любви вы могли бы пожелать и для себя? – повторила миссис Филдинг.

– Дорогая моя, наши обстоятельства совершенно различны, – терпеливо пояснил Ральф. – Мой долг – защищать, а не искать защиты. Женщины исключительно уязвимы. Если жестокая и пагубная жизнь сделает их непристойными, то как же обесценится невинность, почитание драгоценной красоты, уважение к личным и тонким чувствам; а если они так же воспитают наших детей, то что же тогда останется хорошего в жизни? Должны быть святыни, которые недопустимо подвергать никаким насмешкам или осквернению, недопустимо умаление значения чуткости и поощрение вредоносных или несущих выгоду желаний в тех сферах, где духовное неизменно важнее плотского.

Кэролайн почувствовала странную, мучительную смесь жалости и разочарования – и в то же время успокоения.

– Конечно, должны, – от всего сердца согласилась она. – Хотелось бы мне знать, однако, как сохранить наши святыни, не закрывая при этом глаза на все, что тревожит и вызывает сомнения. Как можно сохранить невинность, желая вырасти из детских пеленок и стать взрослым? Смогу ли я бороться за утверждение добра, если понятия не имею, что есть зло?

– Вам совершенно не надо бороться, дорогая, – с чувством произнес Маршан, наклоняясь к ней с самым серьезным видом. – Это вас следует защищать от возможного зла! Это общественный долг, и если те, в чьих руках сосредоточены заботы и привилегии, должным образом служат своему призванию, то никаких сомнений не возникнет. В данных обстоятельствах лорд-камергер проявил прискорбную беспечность, и в итоге в репертуар театра попала эта опасная – крайне опасная – пьеса. Я молю Бога, чтобы вас не коснулась такая опасность! – Он отрешенно устремил взор к небесам. – Она может нанести непоправимый вред.

– Он определенно проявил недостаточно строгости, – взглянув на мужа, поддержала его миссис Маршан, и ее чистый лоб прорезала озабоченная морщинка, – и мне кажется, дорогой, вам следует написать ему и пояснить, что многие из нас глубоко озабочены откровенным изображением на сцене самых интимных чувств, в силу чего неокрепшие впечатлительные души могут предположить, что большинство женщин одержимы того рода… аппетитами, которые разыгрывает героиня мисс Антрим и…

– Я уже написал, дорогая, – прервал ее мужчина.

Хоуп немного успокоилась и, вновь беспечно улыбнувшись, повела плечами.

– Я так рада! Подумайте о того рода воздействии, какое эти ужасные представления могут оказать на души молодых людей… таких, как… как наш Льюис! Как сможет он, как смогут другие юноши взрастить в себе понимание доброго и уважительного отношения к избранным ими женам, к будущим дочерям, не говоря уже о матерях?

Кэролайн с необычайной легкостью поняла суть беспокойства подруги и подумала не о себе, а о своих родных дочерях. Даже сейчас, по прошествии многих лет, она горестно вспомнила о страданиях Сары перед своей кончиной, о страхах и разочаровании в муже из-за его поведения. И вообще любая цензура лучше тех несчастий, что они пережили тогда.

– Конечно, – согласилась Филдинг, но ворчливый голосок внутреннего мятежника, презиравшего трусость, сообщил ей, что она принесла честность в жертву спокойствию.

Подавив мятежное настроение, Кэролайн продолжила ужин, хотя и сознавала, что миссис Маршан могла бы признать перемены гораздо легче, чем ее муж. Он относился к ней чутко, желая дать утешение, которого сам не мог разделить с нею.

Приехав домой, миссис Филдинг нашла Джошуа в гостиной: он сидел в своем любимом кресле с раскрытой на коленях книгой, под ярким светом газовой лампы. В отблесках ее лучей серебрилась легкая седина прядей, уже появившаяся кое-где в его каштановых волосах, и стали более заметными темные круги под усталыми глазами. Он закрыл книгу, улыбнулся Кэролайн, медленно поднимаясь с кресла, и, подойдя к ней, запечатлел на ее щеке легкий поцелуй.

– Хорошо ли ты, дорогая, провела вечерок у Маршанов?

Женщина почувствовала исходящее от него тепло и легчайший остаточный запах грима, смешанный с каким-то неописуемым духом самого театра, вобравшим в себя пот на лицах актеров, их возбуждение, запахи кулис, краски декораций… Десять лет назад театр показался ей таким же неведомым и экзотическим, как чужеземная страна. Теперь же он стал знакомым и оброс множеством радостных и чувственных воспоминаний. С неожиданным замешательством миссис Филдинг вдруг осознала, что ее привязанность к Джошуа до сих пор исполнена остроты какой-то девической романтической любви – ведь он действительно стал ее первой настоящей любовью… Какая курьезная нелепость для женщины ее возраста! И этот роман делал ее невыносимо уязвимой.

– Да, все прошло вполне мило, – ответила она, заставив себя весело улыбнуться, словно вечера у них неизменно проходили именно так. – Кстати, я познакомилась с их сыном. Необычайно стеснительный юноша.

Она прошла мимо мужа к камину. На улице было не очень холодно, но Кэролайн слегка поежилась. Она была не готова удалиться в спальню для более интимного общения. В голове у нее еще крутились противоречивые мысли о прошлой жизни, об Эдварде, а также вспоминались истории Сэмюэля Эллисона, его улыбки, страхи Хоуп Маршан, порожденные распространением новых идей, пылкое стремление защитить молодых от влияния жестокого и безнравственного мира, чтобы сохранить их чистые невинные души, и более прозорливый взгляд Ральфа Маршана, породивший и гораздо более сильный страх грядущих перемен. Он справедливо полагал, что потеря способности испытывать почтение к святыням приведет к почти полному крушению незыблемых ценностей.

Миссис Филдинг подумала о юных годах своих родных дочерей. Бездетный Джошуа не смог бы понять ее тревог. Потребность защищать их таилась в глубине женского существа на каком-то стихийном, интуитивном уровне, ее нельзя было объяснить, пользуясь логикой или здравым смыслом, она составляла суть самой жизни. И защита относилась не только к физическому здоровью… его обязательно дополняла необходимость взрастить и укрепить красоту души, способной дарить радость и радоваться жизни. Какая мать захотела бы, чтобы ее ребенок вырос, лишенный способности понимания главных ценностей любви, чести или счастья?

– Кэролайн? – Голос Филдинга окрасился тревожными нотками.

Он почувствовал ее странную отчужденность. Супруга тут же повернулась к нему, охваченная душевным волнением, и увидела, что он тоже находится в замешательстве, усугубленном психической и физической усталостью после спектакля, что, однако, не помешало ему встревожиться ее настроением. Она вдруг почувствовала себя ужасной эгоисткой. Разве сейчас, глубоким вечером, имели особое значение проблемы цензуры или то, что думают о ней Маршаны?

– Дурацкие застольные разговоры, – выдала женщина с улыбкой, шагнув в его объятия.

Гораздо легче было найти утешение в его руках, чем встретиться с ним взглядом. Кэролайн понимала его ранимость и его силу. Он был очень добрым. Поздно сомневаться в том, приняла ли она правильное решение, выйдя за него замуж, или повела себя глупо и безрассудно. Она могла либо следовать велению сердца, либо отречься от самой себя. Ничто теперь не в силах изменить сделанного в душе выбора.

* * *

Но утром значение цензуры резко увеличилось. Кэролайн поняла это по лицу Джошуа, прежде чем увидела статью в газете.

– В чем дело? – спросила она с нарастающей тревогой. – Что случилось?

Ее муж поднял газету.

– Они сняли пьесу Сесиль! Запретили ее! – Джошуа выглядел потрясенным, пораженным до глубины души; на его щеках проступили красные пятна.

– Как же они посмели? – недоуменно спросила миссис Филдинг. – Ведь лорд-камергер дал разрешение на…

Женщина умолкла. Она не знала тонкостей процесса цензуры, но принцип ее был ясен. Однако что-то в лице Джошуа заставило Кэролайн осечься. Но что?

– Не совсем так, – закусил актер губу. – Он никогда не дал бы разрешения на эту пьесу – ведь она поднимала вопросы, ставившие некоторых людей в неловкое положение. – Он небрежно пожал плечами. – Существуют обходные пути… можно представить сценарий позже и надеяться, черт побери, что его прочтут не слишком внимательно… хотя такой путь редко заканчивается успехом, поскольку цензоры достаточно сообразительны и в случае задержки читают текст с особой въедливостью. А можно, к примеру, показать новую пьесу под названием старой, уже получившей разрешение. Так они и поступили на сей раз…

– Но об этом же могло стать всем известно! – протестующе воскликнула его супруга. – В частности, директору театра!

– Все и знали. Беллмейн такой же увлеченный, как и Сесиль. Он охотно воспользовался этим шансом, сознавая, что, возможно, в итоге придется заплатить штраф. Но это стоило того, чтобы попытаться высказать то, во что ты действительно веришь, поставить вопросы, встряхнуть это мерзкое самодовольное болото! Если б нам удалось расшевелить общественное мнение, мы могли бы добиться реформы разных законов, устаревших и несправедливых, – Филдинг подался немного вперед, и его щеки еще больше покраснели, – и более того, изменить отношение к тому, что является незаконным, избавиться от предрассудков, которые оскорбляют… калечат людские души. Неужели ты не понимаешь, насколько… как они ужасны? Некоторые запреты абсурдны. Ты знаешь, что нам вовсе запретили играть на сцене священников? Даже в благожелательном образе! Как же тогда вскрывать назревшие проблемы?

– И это может изменить отношение к законопроекту лорда Уорринера? – тихо спросила Кэролайн.

– Практически однозначно, – бросил артист с горькой усмешкой. – Тебе хочется, чтобы несчастные и не получающие желаемого обхождения женщины имели право подавать на развод? – На лице его смутно отразились сложные чувства, выраженные кривой и печальной усмешкой, окрашенной странным сомнением.

– Даже не знаю, – честно призналась женщина. – Я никогда даже не задумывалась об этом до того, как посмотрела пьесу. Но, безусловно, это важная проблема. Мне следовало бы задуматься.

Склонившись над столом, муж накрыл ладонью ее руки, едва касаясь их.

– Да, существенно важная. И – да, вероятно, запрет сыграл свою печальную роль. Уорринер вполне мог потерять самообладание. И слишком много его сторонников тоже могли его потерять. Они могли почувствовать, куда дует ветер, и отступить в безопасную тень.

– Как жаль, – тихо произнесла миссис Филдинг и, подняв голову, ободряюще пожала его руку.

Затем, после минутной задумчивости, она подняла руку и завладела оставленной им на столе газетой. Гораздо ниже статьи о закрытии этой пьесы напечатали письмо Оскара Уайльда – красноречивое, остроумное и обличающее, порожденное таким же возмущением, которое испытывал Джошуа. Он отзывался о цензуре как о тирании ума, проповедуемой трусами, которые боятся собственных чувств так же сильно, как и того, что о них могли сказать другие.

– И больше всего меня возмущает, – воскликнул Филдинг, опять поймав пристальный взгляд Кэролайн, – не ограничение того, что я могу или не могу сказать, а то, что я могу или не могу услышать! Какое огромное высокомерие побуждает лорда-камергера полагать, что он имеет право диктовать, должен ли я слышать то, что тот или иной человек думает о проблемах веры или религии? Ведь я мог бы осознать, что согласен с новым проповедником! Откуда вообще появилось понятие богохульства?

– Из Библии, – спокойно ответила его жена. – Много людей сочли бы себя поистине оскорбленными, услышав насмешливые или грубые высказывания о Боге.

– О каком Боге? – спросил актер, пытливо глядя на нее.

На мгновение она растерялась.

– Так о каком Боге? – повторил мужчина. – Твоем? Моем? Викария? Соседа? Любого землянина?

Миссис Филдинг набрала побольше воздуха, собираясь ответить. Она решила, что уже точно поняла, что надо сказать, но потом вдруг, словно пронзенная лучом света в темноте, осознала, что не знает. Вероятно, у каждого думающего человека имеется свое представление о Боге. Такая мысль еще никогда не приходила ей в голову.

– Разве нельзя достичь в этом вопросе… какого-то согласия… по крайней мере… – забормотала было она, но ее голос тут же сошел на нет.

Раньше они никогда не затрагивали вопросы религии. Кэролайн знала о моральных принципах мужа, но не о его вере – и не о той внутренней, невыразимой сущности, которая управляла его сердцем. Они никогда даже не обсуждали его предков, исповедовавших иудаизм, хотя внешне казалось, что это его мало волнует. Но возможно, вопрос веры пока еще воспринимался им мучительно?

Словно прочитав мысли супруги, артист взглянул на нее с кривой улыбкой.

– Разве Христа распяли не за богохульство? – мягко спросил он. – Если б я встал на позиции христианства, то мог бы подумать, что вам, милая, надлежит иметь известную терпимость к богохульникам.

– Нет, ты не мог бы, – возразила женщина срывающимся голосом.

С чего вдруг они завели разговор о жестокой реальности жизни?

– Ты же прекрасно все понимаешь, что наше общество нетерпимо почти ко всему, – продолжила миссис Филдинг. – Мы с готовностью пошлем на костер друг друга, если наши мнения разойдутся, не говоря уже о всех прочих чужаках, исповедующих иную веру.

– Вы даже скорее сожгли бы друг друга, чем чужаков, – заметил ее супруг. – Но новые идеи все равно проникнут в общество, пусть даже через кровопролитие, дым костров и яростное противоборство. Когда-то обычных людей казнили, как грешников, за то, что они читали Библию, а сейчас нас к этому призывают. Кто-то должен первым бросить вызов и вековой глыбе цензуры. Теперь же мы все признаем, насколько чудовищна идея отрицания слова Божия.

– Ладно… вероятно, я не имела в виду богохульства, – неохотно призналась Кэролайн, вновь вспомнив Маршанов, – но как насчет грубой непристойности? Наряду с добром новые идеи могут принести и вред.

Прежде чем актер успел ей ответить, открылась дверь, и в столовую, тяжело ступая, вошла старая дама, громко стуча по полу своей тростью.

Джошуа машинально поднялся из-за стола.

– Доброе утро, миссис Эллисон. Как самочувствие? – обратился он к ней.

Мария глубоко вздохнула.

– Вполне сносное, – ответила она.

Мужчина выдвинул для нее стул, помог сесть и вернулся на свое место.

Кэролайн предложила ей чай и тосты, на что получила милостивое согласие.

– О каком вреде вы тут говорили? – Старая леди потянулась за маслом и черешневым конфитюром.

Аппетит у нее был прекрасный, хотя сегодня она выглядела немного бледнее, чем обычно.

Прежде чем ответить, Джошуа мельком глянул на Кэролайн.

– В газете появилась статья о цензуре… – начал он.

– Вот и правильно! – сразу воскликнула миссис Эллисон, быстро проглотив полупрожеванный тост, чтобы высказаться. – Слишком много нынче болтают, начисто позабыв о приличиях. Во времена моей молодости такого не бывало. Современный мир падает в пропасть вульгарности. Позор для всех нас! Я рада, что моя жизнь уже подходит к концу. – Она размазала масло по очередному тосту. – Слава богу, есть еще неравнодушные люди, способные, так сказать, бороться за моральные устои.

– В статье как раз говорится о вреде цензуры, – внесла ясность Кэролайн и мгновенно подумала, что поступила бы значительно разумнее, сменив тему.

– Написана, полагаю, какой-то актрисой, – подняла брови миссис Эллисон. – О чем только женщины не осмеливаются говорить в наши дни, да еще и прилюдно… – Она многозначительно взглянула на бывшую невестку. – Повсюду следы морального разложения, даже там, где можно было меньше всего ожидать.

– Вы согласны с цензурой? – Если Джошуа и разозлился, то так хорошо замаскировал это, что никто бы не догадался.

Впрочем, он был профессиональным актером, причем очень талантливым. Кэролайн частенько напоминала себе об этом.

Старая дама взглянула на него так, словно он усомнился в ее здравомыслии.

– Естественно, согласна! – с негодованием воскликнула она. – Любой благоразумный и воспитанный человек понимает, что некоторые вредные идеи говорить попросту нельзя, дабы сохранить наши нравственные устои. Где нет почтения к святыням, к семье и ко всем воплощенным в ней ценностям, где нет благонадежных мыслей, там вся страна начнет разваливаться. Разве там, где вы родились, вас не учили истории? Должно быть, вы слышали о Риме?

Филдинг превосходно владел собой. В его глазах даже сверкнуло мрачное удовольствие.

– В Лондоне, – ответил он. – Я родился в Лондоне, на другом берегу реки, в пяти милях отсюда. И я слышал, разумеется, и о Риме, и о Египте, и о Вавилоне, и о Греции, и даже об инквизиции в Испании. Насколько мне известно, Греция славилась своим театром, а в Египте создавали великолепные образцы поэзии.

– Они были язычниками, – бросила пожилая дама, презрительно взмахнув рукой в опасной близости от молочника. – У греков было полно всевозможных богов, которые вели себя отвратительно, если верить тем мифам, что дошли до наших дней. А египтяне и того хуже – они поклонялись животным. И кто только мог выдумать такое!

– Один из фараонов стал основателем своей новой религии, призывавшей верить и поклоняться единому Богу, – с улыбкой напомнил ей Джошуа.

Мария посмотрела на него с потрясенным видом.

– О-о… что ж, полагаю, это прогрессивный шаг. Хотя, если не ошибаюсь, его хватило ненадолго?

– Не ошибаетесь, – согласился артист. – Его обвинили в богохульстве и предали забвению все его деяния.

Миссис Эллисон пристально посмотрела на собеседника. Ей не сразу удалось собраться с мыслями.

– Вы говорили не о богохульстве. Вы говорили о непристойности, – напомнила она.

– Ну, это как посмотреть, – возразил Филдинг. – То, что красиво для одного, может быть непристойно для другого.

– Чепуха! – Лицо пожилой леди порозовело. – Каждый приличный человек понимает, что непристойно вмешиваться в частную жизнь и чувства других людей, и понимает, что существуют границы, нарушать которые непростительно, и позволяют себе такое только самые вульгарные и испорченные грешники.

– Конечно, границы существуют… – начал актер.

– Вот именно! – Миссис Эллисон ловко поймала его на слове – На том и покончим. Мой чай остыл. Не будешь ли ты так любезна послать за горячим чайником, – повернулась она к бывшей невестке, и это была не просьба, а распоряжение.

Кэролайн позвонила колокольчиком. Она видела, что накал раздражения Джошуа скрывается под тонким налетом вежливости и что он сдерживается, делая скидку на почтенный возраст старой дамы, сознавая также, что она была бывшей свекровью его жены и гостила у них в доме, пусть и неохотно.

И миссис Филдинг вдруг решила высказать то, что, по ее мнению, хотел сказать ее муж.

– Никто не возражает, что существуют темы, о которых не следует говорить, – произнесла она, – разногласия возникают только по поводу того, какие же именно это темы.

– Любые из тех, что пренебрегают моральными устоями и оскорбляют чувства приличных мужчин и женщин, – категорически заявила Мария Эллисон. – Возможно, ты утратила здравый смысл, но большинство благоразумных людей это понимает. Спроси тех, кто раньше числился среди наших друзей. Хвала Господу, лорд-камергер еще благоразумен!

Кэролайн с трудом удержалась от возражений, и только потому, что поняла бессмысленность дальнейшего спора.

Вошедшую горничную послали за свежим чаем. Джошуа встал под благовидным предлогом, поцеловал жену в щеку и пожелал старой даме приятного дня.

Миссис Филдинг вновь взялась за газету и увидела статью, посвященную Сесиль Антрим. Текст предварял портрет с ее театральной афиши, где она выглядела впечатляюще красивой. Именно он сначала привлек внимание Кэролайн. Статья же гласила следующее:

«Вчера мисс Сесиль Антрим высказала решительный протест против запрета лордом-камергером новой пьесы “Светская любовь”, которая отныне не будет показываться на сцене в связи с тем, что ее содержание непристойно и может способствовать упадку общественной нравственности, порождая страдания и возмущение публики.

Мисс Антрим разгуливала по Стрэнду с плакатом, нарушая покой граждан, и полиции пришлось в итоге призвать ее к порядку. Впоследствии она заявила, что считает запрещенную пьесу настоящим произведением искусства, способным поставить под сомнение ложные представления о чувствах и убеждениях женщин. Она также сказала, что запрещение представлять эту пьесу равносильно отрицанию для женщин той свободы, что доступна мужчинам, в установлении гораздо лучшего понимания весьма существенных сторон их натуры, которые зачастую и являются источником спорных действий.

Мистер Уоллес Олбрайт от имени лорда-камергера заявил, что данная пьеса, вероятно, могла бы расшатать устои, на которых зиждется наше общество, и ее запретили исключительно ради всеобщего блага.

Мисс Антрим не стали обвинять в нарушении общественного порядка и разрешили ей вернуться домой».

Кэролайн сидела неподвижно, взирая на газетную страницу. Ее переполнял безрассудный гнев, но в замешательстве она даже не могла толком понять, на кого он направлен. Почему кто-то может решать, что можно, а что нельзя смотреть людям? Кто такой этот Олбрайт? Достаточно ли он умен? Какие у него самого предубеждения и тайны, страхи или мечты? Неужели он видит угрозу там, где просто поставили разумный вопрос, бросив вызов слепой нетерпимости и господству одних людей над мыслями и представлениями других?

Или он тоже защищал молодые и уязвимые души от ударов непристойности и жестокости, от того порочного воздействия неприемлемого изображения оскорбительных сцен, от разрушения ценностей, высмеянных или представленных в насмешливо унизительном виде, пока они не укрепятся в своих убеждениях настолько, чтобы поддержать доброту и уважение, а не отрицать старые ценности?

Миссис Филдинг взглянула на раздраженное лицо сидящей напротив нее за столом бывшей свекрови, и на мгновение ей показалось, что под раздражением этой женщины скрывается какой-то страх. Он глубоко обеспокоил Кэролайн и, напомнив о ее собственных страхах, вызвал ощущение, очень похожее на сочувствие.

Глава 7

Констебль, едва ли не вытянувшись по стойке «смирно», маячил в кабинете перед Питтом.

– Точно так, сэр, он и сказал.

Стояло раннее утро, солнце золотилось в легкой дымке, пригревало мостовую и стены домов, лишь слегка посеревшие от дыма бесчисленных печных труб. Сухой и почти безветренный воздух пропитался резкими уличными запахами.

– Значит, он сказал, что видел, как именно Орландо Антрим и Делберт Кэткарт ссорились в тот день, когда убили Кэткарта, – повторил Томас. – Вы уверены?

– Да, сэр, уверен. Так точно он и сказал – и, похоже, не усмотрел в этом тогда ничего особенного.

– По-видимому, он был знаком с обоими мужчинами, этот… как, вы сказали, его имя?

– Хэтуэй, сэр. Питер Хэтуэй. Не знаю, сэр, но, выходит, может, и оба – знакомцы, иначе как бы он распознал, кто они такие? Ну, ссорятся каких-то два господина, и пусть себе ссорятся…

– Верно. Где мне найти этого мистера Хэтуэя?

– На Аркрайт-роуд, сэр, в районе Хэмпстеда. Дом под номером двадцать шесть.

– И он сообщил об этом в наш участок на Боу-стрит? – удивился Питт.

– Нет, сэр, в Хэмпстедский. А уж они сообщили нам по ентому новомодному агрегату… по телефону. – Констебль приосанился, слегка вздернув голову.

Он гордился знанием новой техники и питал большие надежды на ее пользу в поимке преступников, а возможно, даже в предотвращении преступлений до их совершения.

– Понятно. – Суперинтендант поднялся из-за стола. – Что ж, полагаю, мне лучше отправиться к мистеру Хэтуэю для личного разговора.

– Пожалуй, сэр. Может, ихний мистер Антрим – тот самый, кто нам нужен, сэр, ведь ссора-то у них вышла вроде как горячая. – Широко раскрытые глаза полицейского засветились надеждой.

– Возможно, – согласился Питт, испытывая острое недовольство.

Орландо Антрим вызвал у него восхищение. Этот человек обладал привлекательной внешностью, чувствительной натурой и чуткостью восприятия. Но не первый раз уже Томасу нравился человек, способный лишить кого-то жизни.

– Надеюсь, вас не затруднит сообщить инспектору Телману, куда я отправился? – спросил он уже с порога.

Когда Питт прибыл на Аркрайт-роуд, домработница сообщила ему, что молодого мистера Хэтуэя нет дома. В такой погожий денек он, несомненно, пошел в свой клуб с фотокамерой, и уж если те джентльмены собрались попрактиковаться, то могли отправиться куда угодно. Однако после наводящих вопросов женщина назвала полицейскому адрес того места, где они обычно встречались, а швейцар фотоклуба, в свою очередь, сообщил, что нынче фотографы пошли прогуляться на ближайшую вересковую пустошь, чтобы попрактиковаться в съемках природных ланд-шафтов.

– Они обожают снимать природу, – одобрительно прибавил он, – и у них получаются красивые картинки. Ей-богу, аж настроение поднимается, когда смотришь на них!

Питт поблагодарил его и направился в Хэмпстед-хит на поиски членов фотоклуба и собственно мистера Питера Хэтуэя. Конечно, мнение последнего об увиденном могло дать лишь вероятную версию развития событий. Ссоры между людьми далеко не всегда доходили до рукоприкладства, не говоря уже об убийстве. Но смерть Кэткарта напоминала своего рода мелодраматическую развязку, устроенную страстным человеком с богатым воображением, вероятно, сведущим в художественном смысле, поскольку ему довольно точно удалось воспроизвести содержание картины Милле «Смерть Офелии». Не считая, конечно, возможности чисто случайного совпадения, если никто никого не копировал, а просто схожие страстные чувства выразили таким же вполне примитивным образом.

Приятно было прогуляться в солнечный день по подсохшей упругой траве. Ветерок едва шелестел листвой, а от земли веяло теплыми ароматами, а не дымным, пропитанным навозом и пылью смрадом уличных мостовых. Вокруг щебетали птицы – не вездесущие воробьи, а чудесные певчие крылатые красавицы, выдававшие мелодичные трели.

Суперинтендант заметил молодую парочку, удобно расположившуюся в низинке. Юбки девушки волнами вздымались вокруг ее ног, а рядом с ней и ее другом стояла еще не открытая корзина для пикника. Они весело смеялись, барышня явно кокетничала, а парень слегка рисовался. Заметив приближение Питта, они умолкли и настороженно взглянули на него.

– Прошу прощения, – с улыбкой извинился Томас.

Он тоже предпочел бы сейчас оказаться на их месте – наслаждаться последними отголосками лета, беспечно радоваться настоящей жизни, не думая о вчерашнем или завтрашнем дне, – и не беспокоиться о том, кто и почему убил Делберта Кэткарта.

Когда Шарлотта вернется из Парижа, он возьмет выходной, и они вдвоем отправятся в солнечный день на природу, просто побродить по лесу, ничего особенного не делая. Легко осуществимая идея: билеты на поезд вполне дешевы, если не забираться очень далеко.

– В чем дело? – достаточно вежливо спросил молодой парень.

– Мимо вас, случайно, не проходила группа людей с фотокамерами? – поинтересовался Питт.

– Около полутора часов назад, – мгновенно откликнулась девушка. – Все такие серьезные и шумные, болтали без умолку и все разом.

– В какую сторону они направились?

Барышня окинула Томаса внимательным взглядом, пытаясь увидеть у него фотокамеру, и удивилась, ничего не обнаружив.

– Я ищу одного знакомого, – несколько смущенно пояснил полицейский. – Так в какую сторону они пошли?

Любопытство девушки уже испарилось.

– Туда, – она махнула рукой в сторону зеленеющей возвышенности за стайкой деревьев, чьи искривленные корни вились по земле, принимая самые причудливые и красивые формы.

– Спасибо, – и, вежливо кивнув, суперинтендант пошел в указанном направлении.

Только минут через двадцать, запыхавшийся и разгоряченный от быстрой ходьбы, он увидел большую группу молодых людей, одетых в костюмы-тройки. Почти все они, кроме двоих, носили шляпы-котелки. Каждый притащил сюда свою аппаратуру, включавшую разнообразные кожаные чехлы и кофры размерами от кубического фута до большого чемодана, где могли бы уместиться запасы одежды и обуви для двухдневного отдыха. Штативы, расставившие свои длинные конечности на траве, придавали пейзажу странный, угловатый вид элегантности. Фотокамеры, надежно закрепленные на треногах, поблескивали глазами объективов, нацеливаясь на какие-то сучья и ветви или на интересные формы деревьев и листьев.

– Доброе утро! – попытался нарушить их сосредоточенное молчание Томас.

Никто ему не ответил.

– Прошу прощения! – опять сказал он, повысив голос.

Ближайший к нему молодой человек обернулся, вздрогнув от неожиданного вторжения.

– Сэр! – сказал он, предупредительно поднимая руку, видимо, желая остановить незнакомца. – Если вам не нужна срочная помощь, то умоляю вас не мешать нам. Сейчас самый чудесный свет.

Все объективы, казалось, нацелились в одну сторону, и, приглядевшись, Питт заметил, что лучи солнца там действительно красиво пронизывали резную дубовую листву, создавая замечательную игру света – хотя он сомневался, что фотографии способны передать ее во всей полноте без отражения реальной золотисто-зеленой палитры листьев. Могут ли оттенки сепии передать все богатство цвета, видимое глазом? Тем не менее суперинтендант подождал, пока дюжина фотокамер закончила щелкать и потрескивать, в общих чертах запечатлев чудное мгновение.

– Итак, сэр, – наконец сказал все тот же молодой парень, – теперь говорите, что мы можем сделать для вас. Вы желаете сфотографироваться? Или, может, вы тоже увлеклись фотографией и хотите присоединиться к нам? Тогда принесите какие-то из ваших работ, и мы обсудим их и выскажем наше решение. Уверяю вас, мы очень великодушны. Нам хочется, чтобы как можно больше людей приобщились к нашему искусству и тоже могли раздвинуть границы постижимого мира. Следующим шагом будет цвет, вы понимаете, – увлеченно продолжил он, – я имею в виду реальную передачу цветовой палитры! Красный, синий, зеленый… все цвета радуги!

Неужели они смогут? Питт помолчал, захваченный этой идеей. Сначала он подумал о красоте цветной фотографии, а потом, ревностно вспомнив о своей профессии, прикинул возможности ее использования в полицейских расследованиях. Если снимки смогут передавать реальные цвета, эти возможности станут безграничными: гораздо проще будет не только идентифицировать людей, но и обнаруживать украденное имущество – картины, произведения искусства и множество других разнообразных вещей, имевшихся, к примеру, в доме Делберта Кэткарта. Трудно судить о них лишь по словесному описанию. Полицейские констебли не обязаны владеть поэтическим видением.

– Это было бы замечательно, – признал Томас, – но я пришел поговорить с мистером Хэтуэем. Он же член вашего клуба, я полагаю?

– О да, весьма одаренный, кстати, даже очень талантливый…

Разговорчивый фотограф явно собирался еще спросить, что же нужно от него Питту, и лишь на мгновение обуздал любопытство. Он кивнул в сторону молодого блондина с удлиненной стрижкой, который все еще сосредоточенно разглядывал играющий в ветвях свет.

– Вон он, наш Хэтуэй.

– Благодарю вас, – вежливо произнес Томас и сразу отошел, не дав этому энтузиасту возможности пуститься в дальнейшие описания будущих изобретений фотографического искусства.

Хэтуэй поднял глаза, когда тень полицейского легла перед его фотоаппаратом.

– Простите, – извинился Питт, – вы Питер Хэтуэй?

– Верно. Могу я что-то для вас сделать? – отозвался блондин.

– Суперинтендант Питт, из участка на Боу-стрит, – представился Томас, протянув свою визитку.

– Ох! – Лицо фотографа стало серьезным, и он судорожно сглотнул. – Наверное, вы пришли из-за того заявления, что я сделал в наш местный полицейский участок? Послушайте, может, мы обсудим это, отойдя немного подальше? – Он нервно взмахнул свободной рукой, показав в неопределенном направлении. – Не могли бы вы изобразить беспокойство по поводу какого-нибудь крайне важного дела? Вроде как… ну… важного, но деликатного. Мне не хочется, чтобы люди подумали, будто я люблю вмешиваться в чужие дела и сплетничать по любому поводу. Я ведь исключительно… в общем… из-за смерти Кэткарта и всего этого ужаса… вы понимаете? – Он страдальчески скривился. – Он был чертовски хорошим фотографом. Практически лучшим, по-моему. Невозможно, чтобы его убили безнаказанно… тем более что я видел эту ссору.

– Расскажите мне, что именно вы видели, мистер Хэтуэй, – ободряюще предложил Питт. – Во-первых, где это происходило? Опишите мне место действия, если угодно.

– Ах… ну да. В общем, дело было во вторник, перед тем как сообщили о его убийстве, как я и говорил. – Хэтуэй сосредоточенно нахмурился, прикрыв глаза и мысленно воссоздавая ситуацию. – Мы отправились в Гайд-парк на берег Серпентайна[20], надеясь поймать утренние блики на воде, поэтому пришли туда около восьми часов. Немного рановато, конечно, но если хочешь следовать за природой, то выбор времени остается за ней. Мы сделали несколько удивительных снимков, действительно прекрасных. – Он нервно оглянулся. – Невозможно даже вообразить, как ослепительна красота лучезарного сияния, игра света и тени, воплощенная в затейливые формы, если не взглянуть на нее через объектив. Вы действительно увидите мир новыми глазами. Простите, если я выразился банально, но это чистая правда. Вам стоит заняться фотографией, сэр, действительно, вы не пожалеете! Немного дороговато, возможно, но это огромное удовольствие, и без всяких высокохудожественных заслуг или подлинного вдохновения можно запечатлеть мгновение великолепной природы и, увековечив его, поделиться со всем человечеством, – произнес молодой человек звенящим от волнения голосом. – Настоящее окно во времени, сэр. Своего рода бессмертие.

Питт невольно представил описанную Хэтуэем картину. Действительно, фотограф гораздо лучше любого художника может запечатлеть красивый момент, сохранив его если не на века, то по меньшей мере на невообразимо длительное время. Но Делберт Кэткарт, будучи великим фотографом, оставался простым смертным, и теперь он умер. И долг Томаса – выяснить, как, почему и от чьей руки. А после этого он, возможно, найдет время поразмышлять о том, как запечатлеть прекрасное мгновение.

– Это замечательно, – согласился суперинтендант. – Не думаю, что пока вы там находились, вам удалось сделать несколько снимков мистера Кэткарта и мистера Антрима?

На мгновение лицо Питера омрачилось от сознания того, что полицейский мог в данный момент думать о чем-то столь приземленном, но, исполненный энтузиазма, он сразу загорелся новой идеей. Глаза его вновь просияли, и лицо повеселело.

– О, если б я только знал! Могло бы получиться отличное доказательство, верно? Бесспорное свидетельство. Но так и будет, сэр! Скоро так и будет. Фотокамера способна стать свидетелем, чьи доказательства никто не сможет опровергнуть. О, мы даже не представляем, каких еще чудес полно будущее! Подумайте только…

– Так что же мистер Кэткарт делал в Гайд-парке на берегу Серпентайна? – прервал его разглагольствования Томас.

Рассуждения о чудесах будущего могли продолжаться до бесконечности, и, при всей их очаровательности, Питт не мог сейчас позволить себе такой роскоши.

– Э-э… даже не знаю, – озадаченно произнес Хэтуэй. – Вообще-то, если подумать, это довольно непонятно. Насколько я знаю, он занимался только портретами. Кэткарт появился там не для того, чтобы преподать нам урок… что было бы, конечно, замечательно. Но он вовсе не разговаривал с нами. Мне кажется, он мог искать места, которые мог бы использовать в качестве фона. Такое занятие вполне вероятно.

– Но вы видели именно его?

– Ну да, очень ясно.

– И говорили с ним?

– Нет. Нет, это было бы… навязчиво. Он ведь… был… великим мастером… своего рода богом для такого любителя, как я, – говоря это, молодой человек слегка покраснел. – И как ужасно, что его убили, дикость какая-то! Такое трудно даже представить. Но великие художники бывают такими непостоянными… Может, тут замешана какая-то женщина?

– Возможно. А что делал там Орландо Антрим? Он тоже фотограф-любитель?

– О да, и, знаете, тоже удивительно талантлив. Разумеется, он тоже предпочитает портретные композиции, что естественно. В конце концов, драматическая сцена – его профессия.

– Опишите мне точно, что вы видели, мистер Хэтуэй.

Мимо них прошла пара молодых людей со своими камерами и треногами, что-то пылко обсуждая на повышенных тонах, причем, нагруженные своим увесистым оборудованием, эти люди еще пытались жестикулировать. Котелок одного энтузиаста лихо съехал набок, но тот, похоже, даже не заметил этого. Они исчезли в тени раскидистого дерева, установили треноги и принялись с интересом разглядывать листву.

– Я видел, что они спорят, – нахмурившись, ответил Питер. – Антрим вроде бы о чем-то умолял Кэткарта, пытался убедить его в чем-то. Он выглядел крайне настойчивым, размахивал руками…

– Вы слышали, что он говорил?

– Нет. – Глаза блондина расширились. – В том-то и странность, что нет. Ни один из них не повышал голоса. Я понял, что они ссорились, только по их сердитым лицам и яростным жестам. Антрим, казалось, упорно пытался заставить Кэткарта что-то сделать, а тот отказывался все более яростно, и в итоге Антрим в гневе удалился.

– Но Кэткарт остался?

– Совсем ненадолго. Он убрал свой фотоаппарат, снял треногу, сложил ее и тоже ушел.

– В том же направлении?

– Примерно. Но, с другой стороны, они могли и разойтись. Оба направились к аллее… в общем, к выходу из парка.

– Кроме вас, еще кто-то видел их перепалку?

– Не знаю. Иногда мы слишком поглощены нашими съемками. Из-за этого, к сожалению, я даже потерял нескольких друзей. Сам я заметил тех двоих, поскольку в тот момент как раз подыскивал природный фон, на котором мне хотелось бы сфотографировать одну из моих приятельниц, молодую даму с белокурыми волосами. Я уже представлял, как одену ее в белые одежды и поставлю на фоне…

Питт улыбнулся, но прервал его излишние пояснения:

– Да, я вас понял. Вы нам очень помогли, мистер Хэтуэй. Можете ли вы еще что-нибудь добавить об этой случайной встрече? Раньше вы видели вместе этих людей? Вы знали лично каждого из них, возможно, как членов этого клуба?

Питер пожал плечами, и они так и остались в приподнятом положении, выражая его сожаление.

– Увы, я еще начинающий фотограф. Меня недавно приняли в клуб. И я знаком, пожалуй, лишь с тремя или четырьмя нашими любителями: Крэбтри, Уортингом, Уллиншоу, Доббсом – вот и всё. У Доббса лучше всего получается снимать игру света на камнях, живых изгородях и тому подобных пейзажах и делать снимки птиц, – голос молодого человека вновь исполнился воодушевления, – и он первым показал мне фотопленку на катушке, а не на пластине. Настоящее чудо. Вы даже не представляете! Ее изобрел один фотограф из Америки, Джордж Истмен[21]. Двадцать футов длиной, – он развел руки. – Она разматывается, и вы можете делать множество фотографий, одну за другой. Представляете! Прямо одну за другой… без задержки. И снимки получаются в округлой рамке, почти два с половиной дюйма в диаметре.

– Округлые рамки? – сразу заинтересовался Томас. Все фотографии, виденные им в доме Кэткарта были прямоугольными, как и портреты в домах его клиентов.

– Да, – Хэтуэй улыбнулся. – Конечно, это для любителей. Я знаю, что профессионалы используют прямоугольные формы, но и такие чудесно хороши, знаете ли. А когда все снимки сделаны, вы прокручиваете фотокамеру в обратном направлении и извлекаете использованную пленку, а вместо нее вставляете чистую. Такая пленка стоит около пяти гиней. – Он выглядел слегка смущенным. – Как я и сказал, довольно дорого. Но зато получаемое удовольствие, по-моему, поистине божественно. – Он вызывающе вздернул подбородок, готовый смело встретить неодобрение собеседника, если бы тому вздумалось сказать что-то про попусту потраченные деньги.

– Да, на редкость увлекательное занятие, – вполне искренне ответил Питт. – Благодарю вас за откровенность, мистер Хэтуэй, и за ценные пояснения. Если что-нибудь еще вспомните, прошу вас, дайте мне знать. Удачной вам фотоохоты.

После этого суперинтендант поговорил еще с несколькими членами фотоклуба, но они ничем больше не смогли ему помочь. Один молодой человек видел ту ссору, но смог только описать участников, не зная их имен.

– Ах да, – пылко признал он, – они чертовски распалились! В какой-то момент я даже подумал, что будет драка, но потом тот, что повыше, резко развернулся и ушел, оставив второго с покрасневшим лицом и в чрезвычайном раздражении.

Никакие вопросы Питта не помогли выявить новых подробностей, за исключением многочисленных описаний чудес фотографии и новейших технических изобретений, в том числе чудо-катушки с пленкой мистера Истмена. Хотя такие катушки, очевидно, могли быть использованы только на природе и при естественном солнечном освещении, что объяснило, в общем, почему Делберт Кэткарт, часто работавший в приглушенном студийном освещении, по-прежнему предпочитал снимать на старые фотопластинки.

Все члены этого клуба были мужчинами, и им не приходило в голову то, что отсутствие среди них женщин достойно каких-то комментариев, хотя все они пылко восхищались женщинами-фотографами и без малейших колебаний признавали их великолепными мастерами в этой области, овладевшими в совершенстве соответствующей техникой и имевшими необычайно острый взгляд на выбор натуры. Эти высказывания ничуть не продвинули ход расследования, но тем не менее все равно заинтересовали Томаса.

Из Хэмпстеда Питт отправился на поиски Орландо Антрима. Теперь необходимо было спросить у актера, что за ссора произошла между ним и Кэткартом и когда он в последний раз видел фотографа. Полицейский страшился того момента, когда ему, возможно, придется обвинить Антрима в убийстве. Однако некоторая конфронтация представлялась ему неизбежной.

Он нашел Орландо в театре, где актер повторял текст своей роли в «Гамлете», которую ему предстояло играть на ближайшей неделе.

Томасу пришлось объясняться с капельдинером, и в театр его неохотно допустили только после предъявления удостоверения.

– У их тама репетиция, – заявил старик, буравя суперинтенданта пронзительным взглядом. – Не собираетесь же вы мешать им прямо сейчас! Погодите хоть бы, пока оне закончат. Мистер Антон Беллмейн сообчит вам, когда будить ваш черед. Низзя расстраивать актеров, некрасиво енто. А проще говоря, вовсе даже непорядочно.

Питт признал справедливость такого осуждения и покорно прошел на цыпочках по пыльным коридорам, в которые его направили. Немного поплутав, он в итоге попал за кулисы огромной сцены, практически голой, не считая двух парчовых занавесов и одного стула. Высокий костлявый мужчина стоял на авансцене, вероятно, всего в паре ярдов от оркестровой ямы и немного левее центра. Его мертвенно-бледное лицо оживилось, и он вскинул руку, словно приветствуя кого-то, замеченного им вдали.

И тогда полицейский тоже увидел даму, вышедшую из темноты противоположных кулис на залитую светом сцену: это была Сесиль Антрим, одетая в самый обычный серо-голубой костюм – простую блузку и юбку с небольшим турнюром. Не очень аккуратно собранные в прическу волосы скалывало несколько шпилек, хотя выглядела она все равно исключительно привлекательно. Небрежная прическа придавала ей моложавый, исполненный кипучей жизни вид.

– Салют, моя дорогая! – мягко сказал этот высокий мужчина. – Готовы к смерти Полония? Пройдем сцену сначала. Где Гамлет? Орландо!

Орландо Антрим появился вслед за своей матерью. Он тоже был одет в скромную повседневную одежду: брюки, рубашка без воротника и оригинальный, ни с чем не сочетаемый жилет. Пыльные и поношенные ботинки, как и взъерошенные волосы дополняли образ рабочего момента театральной кухни. Лицо парня было мрачно-сосредоточенным.

– Хорошо, хорошо, – произнес высокий мужчина.

Питт предположил, что это и есть упомянутый швейцаром мистер Беллмейн.

– Итак, Гамлет выходит справа. А мы с вами, Гертруда, появимся слева. Вот наш ковер. Давайте начнем, – он решительно прошел к ковру – эхо его шагов разнеслось по сцене, – а потом развернулся и приблизился к Сесиль.

– «Он к вам идет, – начал он. – Предупредите сына: пусть обуздает выходки свои… – Его голос звучал на уровне обычного разговора, однако разлетался по всей сцене и залу. – Пожалуйста, покруче»[22].

– «Леди, леди, леди!» – взывал к матери Орландо-Гамлет из-за кулис.

Сесиль повернулась к Беллмейну.

– «Не бойтесь, положитесь на меня. Он, кажется, идет. Вам надо скрыться», – подала она свою реплику.

Одним странным грациозным движением с некоей обезьяньей вертлявостью Беллмейн проскользнул за стенной ковер.

На сцене появился Орландо.

– «Ну, матушка, чем вам могу служить?» – обратился он к Гертруде.

– «Зачем отца ты оскорбляешь, Гамлет?» – спросила Сесиль. Ее голос звучал с неизменно трогательной мелодичностью.

Лицо Орландо напряженно исказилось, а глаза расширились и сверкнули мрачным огнем. Сдерживаемая сила терзающих его чувств готова была прорваться наружу.

– «Зачем отца вы оскорбили, мать?»

Томас зачарованно следил, как люди, виденные им в совершенно иных ролях, играли персонажей, знакомых многим поколениям людей уже около трех столетий. Сам он когда-то изучал «Гамлета» в стенах классной комнаты особняка сэра Артура Десмонда. Они с хозяйским сыном Мэтью попеременно читали монолог Гамлета, анализируя его в мельчайших подробностях. Однако сейчас перед ним разворачивалась история человеческой жизни, такой же реальной, как и его собственная. Он буквально видел виновную в измене королеву, смерть Полония, мучения Гамлета, воссозданные на пустой сцене зачаровывающими голосами и жестами, но это видение мгновенно исчезло, когда актеры умолкли, разошлись в разные стороны и вновь стали самими собой.

– Слишком торопишься, – глянув на Орландо, строго произнес Антон Беллмейн. – Твои обвинения сливаются в непонятный поток слов. Да, Гамлет в ярости и негодовании, но зрителю все-таки нужно услышать содержание его обвинения. Ты чересчур реалистичен.

– Прошу прощения, – улыбнулся молодой актер. – Может, мне лучше задумчиво помедлить перед словами: «Небеса краснеют и своды мира, хмурясь, смотрят вниз, как в Судный день»?

– Попробуй, – воодушевленно поддержал его Антон и повернулся к Сесиль: – А теперь ваши мольбы. Чувство вины у вас слишком воспаленное. Вы явно работаете на публику; не стоит так откровенно пытаться завоевать ее симпатию.

Женщина смущенно пожала плечами.

– Еще разок, – распорядился ее коллега, – с появления Гамлета.

Вся эта сцена прошла перед глазами Питта второй, а потом и третий, и четвертый раз. Он подивился терпению артистов, а еще больше – эмоциональному накалу, который они вкладывали в страстную сцену каждый раз, набирая его постепенно, согласно со сменой настроений. Только дважды им понадобились легкие подсказки, но продолжение следовало незамедлительно. Силой собственной веры они, казалось, создавали иллюзию цельного реального мира, да еще наизусть знали слова трагедии и произносили их как свои собственные.

Наконец Беллмейн дал разрешение на передышку, и тогда суперинтендант впервые заметил еще нескольких актеров и актрис, очевидно, готовых репетировать другие роли. Молодой блондинке с высоким лбом, похоже, поручена роль Офелии, подумал Питт, и едва он заметил ее, как перед его мысленным взором предстало пародийное изображение экстаза и смерти Делберта Кэткарта в зеленом бархатном платье, непристойно распростертого в плоскодонке.

Он встал с соснового сундука, заменившего ему стул.

– Простите…

– Э нет, мой милый, – мгновенно отреагировал Антон, – пока никаких прослушиваний! Ступайте и найдите мистера Джексона. Хэлл побеседует с вами. Если вы хотите суфлировать, приходите трезвым в точно указанное время и говорите только тогда, когда от вас это потребуется. Гинея в неделю – и вы начнете карьеру на сцене, – он улыбнулся, и его лицо вдруг исполнилось загадочного очарования. – Неисповедимы пути Господни. Возможно, в гастрольном туре по провинции вам достанется небольшая роль с оплатой двадцать пять… а то и тридцать пять шиллингов за выход. Давайте же, приятель, не топчитесь тут, отправляйтесь на поиски Джексона! Он, вероятно, суетится где-то за кулисами; вы же понимаете, на его плечах декорации и освещение…

Томас невольно улыбнулся:

– Мистер Беллмейн, я не стремлюсь к сценической карьере. Я служу в полицейском участке на Боу-стрит… позвольте представиться, суперинтендант Питт.

Сесиль, присевшая на краю сцены, взглянула на него.

– Боже мой, это же знакомый полицейский Джошуа! Уверяю вас, Полоний цел и невредим! – воскликнула она. Поскольку Антон стоял между ними, ее слова не требовали подтверждения.

– Едва ли мне придется брать под арест Гамлета, мэм, – с усмешкой заявил Томас. – Народ никогда не простил бы мне…

– Весь мир не простил бы, мистер Питт, – добавила актриса. – Но я в восторге, что у вас такие прекрасные приоритеты. Мы допустили несколько ошибок, но вряд ли нашу репетицию можно назвать преступлением. – Она слегка откинулась назад, обхватив руками согнутую в колене ногу. – Что же привело вас к нам? Надеюсь, не мой протест лорду-камергеру? Хотя если б вы прочитали мои мысли о том, что мне хотелось сделать с этим негодяем, то вполне сочли бы их преступными.

– Я не могу арестовать вас, мисс Антрим, пока вы не перешли от мыслей к действиям, – заметил супер-интендант, стараясь скрыть удовольствие.

Сознавая неуместность игривого настроения, Питт, однако, чувствовал, как оно помимо воли охватывает его.

Сесиль мгновенно поняла его чувства и обворожительно улыбнулась:

– Вы чертовски любезны. Примите мою глубочайшую благодарность!

– Так вы пришли по делу, сэр? – вмешался в их разговор Беллмейн. – Прошу вас, тогда не тяните – что там у вас случилось? Мы не можем позволить себе долго бездельничать. Возможно, наше занятие покажется вам не столь важным, но оно дает нам средства к существованию, и добыть их гораздо труднее, чем может показаться на первый взгляд.

– Ваша профессия исключительно трудна, мистер Беллмейн, – искренне признал полицейский, оборачиваясь к директору труппы. – Но мне необходимо побеседовать с мистером Антримом. Я постараюсь выяснить все вопросы как можно быстрее. Есть ли у вас сцены, которые вы могли бы репетировать без него?

– «Гамлет» без участия самого принца? Да вы шутник, сэр! Но… полагаю, есть кое-что. Лаэрт, Офелия! Приступайте. У нас нет времени прохлаждаться. Акт первый, сцена третья. С самого начала, если не возражаете. Поехали… «Мешки на корабле. Прощай, сестра. Пообещай не упускать оказий!..»

Орландо отдыхал в других кулисах, и Питт направился к нему по дощатому полу. Сначала его одинокие шаги гулко разносились по сцене, но вскоре их заглушил выход Лаэрта и Офелии, и репетиция мгновенно продолжилась – зазвучали хорошо поставленные и исполненные чувств голоса, словно приведшая к их встрече история прервалась всего мгновение тому назад.

– Что случилось? – нахмурившись, спросил сын Сесиль. – Опять жалобы из Тайного совета по поводу цензуры? Я протестовал, конечно, но вполне тихо и мирно.

– Нет, мистер Антрим, мой интерес к вам совершенно не связан с цензурой, – заверил его Томас. – Насколько мне известно, в этом отношении вы не нарушили никаких законов.

Они с Орландо прошли дальше за кулисы в глубину сцены к простой, уходившей в темную высь кирпичной стене, рядом с которой висели или лежали в рулонах огромные разрисованные задники для воссоздания пейзажей множества разных эпох и миров.

– Тогда что же вас интересует? – Молодой актер взглянул на полицейского, машинально с полнейшей естественностью приняв грациозную позу.

– Вы являетесь членом мужского фотографического клуба в районе Хэмпстеда? – спросил суперинтендант.

– Что?

Питт начал повторять свой вопрос.

– Да! – прервал его Орландо. – Да, конечно… по крайней мере, я бываю там иногда – не часто, но меня туда приняли. А в чем, собственно, дело?

– Вы встречались с его членами утром в прошлый вторник возле Серпентайна? – продолжил расспросы полицейский. Он пристально наблюдал за молодым человеком в полумраке и не мог бы с уверенностью сказать, побледнело ли его лицо.

– Да… – осторожно произнес Антрим, после чего судорожно сглотнул и откашлялся. – Да, встречался. Но с чего вы заинтересовались этой встречей? Насколько я понимаю, ничего особенного там не произошло.

– Вы встретились там с мистером Делбертом Кэткартом и горячо поспорили с ним.

– Нет! – потрясенно уставился на Томаса Орландо, словно этот вопрос застал его врасплох. – Хотя… вы имеете в виду того убитого фотографа? Если он и был там, то я просто не заметил его.

– Но сами вы там были?

– Да, безусловно. Безоблачное раннее утро с прекрасным светом, и людей в парке еще не так много. Предыдущим вечером у нас не было репетиций, и я лег спать пораньше. А кто сказал вам, что Кэткарт тоже там был?

– Вы знали его?

– Нет, – этот ответ прозвучал слишком быстро.

Орландо не сводил взгляда с Питта, однако в глазах его читалось противоестественное спокойствие. Но с другой стороны, он ведь знал, что Кэткарта убили… Любой нормальный человек мог бы занервничать.

– Нет, лично не знал, – повторил артист, – но он считался профессионалом, одним из лучших фотографов, это вам любой скажет. А я всего лишь любитель. Мне просто нравилось делать разные снимки. Однако, видимо, придется отказаться от такого удовольствия. Совсем не хватает времени.

Томас без малейших трудностей поверил бы этому. Он не мог даже представить, какие огромные душевные и эмоциональные силы требуются для воплощения на сцене роли вроде Гамлета, не говоря уже о чисто физической нагрузке.

– Но тем утром вы поссорились с кем-то и ушли в приступе гнева. С кем же, если не с Кэткартом? – спросил он у Орландо.

Молодой человек вспыхнул. Он нерешительно помолчал, а когда ответил, то впервые отвел глаза и произнес с оттенком вызова:

– С одним приятелем. Я познакомился с ним недавно. И предпочел бы не упоминать о нем в этой связи. Мы просто слегка разошлись во взглядах, только и всего. Полагаю, со стороны это выглядело более эмоционально, чем было на самом деле. Но между нами не возникло никакой недоброжелательности, мы просто… разошлись во мнениях по поводу справедливости одного дела. Не того рода расхождение, чтобы прекратить дружеские отношения, не говоря уже о том, чтобы схватиться в рукопашной.

Питту не нравилось то, что ему приходилось делать, но он не мог пренебречь своими обязанностями, хотя предпочел бы поверить Орландо.

– Есть свидетели, мистер Антрим, узнавшие в том человеке Кэткарта, – заявил суперинтендант. – Если это был не он, то мне необходимо в этом удостовериться. Как зовут вашего приятеля?

Актер вновь немного помолчал, а потом его лицо обрело решительное выражение.

– Сожалею, – он сделал паузу, надеясь оценить реакцию Питта, но полицейский невозмутимо молчал. – На самом деле он все равно уехал из города, и я даже не представляю, где его искать. Поэтому бессмысленно давать вам его имя… или адрес.

– Если он уехал из города, мистер Антрим, то вы также без ущерба для него можете назвать мне его имя, так ведь? – продолжил настаивать Томас.

– Ну, в общем, не уверен. Это могло бы нанести вред его репутации, а сам он теперь не сможет защитить себя.

– Мистер Антрим, мне необходимо лишь подтверждение того, что именно с ним вы ссорились утром того дня, когда убили мистера Кэткарта, только и всего.

– Вы же все равно не сможете ничего подтвердить, поскольку его нет в городе. Но безусловно, если бы в том фотоклубе вдруг оказался человек положения и репутации Кэткарта, то кто-то из его членов, возможно, мог бы подтвердить мои слова?

Звучит логично, подумал полицейский. Но так же логично было и то, что кто-то из фотографов мог бы подтвердить личность того человека, с которым так пылко спорил Орландо Антрим. Зачем же ему понадобилось скрывать его имя?

– Тогда мне придется навести там справки, – признал Питт, пристально глядя на собеседника. – Несомненно, другие фотолюбители видели и вас, и если ваш собеседник также числится в том клубе, то там известно и его имя. Было бы гораздо легче, если б вы назвали его мне, но если вы предпочитаете, чтобы я узнал о нем от других членов, то придется так и поступить.

Теперь Орландо выглядел очень расстроенным.

– Я понимаю, что вы не собираетесь успокаиваться. Но могу поклясться, что это никак не связано с вашим делом, – сказал он мрачно. – Мы спорили с одним дипломатом из французского посольства… и обстоятельства достаточно деликатны…

– Анри Боннаром, – быстро предположил Питт.

Орландо оцепенел от изумления, расширив глаза и слегка вздернув подбородок, но не вымолвил ни слова.

– Так где же он, мистер Антрим? – спросил супер-интендант.

– Я не вправе говорить об этом. – Лицо артиста напряженно вытянулось; он выглядел глубоко несчастным, но исполненным решимости. Было очевидно, что молодой человек не станет ничего больше говорить, как бы на него ни давили. – Я дал ему обещание, – мрачно добавил он.

И никакие уговоры Питта явно не смогли бы поколебать его решимость.

Беллмейн, видимо, остался вполне доволен отрепетированной сценой или не готов был долго оставаться в неведении насчет того, что понадобилось полицейскому от его главного героя спектакля. Он вышел из-за угла в тесный закуток, где они стояли, и внимательно глянул сначала на Орландо, потом на Томаса.

– Ах, суперинтендант, искусство вечно, а жизнь коротка[23], – с кривой усмешкой процитировал глава труппы. – Если мы действительно можем чем-то помочь вам, то мы в вашем распоряжении. Но если, с другой стороны, ваше дело не является смертельно важным, то, возможно, вы позволите нам продолжить репетицию «Гамлета».

Он очень внимательно посмотрел на Орландо, возможно, желая оценить, не повредил ли каким-то образом этот волнующий разговор его сосредоточенности на роли, и, похоже, остался более-менее доволен увиденным. Затем повернулся к Питту, ожидая ответа.

Вмешательство Беллмейна, казалось, отчасти успокоило Антрима, и он, возможно, неосознанно, сделал шаг ему навстречу. Антон покровительственно положил руку ему на плечо.

– Готовы, мой принц? – спросил он, все еще глядя на Томаса. – Если, конечно, суперинтендант не возражает…

Полицейскому стало ясно, что здесь он больше пока ничего не сможет выяснить. И так уже ему пришлось вмешаться в творческий процесс, не имея на то достаточных оснований. Естественно, Питт дал согласие.

– Спасибо, что уделили мне время, – поблагодарил он Орландо.

Тот уже пришел в себя и небрежно пожал плечами.

Беллмейн с театральным изяществом раскинул руки и, обняв исполнителя главной роли за плечи, увлек его обратно на сцену, где их с нетерпением ждала остальная труппа. Томас бросил последний взгляд на актеров, которые уже самозабвенно погрузились в иную реальность, развернулся и направился к выходу.

Повидавшись с Телманом, он сообщил ему то немногое, что ему удалось узнать.

– Значит, в посольстве что-то скрывают, – заявил Сэмюэль, расположившись на стуле напротив Питта, сидевшего за заваленным бумагами письменным столом. – Я все-таки думаю, что они как-то связаны с нашим дельцем. Ведь одна только миссис Геддс сказала, что это труп Кэткарта. А вдруг нет? Может, это как раз тот пропащий француз. И вообще вся эта история больше смахивает на иноземные или театральные выкрутасы.

– Да, тут явно сыграла роль страсть, а не алчность, – согласился Томас. – Но на страсти способны самые разные люди, не только французы и эксцен-трики.

Телман молча бросил на него пренебрежительный взгляд.

– Ладно, утром мы опять заглянем в посольство, – уступил Питт. – Нам необходимо узнать, что же случилось с Анри Боннаром, хотя бы для того, чтобы исключить его из нашего расследования.

– Или что случилось с Кэткартом, – упрямо добавил инспектор.

– По-моему, нам уже известно, что с ним случилось, – грустно возразил суперинтендант. – Его убили в его собственном доме, а потом отправили по Темзе в последнее таинственное плавание. Неизвестно только, кто тут постарался и по каким причинам.

Его коллега промолчал.

Однако месье Виллерош оказался не менее категоричен, чем в их первую встречу, – только на сей раз он организовал прием гостей в приватной обстановке своего собственного чисто прибранного кабинета.

– Нет! Безусловно, нет! – повторил он. – Анри так и не вернулся, и от него не поступало никаких известий, насколько мне известно, и я ума не приложу, что с ним могло случиться. – Он порозовел и порывисто взмахнул руками, подчеркивая свои переживания. – Уже больше недели никто ничего о нем не слышал. У него накопилась куча работы, а мне просто говорят не беспокоиться… Но я крайне встревожен! И кто бы не встревожился?

– Вы не связывались с его родными во Франции? – спросил Питт.

– Во Франции? Нет. Они живут где-то в Южном Провансе, по-моему. Едва ли он отправился бы в такую даль, не предупредив меня. Если у него возникли какие-то сложности, он мог бы просто попросить отпуск. Наш посол вполне справедлив и разумен.

Томас и не настаивал на этой версии. Ведь Телман уже убедился, что Боннар не перебрался через Канал на пакетботе, а вернулся из Дувра в Лондон.

– Может, тут замешана какая-то романтическая история? – спросил суперинтендант.

Виллерош пожал плечами.

– Тогда почему бы Боннар просто так и не сказал? – резонно спросил он. – Он же не попросил законного разрешения на отпуск – на длительный отпуск, уж это точно. Какой безумец отправится в тайное романтическое путешествие, бросив службу, где он пользовался доверием и уважением, исчезнет… бог знает где? И никому не сказав ни слова?

– А если человек увлекся не слишком достойной особой? – с легкой улыбкой предположил Питт. – Или его охватила такая страсть, что он забыл о всякой благопристойности и о своем долге по отношению к коллегам…

– То есть решил поставить крест на своей карьере, – хмыкнув, бросил дипломат, – и тем самым подготовил почву для женитьбы на тайной любовнице, – он закусил губу. – Что ж, полагаю, приходится предположить наличие таинственной и незаконной любовной связи, замужней дамы или дочери аристократа, не считавшего его достойным поклонником. Либо, напротив, о недостойной особе, на которой он не мог открыто жениться. Либо… – он не назвал последней альтернативы, но оба полицейских поняли, о чем он подумал.

– Вы полагаете, такое вероятно? – спросил Томас, избегая взгляда своего помощника. В его памяти мгновенно всплыло зеленое бархатное платье.

Виллерош нахмурился.

– Нет, – его, очевидно, удивило, что такой вопрос вообще мог возникнуть, – ни в малейшей степени. – Я понимаю, иногда мы лишь воображаем, что хорошо понимаем людей, но Боннар выглядел совершенно нормальным человеком, как и прочие известные мне люди, – он слегка покачал головой. – Однако мне хочется, чтобы вы нашли его. Перед тем как исчезнуть, он пребывал в некотором расстройстве, с трудом мог сосредоточиться на работе, словно что-то угнетало его, хотя я понятия не имею, какие у него могли возникнуть проблемы. Боюсь, не случилось ли с ним более серьезных неприятностей.

Питт получил список клубов и других мест, которые часто посещал Боннар и где он определенно мог бы появиться, если б находился в Лондоне. Потом он поблагодарил Виллероша, и они с Телманом покинули посольство.

– Ну и что вы теперь думаете? – спросил Сэмюэль, едва они вновь вышли на продуваемую ветром улицу.

Мимо них прогрохотал омнибус – сидевшие в нем на открытом втором этаже женщины придерживали свои шляпки. Мужчина на тротуаре поглубже надвинул на лоб котелок. Продавец газет выкрикивал заголовки, сообщая о правительственном законопроекте и предстоящем визите в Лондон какой-то второстепенной королевской особы, изо всех сил стараясь заинтересовать обывателей. Пожилой мужчина добродушно улыбнулся ему, покачав головой, однако купил газету и сунул ее под мышку.

– Дай вам Бог здоровья, папаша! – крикнул вслед ему мальчишка-продавец.

Телман ждал, всем своим видом изображая нетерпение.

– На мой взгляд, с Боннаром у нас будет гораздо больше трудностей, – неохотно признал Питт. – Возможно, у него роман, который он вынужден держать в полной тайне.

– Вы же не верите в эту чушь! – посмотрел на него с насмешкой инспектор. – Виллерош ведь его друг! Если б и было нечто такое, то он наверняка знал бы. И вообще, страсть страстью, но какой человек бросит все и, не сказав никому ни слова, устремится за женщиной? Он же не из бесшабашной поэтической или актерской братии, а чиновник из правительственных кругов… Нет, такое поведение безумно даже для француза!

Питт согласился с ним – однако он не видел никакой разумной альтернативы. Вдвоем они отправились по местам, указанным в списке Виллероша, где стали наводить справки – по возможности осторожно, но и не пытаясь напустить бессмысленного тумана. Никто не знал, где мог быть Боннар, и не слышал, чтобы тот упоминал об отъезде из Лондона. И никто, решительно никто не знал ни о какой его романтической пассии. У всех создалось впечатление, что Боннар наслаждается обществом множества молодых дам, причем далеко не все они имели безупречную репутацию. О женитьбе на данный момент он даже не задумывался, а удовольствия романтических отношений виделись ему лишь в далеком будущем.

– Только не Анри! – с нервным смешком воскликнул один молодой человек. – Он слишком амбициозен, чтобы позволить себе неудачный брак, не говоря уже о том, чтобы здесь, за пределами родной Франции, волочиться за замужней дамой. Ни в коем случае, – он перевел взгляд с Питта на Телмана и обратно. – Он был… то есть он из тех счастливчиков, что вполне довольны собой – возможно, он не всегда так благоразумен, как следовало бы вести себя дипломату, но только в дружеской компании, если хотите знать. Во временно́м же отношении… я правда не представляю, как понять столь… долгое его отсутствие… – Его голос нерешительно затих.

– Значит, ему нравятся дорогие вина и блюда, но он предпочитает не связывать себя никакими обязательствами, – по-своему истолковал его молчание суперинтендант.

– Именно так, – согласился молодой человек. – Это бывалый, утративший иллюзии скептик… или, вернее, эстетствующий щеголь, обожающий свет рампы, музыкальные вечера и прочие светские развлечения, хотя вкус его мог бы стать и более изысканным.

Питт, помимо воли, улыбнулся. Все знакомые Боннара усиленно старались избежать грубых выражений, говоря о его грешках и слабостях.

– Благодарю вас. Полагаю, я все понял, – сказал Томас, выслушав это. – Вы нам очень помогли. Всего наилучшего, сэр.

Позже они с инспектором нанесли визиты еще нескольким людям из списка Виллероша, но никто из них не добавил ничего нового.

Ближе к вечеру полицейские отправились по разным клубам, в которые, как им сообщили, частенько наведывался Боннар.

В половине десятого вечера, уже усталые и обескураженные, они подошли к «Старому чеширскому сыру»[24], расположенному на узкой улочке по соседству с лавкой готового платья и цирюльней.

– А стоит ли? – остановившись на пороге под газовым фонарем, в свете которого по тротуару протянулись их длинные черные тени, протестующе спросил Телман, с отвращением сморщив нос.

– Может, и не стоит, – ответил Питт. – Я начинаю склоняться к тому, что либо он уехал куда-то из города после романа, который умудрился скрыть так хорошо, что о нем не догадывались даже его ближайшие друзья, либо он причастен к какому-то таинственному и, возможно, незаконному делу. Может быть, даже к убийству Кэткарта, хотя пока я не понимаю, что могло их связывать… Ладно, давайте заглянем сюда напоследок. Этот парень, вероятно, в полном довольстве нежится где-то в теплой постели с сомнительной красоткой, пока мы стаптываем сапоги, обходя половину Лондона и размышляя о том, что могло с ним приключиться.

Он повернулся к пабу, открыл дверь – и мгновенно оказался в теплой спертой атмосфере, насыщенной винными и табачными запахами. Множество молодых и более зрелых мужчин расположились маленькими компаниями за столиками, уставленными бокалами или пивными кружками – многие увлеченно болтали, а остальные напряженно слушали, подавшись вперед и стараясь не пропустить ни единого слова.

В своем неряшливом наряде и с шевелюрой, давно нуждавшейся в услугах парикмахера, Томас, должно быть, сошел за представителя богемы, поскольку его появление не привлекло ни малейшего внимания. Он не знал, радоваться этому или печалиться, хотя не сомневался, что его начальству это не понравилось бы.

Его помощник привлек несколько взглядов, но поскольку он пришел с Питтом, его тоже пропустили без вопросов. Задержавшись на пороге, инспектор глубоко вздохнул, оттянув пальцами воротник, словно тот вдруг стал слишком тугим и мешал ему дышать, но решительно шагнул в зал.

Суперинтендант направился к ближайшему столику, но там шел на редкость пылкий и увлеченный разговор, прервав который он не дождался бы, по-видимому, необходимого содействия. За вторым столиком, где компания выглядела более спокойной, Томас заметил лицо, показавшееся ему смутно знакомым, хотя он и не смог вспомнить, где видел этого человека. Оно принадлежало крупному мужчине с густыми темными волосами и выразительными темными глазами.

– Недалекие люди вечно ругают то, что им непонятно, – резко произнес этот темноволосый. – Только так они могут почувствовать себя хозяевами положения, хотя на самом деле их критика показывает лишь неспособность говорить на равных. Причем чем более важное положение занимает такой глупец, тем чаще он вынужден прилюдно показывать свою несостоятельность, что неизменно вызывает у меня изумление.

– Но разве это не вызывает у вас гнев? – спросил его молодой блондин, сверкнув глазами.

Темноволосый приподнял брови.

– Ах, мой милый, какой смысл на них злиться? Для некоторых личностей произведения иных авторов подобны зеркалу. Они видят в нем собственные отражения, свою же сиюминутную одержимость и тут же начинают ругать все с глубокомысленным видом, хотя их критика, надо признать, крайне поверхностна, поскольку им вовсе не нравится собственные отражения. К примеру, мистер Хенли полагает, что превыше всего я защищаю любовь к красоте именно потому, что сам начисто лишен ее. Да, красота пугает его. Она очевидна и, однако же, непостижима, она дразнит его самой своей эфемерной неуловимостью. В нападках на «Портрет Дориана Грея» он в некотором смысле пытается найти обличительные средства для нападения на своего личного врага.

Последнее высказывание остро заинтересовало другого мужчину, сидевшего за этим столиком.

– Вы так полагаете, Оскар? – спросил он темноволосого. – Но, при желании, вы могли бы с легкостью показать глупость любых его доводов. Для этого у вас есть все возможности, остроумие, проницательность, умение убеждать…

– Да к чему мне это? – возразил Оскар. – Меня восхищает его рвение. Но я не позволю ему втянуть меня в нежелательную полемику… а именно, непозволительно, чтобы творец, потеряв художественный вкус, опустился до публичной критики, дабы обличать то, чем сам он втайне искренне восхищается. Или хуже того, отказаться от удовольствия наслаждаться собственными творениями, будучи достаточно глупым, чтобы отрицать это самое наслаждение. Такие поступки, мой дорогой друг, поистине глупы. Пусть обидно, когда невежественный и перепуганный слабак называет меня аморальным, но я могу стерпеть это. Однако ежели бы, скажем, честный человек назвал меня глупцом, то мне пришлось бы обдумать варианты того, что он может быть прав, и вот это могло бы стать ужасным.

– Мы живем в эпоху филистеров, – устало произнес другой молодой человек, откинув со лба тяжелую челку. – Цензура подобна подкрадывающейся смерти, началу некроза души. Как может развиваться культура, она если не вбирает в себя новых идей? Любой душитель нового является убийцей мысли и врагом грядущих поколений, поскольку исподтишка лишает их жизненной силы. Обкрадывает их умы и души.

– Славно сказано! – великодушно признал темноволосый оратор.

Молодой человек вспыхнул от удовольствия.

Оскар улыбнулся ему.

– Извините меня, мистер Уайльд… – Питт воспользовался паузой в разговоре, чтобы вмешаться.

Знаменитый писатель с любопытством взглянул на него. В его взгляде не отразилось никакой враждебности и даже настороженности при виде незнакомца.

– Вы согласны, сэр? – дружески поинтересовал– ся он.

Затем Оскар окинул Томаса оценивающим взглядом, на мгновение задержался на его взлохмаченной шевелюре и на помятом воротничке рубашки, которой в отсутствие Шарлотты явно не хватало заботливых рук.

– Позвольте мне сделать предположение, – продолжил Уайльд, не дожидаясь ответа. – Вы поэт, и ваши стихи обругал какой-то узколобый и бесчестный критик? Или же вы художник, создавший свой вариант реальности человеческой души, но никто не решился показать ваши картины публике, полагая, что они угрожают спокойствию высокомерного общества?

Суперинтендант усмехнулся:

– Не угадали, сэр. Я – Томас Питт, растерянный полицейский, не способный никак найти след французского дипломата, и мне подумалось, что, возможно, вам что-то известно о нем.

В первый момент, услышав это, Уайльд выглядел ошеломленным. Потом он расхохотался, ударив кулаком по столу, но вскоре уже взял себя в руки.

– Милостивый боже, сэр, вы достаточно разумны, чтобы затосковать от этого абсурда! – воскликнул он. – Вы мне симпатичны. Прошу вас, присаживайтесь к нам за столик. Выпейте бокал вина. Оно паршиво, как подслащенный уксус, но ему не под силу испортить нам настроение, и после второго бокала его вкус уже перестает иметь значение. Пригласите с собой и вашего скорбного спутника. – Писатель махнул рукой в сторону свободного стула, стоявшего поблизости, и Питт, подставив его к столику, сел рядом с ним.

Телман также послушно последовал его примеру.

Бледный молодой ирландец, которого в компании называли Йейтсом[25], мрачно смотрел вдаль. Казалось, появление незнакомцев его не порадовало.

– Не обращайте внимания, – Уайльд полностью переключился на полицейских. – Позвольте спросить, этот ваш интерес личный или профессиональный?

Питт испытал смутную тревогу. Он знал о репутации этого литератора и не хотел, чтобы его неверно поняли. Сэмюэль же и вовсе откровенно сконфузился, что проявилось в его густо покрасневших щеках и сурово поджатых губах.

– Чисто профессиональный, – ответил Томас, не сводя взгляда с Уайльда.

– И что же мог натворить какой-то французский дипломат? – спросил молодой человек с длинной челкой и радостно хихикнул. – Или вам нужен кто-то конкретный?

Телман презрительно хмыкнул.

– Да, мне нужно найти конкретного человека, – ответил Питт. – А именно Анри Боннара. Один из его друзей сообщил нам, что тот пропал, и если не объявится в ближайшее время, то может, видимо, поставить под угрозу свое положение, в связи с чем я опасаюсь того, что он попал в серьезные неприятности.

– Неприятности? – Оскар прошелся взглядом по своим приятелям и вновь посмотрел на суперинтенданта. – Я немного знаком с Боннаром. Но понятия не имел, что он пропал. Признаться, я не видел его уже… – он на мгновение задумался, – м-да… пожалуй, уже пару недель или около того.

– Последний раз его видели девять дней тому назад, – сообщил Питт. – Утром около Серпентайна. Он поссорился с одним приятелем и удалился в весьма возбужденном состоянии.

– Откуда вы знаете? – спросил Уайльд.

– Их видели разные люди, – пояснил Томас. – Там собрались джентльмены из фотоклуба, чтобы сделать снимки в утреннем освещении. Все фотографы.

Сэмюэль нервно поерзал на стуле.

– Я предпочитаю доверять словесным образам, – сказал Йейтс, явно потерявший интерес к разговору, и отвернулся.

– Поэзия света и тени, – вступил в разговор парень с челкой, – множество черно-белых образов с многообразными оттенками серого. Они могут быть получше картин Уистлера[26], не правда ли?

– Но не так талантливы, как рисунки Бердсли[27], – резко возразил другой их сотрапезник. – Фотограф способен поймать только очевидное, внешнее. А графика Бердсли затрагивает душу, выявляет сущности добра и зла, вечные вопросы, непостижимые парадоксы бытия…

Питт понятия не имел, что подразумевает последнее высказывание, а Телман, судя по его виду, даже не пытался понять, о чем идет речь.

– Разумеется, – согласился парень с челкой. – Кисть или перо в руках отважного гения способны изобразить все, что ему захочется, и никакой фанатичный испуганный цензор не запретит отразить духовные страдания или победы. Художнику под силу изобразить все, о чем вы осмелитесь подумать.

Еще один их приятель, воодушевленный разговором, так резко подался вперед, что едва не опрокинул локтем бокал вина, и тут же, пылко взглянув на Уайльда, с пафосом произнес:

– Поистине великолепны, кстати, зарисовки Обри к вашей «Саломее»[28], потрясающие черные с золотом, кровавые образы! Они наверняка понравились бы самой Саре Бернар. Я так и представляю ее в этой роли! С вашей трагедией мы прорвались бы в эпоху нового мышления и чувственного восприятия. А лорда-камергера пора пристрелить!

– С нами люди из полиции, – предупредил сидевший за тем же столом красавец, кивнув в сторону Питта, и вдруг так треснул кулаком по столешнице, что бокалы подпрыгнули.

– Он не станет никого арестовывать за выражение цивилизованного мнения, – заверил его Уайльд, с улыбкой взглянув на Томаса. – Он славный малый и к тому же, как мне известно, похаживает в театр; я как раз сейчас вспомнил, где уже видел его. В тот вечер, когда в ложе убили одного несчастного судью… а на сцене играли Тамар Маколи и Джошуа Филдинг[29].

– Верно, верно, – признал суперинтендант, – вы тогда действительно сообщили мне важные сведения, которые помогли установить истину.

– Неужели? – Уайльд откровенно обрадовался. – Мне несказанно приятно. Хотел бы я помочь вам найти бедного Анри Боннара, но я понятия не имею, где он или почему мог исчезнуть.

– Но вы же знаете его? – уточнил Томас.

– Конечно. Обаятельный малый…

– А он сейчас здесь или в Париже? – спросил мужчина с челкой.

– Может, вы знали его в Париже? – быстро спросил Питт.

– Нет, вовсе нет, – изумленно отверг предположение суперинтенданта Оскар. – Я просто побывал там в небольшом путешествии. Повидался с кое-какими знакомыми. Превосходный город, очаровательные люди… по крайней мере, большинство из них. Зашел повидать Пруста[30]. Ужасно! – Он удрученно развел руками – Он опоздал на нашу встречу в его же собственном доме… и доложу вам, что я еще не видел более жуткого жилища. Чудовищно! Не представляю, как можно жить в таком бардаке. И вообще, Боннар – не парижанин. По-моему, его родня живет где-то на юге.

– Есть ли у кого-то из вас какие-нибудь идеи насчет того, почему он вдруг мог уехать из Лондона? – Питт поочередно взглянул на каждого из сидевших за столом.

Телман вновь напряженно выпрямился.

Йейтс нахмурился.

– Может быть что угодно, от женщин до просроченных долгов, – заметил он.

Казалось, он хотел еще что-то добавить, но передумал.

– Нет, денег у него хватало с избытком, – отметая один из вариантов, сказал парень с челкой.

– И не такой он безумец, чтобы бросить все из-за любовной горячки, – добавил еще один человек из их компании.

– Как печально, – проворчал Уайльд. – Должно же быть в жизни человека хоть что-то такое, из-за чего можно пожертвовать всем! Это придает жизни своеобразную гармонию, завершенную целостность. А она недостижима, если мы тратим время, то воспаряя к небесам надежды, то погружаясь в бездны ужаса. Осознание того, что ты не приемлешь, может быть так же чудовищно, как осознание приемлемого. Выпейте бокал вина, мистер Питт, – он поднял бутылку. – Боюсь, мы не смогли вам помочь. Мы живем в мире поэзии, творчества, где встречаются и мечтатели… и порой теоретики великой политики – в общественном смысле, разумеется, за исключением Йейтса, который опутал свою душу такой сетью тревог о судьбе Ирландии, что англичанину не под силу даже сказать об этом. Нам решительно неизвестно, куда подевался Боннар и почему он где-то скрывается. Могу только выразить надежду, что он вернется целым и невредимым, а если вам придется отправиться на его поиски, то пусть это будет в краю с благоприятным климатом, где люди живут новыми идеями, а последний цензор умер от тоски по меньшей мере лет сто тому назад.

– Благодарю вас, мистер Уайльд, – любезно ответил Томас. – Хотелось бы мне иметь шанс начать поиски с Парижа, но, к сожалению, нам известно, что он так и не появился в Дувре на судне, хотя и заказал билет, и боюсь, мне придется, видимо, прекратить его искать и вплотную заняться другим, более жутким и срочным расследованием.

– Очередной судья? – спросил Оскар.

– Нет, в лодке возле Лошадиной переправы обнаружили покойника.

– Делберта Кэткарта, – помрачнел писатель. – Мне безумно жаль. Когда вы найдете его убийцу, не забудьте добавить к составу преступления вандализм. Этот тупой варвар лишил мир гения!

Телман поморщился.

– Такого рода вандализм, мистер Уайльд, не считается преступлением, – тихо заметил Питт. – К несчастью.

– А вы, сэр, хорошо знали мистера Кэткарта? – Сэмюэль впервые подал голос, и его хрипотца и выговор резко отличались от речей, произносимых этой застольной компанией.

Все взглянули на него с таким изумлением, словно с ними вдруг заговорил один из стульев. Инспектор вспыхнул, но продолжал стоически смотреть на писателя.

Уайльд опомнился первым.

– Нет… я просто встречал его иногда в той или иной компании. Однако видел довольно много его работ. Не обязательно встречаться с творцом, чтобы понять его душу. Если ее нет в его творениях, то он вводит вас в заблуждение, и более того, он сам в нем погряз, – его рука все еще держала бутылку. – А такое мошенничество наряду с жестокостью относятся к самым тяжким грехам. Я ни разу даже не беседовал с ним… а вот он со мной… в общеизвестном смысле.

Упавший духом Телман теперь выглядел смущенным.

Питт вновь поблагодарил всех и напоследок, вежливо отказавшись от вина, извинился за их с помощником непрошеное вмешательство.

Выйдя на темную улочку, Сэмюэль глубоко вздохнул и вытер ладонью лицо.

– Мне говорили, он чудаковат, – тихо произнес он. – Не могу сказать, что мне стало понятнее, каков он на самом деле. А вы не думаете, что эта шальная компания сделала что-то с Боннаром и Кэткартом?

– Я даже не представляю, могли ли Боннар и Кэткарт иметь какие-то общие интересы, – угрюмо заметил Томас и, подняв повыше воротник куртки, устремился вперед по тротуару, слыша за собой гулкие шаги Телмана.

Глава 8

Ночной кошмар казался настолько реальным, что когда миссис Эллисон проснулась, то ей померещилось, что она находится в той самой комнате, где провела долгие годы своей замужней жизни. Но постепенно разум ее начал проясняться, и она осознала, что в стене нет никакой двери, ведущей в комнату Эдмунда. Бояться нечего. В сплошной стене, пестревшей мелким узором, не откроется никакая дверь. Старая дама даже разглядела, как поблескивают гладкие обои. Но почему они такие ярко-розовые? Они ведь должны быть желтыми. Она привыкла к желтым… Где же все-таки она находится?

Миссис Эллисон пошевелила пальцами замерзших ног. Свет проникал в спальню через щелку в шторах. Из-за двери донеслись шаги, быстрые и уверенные. Горничная?

Схватившись за одеяло, Мария спряталась, натянув его до подбородка, и в тот же момент обратила внимание на свои лежавшие на пододеяльнике руки с распухшими затвердевшими суставами – старческие женские руки с голубыми прожилками вен, сморщенной кожей, усыпанной темными пятнышками, и тонким обручальным кольцом, болтающимся на усохшем пальце. Когда-то ее руки были тонкими и гладкими…

Прошлое отступало. Но где же она находится? Очевидно, не в Эшворд-холле.

И вот память окончательно прояснилась. Эмили с мужем опять укатили развлекаться в Париж, а в Эшворд-холле затеяли ремонт водопровода, и ей пришлось перебраться жить к Кэролайн. Мария с трудом терпела свое зависимое положение, считая его самым отвратительным последствием вдовьей участи. В сущности, в каком-то смысле, это было единственное трудно выносимое неприятное последствие. Зато на ней больше не лежало никакой ответственности. Более того, к любой вдове обычно проявляли известное уважение и сочувствие, как к последней живой представительнице старшего поколения семьи.

Конечно, все это могло измениться… сейчас, когда злосчастному Сэмюэлю Эллисону вздумалось притащиться сюда аж из самой Америки. Кто бы, черт побери, на всей цветущей Земле мог представить, что такое может случиться? Что Элис родит сына! А Эдмунд даже не знал об этом. Он мог бы… и тут ход мысли старой женщины прервался. Она понятия не имела, как он мог бы поступить в данном случае. Едва ли теперь это имело значение. В сущности, имело значение лишь одна тайна, но ее власть над ней стремительно ускользала из рук.

Где же Мейбл? Чего ради надо было перевозить сюда горничную со всем ее скарбом из дома Эшворда, если эта лентяйка не является, когда нужно? Миссис Эллисон выпростала руку из-под одеяла и дернула за шнур подвешенного рядом с кроватью колокольчика с такой силой, что ей повезло, по крайней мере, в том, что шнур этот попросту не оторвался.

Казалось, прошла целая вечность до того, как Мейбл явилась за зов, но зато она сразу принесла поднос с горячим чаем. Горничная поставила его на столик возле кровати и раздвинула шторы, впуская солнечный свет. Все это подействовало на пожилую даму как своеобразное успокоительное. Спальня наполнилась прозаичными дневными звуками: уличным шумом, цокотом лошадиных копыт, гомоном людских голосов, лязгом упавшего ведра и девичьим смехом.

Может, все-таки ей удастся удержать ситуацию под контролем?

С тех пор как Кэролайн вернулась из театра, рассказав о знакомстве с Сэмюэлем Эллисоном, прошло уже восемь дней.

Завтрак прошел нормально – это выражалось в том, что трапеза проходила почти в полном молчании и уединении, не считая Кэролайн. Да и сама миссис Филдинг выглядела отстраненной и необычно погруженной в себя. Иногда взгляд ее становился откровенно несчастным, что казалось совершенно неподобающим для женщины ее возраста, у которой осталось мало преимуществ, кроме добродушия, умения достойно держать себя в любом обществе и способности вести хозяйство. Но поскольку о хозяйстве при скромном актерском житье говорить особо не приходилось, а в светском обществе она больше не вращалась, то единственной ее ценностью оставался добродушный характер.

Однако настроение хозяйки дома этим утром выражалось и в волнующем и малопривлекательном самодовольстве, словно она узнала нечто забавное, чем не желала поделиться. А это выглядело еще более неприлично. Молодая женщина могла бы еще не знать, что такое поведение неприлично, но ее еще можно было наставить на путь истинный. Однако для женщины, имевшей внуков, такое поведение было просто постыдным.

Причина этого самодовольства прояснилась в середине дня. К ним опять заявился Сэмюэль Эллисон. Кэролайн не хватило ума избавиться от него даже после предупреждения Марии, а сам он, похоже, начисто не воспринимал никаких намеков или советов, даже самых очевидных. На этот раз он принес букет цветов и коробку бельгийских конфет. Подарки якобы предназначались старой миссис Эллисон, но та прекрасно поняла, что на самом деле они покупались для Кэролайн, хотя правила этикета не позволяли мужчине прямо сказать об этом.

Старая дама приняла цветы и конфеты как должное в прозаичной манере и даже с ехидством подумала, не велеть ли горничной сразу унести их наверх в ее комнату, чтобы Кэролайн вовсе ничего не досталось. Но она не сделала этого и потом только злилась на себя за недостаток смелости. Ведь так она могла бы одним махом отомстить и бывшей невестке, и ее новому другу.

Еще до подачи чая Сэмюэль получил всю положенную долю гостеприимства, и пожилая леди уже подыскивала предлог, чтобы удалиться. Для этого подошла бы головная боль или любое другое легкое недомогание. Но в этом случае, естественно, ни Эллисон, ни миссис Филдинг не стали бы уговаривать ее остаться с ними, и именно поэтому в ней сработал своего рода инстинкт самосохранения. Находясь с ними в гостиной, она могла хотя бы в какой-то степени контролировать события. Сэмюэль едва ли станет раскрывать какие-то тайны в ее присутствии. Да, какие бы мучения Мария ни испытывала, ей определенно лучше было остаться. Она не могла позволить себе удовольствия бегства.

После очередного обычного обмена любезностями Кэролайн попросила гостя рассказать о том, как проходила его юность в Нью-Йорке.

– Я не представляю, как вам с матушкой удалось выжить, ведь вы были совершенно беспомощны в чужом городе, переполненном переселенцами, многие из которых не имели ничего, кроме надежды на удачу, – с искренней озабоченностью произнесла она.

– Наша надежда подкреплялась желанием работать, – ответил Эллисон, – работать целыми днями и даже по ночам, пока еще оставались какие-то силы. И говорили там все на множестве непонятных языков…

– Вавилонское столпотворение, – выразительно заметила старая дама.

– Безусловно, – согласился гость, с улыбкой взглянув на нее, а потом вновь посмотрел на Кэролайн, – но поразительно, как хорошо можно понять людей, если вас объединяют сходные чувства. Мы все жили надеждами и страхами, иногда голодали, иногда радовались, тосковали по далекой родине или…

– Мне думалось, что вы родились уже там! – опять вмешалась миссис Эллисон.

– Да, – признал ее новоиспеченный родственник, – но моя мать очень страдала из-за того, что ей пришлось покинуть привычный мир и начать жизнь заново на пустом месте среди чужеземцев.

Мария мысленно отругала себя последними словами. Ужасно, как она могла сморозить такую глупость? Ситуация и так опасная, а она превратила ее едва ли не в катастрофу! У нее похолодело в животе, и она с трудом подавила охвативший ее страх. Не выдало ли ее выражение лица? Неужели он все знал?

Сэмюэль смотрел на нее с обычным самодовольством и добродушием. Ей не хотелось встречаться с ним глазами.

В разговор вмешалась Кэролайн, и старая дама впервые порадовалась ее бесцеремонности.

– Не могу даже высказать, как я восхищаюсь ее смелостью, – сердечно произнесла миссис Филдинг. – Как страшно и в то же время радостно слышать историю таких отважных людей! Признаюсь, что это побуждает меня задуматься о ничтожности собственной жизни.

О господи, вот уж умница Кэролайн! Как она не побоялась проявить такую проницательность? Как посмела так изящно выразить сочувствие к Элис и другим страдалицам, к Элис и к самой Марии?

Комната начала расплываться перед старческими глазами миссис Эллисон. Кровь бросилась ей в голову, руки похолодели, а в животе, казалось, плавилась ледяная глыба.

– Благодарю вас, – мягко сказал Сэмюэль, задержав взгляд на лице хозяйки дома. – По-моему, она была удивительной женщиной. Я всегда так думал… но я же любил ее… – Он резко прищурился. – Хотя я уверен, что здесь у вас тоже происходило много замечательных и волнующих событий… Похоже, я только и делаю, что говорю о себе. – И американец с легкой укоризной покачал головой. – Прошу вас, расскажите мне о том, что происходило в Англии в годы моего отсутствия. Мне кажется, что новости о нашей жизни долетали до вас чаще, а мы там пребывали почти в изоляции. Просто ради выживания нам приходилось отдавать все силы собственным делам. Да, я родился в Америке… и там же воспитывался, но корни мои в Англии. – Откинувшись на спинку кресла, он повернулся к миссис Эллисон: – Что же происходило здесь, в центре мировых событий, пока я рос на краю света в Нью-Йорке?

Он ждал ответа именно от нее. И Мария должна была ответить, должна была направить разговор в безопасное русло. Оживить в памяти интересные моменты истории, происходившие в Лондоне и во всей стране. Только не вспоминать о домашней жизни, никаких семейных воспоминаний! Все довольно просто.

Следуя прихотливой избирательности памяти, старая дама поведала гостю о множестве самых разных событий. Сэмюэль слушал ее с откровенным интересом.

– На самом деле, по-моему, это случилось за год до того, как преставился старый король Вильгельм[31] и на престол взошла королева Виктория, – с некоторым сомнением заключила пожилая женщина. – Тогда еще Веллингтон[32] подал в отставку.

– Я не знал, что герцоги могут удаляться от дел, – заметил Эллисон, – мне казалось, все их титулы пожизненные.

– Герцогом-то он остался, – презрительно бросила Мария, – но отказался от поста премьер-министра.

Сэмюэль покраснел:

– Ах… ну да, конечно. Не он ли победоносно командовал сражением при Ватерлоо?

– Разумеется, именно он, – согласилась старая леди, заставив себя улыбнуться. В конце концов, ей удалось выйти на относительно безопасную тему. – Многие сейчас живут, ничего не зная о войне, – горделиво добавила Мария.

Эта мысль поразила ее саму, и она с невольной гордостью вздернула подбородок.

Гость смотрел на нее с живым интересом, ожидая продолжения.

Но то были времена ее юности, и воспоминания о ней терзали душу пожилой дамы. То было в другой жизни, с другими людьми, когда сама она была невинной девушкой, полной надежд, что было невыносимо вспоминать, зная о том, что произошло потом. До настоящего момента ей и в голову не приходило задуматься о том, какие ужасные, неприкосновенные тайны могут скрываться в жизни других женщин, за благопристойными масками их нынешнего спокойствия. Хотя, может, и никаких. Может, она единственная живет с этим тяжким грузом. Тишина становилась все напряженнее, и миссис Эллисон начала замечать врывающиеся с улицы звуки голосов, топот и грохот лошадиных упряжек. И опять именно Кэролайн удалось разрядить возникшее напряжение.

– Мне известно лишь то, что происходило, по-моему, во время правления Вильгельма Четвертого с ирландцами[33], – сказала она. – Множество людей тогда бежали из Ирландии в Америку. Мне кажется, вы могли даже знать кого-то из них.

– Конечно. – Глаза Эллисона исполнились сострадания. – Не могу сказать, много ли их достигло Нью-Йорка, но мне вспоминаются их изможденные лица, одежда, висевшая на них, точно на вешалках, усталые глаза, озарявшиеся лишь слабой надеждой… Они не питали особых иллюзий и тосковали по родине.

– Ваша матушка, должно быть, испытывала сходные чувства, – мягко сказала Кэролайн, и по ее лицу стало очевидно, как живо она представила, что могла чувствовать та незнакомая женщина, пытаясь обрести понимание и свое место в чужом мире.

Сэмюэль, безусловно, заметил это. Его улыбающееся лицо омрачилось печалью.

Мария тоже попыталась представить такую ситуацию. Она ничего не знала об Элис, за исключением того, что та сбежала. Эдмунд никогда не описывал свою первую жену, и его вторая супруга не знала, была ли Элис красивой или невзрачной, блондинкой или брюнеткой, стройной или упитанной особой. Она ничего не знала ни о внешности, ни о предпочтениях своей предшественницы.

Но Элис сбежала. И само это бегство уже вздымалось в уме Марии подобно непреодолимому горному хребту, разделившему их, словно уехавшая принадлежала к какой-то иной человеческой расе. Именно поэтому ее до сих пор терзала ненависть и зависть к Элис – да, именно зависть, зависть душила старую даму, не позволяя выразить своего восхищения, не позволяя открыть правду.

Хотелось ли ей больше узнать о беглянке? Хотелось ли иметь возможность увидеть ее мысленным взором, как реальную женщину из плоти и крови, узнать о ее радостях и горестях, о том, что она так же уязвима, как и все? Нет… потому что тогда она могла перестать ненавидеть ее. И тогда пришлось бы задуматься о разнице между ними и спросить себя, почему же сама она не сбежала.

Сэмюэль не навязывался с откровениями. Именно Кэролайн опять принялась выспрашивать его. Естественно, Кэролайн, вечно она лезет со своим любопытством!

– …по-моему, немного выше среднего роста, – ответил гость на ее очередной вопрос, – светло-русые волосы… – Он улыбнулся с оттенком смущения. – Я понимаю, что могу быть пристрастен, но я был далеко не одинок, считая ее красивой. Ей было присуще милосердие, своего рода внутренняя гармония, словно она никогда не сомневалась в том, что для нее дороже всего, и защищала это с бесстрашием тигрицы. Бывало, мать ужасно злилась, но я ни разу слышал, чтобы она повысила голос. И на мой взгляд, она более, чем кто-то другой, научила меня быть джентльменом.

Слова тут были неуместны, и Кэролайн тактично промолчала.

А Мария осознала, как ее охватывает до боли знакомое чувство горькой обиды. Как могла Элис оказаться столь безупречной особой? Разве не сломили ее несчастья, разве она не рыдала, как обиженный, брошенный во мраке ночи ребенок? Почему ее гнев оказался скоротечным, пережитым и забытым, позволив смиренно выдержать все и вести себя с таким безупречным достоинством… да еще и пробуждать любовь? Гнев старой дамы затаился в глубине ее существа и терзал ее до тех пор, пока в ней уже не осталось ни единого достоинства – в те далекие дни даже ей редко удавалось вести себя сдержанно. Что же помогло Элис стать такой замечательной, такой привлекательной и смелой? Имела ли она какие-то чисто женские преимущества? И так ли прост ответ на этот вопрос? Что же принесла ей смелость?

– …но мне хотелось бы побольше узнать о вашей жизни, – заключил сын беглянки, настойчиво посмотрев на Кэролайн и на миссис Эллисон. – Мне действительно очень интересно, как вы жили. В каком доме? Какие события вас волновали? Куда вы ходили и чем занимались? Какие темы обсуждали? Для меня вы – единственное связующее звено с отцом, которого я никогда не знал. Вероятно, мне просто необходимо побольше узнать о нем, чтобы понять самого себя?

Мария тихо ахнула и, попытавшись перевести дух, почувствовала подступивший к горлу комок. На какое-то время она словно онемела.

– Чепуха! – хрипловато воскликнула пожилая дама после приступа кашля.

Кэролайн изумленно взглянула на нее.

– Я имею в виду… – вновь начала миссис Эллисон, – что вы стали таким, какой вы есть, безотносительно к тому, каков был ваш отец.

Жуткая ситуация. Она должна была что-то рассказать, чтобы не вызвать у него подозрений. Ее мысли тщетно метались, не находя спасительного выхода.

Бывшая невестка вновь пришла ей на выручку.

– Свекор был очень обаятелен, – спокойно сказала она, казалось, подумав, что кашель старой дамы вызван горестными воспоминаниями, а не холодным, сжимающим ее сердце страхом. – Высокий, на мой взгляд, примерно такого же роста, как вы, – продолжила она. – Он любил красиво одеваться. В жилетном кармане носил золотые часы на цепочке. Очень ценил хорошую обувь и постоянно заботился о том, чтобы она была отполирована до блеска, точно зеркало. – Глаза женщины подернулись задумчивой дымкой, словно она мысленно перенеслась в далекое прошлое. – Улыбался он нечасто, но умел слушать с удивительным вниманием, поощрявшим собеседника к откровенности. Никогда не возникало такого чувства, будто он только и ждет, когда вы закончите, чтобы высказаться самому, не показавшись невежливым.

Это было верно. Слушая Кэролайн, Мария живо представила Эдмунда. Она даже почти слышала его голос. Ее удивило, что по прошествии стольких лет она смогла так ясно все вспомнить. Перед ее мысленным взором возник четкий образ мужа: Мария могла слышать звуки шагов, его быструю и уверенную походку в коридоре. И так же невольно его образ всплывал в памяти всякий раз, когда она слышала запах нюхательного табака или касалась рукой дорогого твида. Эдмунд любил погреться у камина, загораживая его тепло от других. И Эдвард, кстати, поступал точно так же. Марию это страшно раздражало, и она вдруг подумала, замечала ли эту их привычку Кэролайн и испытывала ли она такое же раздражение. Эллисон никогда не упоминала об этом, но втайне злилась.

Миссис Филдинг продолжала нахваливать Эдмунда, рассказав несколько его любимых веселых историй, вспомнив, как он иногда пел и как любил своих внучек, Сару, Шарлотту и Эмили – особенно Эмили, потому что она была на редкость милой и добродушно смеялась, когда он поддразнивал ее.

Неужели Кэролайн действительно запомнила о нем только хорошее? Не забыла ли она, каким видела его, когда он выпивал лишнего? Может, и забыла. Но ведь это была правда, чистая правда… Хотя на самом деле тут ни в чем нельзя быть уверенным, ведь чужая душа – потемки!

А Сэмюэль сидел тут, во все глаза таращась на миссис Филдинг, и слушал ее так, словно верил каждому ее слову.

– Но ваша матушка, должно быть, рассказывала о нем! – простодушно воскликнула Кэролайн. – По какой бы причине они ни расстались, она понимала, что вам могут быть интересны любые ее воспоминания о вашем отце.

Она не добавила, что и сам он наверняка расспрашивал ее об отце, но эта недосказанность витала в воздухе.

Мария услышала, как заколотилось ее сердце. Она затаила дыхание, словно своей сдержанностью могла как-то удержать его от ответа. Вернулся ее страшнейший ночной кошмар, и ничего уже не мерещилось – он стал таким же реальным, как чай с гренками, шаги горничных на лестнице, запахи мыла, лаванды или утренних газет. Он мог опять стать частью ее жизни, таким же неизменным, как само прошлое, только еще более мучительным, вскрывшим старые, полузалеченные раны. Рецидив мог стать поистине ужасен, уже без надежды на спасительный уход от реальности, к тому же ее жизненные силы были на исходе. В первый раз вам еще не известно, чем все закончится, и неведение служит своеобразным щитом. На этот раз Мария все знала и страшилась того, что ночные кошмары обернутся реальной жутью, а утро уже не принесет облегчения. За исключением того, что и само утро уже может просто не наступить. Мрак невозможно рассеять. Как только Кэролайн все узнает, ее глаза будут постоянно напоминать об этом при каждой их встрече.

Более того, Кэролайн может рассказать обо всем этом Эмили и Шарлотте, и тогда жизнь станет окончательно невыносимой. Эмили еще может поделиться и с Джеком. Старая дама живо представила жалость, а потом и отвращение в изумленных, обрамленных черными ресницами глазах младшей внучки.

Сэмюэль вновь заговорил о своей матери, об Элис. Его лицо озарилось той же нежностью, как и прежде, глаза лучились любовью.

– …ошибались, думая, что раз она ведет себя как леди, то не посмеет откровенно высказывать свое мнение или отстаивать свои убеждения! – пылко закончил он. – Но я еще не встречал более отважной женщины.

Миссис Эллисон болезненно сжалась, словно он ударил ее. Он знал! Он должен был узнать. Это буквально звучало в его словах, едва прикрытое общим смыслом. Но правда Элис ничуть не отличалась от правды Марии. Возможно, он все понял – любой мог бы понять. Люди не меняются в одночасье.

Что могло побудить Элис рассказать ему? Как она смогла?

Пожилая леди представила, что рассказала бы все Эдварду! Ее лицо вспыхнуло от одной этой мысли. Мог ли сын вообще поверить ей? Если бы это вызвало у него такое же отвращение, как у нее самой, то, возможно, он не смог бы ничего понять – и счел бы ее не просто безумной, но и опасной в своем безумии.

Хотя с другой стороны, если такое же отвратительное семя передалось ему, то он мог и поверить – и тогда уже смотрел бы на нее совсем другими глазами. Благопристойный образ матери мог развеяться как дым, сменившись уродливой жутью.

А сейчас эта жуть, возможно, откроется Кэролайн… Старая дама отбросила эту нестерпимую мысль. Все остатки гордости, человеческого достоинства или духовной ценности будут сорваны с ее малодушия, и она останется чудовищно обнаженной, какой не следует быть ни единой Божьей твари. Нет уж, лучше умереть! За исключением того, что у нее опять не хватит смелости. Вот в чем корень всех ее бед, она труслива… в отличие от Элис.

Сэмюэль по-прежнему рассказывал о своей матери, о ее красоте, смелости, о том, как он восхищался ею, как славно они общались. Она была другой, потрясающе и невыносимо другой, и осознание этого, подобно раскаленному ножу, проворачивалось в старых ранах и погружалось в плоть Марии все глубже, проникая в самое сердце.

Воспоминания между тем журчали игривым потоком. Кэролайн поведала о какой-то давней забавной истории, но звучала она так, словно произошла только вчера. Так не может продолжаться. Ужасная правда выплывет на поверхность раньше или позже. И это надо прекратить любой ценой, во что бы то ни стало.

Но пожилая дама не могла сказать ничего, что имело бы решающее значение… Прекратить их разговор можно, только вынудив Сэмюэля уйти. Если сама она удалится, то уйдет ли он следом за ней? Мистер Эллисон говорил, как глубоко его восхищает благородство матери, поэтому может и сам повести себя благородно.

– Извините, – вмешалась Мария, несколько громче, чем ей хотелось, – мне немного нездоровится. Думаю, Кэролайн, если ты вызовешь мою горничную, то я удалюсь в свою комнату. Мне необходимо отдохнуть – по меньшей мере до обеда. Посмотрим, как я буду чувствовать себя, – она заставила себя взглянуть на Сэмюэля. – Простите, что мне приходится так неожиданно прерывать ваш визит. Недомогания для моего возраста, к сожалению, стали привычными.

Миссис Филдинг явно упала духом.

– Я вам очень сочувствую. Может, велеть заварить для вас травяной отвар? – потянувшись за колокольчиком, спросила она.

– Нет, спасибо. Полагаю, что мне поможет лавандовая подушка. Таковы уж недостатки старости; не те, знаете ли, уже жизненные силы.

Сэмюэль поднялся с кресла.

– Надеюсь, я не утомил вас, миссис Эллисон. Неразумно с моей стороны было задерживаться так надолго.

Мария молча взирала на него. Этот человек казался совершенно не восприимчивым к намекам.

Горничная открыла дверь, и Кэролайн попросила ее прислать камеристку старой дамы, чтобы помочь ей подняться наверх.

Не имея альтернативы, гость вежливо простился с дамами. Миссис Эллисон не желала жеманно кривляться и цепляться дрожащими руками за перила – она просто медленно поднималась по ступеням лестницы и пережила очередной мучительный удар, услышав, как Кэролайн пригласила его в очередной раз для продолжения разговора, а он ответил согласием. И тогда в ее уме окончательно созрело одно спасительное решение.

Сказавшись больной, Мария была вынуждена остаток дня провести в своей верхней комнате, что сильно раздражало ее, поскольку там нечего было делать, кроме как лежать и притворяться отдыхающей, наедине с немилосердно терзающими ее мыслями, если, конечно, не задать им более интересное направление. Но ей не хотелось сейчас вспоминать о созревшем решении… пока не хотелось.

Мейбл, умная женщина, вела себя как и положено опытной и тактичной камеристке, поэтому только она и продержалась так долго в услужении у миссис Эллисон. Без всяких комментариев горничная молча поставила перед нею отвар ромашки и, не задавая лишних вопросов, принесла лавандовую подушку. Оба средства действовали живительно и могли бы облегчить головную боль, если б Мария действительно страдала от нее.

Провалявшись около часа на кровати, она сочла это вполне достаточным для улучшения состояния и, не желая больше мучиться в одиночестве от бесполезных мыслей и воспоминаний, отправилась в расположенную на верхнем этаже комнатенку, где служанки обычно занимались починкой белья, а при необходимости делали мелкий ремонт дамских платьев. Большинство разумных состоятельных женщин имели по три или четыре платья для дневных приемов и столько же для вечерних, а специальная прислуга занималась пошивом повседневной одежды. Так получалось дешевле, а если служанка умело обращалась с иголкой, то вполне ощутимо дешевле. Мария знала, что Мейбл сейчас шила что-то для нее, поскольку так повелось уже давно. Эмили щедро обеспечивала бабушку тканями, бисером, тесьмой и прочими отделочными материалами.

– Вам уже лучше, мэм? – спросила горничная миссис Эллисон, оторвав взгляд от иголки. – Могу я что-то еще сделать для вас?

– Нет, благодарю, – проворчала старая леди, закрывая дверь.

Она устроилась на свободном стуле, а Мейбл вновь принялась за шитье. Уже спустились сумерки, и в комнате горели лампы. Отблески газового светильника играли на серебристой иголке, и, подгоняемая наперстком, она вспыхивала как живая, ныряя и выныривая из черной ткани. Мейбл тоже постарела. Костяшки ее пальцев обросли подагрическими шишками. Да и ходила она не так легко, как раньше. По обыкновению, служанка расшивала бисером черное платье. После кончины Эдмунда пожилая дама с завидным постоянством носила только черное. Подобно королеве, она выглядела в трауре весьма впечатляюще. В духе времени траур казался высокой добродетелью. Чувство скорби считалось весьма приемлемым и крайне уместным, всем понятным и вызывающим сочувствие. Оно выгодно отличалось от чувства вины, хотя со стороны они могли выглядеть одинаково. Старая вдова могла тосковать, уединяться, и любые ее просьбы с готовностью удовлетворялись. Она была в центре внимания, и никто не навязывался к ней с вопросами.

Мария с необычайной легкостью привыкла к вдовьей роли. Первые годы ей никак не удавалось выбрать подходящий случай для снятия траура, а потом стало слишком поздно. Окружающие привыкли к мысли, что кончина Эдмунда опустошила ее. И миссис Эллисон не оставалось иного выбора, кроме как поддерживать такой образ. Ей хотелось, чтобы люди поверили ее словам, и временами она сама пыталась поверить в сказанное. Избранный способ существования вполне ее устраивал.

А теперь, бог знает откуда, принесла нелегкая Сэмюэля Эллисона, и налаженная жизнь начала катастрофически рушиться…

Мейбл, нанизывая на иголку черный бисер, нашивала его на лиф нового платья. Почему, черт возьми, Мария вздумала всю оставшуюся жизнь носить траур по Эдмунду? Должно быть, он смеется над нею там, в аду, в какой бы круг его отправили… Черный-то цвет никогда ее не красил, а уж тем более теперь, в старости, когда ее лицо сморщилось и пожелтело. А если еще щеки нарумянит, то будет похожа на крашеный труп. Ха, крашеный труп! Именно так и подумаешь, глядя на нее, душа-то совсем помертвела, однако же еще вредничает и скандалит…

Миссис Эллисон хотелось сказать Мейбл, чтобы она выбросила это унылое платье и сшила новое – другого цвета… может, фиолетового, который тоже считается почти траурным. Но фиолетовый или лавандовый – тоже не ее цвета, на самом деле в них она будет выглядеть только хуже.

Кроме того, старая дама боялась перемен. Каждому захочется спросить ее о причинах, а ей вовсе не хотелось больше вспоминать Эдмунда, не говоря уже о том, чтобы объяснять свое поведение. Поэтому она продолжала бездельно молчать. Голова у нее в итоге и правда разболелась.

* * *

Миссис Эллисон не спустилась вниз к ужину. Ее страшило то, что Кэролайн может начать болтать про Сэмюэля или, хуже того, про Эдмунда, задавать вопросы, оживляя воспоминания. Разумеется, воспоминания Кэролайн о нем затрагивали лишь внешние, всем известные аспекты, а их старая дама сама намеренно и неизменно подтверждала. Она могла упорно твердить о его доброте, обаянии, способности живо рассказывать интересные истории. Могла вспомнить те рождественские празднества, когда они вместе шли по снежной аллее к церкви в сочельник, и он пел старинные песни красивым звучным голосом.

У нее сжалось горло. По щекам вдруг потекли слезы. Если бы все было так славно!..

Кто же виноват? Неужели она сама? Неужели именно она выбрала неверную дорогу, сбилась с истинного пути, лелея свои детские фантазии о благопристойной жизни, и не потому ли дожила до старости, так и не достигнув расцвета зрелости?

Но тут уж ничего не поделаешь. Теперь она не могла позволить себе измениться.

Хотя жизнь становилась невыносимой. Мария предпочла бы умереть.

Мейбл зашла в ее комнату и забрала поднос с наполовину съеденным ужином. Она ничего не сказала, да и не могла ничего сказать. Уже двадцать лет эта женщина служила у старой миссис Эллисон. Они знали друг о друге массу интимных подробностей, знали физические особенности друг друга, привычки, шаги, кашель, могли на ощупь узнать друг друга, лишь коснувшись руки или волос. Однако в сущности они оставались чужими. Старая дама никогда не спрашивала, о чем горничная думает или на что надеется в жизни, почему не спит по ночам, а Мейбл понятия не имела, какой страх сжимает ледяной рукой сердце хозяйки.

Так не могло продолжаться. Мария должна что-то придумать, пока не стало слишком поздно. Нельзя допустить, чтобы Кэролайн все узнала. У миссис Эллисон не осталось выбора. Вернулись старые панические страхи и отчаяние; она погружалась в знакомый мрак, терзавший ее сердце, и он сжимался вокруг нее, отрезая от внешнего мира, запечатав ее в невыразимом одиночестве.

Черт дернул этого Сэмюэля Эллисона притащиться из Америки, где его жизнь совершенно ее не волновала! И почему, черт возьми, эта Элис оказалась красивой и смелой, да еще сумела справиться со всеми выпавшими на ее долю тяготами? Она уехала… просто сбежала. А Мария не могла теперь даже сбежать. Она не могла уже похвастаться ни молодостью, ни здоровьем, ни привлекательной наружностью. Окостеневшая, выдохшаяся и полная жуткого страха старуха… Что могла бы сделать такая привлекательная и талантливая Элис, если б оказалась сегодня на ее месте?

О нет, она обязательно что-нибудь придумает! Она не будет сидеть беспомощным кроликом, ожидая удара топора. Ведь открывшаяся тайна не только вызовет презрение к старой даме – вдобавок она сама будет вдвойне презирать себя за то, что позволила ей открыться. И ужаснее всего то, что она возненавидит саму себя.

Но как же предотвратить несчастье?

Миссис Эллисон потребовалась вся ее решимость, чтобы спуститься вниз к завтраку. Но не могла же она провести остаток жизни в своей спальне! Все равно рано или поздно придется столкнуться с родственничками. По утрам Джошуа обычно бывал дома, и это могло помешать Кэролайн до бесконечности болтать о Сэмюэле Эллисоне, а самой Марии необходимо быстро придумать, когда лучше переговорить с актером тет-а-тет. Да, именно с глазу на глаз. У нее хватит храбрости прекратить это безобразие.

– Вы последнее время ничего не слышали о Томасе? – спросил Филдинг, взглянув на жену.

– Нет, уже больше недели, – ответила та. – Подозреваю, что он очень занят расследованием убийства мужчины, обнаруженного у Лошадиной переправы. О нем опять написали в газетах. Кажется, он был знаменитым светским фотографом.

– Да, Делберт Кэткарт, – подтвердил Джошуа, взяв очередной гренок и потянувшись за абрикосовым конфитюром, – великолепный мастер.

– Просто удивительно, зачем кому-то понадобилось убивать его, – продолжила Кэролайн, подтолкнув масленку в сторону мужа. – Зависть? Или, возможно, ревность из-за какой-то тайной интриги?

– Ты имеешь в виду ревнивого любовника? – с улыбкой уточнил артист. – Что уж тут миндальничать!

Миссис Филдинг слегка покраснела.

– Ну что-то в таком роде, – признала она.

Какая благоприятная возможность! Старая дама отбросила колебания.

– Ведя себя аморально, люди зачастую плохо кончают, – нравоучительно изрекла она. – Если б все усвоили столь простую истину, мы избавились бы от половины несчастий в этом мире! – Ее потрясла горькая обида, невольно прозвучавшая в ее собственном голосе.

Говоря об аморальности, она думала также о поведении Кэролайн, но волны общего мучительного отвращения были так мощны, что передали чувства, которые она предпочла бы утаить.

Джошуа внимательно взглянул на пожилую женщину. Он почувствовал ее настроение и озадачился.

Мария отвела глаза.

– Возможно, все дело в обычном ограблении, – спокойно предположила Кэролайн. – Бедняга мог слишком поздно возвращаться домой, с него захотели снять часы или потребовали у него кошелек, а в итоге нечаянно убили. Возможно, он спровоцировал грабителя.

– Неужели ты полагаешь, что он защищал свое добро? – удивилась миссис Эллисон. – Что попыткой сопротивления он спровоцировал собственное убийство? – Такая версия ей решительно не понравилась. – Иногда твои идеи о добре и зле приводят меня в замешательство, – она нацелила эту шпильку на бывшую невестку.

– При чем тут добро и зло? – раздраженно бросила Кэролайн. – Я говорила лишь о вероятной версии преступления.

– Меня это не удивляет, – туманно обронила старая дама.

Она не стала объяснять, что имела в виду. Ее вполне удовлетворили смущенные взгляды собеседников.

Завтрак продолжился в неловком молчании.

– Уорринер отказался от своего законопроекта, – наконец сообщил Джошуа.

Мария понятия не имела, о чем он говорит, но по его тону сделала вывод, что это вызвало у него сильное недовольство, и решила ни о чем не спрашивать.

– Очень жаль, – тихо произнесла Кэролайн. – Хотя, полагаю, этого следовало ожидать.

Ее супруг поморщился:

– Отчасти мне кажется, что он весьма дальновиден. Предпочел подождать до лучших времен. Но отчасти я назвал бы это трусостью. Надо стремиться опередить время. Иначе можно прождать до бесконечности.

Любопытство Марии разыгралось. В другой ситуации она могла бы просто спросить, о чем они говорят. Но сейчас ее душу тревожили иные неотложные заботы. Она должна была ухитриться как-то поговорить с Джошуа с глазу на глаз. Причем мысль о том, что надо опередить время, показалась ей поистине ценной. Можно до бесконечности ждать милостивых предложений, да так и не дождаться.

Старая леди судорожно пыталась найти верный ход. Под каким предлогом можно предложить Филдингу поговорить без свидетелей? Едва ли разумно было бы спрашивать у него советов о вложении денег, которые она получила от Джека. О семейных делах Мария могла поговорить и с Кэролайн, а в случае потери чего-нибудь ценного или какой-то угрозы ей следовало обратиться к Питту. Ну а по поводу хозяйственных дел она могла озадачить слуг. Кроме всего прочего, миссис Эллисон едва знала Джошуа и никогда не скрывала своего недовольства его положением в обществе в частности и их с Кэролайн женитьбой в целом. Какой же предлог лучше использовать?

Может, ей удастся заставить бывшую невестку удалиться? По какой-то хозяйственной надобности… Но какой? Обычные дела Мария могла отложить до ухода Джошуа.

Лучше она удалится сама и поймает артиста в холле. Не слишком хорошее решение, но у нее нет времени ждать, пока подвернется более удачный случай. Старая дама встала, положив салфетку на свою тарелку. Чай остался недопитым, но тут уж ничего не поделаешь.

– Извините, – произнесла она тонким, слегка срывающимся голосом.

Какая нелепость! Надо держать себя в руках.

– Я должна дать одно поручение, – более спокойно закончила она.

Затем Мария быстро направилась к двери, не затруднив себя дальнейшими объяснениями. Никто ее ни о чем не спросил. Родственников не интересовало, что это ей вдруг так спешно понадобилось, и осознание этого заставило ее с горечью почувствовать собственное вынужденное одиночество.

Необходимо было быстро продумать весь план. Настала пора действовать. Скоро Джошуа выйдет из гостиной, и надо воспользоваться этой возможностью, чтобы поговорить с ним наедине. Хотя Кэролайн может выйти в холл проводить его, и тогда пропадет даже эта возможность, если только сама Мария не выйдет из дома вместе с ним. Но такой выход может вызвать подозрения. Тогда не получится сделать вид, что их встреча произошла случайно. Но она не могла позволить себе ждать до завтра. Сэмюэль Эллисон не должен больше переступать порог этого дома! Если он проговорится, жизнь ее будет потеряна навсегда. Ничего уже будет не исправить. Сказанного не воротишь.

Старая леди решительно прошла к входной двери и открыла ее. Солнце начало пригревать, и на улице пахло пылью и лошадьми. В парке в сотне ярдов от дома зашелестела на ветру осенняя листва, а на траве еще поблескивала роса. Воздух оглашался посвистыванием мальчишки-посыльного. Мимо миссис Эллисон по мостовой стремительно проехала на велосипеде какая-то дамочка в крайне непристойном наряде. Мария позавидовала ей: велосипедистка выглядела совершенно свободной и счастливой.

Мысли пожилой женщины вернулись к плану спасения. Долго ли еще Джошуа будет торчать дома? Зря она не выяснила, скоро ли он собирался уходить, ведь обычно, в отличие от большинства деловых людей, его служба начиналась позже, поскольку вечерами ему приходилось задерживаться допоздна. Даже слуги в этом доме не утомляли себя ранними подъемами.

Мария ходила взад-вперед по тротуару, чувствуя, что на нее все больше обращают внимание. В своих хождениях она пропустила сам момент выхода Джошуа из дома и увидела уже, как он вышагивает по дорожке. Развернувшись, старая дама поспешила к нему.

– Миссис Эллисон? – Артист выглядел удивленным.

Казалось, он хотел сказать еще что-то, но передумал.

Она должна была воспользоваться этим шансом, пусть даже он будет неудачным; главное – найти нужные слова, и не важно, если он сочтет их глупыми. От этого зависела ее жизнь.

– Джошуа! Я… я должна поговорить с вами… конфиденциально, – обратилась к нему Мария.

– Что-то случилось? – спросил мужчина, заинтригованный ее взволнованным тоном.

– Да, – быстро подтвердила она, – боюсь, что так и есть. Но все еще можно исправить, предотвратив более серьезные неприятности.

Ее слова явно не слишком встревожили Филдинга. Что же она должна сказать, чтобы он поверил? Пожилая дама мысленно репетировала свою речь в часы бессонницы, и все-таки никакие слова не казались ей достаточно убедительными.

– Так в чем же дело? – вполне добродушно, без тени тревоги спросил актер.

Марии хотелось отойти подальше от входной двери, на случай если Кэролайн выглянет в окно и увидит их. Она направилась вдоль по улице, и мужчина пошел рядом, приноравливаясь к ее шагам. Пора было начинать.

– Все дело в Сэмюэле Эллисоне, – сказала миссис Эллисон, вдруг обнаружив, что начала задыхаться. – Несомненно, вам известно, что он регулярно заходит к нам в гости после полудня. И просиживает гораздо дольше, чем прилично за чайным столом.

– Он же наш родственник, – заметил Джошуа. – Разве это не естественно?

– Возможно, и естественно, – слишком резко произнесла Мария и попыталась успокоиться. – Однако он… его естественность бывает совершенно неуместной.

– Неужели? – Выражение лица Филдинга оставалось неизменно спокойным.

Старая леди ожидала от него большего беспокойства. Черт бы побрал его непробиваемое тупоумие! Теперь ей придется высказаться слишком откровенно. Почему этот актеришка не включает свое воображение? Ему же положено! Мог бы немного и подумать головой!

– Он излишне фамильярен! – с внезапной ожесточенностью воскликнула миссис Эллисон.

– С вами? – Брови артиста поднялись, явно показывая, что он нашел эту мысль невероятной. – Ну, если вам кажется, что он груб и вы не можете осадить его сами, то вам лучше попросить Кэролайн поговорить с ним.

– Не со мной! – возразила Мария, едва удержалась от того, чтобы не обозвать собеседника идиотом. – С Кэролайн. Совершенно очевидно, что он находит ее привлекательной и даже не скрывает этого. Такое поведение более… более чем неуместно… оно вызывает беспокойство.

Джошуа слегка напрягся.

– Я уверен, что Кэролайн вполне способна напомнить ему о пристойном поведении, – суховато произнес он. – Он воспитывался в Америке. Возможно, они там привыкли к более свободным манерам.

– Если говорить о его навязчивости, то они там действительно излишне свободны, – согласилась миссис Эллисон с ноткой отчаяния в голосе. – Я решила поговорить с вами только потому, что беспокоюсь о репутации Кэролайн. И о вашем благополучии…

Ради всего святого, неужели этот человек не понимает, о чем она толкует? Неужели он полный остолоп? Или, может, его это совершенно не волнует? Какая ужасная мысль… Мария вновь похолодела, словно кто-то открыл балконную дверь в середине зимы. Может, в театральных кругах именно так себя и вели и ожидали того же от других. Возможно, развратное поведение представляется ему самым подобающим…

Нет. Это невозможно. Так не должно быть.

Губы Филдинга тронула легкая улыбка.

– Я уверен, что Кэролайн сумеет мягко дать ему отпор, если он злоупотребит гостеприимством. Но я благодарен вам за беспокойство о ее репутации. Очень рад, что вы тоже участвуете в чаепитиях, поскольку никто в таком случае не сможет сказать о ней плохого слова. Доброго вам дня, – пожелал он и, кивнув на прощанье, пошел дальше, продолжив путь к перекрестку, где, по-видимому, собирался нанять двуколку.

Старая дама осталась на тротуаре в одиночестве, разъяренная и пораженная. Но это была временная неудача. Безусловно, лишь временное затруднение! Она не может позволить себе отступить. Сэмюэль Эллисон может стать постоянным гостем в их доме, и в один из последующих визитов он в конце концов ляпнет все-таки какую-то сомнительную глупость, а Кэролайн, уцепившись за нее, начнет копаться в прошлом, пока не доберется до правды, – и тогда мир рухнет; в нем не останется уже ничего, никакой благонадежной чистоты, никакого света, ничего, кроме всепоглощающего мрака.

Пожилая женщина вяло побрела обратно к дому, поднялась по ступеням крыльца и вошла в холл. Ее переполняли тревожные мысли. Первой попытки оказалось недостаточно. Она слишком деликатничала, говорила намеками, не обвиняя никого, кроме Сэмюэля Эллисона, вот и потерпела неудачу.

Пройдя в холле мимо служанки, миссис Эллисон заметила в ее руках одну из новомодных подметальных машин. В былые времена за порядком в доме следили с полдюжины служанок, и ковры два-три раза в неделю посыпались влажным спитым чаем, после чего подметались и выбивались. Тогда хозяйство вели на должном уровне!

Поднявшись по лестнице, Мария удалилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Она поняла, что должна серьезно все обдумать в одиночестве. Время поджимало. Именно сегодня необходимо было осуществить весь план. Очередной визит новоявленного родственника мог привести к самым гибельным последствиям.

Ей удалось придумать еще лишь один способ, исключавший дальнейшие визиты в дом Сэмюэля Эллисона. Если Джошуа не хотел ничего понимать или не поверил ей, то ему необходимо представить все в таком свете, чтобы он не мог не поверить. Его тупость не оставила Марии выбора. Вопрос только в том, как все лучше устроить. Необходимо тщательно обдумать все детали. Она не могла позволить себе никаких ошибок. Утренний разговор с Филдингом закончился неудачей, но вторая попытка не должна дать осечки ни в коем случае. Необходимо любой ценой добиться успеха.

Миссис Эллисон устроилась в кресле возле окна, освещенного осенним солнцем, и продумала свои действия до малейших подробностей. Необходимо было точно рассчитать время. Она понимала, чего это ей может стоить – и раскаяние могло обойтись очень дорого. Если Джошуа бросит Кэролайн, ее репутация будет погублена и она останется одинокой, без средств к существованию, но Эмили, конечно, позаботится о том, чтобы мать не осталась бездомной. Кэролайн будет вполне обеспечена. И если она переберется жить в Эшворд-холл, то их с Марией совместная жизнь будет малоприятной, хотя там достаточно места, чтобы обе они могли избежать встреч друг с другом. А в случае необходимости одна из них могла переехать в загородное поместье. Вероятно, туда отправится Кэролайн, поскольку общество ее отвергнет. Жаль, конечно, миссис Эллисон вовсе не хотелось такого скандала, но иначе… Вопрос выживания сделал его необходимым. Иного действенного решения она придумать не смогла.

И приступить к его осуществлению надо незамедлительно. Долгие раздумья ослабляют решимость. На этот раз все необходимо спланировать точно: отправить нужные послания, написанные аккуратным, но неразборчивым старческим почерком, однако рука у нее не дрогнет, иначе будущего у нее не будет. Она уже выяснила планы Кэролайн на ближайшие два дня. Сегодня вечером миссис Филдинг останется дома, а Джошуа задержится на репетиции. Идеальное стечение обстоятельств, точно специально для претворения в жизнь ее замысла!

И Мария принялась сочинять первое письмо.

Дорогой Сэмюэль!

Вряд ли Вы в полной мере представляете, какое удовольствие доставляет мне общение с Вами и Ваше дружеское расположение ко мне. Вы обогатили мою жизнь такими красками, о каких я и не мечтала. Ваши истории об Америке не только волнующи – Вы умеете подмечать красоту там, где другие люди могут ничего не заметить, обладаете таким редким чувством и даром сочувствия, что Вам удалось открыть для меня новые ценности жизни, о которых я едва ли даже подозревала…

Не переборщила ли она с лестью? Или надо писать еще откровеннее? Сумеет ли он понять все, как надо? За долгие годы семейной жизни Марии частенько приходилось видеть почерк Кэролайн на хозяйственных счетах и приглашениях, поэтому подделка получилась у нее легко. Они никогда не писали писем друг другу – случая не представилось, – так что стиль ей пришлось изобретать. Но с другой стороны, Кэролайн никогда не писала и Сэмюэлю Эллисону, поэтому тот не мог заметить разницу.

Он не должен ошибиться в притязаниях Кэролайн. Нельзя оставить ему ни малейших сомнений, иначе план Марии провалится. У нее есть всего лишь один шанс. Тут уж либо пан, либо пропал.

Она продолжила:

Вам, конечно, захочется поездить по стране, ознакомиться с красотами Англии, но пока Вы еще в Лондоне, мне хотелось бы, чтобы Вы навещали нас почаще, в любое удобное для Вас время. Когда Вы вернетесь в Нью-Йорк, мне будет безмерно не хватать Вас. Жизнь моя опять станет ужасно прозаичной…

Пожалуй, это достаточно навязчиво даже для американца?

Прошу Вас, приходите к нам в гости, часам к пяти, если сможете. Я понимаю, что веду себя с непристойной навязчивостью, но мне кажется, что только с Вами я могу быть полностью откровенной. Вы – наш родственник, связующее звено с тем прошлым, которое для меня закончилось окончательно и бесповоротно. У нас с Вами так много общего, и никому другому этого не понять. Как Вы могли заметить – и я уверена, что заметили, – я нахожу разговоры с моей свекровью затруднительными, если только они не касаются каких-то пустяков…

Стоит ли подбавить о духовном одиночестве? Нет. И так все ясно. Письмо не должно казаться истеричным, чтобы не отпугнуть его, а этого миссис Эллисон как раз желала меньше всего, если тут вообще можно было говорить о желании. Мария вообще сомневалась, что у нее остались возможности для желаний. Есть только один последний шанс, на карту поставлена жизнь. Либо победа, либо сокрушительное поражение.

Надеюсь скоро увидеть Вас…

С любовью,

Ваша Кэролайн.

Не лучше ли перечитать и проверить написанное? Или она может разнервничаться и струсить в последний момент? Да, может. Надо просто сложить письмо и отправить его немедленно. Сейчас же.

Или все-таки перечитать?

Старая женщина сидела с письмом в руках, размышляя, как лучше поступить.

Как только оно уйдет, ничего уже не поправишь.

Но ситуация в любом случае была непоправима. И она стала такой с тех самых пор, как Сэмюэль Эллисон вступил в этот дом.

Отбросив колебания, Мария сложила листок, сунула его в конверт, надписала адрес и наклеила марку.

Укрепившись в своем решении, она спустилась по лестнице и вышла из дома на улицу, согреваемую теплым солнцем. Почтовый ящик находился у перекрестка. Почту заберут через полчаса. Если Сэмюэль вернется в свой отель вовремя, то получит это послание задолго до пяти часов вечера.

И вновь, стоя с письмом в руке перед красным почтовым ящиком, старая дама нерешительно помедлила.

Но если она не пошлет письмо, он может притащиться к ним в любой день, возможно, даже попав в более многолюдную компанию, и разговор опять может зайти о судьбе Элис, как бывало всякий раз. Кэролайн, несомненно, опять спросит о ней, и все покровы могут быть сорваны – сегодня, или завтра, или послезавтра. Сейчас, на этом разогретом ярким солнцем тротуаре, Мария вдруг содрогнулась от холода, вспомнив переполнявшие ее страдания, сопротивление, гнев, нахлынувший как прилив, полную беспомощность и осознание невозможности выхода: она не могла сбежать, не могла отказаться, не могла даже ускользнуть в милосердное беспамятство. Она тщетно пыталась избавиться от прошлого, пыталась умереть, но никто еще не умирал от душевных мучений.

Миссис Эллисон просунула письмо в щель и услышала, как оно тихо шлепнулось в ящике на прочую корреспонденцию. Что ж, начало положено. Теперь надо вернуться домой и осуществить следующую часть плана. Элис тоже могла бы сделать нечто подобное… чтобы защитить себя.

Дело было сделано, теперь оставалось только ждать. Кэролайн уже сказала, что не намерена сегодня выходить из дома. Может, она как раз надеялась, что Сэмюэль Эллисон заглянет к ним на чай? Вполне возможно.

Старая дама провела жуткий день. Ей показалось, что таких нервных и мучительных часов она еще не переживала за всю свою жизнь. У нее не было предлога оставаться в своей комнате, если только опять не сказаться больной, а ей не хотелось вести себя иначе, чем обычно, – на тот случай, если возникнут какие-то подозрения. Никто не должен был знать, что она сделала.

Однако Мария с трудом представляла, как вынесет общение с Кэролайн, да и собственные мысли продолжали терзать ее. Может, станет легче, если пригласить на вечер кого-то еще? Но она должна быть внизу, на случай если Сэмюэль вдруг заявится раньше или если Кэролайн вздумается отправиться на прогулку. И для предотвращения любых отклонений от плана Марии понадобится вся ее изобретательность.

Сегодняшний день мог примирить ее с прошлым, со всеми теми годами безропотного и трусливого терпения. Он сможет стереть прошлое, отменить его, как будто ничего и не было. Она сумеет избавиться от него навсегда. Мысль о таком освобождении казалась равносильной сбрасыванию тяжкого бремени. Возможно, она перестанет презирать себя, перестанет чувствовать изматывающий стыд, камнем давящий на душу.

Мария с удовольствием поболтала бы сейчас о пустяках, чтобы отвлечься от терзающих ее мыслей, но не могла думать ни о чем другом, а кроме того, она никогда не отличалась легкостью в общении. Они с Кэролайн никогда не говорили по-дружески, в легкой свободной манере. Поэтому старая дама сидела в полном молчании, пока ее бывшая невестка писала письмо Шарлотте в Париж, и в гостиной стояла почти полная тишина, нарушаемая иногда треском пламени в камине, шорохом рассыпающегося в пепел угля или скрипом пера по бумаге под рукой Кэролайн.

И внезапно молчание закончилось. В дверях появилась горничная.

– Мэм, пришел мистер Эллисон. Сказать ли мне, что вы его примете?

Кэролайн выглядела удивленной.

– Ах! Да, конечно, пожалуйста, пригласи его, – улыбнулась она.

Миссис Филдинг выглядела весьма элегантно в своем вечернем платье, и на щеках ее проступил легкий румянец.

Дверь открылась вновь, и вошел Сэмюэль, сразу устремив взгляд на хозяйку дома. Его лицо просто сияло от удовольствия. На Марию он едва взглянул.

– Как мило, что вы заглянули к нам, – вежливо сказала Кэролайн. – Для чая, правда, поздновато. Могу я предложить вам какие-то освежающие напитки или закуски?

– Благодарю, вы крайне любезны, – согласился гость, проходя в гостиную.

Наконец он соизволил заметить старую леди.

– Добрый день, миссис Эллисон.

Пока все шло просто превосходно. Едва ли кто-то смог бы организовать все лучше. Пожилая женщина поднялась с кресла.

– Надеюсь, вы извините меня, – сказала она, схватившись за трость, – вскоре я вновь присоединюсь к вам.

И без дальнейших объяснений она удалилась из комнаты. Надо было немедленно отправить второй конверт. Он уже был заготовлен. И очень удобно сейчас воспользоваться услугами посыльного. Парень быстро доставит письмо по назначению, если выдать ему деньги на кеб. А их миссис Эллисон уже тоже приготовила.

Зайдя в свою комнату, Мария взяла письмо. Она знала его наизусть: это послание было очень простым и коротким.

Дорогой Джошуа,

Не могли бы вы срочно вернуться домой, как только получите мое письмо? Времени на размышления у вас нет. Положение крайне серьезное, и только ваше присутствие может предотвратить несчастье.

Мне крайне жаль,

Мария Эллисон.

Присовокупив к письму несколько шиллингов, старая леди вручила все посыльному.

Тот изумленно взглянул на нее.

– Пожалуйста, доставь это письмо мистеру Филдингу, – повелительно произнесла она. – Срочно, дело особой важности.

– Но он же на репетиции, мэм! – запротестовал парень. – Ему не понравится, если его будут отвлекать.

– Естественно, не понравится, – согласилась миссис Эллисон, – но еще меньше ему понравится то несчастье, что может случиться, если ты немедленно не доставишь ему письмо и не убедишься, что он прочел его. Если ты хоть немного уважаешь его, то сделаешь так, как я тебе велела!

– Да, мэм. – Слуга подчинился, хотя выглядел при этом озадаченным.

Мария опять поднялась наверх и, взглянув на часы на лестничной площадке, прикинула, долго ли ей еще придется выжидать.

Или, может, лучше сразу вернуться в гостиную – на тот случай, если Сэмюэль сочтет неудобным оставаться наедине с дамой и покинет дом или сама Кэролайн сочтет это неприличным и попросит его уйти?

Старая дама развернулась и опять начала спускаться, теряясь в легких сомнениях.

Остановившись на площадке перед последним пролетом, она заметила в холле горничную, несущую поднос с графином виски и стаканом.

Превосходно! По крайней мере, он останется, чтобы немного выпить.

И тогда, пожалуй, Мария может спуститься к ним минут через пять или десять. Много ли времени понадобится посыльному, чтобы доехать до театра, и Джошуа, чтобы приехать сюда после прочтения письма? Он ведь наверняка приедет? А если нет, то только потому, что уже заподозрил что-то, но его это не волнует. Нет, это невероятно! Пусть он и актер, но все-таки приличный человек, джентльмен, причем необычайно честный. Миссис Эллисон замечала в нем эти качества. К сожалению, он разделял современные либеральные идеи, но оставался по существу в высшей степени верным и добропорядочным. И такое известие должно было глубоко встревожить его. Измена не могла не причинить ему боли.

Старая женщина не хотела даже думать об этом. Как глупо, что она вообще усомнилась в том, что он приедет!

Ее взгляд вновь метнулся к часам. Прошло только восемь минут, а ожидание уже казалось невыносимым. Она опять начала медленно спускаться по лестнице, держась за перила, и, сойдя с последней ступеньки, медленно прошлась по холлу.

Что, если Сэмюэль упомянул о письме или даже показал его Кэролайн, а та заявила, что ничего не писала? Вдруг они догадались, что это подделка, и Эллисон в этот самый момент рассказывает о том, почему его матери пришлось уехать? Стены холла закачались перед глазами старой дамы. Она едва не задохнулась от ужаса, но постаралась восстановить спокойствие.

Мария не осмеливалась войти в гостиную. Это было невыносимо! И ведь ей даже некуда бежать… Сердце заколотилось вдруг с такой силой, что ее пробрала дрожь. Она слышала его гулкие удары в своих ушах.

Так миссис Эллисон и стояла в холле, точно парализованная. Часы отсчитывали секунды. Или уже минуты?

Она потеряла счет времени. Ничего не могло быть хуже этого – только осознание ее несчастья, – однако пока еще в ней теплилась надежда на избавление, щемящая до боли надежда, от которой голова шла кругом. Да, хуже могло быть только знание и полная безнадежность.

Пожилая дама подошла к двери гостиной и открыла ее. Все происходило как во сне, словно она плыла под водой.

Сэмюэль устроился в кресле, которое обычно предпочитал Джошуа, а Кэролайн в напряженной горделивой позе сидела напротив него. Ее щеки раскраснелись, и оба они довольно резко повернулись, услышав звук открывшейся двери.

Мария взглянула на гостя. Ей не хотелось встречаться взглядом с миссис Филдинг. А Эллисон выглядел как обычно. Возможно, несколько озадаченным, но не высокомерным и не сердитым. И определенно, он еще ни о чем не подозревал. Он не понял… пока ничего не понял.

Глубоко вздохнув, старая дама медленно выдохнула, стараясь успокоиться.

– У меня… слегка побаливает голова, – с трудом выдавила она.

Ей хотелось, чтобы голос ее прозвучал небрежно, вполне естественно, но она не смогла до конца справиться со своими чувствами.

Сэмюэль тихо пробормотал что-то.

– Если вы не возражаете, – продолжила миссис Эллисон, – я пройдусь немного по саду. Просто посижу на скамейке за углом. Свежий воздух подействует на меня благотворно.

И не дожидаясь ответа, она пересекла комнату, вышла через балконные двери на лужайку и, спустившись по ступенькам, скрылась из вида.

Прошли очередные бесконечные пятнадцать минут, прежде чем до нее донеслись более оживленные голоса, и она быстро вернулась к дверям балкона, чтобы подслушать.

Джошуа стоял посреди гостиной, Сэмюэль подошел к камину, а Кэролайн находилась между ними. Даже со своего наблюдательного пункта Мария видела, как ярко раскраснелась шея ее бывшей невестки, а на щеках проступили пятна.

– Кэролайн, пожалуйста, оставь нас, – мягко произнес Филдинг. Судя по его тону и жестам, он уже повторял свою просьбу.

Его супруга попыталась протестовать, но при этом она повернулась спиной к окну, и миссис Эллисон не услышала ее слов.

Джошуа молчал, но оставался совершенно неподвижным и невозмутимым, хотя смотрел на жену напряженным пристальным взглядом.

Наконец Кэролайн направилась к двери и вышла, закрыв ее за собой.

– Вы стали желанным гостем в моем доме, мистер Эллисон, – заметил актер сдержанным тихим голосом, – но ваши визиты слишком участились, и вы проводите время наедине с моей женой, что выглядит неуместным и может повредить ее репутации. Сожалею, но мне придется просить вас не появляться более в нашем доме. У меня просто нет иного выбора. Всего вам наилучшего, сэр.

Сэмюэль стоял неподвижно, и его лицо покраснело. Он открыл было рот, словно хотел что-то возразить, но помедлил и, закрыв рот, молча прошел мимо Джошуа к двери. Там он вновь повернулся, точно опять хотел что-то сказать.

– Всего доброго, сэр, – повторил Филдинг.

– До свидания, – ответил Эллисон и открыл дверь.

Удалось, все прошло точно по плану! Сэмюэль ушел и больше не вернется. Теперь он ничего не сможет рассказать.

Однако Мария не испытывала никакой радости. Она замерзла под осенним вечерним солнцем, но мысль о возвращении в гостиную казалась ей невыносимой. Вновь спустившись в сад, она обогнула дом, проскользнула в заднюю дверь и, не глядя по сторонам, прошла через буфетную и кухню, быстро поднялась в свою комнату и опустилась на кровать, чувствуя, как по щекам у нее струятся слезы.

Глава 9

Кэролайн стояла на площадке лестницы в ужасном смущении. Вся эта сцена с Сэмюэлем привела ее в сильнейшее замешательство, и она не могла понять, что породило такую перемену в его отношении. Он вел себя дружелюбно и открыто с самого начала, хотя и менее официально, чем англичанин в сходных обстоятельствах. Миссис Филдинг сочла это приятным разнообразием, и это не казалось ей неуместным ни в малейшей степени. Она не восприняла это как развязность и чувствовала, что сама вела себя самым подобающим образом.

Но сегодня он явился необычно поздно и вел себя так, будто она пригласила его… даже более того, будто она пригласила его с какой-то особой тайной целью, причем срочной.

Кэролайн напряженно размышляла о предыдущем визите Сэмюэля, пытаясь вспомнить, какие ее слова могли быть им неверно истолкованы, но ничего особенного так и не припомнила. Да, она с интересом слушала все его истории – вероятно, даже с более сильным, чем того требовала вежливость. Но они действительно были исключительно интересны и увлекательны для нее. Да и любой на ее месте слушал бы так же. Его рассказы выходили далеко за рамки обычной светской болтовни. Кроме того, он был ее неожиданно объявившимся родственником, деверем, неизвестным братом ее покойного первого мужа. С первого взгляда, еще до того, как он успел вымолвить хоть слово, миссис Филдинг поразило его невероятное сходство с Эдвардом, и возможно, поэтому она с необычайной готовностью и естественностью проявила к нему дружеские чувства. Но конечно же, она не подразумевала ничего более интимного.

Или подразумевала?

С оттенком вины женщина осознала, как ей нравилось общение с Эллисоном. Нет, даже не просто общение – ей льстило, что он проявляет к ней особую симпатию, словно подразумевая, что находит ее равно интересной, очаровательной и привлекательной. Их общение так приятно контрастировало с утонченно-покровительственной атмосферой гримерной Сесиль Антрим, что Кэролайн буквально наслаждалась им. Благодаря этому она вновь почувствовала себя женственно-привлекательной, уверенной в себе и в своем статусе.

Но сейчас миссис Филдинг пребывала в полнейшей растерянности, теряясь в догадках, что же могло привести к столь плачевному финалу.

И что, по мнению Джошуа, она могла сделать? Почему он примчался домой, прервав дневную репетицию, и таким ледяным, гневным тоном велел ей удалиться, а потом, видимо, отказал Сэмюэлю от дома? Неужели он так плохо ее знает, что мог подумать… о чем же он мог подумать? Неужели о каком-то тайном свидании здесь, в ее собственном доме? В его доме… Полный абсурд! Ведь лишь по чистой случайности миссис Эллисон не оказалась, как обычно, в гостиной вместе с ними. А уж эта старая дама ничего не упускала – быстрая, как хорек, она обладала еще более злобной натурой.

Может, попробовать объясниться? Сэмюэль ушел, но смелость Кэролайн растаяла при мысли о разговоре с мужем. Ей еще не приходилось видеть его в настоящем гневе, и она даже не представляла, что это может так обидеть ее. Хотя нет, обида – не то слово. Она испугалась. Неожиданно ей на мгновение представилось, что она могла потерять его, не из-за Сесиль Антрим, а из-за своего собственного поведения, какого-то дурацкого, неумышленно аморального проступка. Это могло случиться не потому, что Сесиль показалась Джошуа более привлекательной и более волнующей, а из-за того, что он счел Кэролайн презренной, не заслуживающей доверия особой, не способной с чистой душой вести себя с безупречным достоинством.

Это глубоко ранило ее.

Причем несправедливо. Практически несправедливо. Если она и заслужила хоть какой-то упрек, то скорее в бездействии и беспечности, в каком-то недоразумении… но ни в коем случае не в умышленном проступке.

Миссис Филдинг спускалась на первый этаж, но ее супруг в тот момент как раз вышел из гостиной и, не оглядываясь, направился через холл к выходу из дома. Он даже не попытался поговорить с ней. Словно его больше не волновало, что она думает.

В глазах у женщины потемнело: она испытала щемящую боль, вдруг осознав, что эта рана, вероятно, уже никогда не исцелится.

Развернувшись, Кэролайн быстро поднялась обратно наверх, в свою комнату – не в их с Джошуа общую спальню, а в свой будуар на втором этаже, где она могла побыть в одиночестве. Об ужине женщина не могла даже думать и уж точно не желала встречаться с любопытствующим и торжествующим взглядом старухи. Бывшая свекровь ведь предупреждала, что это может случиться! Теперь, вероятно, она так радуется своей правоте…

Вскоре после десяти вечера Кэролайн легла спать. Джошуа еще не вернулся. Она задумалась на мгновение, надо ли ей стойко дожидаться его, но ужаснулась, представив их встречу. Что она скажет? Слова могут лишь усугубить непонимание. Он придет усталый и выдохшийся. И никому из них не удастся сделать вид, что ничего не произошло.

Миссис Филдинг предпочла бы провести ночь в гостевой спальне, и, вероятно, ее муж тоже предпочел бы… но такая возможность исключалась, поскольку сейчас там жила миссис Эллисон.

А самым ужасным, безусловно, могло быть то, что он мог вообще не вернуться домой. Нет, об этом страшно было даже подумать! Расстроенная женщина отбросила эту невыносимо ужасную мысль. Разумеется, она могла потерять его доверие… на какое-то время, возможно, даже надолго… но такая потеря не могла привести к полному разрыву, к концу их семейной жизни. Не мог же Джошуа думать, что она намеренно вела себя нескромно?

Ворочаясь в темноте, Кэролайн мысленно призывала блаженное забытье, вздрагивая от каждого звука, который мог оказаться шагами ее любимого. Наконец, около полуночи, ее сморил сон.

Вновь проснувшись, она не поняла, долго ли проспала, но мгновенно осознала, что Джошуа спит рядом с нею. Значит, он вернулся и лег спать, не потревожив ее, не желая разговаривать с ней или касаться ее.

Кэролайн лежала, прислушиваясь к его дыханию. Он спал на самом краю другой половины кровати. Миссис Филдинг едва ощущала реальность или тепло его присутствия. Он отделился от нее, словно они стали чужими людьми, случайно оказавшимися вместе в толпе на площади. Никогда в жизни ей еще не приходилось испытывать более пронзительного одиночества.

Отчасти ей хотелось немедленно разбудить мужа и покончить с мучительно напряженной неопределенностью, спровоцировав любое – положительное или отрицательное – разрешение конфликта. Но, подумав о худшем варианте, Кэролайн испытала тошнотворный страх. Мог ли он действительно подумать о ней так плохо? Неужели он так мало понимал ее? Ей вспомнились добрые и радостные моменты их жизни, легкость взаимопонимания, душевная ранимость Джошуа, и глаза ее наполнились жгучими слезами.

Не стоит сейчас будить его. Что за ребяческое нетерпение? Лучше подождать. Как говорится, утро вечера мудренее. Возможно, здравый смысл все-таки победит, Джошуа, как обычно, поговорит с нею, и все объяснится к общему удовольствию. Но когда Кэролайн вновь проснулась от головной боли, совершенно не чувствуя себя отдохнувшей, муж уже исчез, и она вновь оказалась в одиночестве.

* * *

Старая дама тоже плохо спала, несмотря на одержанную победу. Ничто не могло изгнать поселившийся в ней холод. Она то просыпалась, то погружалась в кошмарный сон, в котором вокруг нее серело пустынное ледяное болото. Криков ее никто не слышал, а из тумана на нее таращились слепые нечеловеческие лица, не способные ничего увидеть. Ненависть. Ее засасывала всепоглощающая темная трясина ненависти. От ощущения вины старую женщину бросало то в жар, то в холод, и дрожь сотрясала все ее тело, несмотря на теплые одеяла.

Когда Мейбл наконец пришла в половине десятого с горячим чаем, старая леди еще дремала. Внезапно пробудившись, она искренне обрадовалась, увидев залитую солнечным светом комнату и знакомые, располневшие формы своей горничной, чье простое лицо не выражало ни тревоги, ни обвинения.

Впервые чай показался Марии таким желанным. Пусть даже обжигающий, но свежий и душистый, он нектаром пролился в ее пересохшее горло, принося также облегчение тяжелой голове. Пожилая леди не испытывала ни малейшего желания вставать, одеваться и встречать новое утро, однако перспектива остаться в кровати наедине с собственными мыслями казалась ей еще более невыносимой.

– Вы хорошо себя чувствуете, миссис Эллисон? – озабоченно поинтересовалась Мейбл.

– Я… нет, меня мучила бессонница. Думаю, мне лучше остаться наверху, – ответила ее хозяйка.

О боже… Служанка взглянула на нее с подобающим сочувствием.

Старая дама вдруг задумалась, как на самом деле относится к ней Мейбл. Воспринимала ли она ее лишь как источник хорошо оплачиваемой службы в приличном доме, как хозяйку, за которой надо будет присматривать до самой смерти? Живя в надежном, теплом и сытном доме Эшворда, где к слугам относились уважительно, Мейбл действительно могла чувствовать себя как у Христа за пазухой. Но испытывала ли служанка к Марии какие-то личные чувства? Возможно, лучше их и не знать. Они могли оказаться не особо приятными. А если быть до конца честной, то миссис Эллисон давала горничной мало поводов относиться к ней иначе. Хотя никто, в общем-то, не относится к слугам как к ровне: они знали свое место и не нуждались в ином отношении, которое, скорее, привело бы их в замешательство. Хотя в некоторых домах между господами и слугами могли сложиться и предупредительные, вежливые отношения, иногда сдобренные словами благодарности. Как правило, служанки пожилой дамы могли рассчитывать получить в качестве вознаграждения от хозяйки поношенные платья, которые по каким-то причинам перестали ее устраивать. Однако поскольку последнюю четверть века Мария носила траур, Мейбл вряд ли хотелось бы получить что-то из ее гардероба. Но она никогда не жаловалась – по крайней мере, не жаловалась самой старой хозяйке.

– Спасибо, – добавила миссис Эллисон.

Горничная взглянула на нее с испугом.

– За твое беспокойство, – раздражительно пояснила пожилая женщина. – И не пялься ты на меня так, словно я говорю с тобой по-китайски!

Она попыталась резко подняться, чтобы поудобнее сесть на кровати, и едва не задохнулась от пронзившей ее острой боли.

– Может, послать за доктором, мэм? – услужливо спросила Мейбл.

– Нет, спасибо, я не нуждаюсь ни в каком докторе! Дай-ка лучше руку.

Опираясь на руку служанки, Мария села на кровати и, поднявшись на ноги, с трудом смогла унять головокружение. Да, она действительно паршиво себя чувствовала. Кто бы мог подумать, что осуществление вчерашнего плана так плачевно скажется на ней самой! Ей следовало почувствовать облегчение, а не новое бремя на душе. Все-таки Сэмюэль Эллисон изгнан. И теперь она находилась в безопасности. Она добилась того, чего хотела… нет, того, что ей было необходимо. Это вопрос выживания. Сэмюэль угрожал уничтожить ее, нечаянно, возможно, но тем не менее все равно уничтожить.

Его уход, однако, не рассеял мрак. На самом деле он вряд ли даже имел какое-то значение.

Мейбл помогла госпоже одеться. Жаль, что опять пришлось напяливать траурное платье. Когда придет последний час, горничной даже не достанется в наследство ничего приличного. Вероятно, недолго уже ей ждать. Что же еще держало Марию в этой жизни? Она стара, бесполезна, и никто ее не любит. Может, лучше заказать какое-нибудь лавандовое или темно-синее платье?

– Мейбл! – окликнула старая леди служанку.

– Да, миссис Эллисон?

– Я хочу три новых платья… или, возможно, два новых платья и один костюм… юбку с жакетом.

– Одно я скоро закончу, мэм. Вы хотите три, включая его?

– Нет, забудь о недошитом! – раздраженно воскликнула Мария. – Три новых наряда. Один темно-синего цвета, другой лавандовый и третий… третий – зеленый! Да… зеленый.

– Зеленый! Неужели, мэм, вы хотите платье именно зеленого цвета?

– Ты что, глохнешь, Мейбл? Да, я хочу три платья – зеленое, темно-синее и лавандовое. Если тебе не по нраву лавандовый, то в таком случае выбери что-то близкое по цвету… бордовый, к примеру.

– Да, миссис Эллисон. – Голос горничной дрожал от недоверия. – Я принесу вам несколько образцов на выбор.

– Не трудись, просто сделай то, что сама считаешь подходящим. Я доверяю твоему вкусу.

Боже упаси Мейбл выбрать что-то нелепое, а самой ей дожить до того, чтобы успеть поносить их! Хотя неподобающее платье волновало сейчас Марию меньше всего. Вчера оно, наверное, просто вызвало бы легкое раздражение, а пару недель тому назад могло показаться настоящей трагедией. Но сегодня наряды не имели практически никакого значения.

– Позаботься об этом, – твердо добавила старая леди. – Я немедленно выдам тебе деньги.

– Слушаюсь, миссис Эллисон, – спокойно ответила Мейбл, глядя на хозяйку удивленным взглядом.

Утро выдалось поистине ужасным. Жуткая рассеянность не позволяла ничем заняться, хотя и дел-то у Марии сейчас особых не было. Их у нее, в общем-то, не было никогда. Вся ее жизнь состояла из замкнутого круга хозяйственных мелочей, не имевших никакого серьезного значения.

Ей не хотелось проводить утро с Кэролайн. Невыносимо было даже видеть ее, ведь рано или поздно она обязательно заговорит о необъяснимых и злополучных вчерашних событиях. А какое тут может быть объяснение? Старая дама думала, что легко справится с последствиями, уклонившись от разговора или даже заявив, что Кэролайн сама во всем виновата. Но теперь, когда все свершилось, Мария не чувствовала ничего, кроме черного отчаяния… и тяжкого, подобного ноющей физической боли, бремени вины.

Она решила заняться мелкими домашними делами – к большому раздражению прислуги. Для начала миссис Эллисон собрала обрывки использованных веревок и принялась развязывать узелки, не переставая при этом ворчливо объяснять самой юной из служанок, как в будущем той придется делать это самой.

– Нельзя беспечно выбрасывать старые веревки! – надменно заявила она.

– На них же полно узлов! – заметила девушка. – Их просто невозможно развязать! Тут никаких пальцев не хватит!

– Это лишь потому, что ты не знаешь, как правильно их развязывать, – возразила пожилая дама. – Давай-ка, принеси какую-нибудь деревянную ложку. Да поживей!

– Деревянную ложку? – смущенно спросила служанка, которой, вероятно, было не больше тринадцати лет.

– Ты что, глухая, девочка? Делай, что велено! Да шевелись же ты! Не стой столбом!

Девушка исчезла и вскоре вернулась с большой деревянной ложкой. Она передала ее старой даме ручкой вперед.

– Спасибо, – кивнула та. – А теперь смотри и учись.

Старая леди разложила перед собой на столе первые два отрезка связанной веревки и, поворачивая узел, несколько раз ударила по нему ложкой, а потом достала из кармана маникюрные ножницы и, вставив их заостренные концы в середину, начала растягивать узел. Постепенно он стал менее плотным и легко развязался.

– Вот видишь! – торжествующе заявила миссис Эллисон. – Теперь попробуй сама развязать следующий.

Охотно подчинившись, девушка принялась разбивать узлы и развязывать их с помощью ножниц. Это была существенная победа.

После этого Мария научила малолетку, как чистить в холле стойку для тростей с помощью лимонного сока с солью, потом показала ей, как начищать до блеска медную утварь в гостиной смоченной в оливковом масле тряпочкой, а затем потребовала найти в столовой для слуг пиво и поручить кухарке немного подогреть его на плите. Получив желаемое, она научила девочку отчищать потемневшие деревянные панели камина.

– Я могла бы показать тебе и как чистить джином бриллианты, – ехидно заметила она, – если б у миссис Филдинг имелись хоть какие-то бриллиантовые украшения!

– Или хоть бы джин, – шмыгнув носом, прибавила девочка. – Вот уж не видала я исчо в жисти никого, кто б знал такую кучу всяких пользительных вещей! – Ее округлившиеся глаза горели искренним восхищением. – А может, вам исчо ведомо, как избавицца от утюговых подпалин? Вчерась у нас как раз вышла жуткая досада с рубашкой хозяина – ежели хозяйка прознает, то будет ругмя ругаться.

– Если б она побольше думала о хозяйстве, то сама знала бы, как исправить подобную «жуткую досаду»! – удовлетворенно заявила Мария.

Оставаясь в задней служебной части дома, миссис Эллисон не слышала ни грохота проезжавших по улице экипажей, ни шума шагов. Она предпочитала не видеть ни Кэролайн, ни Джошуа, если тот вдруг вернулся домой. Ей не хотелось ничего слышать про их замешательство или страдания.

– Надо сделать специальную густую массу, смешав уксус, сукновальную глину, хозяйственную соду и мелко изрубленную луковичку, – деловито продолжила она. – Тебе следовало бы знать об этом! Не выбрасывать же хорошее белье только потому, что на нем осталась подпалина. Смешав все ингредиенты, надо нанести массу на пятно и дать высохнуть. А на следующий день счистить массу щеткой, а место промыть холодной водой.

– А сколько брать уксуса-то для смеси? – спросила девочка.

– Что?

– Прошу вас, мэм, скажите, сколько надо налить туда уксуса?

Утомленно вздохнув, старая дама назвала юной служанке все нужные пропорции.

Остаток утра прошел в прочих мелких занятиях, позволивших заполнить время. От ланча миссис Эллисон отказалась, полагая, что не сможет проглотить ни кусочка.

К середине дня не осталось ни одного разумного предлога для того, чтобы продолжать избегать встречи с бывшей невесткой. Мария подумывала сказаться больной или даже сообщить, что упала с лестницы и из-за боли не может встать с постели. Но тогда Кэролайн наверняка пошлет за доктором, не поинтересовавшись, нужно это или нет, что уже могло обернуться более серьезными неприятностями – старую леди могли уличить во лжи. Нет уж. Лучше проявить храбрость и самообладание. И желательно сохранить их на всю оставшуюся жизнь. Как раз сегодня самое время для таких перемен.

Миссис Эллисон переоделась в подходящее для дневного отдыха черное бомбазиновое платье с гагатовой отделкой по лифу и украсила волосы изящной брошью, которую не надевала лет тридцать. Это было не траурное украшение, подходящее к тщательно хранимым накладным локонам или свернутой в кольцо косе, а симпатичная хрустальная вещица с жемчужинками.

Однако, спустившись в гостиную, Мария никого там не застала.

* * *

Утро Кэролайн началось не менее ужасно, и она как раз искала, чем заняться, чтобы отвлечься от навязчивых и бесполезных печальных мыслей, когда случайно услышала окончание одного разговора между слугами.

– Да как я мог-то?! – возмущенно воскликнул посыльный.

Он стоял возле буфета в столовой, а рядом с ним служанка с отвращением разглядывала серебро.

– Эта чертова старуха послала меня за ним с такой спешкой, будто в доме мог начаться пожар. Ну и куда деваться – пришлось поехать. Она заявила, что это так срочно, точно стоял вопрос о жизни и смерти, как говорится.

– Послала тебя? – удивленно вскинула брови служанка. – Куда?

– Ну, знамо дело, привезть мистера Филдинга, – буркнул посыльный. – А уж сам-то он прям стрелой полетел домой да и выгнал того американского господина, что частенько захаживал к нам последнее время. И сам тут же вылетел следом.

– Какая жалость! – неодобрительно покачала головой его собеседница. – Он ведь так занятно говорил… хотя вообще-то я тоже подумала, что он к нам неспроста зачастил. В любом случае некогда мне тут с тобой сплетничать, да и тебе тоже пора делами заняться. Давай, наточика эти ножи, да поскорей, пока кухарка за тобой не прислала. Вечно ты всюду опаздываешь!

– Ты бы тоже ничего не успела, если б тебе пришлось гонять до театра и обратно! – проворчал посыльный и, забрав ножи, вышел, оставив дверь открытой.

Кэролайн стояла как вкопанная, но мысли ее стремительно заработали. Значит, Джошуа вернулся домой не случайно… Старуха послала за ним, когда пришел Сэмюэль. Почему? И что она велела ему сказать? Что еще она могла сделать? Неужели как-то умудрилась заставить Эллисона прийти к пяти часам без приглашения? Причем вел он себя так, словно сама Кэролайн пригласила его…

Миссис Филдинг стояла в холле, напряженно обдумывая ситуацию, и вскоре в ее уме сложилась вполне логичная версия случившегося, которую она, однако, упорно пыталась подавить или отбросить как нереальную. Она должна была выяснить правду, и именно у самого Сэмюэля.

Если б только Шарлотта или Эмили уже вернулись из Франции, она могла бы заехать за кем-то из дочерей. А без них ей придется встретиться с ним в одиночку. Эта мысль так ужаснула женщину, что она решила немедленно начать действовать, ни о чем не думая, пока не потеряет остатки храбрости. Джошуа никогда этого не поймет. И возможно, непонимание между ними станет еще страшнее. Он подумает, что, отказав Сэмюэлю от дома, вынудил ее саму отправиться к нему на свидание.

А что подумает сам Сэмюэль? От этой мысли у миссис Филдинг похолодело в животе.

Однако, возможно, еще хуже будет оставить все как есть. Старую даму спрашивать бесполезно – она ни за что не скажет правды.

Быстро надев шляпку и пальто, Кэролайн сообщила горничной, что собирается прогуляться, и вышла из дома.

Поездка прошла в ужасных терзаниях. Полдюжины раз женщина почти теряла смелость, готовая сказать кебмену, чтобы он опять отвез ее домой, но осознание одиночества грядущих дней или недель, без возможности понять Джошуа или объяснить ему правду, стимулировало ее отвагу.

Приехав в отель, где жил Эллисон, она прошла к конторке портье. Справившись об их постояльце, она узнала, что он находится в гостиной, и позволила коридорному проводить ее туда.

Сэмюэль читал газету. В зале сидели еще трое мужчин, тоже поглощенных чтением прессы. Постаравшись успокоиться, Кэролайн подошла к Эллисону.

Он поднял глаза, узнал ее и вспыхнул от замешательства.

Бежать теперь, как бы ей этого ни хотелось, было поздно. Она постояла немного, переводя дух.

Мужчина встал и натянуто произнес:

– Доброе утро, миссис Филдинг.

Кэролайн почувствовала, что ее лицо тоже загорелось.

– Доброе утро, мистер Эллисон. Простите, что я так неожиданно нарушила ваш покой, особенно после нашего вчерашнего расставания. Возникло ужасное недоразумение. Но многих вещей я не могу понять и боюсь, что моя бывшая свекровь намеренно вмешалась в нашу жизнь, стремясь создать нам неприятности. И я до сих пор не могу понять, почему…

Сэмюэль выглядел смущенным, причем весьма сильно.

– Я… ну если… конечно. Если вы полагаете, что я могу как-то помочь?

– Да, полагаю. – Женщина опустилась на стул, не дожидаясь приглашения, и смущенно пригладила юбку.

Она остро осознавала, что Эллисон находится всего в паре шагов от нее, и подумала, осознает ли он их близость с той же остротой.

– Извините меня. – Сэмюэль признал оплошность своих манер и тоже резко опустился на стул.

Ситуация была жутко неловкой.

Оба заговорили практически одновременно. Опередив своего друга на долю секунды, миссис Филдинг спросила, почему он приехал вчера, и так и не узнала, что же он хотел сказать.

После ее вопроса оба опять умолкли.

– Сожалею… – Эллисон еще больше покраснел, но не отвел взгляда от лица Кэролайн.

Она же уставилась на свои руки.

– Почему вы приехали к нам вчера к вечеру? У меня сложилось впечатление, будто вы думали, что я должна ждать вас.

– Впечатление? – недоверчиво повысил голос Сэмюэль.

– Да, – ответила женщина, избегая смотреть на него. – Или я ошиблась?

Она услышала шелест бумаги и увидела перед собой письмо. Эллисон подержал его в руке и, положив на стол, подтолкнул к ней.

Холодея от страха, миссис Филдинг с содроганием прочитала написанное. Когда же она попыталась заговорить, голос ее вдруг сорвался на хрип:

– Я не писала этого!..

Боже правый, он должен поверить ей! Однако сначала у нее мелькнула другая мысль: ей хотелось попросить Сэмюэля не показывать письма Джошуа. Он будет так обижен, так… предан.

– Я не писала этого! – Она решительно встретилась взглядом с американцем.

Теперь ее охватил гнев, не из-за своих несчастий, а из-за Джошуа.

– Моя свекровь вчера послала нашего посыльного привезти домой моего мужа. И полагаю, что именно она также сочинила для вас столь неприличное послание… – Держа письмо в руке, Кэролайн поднялась со стула. – Мне искренне жаль. Прошу вас, поверьте, я просто не могла бы написать такого! Вы мне симпатичны, и я наслаждалась вашим обществом, но при всей глубине чувств я никогда не написала бы такого письма. Извините, что вас ввел в заблуждение один из моих родственников и за последовавшие за этим неприятности. Но я немедленно вернусь домой и разберусь с этой подделкой.

Миссис Филдинг не спросила, может ли оставить у себя письмо – она просто не собиралась никому его отдавать.

– Спасибо, что вы прояснили мне ситуацию, – добавила она.

Ей хотелось еще пожелать Эллисону всего хорошего и забыть эту нелепейшую дурацкую историю. Но она смогла лишь еще раз взглянуть на него, а потом молча повернулась и быстро ушла.

* * *

Мария сидела одна в гостиной, мысленно успокаивая себя тем, что опасность миновала и что она сделала лишь то, что было необходимо, когда открылась дверь и вошла Кэролайн. Она выглядела очень бледной, и под глазами у нее залегли тени. Страдания на ее лице не нуждались ни в каком объяснении.

В тот момент старая дама отдала бы все, что имела, лишь бы вычеркнуть вчерашний день из жизни, но она осознавала, что сделанного не воротишь. Последняя мысль промелькнула где-то в глубине ее сознания, а потом все погрузилось в беспросветный мрак.

– Нас нет дома, – где-то за ее спиной отрывисто сказала Кэролайн горничной. – Ни для кого. Ты поняла?

– Да, миссис Филдинг, ни для кого.

– Отлично. А теперь пусть никто нам не мешает.

– Слушаюсь, мэм.

Хозяйка дома закрыла дверь и взглянула на старую даму.

– Итак! – сурово произнесла она. – Как вы собираетесь объяснить мне это?! – Она протянула бывшей свекрови слегка помятое письмо.

Пожилая дама пристально взглянула на невестку. Ее лицо выглядело неумолимо, а глаза смотрели с жесткой требовательностью.

– Объяснить? – прошептала Мария пересохшими губами.

– Не притворяйтесь, что не понимаете, – жестко бросила Кэролайн. – Сэмюэль получил вчера это письмо с призывом прийти в гости. Крайне непристойное письмо, вот он и явился, ожидая… Бог знает чего он ожидал! Потом вы послали Джозефа в театр за Джошуа, чтобы тот примчался сюда и неправильно истолковал ситуацию. – Она взмахнула письмом. – Кто-то воспользовался моим именем. И это могли быть только вы.

С губ старой леди сорвался протест, но скептическое выражение лица миссис Филдинг ясно показало, что она ей не верит. Настал момент заключительного действия. Перед миссис Эллисон открылась черная пустота ненависти. Теперь ей уже нечего было терять. Прорыв оказался не там, где она ожидала. Взорвалось в итоге не ее прошлое, а настоящее, и его утрата была невосполнима. И она поняла, что разрушила его сама.

– Я жду! – резко воскликнула Кэролайн. – Это требует объяснений. Зачем вы послали письмо Сэмюэлю от моего имени?

Могла ли Мария отказаться от объяснений? Или заявить, что этим письмом хотела предотвратить роман бывшей невестки, способный погубить ее брак? Поверит ли ей Кэролайн? Нет. Такое объяснение смехотворно и никого не обманет.

Жуткий ночной кошмар наконец стал реальностью. С этого момента миссис Эллисон могла помочь только правда. Она могла отсрочить объяснение, отложить его на будущее, придумав массу мелких отговорок, но правда в итоге все равно выплывет наружу. Очевидно, что лучше рассказать все сразу, без долгих смертельных мук. Терять больше нечего, вопрос только в том, в каком виде лучше преподнести эту жуткую правду.

Кэролайн неумолимо взирала на нее.

Старая дама тяжело вздохнула:

– Да, я послала это письмо от твоего имени, чтобы заманить его сюда. Я знала, что он придет, ради тебя…

В любой другой раз миссис Филдинг могла бы смущенно вспыхнуть, чем принесла бы злорадное удовлетворение старой женщине. Теперь же она едва обратила внимание на эту преамбулу.

– И я жду объяснения причины такого поступка, – холодно бросила Кэролайн.

– Конечно, – опять глубоко вздохнув, пожилая дама почувствовала щемящую боль в груди. – Я организовала это, чтобы Джошуа застал тебя наедине с ним и запретил ему появляться здесь.

Кэролайн, сминая юбки, опустилась на стул, словно ноги внезапно перестали держать ее.

– Почему? С чего вы могли так невзлюбить его, не говоря уже о том, чтобы решиться на… на такую…

Она растерялась, будучи не в силах подобрать нужных слов, и просто умолкла, пребывая в полнейшем недоумении.

Выбора не осталось. Кэролайн должна была все узнать. Если уклониться от объяснений сейчас, потом может быть только хуже. Да, пора. Безнадежно и немилосердно должна открыться тайная боль полувековой давности.

– Потому что он знает. Должен знать! – хрипло выдавила старая дама. – Я думала, что не смогу жить с этим. Теперь, видно, придется…

– Знает? – Миссис Филдинг слегка склонила голову. – Что знает? Что такого он мог знать, что заслуживало бы таких…

Да, ночной кошмар обретал реальные черты, его уже не спрячешь в глубине памяти. Он неотвратимо поднимал жуткие картины, вытаскиваемые из потаенных уголков сознания, и раскрывался во всем своем первобытном ужасе. Даже если б старая леди могла забыть его, хотя бы на день, другие уже никогда не забудут. Она как-то утратила контроль над ним.

Кэролайн подалась вперед на стуле, еще больше смяв юбки.

– Мама! Что, по-вашему, мог знать Сэмюэль? – Она облизнула губы. – Что вы не были замужем за его отцом?

Пожилой даме захотелось рассмеяться. Это могло бы стать позором… конечно, могло бы и означало бы также, что ее дети – незаконнорожденные. Но такой позор казался сущим пустяком в сравнении с тем, что ей придется, видимо, рассказать бывшей невестке.

– Нет, я вышла за него замуж, – ответила Мария. – Он совершенно законно развелся с Элис, и я знала о ее существовании. Мой отец сам привел меня к алтарю.

– Тогда что же? – настойчиво спросила Кэролайн. – Очевидно, это как-то связано с Элис или с тем, что мог узнать от нее Сэмюэль…

– Да, связано. Связано и с тем, почему она уехала. Разве тебя никогда не удивляло, почему она решилась на такой ужасный, такой опасный шаг, и законно, и общественно неприемлемый?

– Ну, разумеется, удивляло, – мгновенно отозвалась миссис Филдинг. – Но едва ли я имела право спрашивать. Я предполагала, что она сбежала с кем-то, а потом тот мужчина бросил ее, и после этого она, конечно, не могла вернуться к нашему дедушке. И ей пришлось бежать до того, как она поняла, что ждет ребенка. Никто бы не усомнился в том, кто отец Сэмюэля.

– Да, возможно, кто-то и мог бы предположить такое, – очень тихо признала Мария. – Но на самом деле все обстояло иначе.

Должно быть, в ее голосе появился новый оттенок, поразивший Кэролайн, более проникновенный и острый оттенок трагедии. Миссис Филдинг едва ли испытала сочувствие, но в ее глазах появилось мягкое внимание, которое уже не определялось одним лишь осуждением.

– Так почему же она уехала? – почти шепотом спросила Кэролайн.

Настал решающий момент. Марии показалось, что она уже летит в черный, зловонный омут с ледяной водой, от которой перехватывало дыхание.

– Потому что он принуждал ее к своим чудовищным играм… насиловал жестоко и мучительно, зверски унижая, низводя до уровня животного, до уровня рабской твари… – Произнося это, она словно слышала чей-то чужой голос.

Кэролайн задохнулась, точно ее ударили. Побелели даже ее губы, а глаза отразили пустынный мрак. Она попыталась что-то сказать, но голос изменил ей, и тогда она резко встряхнула головой, словно пыталась избавиться от какого-то наваждения.

– Я так и думала, что ты не поверишь мне, – тихо заметила старая дама. – Никто не поверил бы. Об этом невозможно рассказать… никому… никогда.

– Но… но вы же не знали Элис! – возразила миссис Филдинг. – И Сэмюэль не говорил вам…

Она опять умолкла и пристально взглянула в глаза бывшей свекрови. За все годы их общения Кэролайн никогда еще не видела в них такого откровенного отчаяния. Она потрясенно втянула в себя воздух и медленно выпустила его.

– Вы подразумеваете… – Она зажала рукой рот, словно боялась, что с них сорвутся ужасные слова. – Подразумеваете, что он поступал так… и с вами…

– Не надо говорить этого! – взмолилась Мария.

Старая женщина сознавала, как нелепа и бесполезна ее мольба. Она жаждала, чтобы ей поверили, и тут же умоляла Кэролайн не произносить ужасную правду.

– Противо… естественно? – с трудом выдавила миссис Филдинг.

Миссис Эллисон зажмурилась:

– Я полагала, что мужчины делают это только друг с другом… по крайней мере, некоторые. Содомия… известное извращение. Оно мучительнее, чем ты можешь вообразить… тем более насильственное. И именно чужие страдания… доставляли ему удовольствие. – Волна ярости и унижения вновь захлестнула старую даму, и от жути всплывших воспоминаний все ее тело покрылось липким потом. – Он раздевал меня донага, заставлял вставать на четвереньки, как животное, и…

– Довольно! – пронзительно вскрикнула Кэролайн. – Не надо! Не надо! – Она выставила вперед ладони, словно хотела отгородиться от этого ужасного знания.

– Ты не можешь даже представить себе твоего свекра таким, не так ли? – прошептала Мария. – Или меня? Вместе с ним на полу, точно собака, я рыдала от боли и унижения, молила о смерти, а он возбуждался все больше, ревел, как животное, не в силах совладать с собой, пока не достигал своего чудовищного оргазма.

– Перестаньте! – Миссис Филдинг провела пальцами по губам. – Не надо!

– Ты не в силах этого слышать? – Старую леди так трясло от страшных воспоминаний, что она едва могла говорить без заиканий. – А я… жила с этим… всю свою… семейную жизнь. Он умер от удара, насладившись своим извращенным способом, обнаженный, растянулся на полу. Я истово молилась, чтобы он с… сдох… и он сдох! А я выползла из-под него и приняла ванну… частенько он терзал меня до крови… а потом вернулась взглянуть на него. Все такой же благословенно мертвый, он лежал ничком, распростершись на полу. Я вымыла его и натянула на него ночную рубашку, а потом вызвала слуг.

Выражение ужаса в глазах Кэролайн постепенно начало сменяться зарождающейся жалостью.

– Вы всегда говорили… говорили, что любили его… – начала она. – Говорили… каким он был удивительным человеком… что вы были так счастливы…

Жар горького стыда залил щеки старой женщины.

– А что бы ты сказала? – спросила она. – Правду?

– Нет… – голос миссис Филдинг дрожал от слез, – конечно, нет… не знаю… не представляю, что я могла бы сделать. Не понимаю… невозможно представить… я не могу вообразить. Это же не… – Она не сказала, что это не может быть правдой, но недоверие присутствовало в ее голосе и выражении лица, в ее напряженно сжавшихся плечах.

– Ты не можешь даже поверить! – горестно произнесла миссис Эллисон.

Она поступила героически, откровенно выложив давнюю историю собственного унижения и трусости, скрываемую до нынешнего дня. Никто не поверит, что Элис хватило храбрости и чувства собственного достоинства сбежать, а Мария осталась и терпела это чудовищное обращение.

– Я… – Кэролайн растерянно запнулась и беспомощно развела руками.

– Почему я не сбежала… так же, как Элис? – Эти слова вырвались у пожилой дамы с такой болью, словно она зацепилась за колючую проволоку. – Потому что труслива.

Чудовищное омерзение, ненависть, отвращение к самой себе были порождены не только тем, что ее зверски унижали и полностью лишили гордости и человеческого достоинства, но больше всего тем, что она осталась и терпела эти адовы муки. Мария не оправдывалась. Оправданий для себя у нее не было. Как бы плохо теперь невестка ни подумала о ней, это не сможет сравниться с тем презрением, которое она сама испытывала к себе.

Миссис Филдинг взглянула на старческое лицо миссис Эллисон, напряженное, истерзанное страданиями многолетней горечи. В ее глазах явственно отражались ненависть к себе и глубочайшее отчаяние.

Кэролайн отвергла эту идею. Это была слишком шокирующая история. И однако она имела жуткий смысл, так что отчасти миссис Филдинг уже поверила в нее. Но если такова правда, то ее привычный мир рушился, рушились идеалы и доверие к людям. Если за самодовольной внешностью, улыбками и воскресными молитвами Эдмунда Эллисона скрывался сексуальный садист, самоутверждавшийся в том, что тайно и жесточайше унижал свою жену за закрытыми дверями супружеской спальни, то как же тогда вообще можно полагаться на чью-то внешность? Если даже его привычно знакомое лицо служило лишь маской такому чудовищному нутру, что ее воображение отказывалось представлять, тогда в чем же можно быть уверенной… в этом мире?

И однако, глядя на сидящую перед нею старую женщину, Кэролайн не могла отмахнуться от горькой правды. С Марией произошло нечто поистине ужасное. Жизнь обрекла ее на годы гнева и жестокости, которыми она, в свою очередь, досаждала своим родным. Ненависть, с которой она, казалось, относилась к этому миру, ко всем и каждому, на самом деле была обращена на нее саму. Она видела в других только худшее, поскольку только худшее осталось и в ее собственной душе. Долгие годы эта женщина презирала себя за неспособность бороться со злом, защитить свое человеческое достоинство от деградации и мучений. Ей не хватало смелости, и она понимала это. Она покорно терпела, не отважившись сбежать в полный опасности неизведанный мир, как поступила Элис, одна, без денег, вооруженная лишь храбростью и отчаянием. Неудивительно, что Сэмюэль так глубоко восхищался своей матерью.

Мария осталась со своим мужем и жила с этим ужасом, ночь за ночью, целыми днями самоотверженно изображая довольство, а потом обреченно поднималась в спальню, осознавая, что там с нею могут сделать… и это делалось год за годом, пока муж в итоге не умер, освободив ее. За исключением того, что сама она уже не смогла стать свободной; ее душа осталась в той же тюрьме, в которую он запер ее при жизни, поскольку эти воспоминания и отвращение по-прежнему терзали ее, живя в тайнике ее памяти.

– Неужели вы действительно думали, что Сэмюэль мог бы рассказать кому-то такое? – мягко спросила Кэролайн, не понимая, почему вдруг у нее вырвались именно эти слова.

В глазах старой дамы стояли слезы, хотя никто, кроме нее, не мог бы понять, что их вызвало – печаль, гнев или жалость к самой себе.

– Он знал… по крайней мере… – Внезапно в ее запавших глазах блеснуло сомнение. – Мне кажется, что знал. А значит, мог бы рассказать, но я уже не могла жить с этой неопределенностью… если бы он…

Миссис Филдинг ждала.

– Прости меня за то, что я сделала тебе. – Старая дама шмыгнула носом. – Ты не заслужила этого. Мне… мне хотелось бы, чтобы я не осмелилась…

Кэролайн подалась вперед и очень осторожно коснулась старческой руки, лежащей на черной юбке. Ее пальцы мгновенно почувствовали безжизненный холод.

– Есть много видов храбрости, – тихо заметила она. – Один из них – бегство. А другой – сохранение семьи. Что могло бы случиться с Эдвардом и Сюзанной, если б вы сбежали? Вам не позволили бы увезти их с собой в Америку. Это было бы незаконно. Полиция могла бросить людей на ваши поиски.

– Я могла хотя бы попытаться! – раздражительным скрипучим голосом воскликнула миссис Эллисон.

– И сделали бы только хуже себе, – возразила Кэролайн. – Для бегства нужна смелость, но такая же смелость необходима и чтобы остаться и сделать все от вас зависевшее для ваших детей.

В темных глазах старой леди мелькнула крошечная искра, огонек надежды.

Долгие годы они с невесткой искренне испытывали взаимную неприязнь, живя под одной крышей. Они общались друг с другом с холодным равнодушием, а порой и с откровенной враждебностью. Но сейчас все это показалось неважным. Открывшаяся всепоглощающая реальность перечеркнула это прошлое. Настал поворотный момент, озаренный новым светом, новым знанием и пониманием.

– Нет, при чем тут смелость… Я побоялась уйти, – осторожно произнесла пожилая женщина, глядя в глаза Кэролайн.

Миссис Филдинг не пыталась ее ободрить, она говорила честно. И Марию удивило, что это оказалось совсем нетрудно.

– Возможно, Элис побоялась остаться? – предположила Кэролайн.

Старая дама задумчиво промолчала. Очевидно, такая мысль не приходила ей в голову. В душе она всегда считала Элис смелой, поступившей правильно. Надежда появилась из совершенно неожиданного источника.

По губам миссис Филдинг промелькнула еле заметная улыбка.

– Необходима большая сила духа, чтобы выдержать все в одиночку, храня тайну, не позволив себе никаких отступлений, никаких уступок. Разве вы хоть раз намекнули об этом Эдварду или Сюзанне?

Миссис Эллисон гордо выпрямилась.

– Безусловно, нет! Что за дикий вопрос?

– Вы скрывали это от них ради самой себя… но в той же мере и ради них.

– Я… я скрывала это… – Очевидная борьба за честность давалась пожилой леди мучительно. – Не знаю… Я скрывала это ради себя… Мне невыносимо было даже думать о том, чтобы мои дети узнали, что мне пришлось… как со мной… представляли меня в такой чудовищной ситуации…

Наконец слезы хлынули из ее глаз, и она, задрожав, разразилась безудержными рыданиями.

Кэролайн испытала шок. На мгновение она словно окаменела, но чуть позже жалость вдруг захлестнула ее мощной волной, смывшей все прочие чувства. Она не могла полюбить эту старую женщину – слишком много в их прошлом было незабываемых жестоких и обидных сцен, язвительности, несправедливых оскорблений и недовольства, – но она почувствовала, как разрушительно сказались на душе свекрови тайные несчастья, чувство вины и отвращения к себе и невыносимое одиночество. Миссис Филдинг склонилась и, обняв плечи старой женщины, ободряюще поддержала ее.

Так они и замерли, не двигаясь и ничего не говоря, и вскоре Кэролайн почувствовала, как на них снизошло нечто вроде умиротворения, возможно, вызванного лишь временным эмоциональным опустошением. Она выпрямилась и села обратно в свое кресло.

Следовало ли ей еще что-то сказать в утешение или поговорить о чем-то начистоту, учитывая, что момент такой откровенности может не вернуться? Надо ли им согласовать, какую историю они расскажут Джошуа? Ему же придется как-то все объяснить…

Внезапно Филдинг зябко поежилась от ледяного страха.

Она взглянула на склоненную голову старой дамы, все еще закрывавшую лицо руками. Как же можно объяснить ему это письмо? Нужно найти кого-то из близких, кто мог бы воспользоваться ее именем. За исключением вечера знакомства в театре, их с Сэмюэлем никогда не видели вместе в обществе. Вряд ли у Эллисона появилась в Лондоне женщина, способная из ревности состряпать поддельное письмо. К тому же Кэролайн была вдовой его брата. Кто мог бы более естественно пригласить его в гости в чужом городе?

Но ей придется как-то объяснить вчерашнее Джошуа. Эта мысль настойчиво билась в ее голове.

Миссис Филдинг опять взглянула на старую даму, и в ней снова вспыхнула жалость, причинившая ей невероятную боль. Но ведь такой подделкой свекровь сама навлекла на себя очередное несчастье! Ее собственные поступки сделали его неизбежным. Кэролайн не хотелось наносить глубокую рану Джошуа и самой себе, спасая Марию Эллисон. Ей не верилось, что Элис могла рассказать своему сыну о таком ужасе. Но даже если он что-то узнал, то держался с ними так, что это было незаметно. Оставался вопрос с Джошуа. Что же она может сказать ему?

Решение созрело в ее уме. Встав с кресла, миссис Филдинг молча вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. В холле она увидела служанку.

– Миссис Эллисон предпочла бы, чтобы ее пока не тревожили, – сообщила она девушке. – Прошу тебя, позаботься о том, чтобы никто к ней не заходил по меньшей мере полчаса. Если, разумеется, она сама не вызовет тебя колокольчиком.

– Слушаюсь, мэм, – кивнула служанка.

Кэролайн в глубокой задумчивости поднялась наверх. Разговор с мужем представлялся ей крайне трудным. Возможно, ей удастся избежать подробностей. Прежде у нее не было от него никаких секретов. За годы семейной жизни с Эдвардом она привыкла к благоразумной сдержанности, но с Джошуа жизнь оказалась совсем другой… вернее, казалась такой до вчерашнего дня.

Возможно, она могла бы сказать ему, что есть одна тягостная, унизительная тайна, не объясняя, в чем, собственно, она заключается? Может, он и не спросит.

Миссис Филдинг прошла по лестничной площадке к своей спальне. Зашла она туда без особой надобности – ей просто хотелось подумать в одиночестве. Ее душа пребывала в таком страшном смятении, что она все равно не могла бы сосредоточиться на каких-то домашних делах – никакие неоплаченные счета сейчас не имели значения.

Закрыв дверь, она устроилась в кресле с красивой чинцовой[34] обивкой перед туалетным столиком. Кэролайн нравилась эта комната. Именно о таком уютном гнездышке она мечтала долгие годы жизни с Эдвардом, но ему здесь не понравилось бы. Он счел бы излишним обилие яркой цветочной отделки, а общий дизайн показался бы ему недостаточно аристократичным.

Женщина попыталась оживить в памяти его образ, все его добрые и благородные качества, подлинные чувства… Как он горевал о Саре! Но изначально он страшно невзлюбил Питта. И ему так никогда и не удалось понять Томаса. С другой стороны, подобно большинству мужчин, он обожал своих дочерей, пусть и не часто это показывал, и, на его взгляд, никто из женихов не мог быть достоин жениться на них, никто не мог окружить их той любовью и заботой, какой они заслуживали. Первый муж Эмили имел состояние и титулованных предков, но Эдвард постоянно переживал, что тот будет изменять ей.

А уж Питт вообще не унаследовал ни состояния, ни приличного происхождения. И Эдвард все волновался, как же он сможет дать Шарлотте все, чего она достойна…

И лучше не вспоминать застарелой боли, вызванной тем, как Доминик изменял его любимице Саре. Старшая дочь погибла, и тут ничего уже невозможно исправить.

Потом мысли Кэролайн вернулись к самому Эдварду и миссис Этвуд, чье миловидное личико она могла еще представить очень легко, даже по прошествии стольких лет. Она в точности помнила, что почувствовала, когда впервые осознала, что эта особа была любовницей ее мужа, а не болезненной вдовой одного его старого друга, как он сам ее называл. Тогда Эдвард открылся ей с неведомой до этого стороны. Какие еще тайны он мог скрывать от нее?[35]

Женщина вдруг почувствовала, как изнутри поднимается холодный ужас. Руки ее задрожали. Как же она обманывалась в своем свекре! В гостиной Кэролайн видела в нем только достойного джентльмена или отца семейства, произносившего благочестивые молитвы за обеденным столом. Но в том же самом теле обитал другой человек, описанный миссис Эллисон как чудовищный извращенец, а Кэролайн этого не чувствовала, она даже не догадывалась о двойственности его натуры. Как могла она быть такой слепой, такой невосприимчивой, невнимательной?!

Чего же еще она не замечала? И не только потому, что заблуждалась в своем свекре. Она заблуждалась также и в самой себе! Вся та жестокость, страдания и унижения, даже физическая боль скрывались за благопристойными дневными масками, а она абсолютно ничего не замечала…

В чьих еще лицах она видела только то, что хотела? О чем Эдвард мог просить миссис Этвуд, но никогда не просил Кэролайн? Хорошо ли она на самом деле понимала своих близких? Даже Джошуа?..

Она не имела ни малейшего желания куда-то выходить, но в тот вечер Джошуа играл в премьерном спектакле новой пьесы. Естественно, ей следовало появиться там при любых обстоятельствах. Отсутствие на премьере практически равносильно заявлению о том, что она не сможет реабилитироваться.

Съев в одиночестве легкий ужин – старая дама не выходила из своей комнаты, – Кэролайн оделась с особой тщательностью, выбрав великолепное ярко-синее платье. Она оживила наряд подвеской в виде камеи, подаренной ей мужем, и, накинув длинный бархатный плащ, отправилась в театр в наемном экипаже, холодея, дрожа и изнывая от неопределенности ситуации. Джошуа не мог страшиться этого вечера больше, чем она. Успех или провал премьеры вряд ли имел для него жизненно важное значение.

Приподнятая театральная атмосфера подействовала на миссис Филдинг ободряюще, и она отвлеклась от тягостных мыслей, отвечая на приветствия друзей и добрые пожелания знакомых. Они поздравляли ее с премьерой Джошуа и, исполнившись предвкушения, надеялись на положительный прием публики. Кэролайн отчаянно желала мужу успеха, мечтала, чтобы он оказался достойным похвалы, хотя лучше б он не изображал таких тревожащих душу страстей, какие она видела в игре Сесиль Антрим.

Наконец свет приглушили, зрители затихли, и поднялся занавес.

Пьеса оказалась превосходной – тонкой, умной и смешной. Не раз Кэролайн ловила себя на том, что смеется. В первом антракте она огляделась и заметила улыбающуюся и довольную чету Маршанов. Они сидели слишком далеко, чтобы различить нюансы их настроения, но их жесты со всей очевидностью свидетельствовали о полученном удовольствии.

Внезапно миссис Филдинг осознала свою душевную боль и, более того, собственную оборонительную позицию. Ей не хотелось, чтобы их что-то тревожило. Она с симпатией и пониманием относилась к этим людям, и ей хотелось дружить с ними, осознавая как ценности, так и ограничения такой дружбы. И все-таки самодовольство сродни смерти. Допустимо, видите ли, лишь то, что не тревожит ум, не пробуждает новые чувства или не бросает вызов предубеждениям, но не более того. Однако Кэролайн знала, что Джошуа стал бы презирать себя, если б не пытался сделать большего. Он не желал просто развлекать бездумную публику. И как минимум отчасти поэтому он так глубоко восхищался Сесиль Антрим. Она имела смелость говорить то, во что верила, невзирая на согласие или протесты общества.

Второе действие развивалось более стремительно и уже близилось к концу, когда миссис Филдинг поняла, что оно вызвало у нее более глубокие и сложные чувства, чем первое. Ощущения казались мучительными и в то же время принесли своего рода облегчение. Она вновь задумалась о Марии Эллисон и о том, как неожиданное знание о ее страданиях и гневе в течение всех прошлых лет изменило ее собственную жизнь.

Двадцать четыре часа тому назад Кэролайн могла бы не поверить, что культурные люди могут даже подумать о тех вещах, которые, как рассказывала старая дама, Эдмунд Эллисон насильно проделывал с нею ночами их семейной жизни. Однако именно сейчас, сидя в этом изысканном театре на таком прекрасно поставленном спектакле, разыгранном и представленном с совершенным искусством, окруженная полутемным залом с сотнями изысканно одетых людей, она уверилась в правдивости свекрови. Душевный мрак мог скрываться за любым из множества этих спокойных и любезных благообразных лиц. И ей, видимо, не дано узнать этого.

Миссис Филдинг живо представила нарастающий ужас старой леди при каждом новом визите Сэмюэля, представила, как в невыносимом страхе она наконец задумала ужасное, разрушительное спасение. Думала ли она, к чему могла привести ее затея, что Джошуа мог бросить Кэролайн, развестись с нею из-за ее аморального поведения? Наверняка думала. И тем не менее, не знавшая в своем браке ничего, кроме горечи и унижения, она не могла свыкнуться с мыслью, что ее родные, ради которых она столько лет хранила тайну, могут в итоге узнать чудовищную правду.

А Кэролайн все это время ни о чем не догадывалась – ни о тяжком одиночестве и страхе свекрови, ни о том ужасе, который невозможно даже вообразить.

Наверное, о некоторых из таких проблем все же необходимо говорить, расшевеливая и тревожа чувства, ставя болезненные вопросы – тогда нить понимания могла бы объединить людей, которые никогда сами не испытывали страхов, подобных тем, что терзали других, возможно, живших с ними под одной крышей.

Подавшись вперед, миссис Филдинг отсмотрела третье, финальное действие пьесы.

Когда занавес опустился, Кэролайн прошла за кулисы в гримерную мужа, как обычно поступала после большинства спектаклей с его участием. Она нервничала так, словно ей самой предстояло выступить перед зрителями, а она не знала своей роли. Женщина множество раз повторяла то, что собиралась сказать ему, но вдруг он даже не захочет видеть ее? Не захочет ничего слышать? Тогда ей придется… придется настоять на своем. Кэролайн могла быть такой же решительной, как Сесиль Антрим или любой другой человек. Она любила Джошуа всем сердцем и не собиралась отказываться от него без борьбы. Надо было только собрать все имевшиеся в ее распоряжении таланты и силы.

Дверь в гримерную была закрыта, а изнутри доносился смех. Как он мог смеяться, когда покинул ее утром, не сказав ни слова?

Миссис Филдинг постучала. Ей не хотелось вторгаться в эту комнату без приглашения – ведь тогда она могла увидеть то, что предпочла бы не видеть. От этой мысли у нее похолодело на сердце и противно засосало под ложечкой от страха.

Послышался стук шагов, и дверь открылась. На пороге стоял Джошуа в халате, отчасти уже сменивший свой сценический костюм. В первый момент он выглядел пораженным, но потом лицо его немного смягчилось. Актер молча раскрыл дверь пошире. Внутри находились еще двое, мужчина и женщина.

Кэролайн захлестнула волна облегчения и… вины. Он не закрылся в гримерной ради тайного свидания!

С ним находились актеры, которых она видела в других спектаклях, и они радостно встретили ее. Совершенно искренне Кэролайн сама поздравила их всех с удачной премьерой и сама едва поверила тому, как естественно звучит ее голос.

Эти двое, казалось, собрались болтать целую вечность. Неужели они никогда не уйдут? Может, ей как-то намекнуть на желанное уединение? Нет… это была бы непростительная грубость.

Но потом эти слова сами вырвались у измученной страхом женщины.

– Я так рада, что пришла; не могла даже представить, что испытаю такое сильное впечатление, – звонко произнесла она. – В премьере обычно присутствует нечто особенное, что в дальнейшем никогда не повторяется. А я едва не пропустила ее… – Миссис Филдинг избегала встречаться взглядом с Джошуа. – С нами сейчас живет моя бывшая свекровь, а она сегодня неважно себя чувствовала. Я даже не думала, что ее может так расстроить… одно событие.

Актеры выразили беспокойство.

– Вам надо вернуться домой пораньше? – озабоченно спросил сидящий рядом с нею мужчина.

Кэролайн наконец взглянула на мужа.

– Она заболела? – произнес тот лишенным определенности тоном.

Его друзья тактично извинились и ушли.

– Заболела? – повторил Филдинг свой вопрос.

– Нет, – ответила Кэролайн.

Ее супруг выглядел усталым, а понимание между ними было слишком хрупким, чтобы играть словами.

– Она поступила подло, а сегодня я обнаружила это и когда уличила ее, она поведала мне о том, что подвигло ее на такой поступок, – рассказала Кэролайн.

На лице актера отразилось недоумение. Вряд ли его очень интересовали подобные проблемы. Он лишь терпел старую даму, сознавая, что должен это делать, вероятно, ради своей жены.

– Подло? – спросил он с сомнением.

Миссис Филдинг должна была продолжить.

– Да, я так полагаю, – сказала она. – Она написала крайне непристойное письмо Сэмюэлю Эллисону, пригласив его к нам на вчерашний вечер, и подписалась моим именем.

Почему же он ничего не отвечает? Кэролайн поспешно стала рассказывать дальше:

– Когда он явился, она специально удалилась из гостиной, чего никогда не делала раньше, и послала Джозефа за тобой.

– Почему? – медленно произнес Джошуа. – Я понимаю, что она не одобряла наш брак, считая меня недостойным актером, да еще и евреем, но чтобы решиться на такой обман…

Слезы обожгли его жене глаза, а горло ее сжалось от боли. Нет! Ей хотелось коснуться его, но сейчас это было бы ошибкой. Он мог воспринять ее жест как жалость.

– Нет! Это не имело к нам никакого отношения. Она боялась, что Сэмюэль знает кое-что о своей собственной матери, а следовательно, он мог также знать и о Марии, знать нечто ужасное, и она так жутко стыдилась этого, что для нее было невыносимо даже подумать, что кто-то еще может узнать об этом. Она страшилась того, что он мог рассказать мне, и хотела, чтобы ты решительно отказал ему от дома. Тогда ее тайна осталась бы в безопасности. Она пребывала в таком ужасе, что ее не волновало даже то, что она могла разрушить мое счастье. Она готова была на все, чтобы скрыть от меня ту тайну и, конечно, от всех остальных родных тоже. Она чувствовала, что не сможет жить, если мы узнаем…

Филдинг смотрел на жену в изумлении. Лицо его побелело, но не от гнева, а от ужаса.

– Теперь я знаю все, – тихо произнесла она. – И полагаю, что смогу простить ее за то, что она сделала. Если ты не возражаешь, я предпочла бы не рассказывать тебе о том, что ей пришлось пережить, но если ты будешь настаивать, то мне придется…

Актер выглядел успокоенным. Возможно, слишком усталым или потрясенным, чтобы улыбнуться, но доброжелательность в его лице женщина увидела безошибочно.

– Нет, – мягко сказал он, – ничего я не хочу знать. Пусть хранит свою тайну.

Слезы покатились по щекам Кэролайн, и она вдруг, шмыгнув носом, осознала, что едва может дышать.

– Я люблю тебя, – прошептала она и опять шмыгнула носом. Затем припала к мужу и обняла его с такой силой, что почувствовала, как тот поморщился от боли. – Мне жаль, что я вела себя не так, что ты мог не так понять это, – пробормотала миссис Филдинг, уткнувшись в его плечо.

Джошуа обнял ее с не меньшей страстью и, ничего не сказав, просто медленно, легкими поцелуями коснулся ее прически.

Глава 10

Питт с Телманом все еще расследовали дело об исчезновении Анри Боннара и его ссоре с Орландо Антримом. Откровенно говоря, Томас сомневался, что они могут узнать нечто полезное для расследования убийства, даже если докопаются до правды в их отношениях. Если Боннар скрылся по своей собственной воле, то это вполне могло вызвать беспокойство и крайнее недовольство во французском посольстве, но полицию это не особенно волновало. Единственной реальной ниточкой к смерти Кэткарта была фотография. Сходство этих двух мужчин друг с другом оказалось случайным, и Питт не мог не заметить важности этого обстоятельства. Он совершенно не сомневался, что возле Лошадиной переправы обнаружили именно Кэткарта и что Орландо Антрим поссорился именно с Боннаром.

– Вы думаете, это правда – насчет фотографий? – нерешительно спросил Телман, когда они ехали на двуколке в сторону Кью-Гарденз, где, по полученным ими сведениям, члены очередного фотоклуба делали сейчас снимки экзотических растений в тропических оранжереях. – Неужели кто-то действительно мог пойти на убийство из-за фотографии? Нет, я имею в виду, – поспешно прибавил он, – конечно, из-за фотографии, на которой кто-то снял нечто неподобающее.

– Сомнительно, – согласился его начальник. – Но я полагаю, что она могла породить ссору, которая вышла из-под контроля.

Сэмюэль помрачнел от такой идеи.

– По-моему, как только мне начинает казаться, что я стал понимать людей и осознавать, почему они поступают так, а не иначе, нам вдруг попадается такое преступление, из-за которого я опять осознаю, что ни черта не понимаю, – проворчал он недовольно.

Питт глянул на его угловатую фигуру и суровое лицо с впалыми щеками, осознавая глубину смущения инспектора. Да, Телман имел на редкость косные представления о жизни общества и людей, о том, что благочестиво, а что порочно. Они коренились в скудной бедности его юности, порождаемые раздражением, которое подпитывало его желание изменить жизнь, увидеть достойно вознагражденные труды и найти более значительное равноправие между работягами и бездельниками, каковыми он считал тех, кто без всякого труда имел массу средств и возможностей. Расследования личных трагедий их жизни постоянно опрокидывало его предубеждения и вынуждало его к сочувствию и пониманию, которых он вовсе не желал, ведь гораздо легче и удобнее было бы просто ненавидеть всех этих богачей… А тут еще эти фотографии, которые, очевидно, так интересовали привилегированных молодых лоботрясов, казались ему как красивыми, так и ничтожными. Однако он никак не мог представить себе, что они могли быть мотивом для убийства.

Суперинтендант склонен был согласиться с ним, но в данный момент они не имели более вероятных версий для расследования. В районе, где жил Кэткарт, никто не заметил ничего подозрительного, и Лили Мондрелл ничего больше не сообщила о тех снимках, что забрала и почти сразу продала с такой прекрасной выгодой. Да, они снова вернулись к фотографиям, и, казалось, именно в них мог скрываться неизвестный мотив.

Полицейские молча проехали остаток пути до Кью-Гарденз и отправились искать тропическую оранжерею – великолепные стеклянные купола, вмещавшие высоченные пальмы с огромными разлапистыми листьями, экзотические папоротники, цветущие лианы и разные виды бромелиевых, уже выпустивших свои глянцевитые цветы неярких оттенков.

Телман глубоко вздохнул, попав во влажную тропическую жару и втянув знойные ароматы растений и жирного гумуса. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.

Взгляд Питта сразу выхватил фотографов, тщательно установивших свои треноги на неровной поверхности почвы и нацеливших фотокамеры вверх, на спутанные лианы или на хитросплетения затейливых ветвей в попытках поймать отблески света на каком-то экзотическом листе. Он понял, как они разъярятся, если помешать их занятиям, а также понял, что если не найдет способ привлечь их внимание, то простоит тут до конца дня в ожидании сумерек.

Томас приблизился к светловолосому парню с сообразительной физиономией, который в тот момент, затенив глаза рукой, разглядывал что-то в кроне парящей под сводом пальмы.

Питт тоже задрал голову и увидел ажурные переплетения лиан, раскинувшихся под крышей, а также причудливые окружности и изгибы листвы на фоне четких геометрических очертаний стеклянных рам. Жалко было оторвать парня от творческого процесса – но необходимо. Красота и воображение могли подождать.

– Извините меня! – обратился к молодому человеку суперинтендант.

Тот отмахнулся от него как от досадной помехи.

– Позже, сэр, я уделю вам все свое внимание. Будьте добры, возвращайтесь через полчасика.

– Простите, но я не могу тратить попусту даже полчаса, – извинился Томас, и это вовсе не было шуткой. – Я суперинтендант Питт из полицейского участка на Боу-стрит, и мне поручено расследование убийства фотографа.

Ему удалось завладеть вниманием молодого человека. Тот оторвался от созерцания пальмы и пристально взглянул на полицейского удивленным взглядом голубых глаз.

– Из нашего клуба? Убили? О боже… кого?

– Не из вашего клуба, мистер…

– Маккеллар, Дэвид Маккеллар. Вы сказали, что убили фотографа?

– Делберта Кэткарта.

– Ах! – На лице молодого человека отразилось смутное облегчение. – Да, разумеется, я читал об этом. Ограбили и бросили в Темзу – так, кажется? Мне ужасно жаль. Он был гениален, – его щеки порозовели. – Простите, мне не хотелось бы, чтобы вы сочли меня бесчувственным. Убийство, безусловно, ужасно, кого бы ни убили. И в этом отношении, полагаю, талант не имеет особого значения. Но мне ничего о нем не известно. Что я мог бы рассказать вам?

– Утром того дня, когда убили мистера Кэткарта, между актером Орландо Антримом и мистером Анри Боннаром из французского посольства произошла ссора, – пояснил Питт.

Маккеллар выглядел пораженным.

– Что вам известно об этом? – продолжил Томас. – Предметом их разногласий, очевидно, могла быть фотография.

– Неужели? – Теперь Дэвид казался озадаченным, но не совершенно растерянным, как могло бы быть, если бы тема таких разногласий представлялась ему бессмысленной.

– Разве люди ссорятся из-за фотографий? – спросил Питт.

– В общем… видимо, могут. А какое это имеет отношение к бедняге Кэткарту?

– Вы сами продаете ваши снимки? – внезапно поинтересовался Телман. – Я имею в виду, денежное ли это дело? – Он окинул взглядом установленные на треногах фотокамеры.

Румянец Маккеллара стал ярче.

– Ну, бывает иногда. Сами понимаете, э-э… деньги лишними не бывают. Дороговато стоят все эти материалы. Не то чтобы… – Блондин замялся и умолк, явно испытывая легкую неловкость.

Суперинтендант вопросительно посмотрел на него.

– Ну, в общем, да… – нервно продолжил фотограф. – Послушайте, полагаю, мои слова прозвучали слегка опрометчиво, понимаете? Я просто изредка случайно продавал удачные фотографии, только и всего.

– С такими лианами или листьями? – недоверчиво уточнил Сэмюэль. – И люди готовы платить за них?

Маккеллар отвел глаза.

– Нет… нет, не думаю, что за лианы. В основном их интересуют красивые снимки молодых дам, возможно, с цветами… более… в общем, что-то более личностное, с особым очарованием.

– Молодая дама, возможно, с цветами, – повторил Питт, слегка приподнимая брови. – В платье или без?

Дэвид скривился, словно у него разболелись зубы.

– Ну, смею сказать… Иногда и… без… – Он встретил взгляд Томаса, и на этот раз его глаза вспыхнули. – Только в плане художественной композиции. Никакой вульгарности!

Питт улыбнулся, намеренно избегая смотреть на Телмана.

– Понятно. А доходы от этих продаж вы используете на покупку пленки и прочих необходимых фотоматериалов? – уточнил он.

– Да.

– И упомянутые молодые дамы получают свою выгоду?

– Им отдаются снимки… одна или две фотографии.

– А им известно, что остальные сделанные с оригинала экземпляры продаются… то есть могут быть куплены, как я предполагаю, широким кругом ценителей красоты? – поинтересовался Питт.

Маккеллар нерешительно помолчал.

– М-да… думаю, известно, – уныло произнес он. – Я имею в виду… что цели-то очевидны, так ведь?

– Совершенно, – согласился Томас. – Вы хотите заработать деньжат для финансирования вашего хобби. – Его голос невольно прозвучал строже, чем ему хотелось.

Дэвид вспыхнул как маков цвет.

– И где же продаются такие вот художественные фотографии? – спросил Питт. – Инспектор Телман запишет имена и адреса всех торговцев, с которыми вы имели дела.

– Ну… я… – замялся фотограф.

– Если вы не можете припомнить их, то мы проводим вас туда, где вы оживите свою память и выдадите нам нужные сведения.

Маккеллар сдался и сразу вспомнил все, что нужно. Он судорожно сглотнул.

– Но только учтите, что все это совершенно невинно! – протестующе воскликнул он. – Просто… просто невинные фотографии!

После полудня двое полицейских отправились по лавкам торговцев открытками.

Для начала они увидели лишь прелестные снимки разнообразных юных особ в довольно традиционных позах с кроткими личиками, обращенными к объективу камеры. Одни выглядели неловко смущенными, другие смело и даже вызывающе улыбались. Казалось, им не на что было обижаться – за исключением, вероятно, того, что их лишали части прибыли. Но, с другой стороны, учитывая дороговизну фотокамер, пленки, проявляющих химикатов и прочего оборудования, их доля все равно могла быть ничтожно мала. Сами открытки продавались по несколько пенсов за штуку, и все они были хорошего качества. Главный выигрыш заключался в удовольствии, получаемом от процесса творчества и от последующего обладания снимками.

– И это все, что у вас есть? – спросил Питт, не надеясь узнать больше ничего ценного. Вопрос он задал скорее в силу привычки скрупулезного уточнения всех деталей.

Они находились поблизости от Пиккадилли, на Хаф-Мун-стрит[36], в маленькой лавке, торговавшей табаком и книгами, где книжные полки громоздились на скрипевшем под ногами дощатом полу. Воздух пропитался запахами кожаных переплетов и нюхательного табака.

– В общем, да… – неуверенно протянул продавец. – Остальные в основном такие же или им подобные. Только и всего.

В его тоне прозвучала странная нарочитая откровенность, насторожившая суперинтенданта. Он не был уверен, что торговец солгал, но почувствовал это.

– Я хочу взглянуть на них, – решительно заявил он.

Им предоставили еще несколько дюжин открыток, и они с Телманом быстро просмотрели их. Композиции отличались богатым разнообразием: на одних запечатлелись идиллические пейзажи с красотками на переднем плане, на других – интерьеры гостиных… Имелись также художественные портреты с изысканными позами. Многие модели выглядели совершенно невинно и, очевидно, случайно попали в натурщицы. Питт заметил знакомые снимки в округлых рамках и своеобразные виды листвы с игрой света и тени, которые ему показывали молодые люди в студии фотоклуба. Ему даже показалось, что он узнал некоторые парковые участки Хэмпстед-Хит.

Некоторые снимки свидетельствовали о большем профессионализме: они отличались более тонким отражением световых бликов и более естественными позами натурщиц. Видимо, их сделали энтузиасты, имевшие больше опыта и значительно больше таланта.

– Мне нравятся эти круглые рамки, – заметил Телман, перебирая открытки. – Я имею в виду саму форму. Хотя, с другой стороны, в таких открытках много пустого пространства, и в общем, я сказал бы, что квадратные – более полноценны в каком-то смысле. Хотя все они какие-то странные, таких барышень не встретишь на улицах, скорее уж… ну не знаю…

– Квадратные снимки? – заинтересованно спросил Питт.

– Да, вот они. Их тут полдюжины или около того. – Сэмюэль передал ему четыре открытки.

Томас оценивающе взглянул на эти портреты. Первый был хорошо снят, но выглядел обычно, зато еще один производил поистине оригинальное впечатление. На снимке была девушка с темными локонами, беспорядочно взметнувшимися вокруг ее смеющегося лица. На заднем плане поблескивала река и маячили какие-то туманные фигуры – лишь нечеткие силуэты. Натурщица выглядела счастливой и готовой к любым развлечениям: с такого рода девушкой большинство мужчин с удовольствием провели бы денек-другой. Фотографу удалось поймать идеальный момент.

Следующий портрет тоже был оригинален, но совершенно по-другому. Модель на нем отличалась почти неземной красотой. Она не смотрела в камеру, и ее волосы образовывали солнечный ореол в световом луче. Платье ее слегка соскользнуло с плеч, обнажив часть бледного, шелковисто поблескивающего тела. Великолепная смесь невинности и эротики. Красотка легко опиралась в колонну – то ли каменную, то ли гипсовую, – увитую виноградной лозой.

Питт вспомнил, что уже видел нечто подобное, но не смог осознать, что именно.

Последняя открытка запечатлела строгую красавицу, расположившуюся в шезлонге. Суперинтендант видел портрет актрисы Лили Лэнгтри[37] в подобной позе. Только эта девушка смотрела прямо в камеру, а на губах ее играла легкая улыбка, словно она осознавала скрытую иронию снимка. Чем дольше полицейский смотрел на нее, тем более притягательной она становилась, ее умное лицо словно проявлялось, постепенно представляясь в более полной красоте.

И тогда Томас вспомнил, где видел колонны с предыдущей фотографии, поскольку и шезлонг находился там же. Они принадлежали Делберту Кэткарту: Питт видел их в его студии.

– Да, они необычайно хороши, – задумчиво произнес он.

– Так вам понравились? – с живым интересом спросил продавец, почуяв возможного покупателя. – Я уступлю их вам по выгодной цене.

– Вы приобрели их на законном основании? – слегка нахмурившись, спросил Томас.

Торговец изобразил возмущение.

– Конечно, на законном! Я веду все свои дела честно и законно.

– Ладно. Тогда скажите мне, у кого вы купили эти. Их принесла вам мисс Мондрелл?

– С роду не слыхал о такой даме. Я прикупил их у самого фотографа.

– Неужели? Тогда, возможно, вам принес их мистер Делберт Кэткарт?

– Гм, ну… – Продавец нервно взглянул на Питта.

Тот улыбнулся:

– Я как раз расследую убийство мистера Кэткарта.

Торговец заметно побледнел и сглотнул. Он сменил позу, переместив вес с одной ноги на другую.

– Ох!.. Ну да?

– Уверен, что вы горите желанием оказать нам любую посильную помощь, мистер Ансворт, – продолжая улыбаться, произнес Томас. – На мой взгляд, раз у вас есть эти фотографии мистера Кэткарта, то, возможно, есть и другие, вероятно, гораздо более ценные. И прежде чем вы сделаете ошибку, пытаясь отрицать очевидное, я должен предупредить вас, что легко могу остаться здесь и поболтать с вами о нашем деле, пока инспектор Телман съездит за ордером на обыск вашей лавочки. Либо можно вызвать местного констебля для вашей охраны, а мы с инспектором Телманом вдвоем отправимся в…

– Нет… не надо!

Мысли о констебле в полицейском мундире хватило, чтобы образумить Ансворта. Явное присутствие полиции могло плохо сказаться на клиентуре, особенно учитывая, что порой джентльмены, покупавшие открытки, имели весьма деликатные вкусы.

– Я сам покажу вам все остальные, – торопливо ответил продавец. – Конечно, я готов. Одно дело – немного приукрасить жизнь, но чтобы дойти до убийства… Это уже совершенно другая плата… совсем другая плата. Следуйте за мной, джентльмены. Сюда!

Он повел полицейских наверх по продавленным ступеням винтовой лестницы.

Фотографии, хранившиеся в верхней комнате, оказались значительно более откровенными по сравнению с ассортиментом, представленным в витринах лавки. Многие изображенные на них особы начисто лишились платьев и декорировались лишь несколькими лоскутками ткани, перьевыми веерами или букетиками цветов. Красавицы могли быть от совсем юного до, скажем так, бальзаковского возраста, но всех их отличали упругие высокие груди и роскошные бедра. А позы некоторых особ выделялись особой эротичностью.

– Вообще говоря, все они вполне невинны, – заявил Ансворт, осторожно наблюдая за реакцией Питта.

– Да уж, вполне, – согласился тот, сознавая, что стоящий рядом Телман едва ли не излучает пламенное осуждение.

По мнению инспектора, особы, продающие себя для такого рода открыток, принадлежали к той же обобщенной людской массе, которая продавалась сутенерам, только этих молодых прелестниц прилично кормили, и внешне они не имели никаких признаков бедности или отчаяния.

– Вы же понимаете? – Напряжение Ансворта заметно ослабло.

Суперинтендант принялся разглядывать снимки более тщательно. Полдюжины или около того могли быть сняты Кэткартом: их отличало превосходное качество, тонкая игра светотени и деликатный намек на то, что за обычной плотью скрывается нечто большее. Одна натурщица держала в руках букет лилий, наполовину прикрывавший ее грудь – эдакое навевающее живые воспоминания смешение непорочности и распущенности. Другая брюнетка с густой шевелюрой раскинулась на турецком ковре, а за нею высились изящные формы поблескивающего медью кальяна, словно она собиралась вобрать в себя дымные ароматы каких-то пряных трав. Чем дольше Питт разглядывал эту композицию, тем больше убеждался, что это работа Кэткарта. В ней присутствовал символизм и тонкие намеки наряду с искусным техническим использованием самой фотокамеры.

Но при всем своем отличном качестве ни одна из фотографий не могла стоить больше того, что Лили Мондрелл заплатила за серебряный чайник, не говоря уже об акварели.

– Да, я понимаю, – громко произнес Томас наконец, – но как насчет открыток другого ассортимента, того, что подороже? Вы принесете их нам или мне придется самому поискать?

Ансворт нерешительно замялся, явно судорожно размышляя, есть ли еще у него надежда выйти сухим из воды.

– Инспектор, – Питт глянул на Сэмюэля, – давайте-ка посмотрим, что вам удастся обнаружить в…

– Ладно, ладно! – воскликнул торговец; лицо его помрачнело, а в голосе зазвенела ярость. – Я сам покажу их вам! Круто вы взялись за меня! Какой вред может быть от нескольких фотографий? Никто ведь не страдает! Никакого вреда, чистое удовольствие. Они же так далеки от реальности, это чистые фантазии!

– Открытки, мистер Ансворт, – сурово произнес суперинтендант.

Ему не хотелось спорить с продавцом, рассуждая о реальной ценности душевных переживаний.

Без всякой любезности достав требуемые фотографии, Ансворт бросил их на стол перед Питтом, после чего отошел в сторону и скрестил руки на груди.

Эти снимки выглядели уже по-другому. От невинности не осталось и следа. Томас услышал, как Телман, видимо, стиснув зубы, с шипением втянул воздух, и ему даже не потребовалось смотреть на инспектора, чтобы убедиться в отразившемся на его лице отвращении, порожденном душевной болью. Некоторые из открыток по-прежнему впечатляли искусством, пусть даже извращенного рода. На первых четырех женщины изображали вожделение – их позы живо свидетельствовали о приближении к экстазу, причем вульгарному, чисто плотскому. Там не было и намека на непорочность – лишь откровенная животная страсть.

Томас бегло просмотрел их, хотя предпочел бы вовсе этого не видеть. Каждая из этих женщин, мечтая о любви, а вовсе не о похоти, не так давно вышла из детского возраста. Возможно, они даже привыкли к более обеспеченной жизни, хотя могли быть и одинокими, испуганными или растерянными… Но все же они вылетели в большой взрослый мир эгоизма и физического использования одного человека другим, просто ради утоления некоей жажды. За исключением, конечно, тех, кому пришлось подвергнуться надругательству от людей, которым полагалось защищать их. В печальных, умудренных житейским опытом глазах юных моделей, казалось, отражалась история их падения. В них читалось уже отвращение к самим себе, которое было пострашнее любой физической травмы.

Кое-какие снимки выглядели еще отвратительнее – изображение пыток, принимаемых ради наслаждения, подразумевало, что в них заключается своего рода тайная радость, достигаемая только нарушением всех этических барьеров. Некоторые фотографии отличались грубыми непристойностями, некоторые – оскорбительной нечестивостью. Наряды на этих оскорбляющих снимках явно выбирались с целью насмешки над святыми орденами: там были изображены монахини с разорванными платьями, извивающиеся на земле или на перилах лестницы, словно изнасилование стояло на одном уровне с мученичеством, а религиозный экстаз достигался подчинением жестокости.

Питта начало подташнивать. Он смотрел на открытки, не желая ничего видеть. Можно ли вычеркнуть из памяти такие образы? С этого момента при виде почтенной монахини из памяти, помимо его воли, будут всплывать эти карикатуры, и Томас не сможет посмотреть ей в глаза, сознавая, что она может догадаться о его грешных помыслах. Что-то уже грязно опошлилось для него.

Попадались и другие, не менее жуткие картинки, с участием мужчин и детей. Сатанинские обряды предлагали символы смерти, жертвоприношения. На двух или трех открытках маячили призрачные тени козлиной головы, кубки крови и вина, отблески света на лезвии ножа…

Телман тихо всхрапнул – еле слышно, но Питт различил в этом звуке такое страдание, словно его коллега издал пронзительный крик. Ему хотелось бы найти способ избавления их обоих от такого знания, но такого способа не существовало.

Среди этих открыток суперинтендант узнал одно прекрасное лицо – уже не молодое, не привлекающее непорочностью цветочного бутона, но более зрелое в той всепобеждающей дерзкой и сокрушительной красоте, в безупречной гармонии изящества и силы, увенчанной ореолом прекрасных волос. В роли монахини запечатлели Сесиль Антрим с откинутой назад головой и с запястьями, привязанными к колесу, с изогнутым дугой телом. Перед нею на коленях в исступленном восторге стоял священник. Странная фотография, отчасти порнографическая, отчасти нечестивая, словно эти два качества слились воедино в фигуре коленопреклоненного отца церкви. Такой впечатляющий и глубоко волнующий образ было далеко не так легко забыть, как обычную эротику. Здесь поднимались духовные вопросы, связанные с природой религиозных порядков, честностью или бесчестием того, что подразумевает служение Господу.

Томас просмотрел очередную дюжину или немного больше подобных открыток. Он уже почти добрался до дна пачки, когда вновь увидел знакомый образ, и подавленный вздох Сэмюэля подсказал ему, что тот тоже мгновенно узнал увиденное.

Сесиль Антрим в зеленом бархатном платье лежала на спине в плоскодонке, окруженная плавающими цветами. Ее ноги были полусогнуты в коленях, а запястья и лодыжки, очевидно, прикованы к бортам лодки. Очередная пародия на Офелию наводила на мысль о том, что скованность цепями действует возбуждающе, а страстное, оживленное выражение лица натурщицы явно свидетельствовало о приближении экстаза.

– Какая мерзость! – всхлипнув, воскликнул Телман. – Как может женщине нравиться такого рода обхождение?! – Инспектор возмущенно взглянул на Питта. – И на какого рода фантазии это должно навести мужчину? – Он ткнул своим тощим пальцем в эту глянцевую открытку. – Увидев такое, мужчина может подумать… Бог знает что! Ну, скажите же мне, как он поступит?

– Трудно сказать, – спокойно произнес супер-интендант. – Возможно, он подумает, что женщинам нравится такого рода затеи…

– Вот именно! – Голос Сэмюэля сорвался на писк. – Отвратительно. Это надо запретить! Что может случиться, если какой-то молодой парень придет к такой мысли?

– Я не предлагаю их молодым людям, – мгновенно вмешался Ансворт. – Такого рода ассортимент – только для избранных клиентов, которых я хорошо знаю.

Питт развернулся к нему. Его глаза горели, голос звенел от гнева.

– И несомненно, вы отлично знаете, что они делают с ними, не так ли? Вам известно, что каждый из них, надежно прикрываясь маской здравомыслящей и ответственной персоны, обходится со своей собственной женой как с драгоценной подругой, как с благородной леди, как с матерью своих детей? – Его голос невольно звучал все громче. – Разве никто из них, взлелеяв на вашей продукции свои изощренные мечты, никогда не попробует воплотить их в жизнь? Никто никогда не продаст их любопытным и несведущим юнцам, которые даже не знают, как выглядит обнаженная женщина, хотя и жаждут приобщиться к такому знанию?

С удивительной остротой Томасу вспомнилось пробуждение собственного любопытства, собственных эротических образов, осмысление безграничных, ужасающих и чудесных возможностей.

– Ну, нет… вот еще… – залепетал торговец. – Не можете же вы возложить на меня ответственность за… разве я сторож брату моему?[38]

– Тем лучше для него! Вашими заботами он прямехонько скатился бы на дурную дорожку, где разрушил бы все, что подвернется ему под руку, потеряв веру в возможность достойной жизни… Нет, мистер Ансворт, вероятно, люди вроде нас с инспектором Телманом являются сторожами братьев наших, и именно сейчас нам придется заняться этим благим делом. У вас есть выбор. Либо вы даете нам список ваших клиентов, покупавших у вас эти фотографии… полный список…

Продавец яростно замотал головой.

– Либо, – угрожающе продолжил Питт, – я делаю вывод, что вы содержите их ради своего собственного удовольствия, а поскольку одна из открыток является доказательством убийства, то вы защищаете человека, совершившего его…

Ансворт охнул и в ужасе замахал руками.

– Либо вы сами совершили его, – закончил супер-интендант. – Так как мы поступим?

– Я… э-э… я… – Торговец скрипнул зубами. – Я дам вам список. Но вы погубите меня! Из-за вас я попаду в работный дом!

– Очень надеюсь… это пойдет вам на пользу, – бросил Питт.

Ансворт стрельнул в него злобным взглядом, но сходил за листком бумаги, пером и чернилами и настрочил для полицейских длинный список имен, хотя и без адресов.

Просмотрев фамилии, Томас не нашел ни одной знакомой. Он мог также получить список членов фотоклуба и сравнить их, хотя почти не надеялся, что в них обнаружится хоть одно совпадение.

– Расскажите мне о каждом из этих людей, – сурово приказал он Ансворту.

Тот недоумевающе покачал головой.

– Они просто клиенты. Покупают открытки. Что я могу знать о них?

– Очень многое, – ответил суперинтендант, не сводя с него взгляда. – Если б вы ничего о них не знали, то не рискнули бы продать им подобные открытки. И мне нужен также список людей, поставлявших вам эти фотографии, – он пристально следил за выражением лица Ансворта. – А прежде чем вы опять начнете юлить, учтите, что одна из этих открыток привела к убийству Кэткарта. Убийца видел ее и расположил труп Кэткарта точно в таком же месте и в той же позе. – Он удовлетворенно заметил, как сильно побледнел продавец и как заблестел от пота его лоб. – В простое совпадение поверить трудно, – продолжил полицейский, – особенно потому, что фотографию эту сделал сам Кэткарт. Мне необходимо знать, кто еще видел ее. Вы поняли меня, мистер Ансворт? Вы являетесь ключом к убийству, которое я намерен раскрыть. Можете сообщить мне все сейчас… либо я прикрою вашу лавочку до тех пор, пока вы не поумнеете. Какой вариант вам больше нравится?

Торговец взглянул на Томаса с ненавистью, прищурив горевшие мрачным огнем глаза.

– Скажите мне, какая фотография заинтересовала вас, и я сообщу вам, кто принес ее и кому я продавал ее, – неохотно проворчал он.

Питт показал на фотографию Сесиль Антрим в лодке.

– Ах… Ну, как вы сами сказали, Кэткарт мне ее и принес.

– Исключительное право? – спросил суперинтендант.

– Что? – попытался потянуть время Ансворт.

– Вам предоставили исключительное право на эту фотографию? – резко спросил Питт.

– Об этом можно только мечтать! Конечно, нет.

Продавец открыток опять солгал. Томас понял это по его мгновенно застывшему напряженному взгляду.

– Понятно. И вы, разумеется, не знаете имен других торговцев, которые могли приобрести эту фотографию, поскольку сами не могли продать ее им? – подыграл ему Питт.

Ансворт опять замялся и переступил с ноги на ногу.

– Верно, – ответил он.

– Тогда скажите мне все, что знаете о тех людях, которым вы ее продали.

– Это же займет целый день! – запротестовал торговец.

– Возможно, – согласился Томас, – но мы с инспектором Телманом располагаем временем.

– Может, вы, черт побери, и располагаете, а я – нет. Мне надо на жизнь зарабатывать!

– Тогда вам, по-моему, лучше поскорее все вспомнить, не тратя ваше драгоценное время на споры, – резонно заметил Питт.

И хотя лавка закрылась на те несколько часов, что они провели в верхней комнатенке, полицейским не удалось узнать, казалось бы, ничего полезного для продвижения расследования убийства Кэткарта. Они покинули лавку, когда уже сгустились сумерки, и в тяжелых подавленных чувствах вышли на освещенную газовыми фонарями улицу.

Телман сделал глубокий вдох, словно этот туманный воздух – с его легкой сыростью мокрых мостовых, запахами лошадей и копоти дымоходов – был все-таки чище затхлой порочной атмосферы лавки Ансворта.

– Вот ведь отрава, – тихо произнес он охрипшим от страданий и ярости голосом. – Как же мы можем позволять людям заниматься подобной мерзостью?

И это не было риторическим вопросом. Инспектору хотелось разобраться в этом, он нуждался в ответе.

– Какая польза от наших дел, если мы можем арестовать людей только после того, как они сделали что-то плохое, если не можем уберечь их от дурной дорожки? – Он резко мотнул головой в сторону лавки Ансворта. – Мы же можем арестовать вредителя, если он подсунет отраву в мешок муки!

– Можем, поскольку люди не хотят покупать мешки отравленной муки, – ответил ему Питт. – А эти открытки они покупать хотят. В том-то и разница.

Они молча двинулись дальше и перешли на другую сторону улицы, уворачиваясь от громыхающих телег и повозок, от проносящихся карет и легких двуколок, мимо поблескивающих светом фонарей. Громко цокали копыта, шелестели шины редких новомодных автомобилей, ветер швырял в лицо пары густого смога, усиливающийся холод, подобно мраку, окутывал город… Лишь в раструбах рассеянного фонарного света клубилась туманная пыль.

– Почему они занимаются этим? – вдруг озабоченно спросил Телман, широко шагая, чтобы не отстать от начальника, который, пытаясь обуздать собственную смутную ярость, неосознанно шел все быстрее и быстрее. – Я имею в виду, почему такая женщина, как мисс Антрим, позволяет кому-то снимать ее для подобных открыток? Она же не нуждается в деньгах! Не голодает, не впадает в отчаяние и вполне может сама себя содержать. Она же небось зарабатывает кучу денег. Так почему же… – Он буйно взмахнул руками в явном непонимании. – У нее есть слава, известность! Не настолько же она глупа?!

Питт услышал оттенок замешательства в голосе инспектора, но еще сильнее в нем выражалось разочарование. И внезапно суперинтенданту открылись причины собственного раздражения. Он испытывал те же чувства. Какое извращенное понимание привело красивую и талантливую женщину к такой моральной деградации?

– Может, ее принудили к этому шантажом, как вы думаете? – спросил Сэмюэль, ловко увернувшись от столкновения с фонарным столбом.

– Возможно.

Томас понял, что ему придется задать ей такой вопрос, и отчасти он надеялся, что ответ будет именно таким. Тяжесть разочарования в нем оказалась тяжелее, чем он мог представить. Мечта разбита, блеск померк.

– Должно быть, – произнес Телман, пытаясь убедить сам себя, – это единственно разумный ответ.

* * *

Для Кэролайн дело с Сэмюэлем Эллисоном еще не закончилось. Она относилась к нему с большой симпатией, вызванной не его сходством с Эдвардом и не его восхищением ее собственной привлекательностью, а восторженным отношением этого человека к жизни, его добротой и глубоким пониманием проблем его родной страны. Ей не хотелось, чтобы после их расставания у него остался столь неприятный осадок.

Она посмотрела на Джошуа, спокойно поглощавшего завтрак. Они завтракали вдвоем – старая дама еще не спускалась из своей комнаты.

– Может, мне написать Сэмюэлю и сообщить, что появление загадочного письма разрешилось и мы хотели бы извиниться за вызванное им недоразумение? – предложила миссис Филдинг. – Хотя я предпочла бы не открывать ему причин и ума не приложу, какое можно дать объяснение, обойдя их молчанием.

– Не надо, – решительно произнес Джошуа, улыбнувшись, и нежно взглянул на жену, – он все-таки повел себя несколько неуместно. Его восхищение тобой показывает превосходный вкус, но он сам предпочел сделать преждевременные выводы…

– Ах…

– Я сам свяжусь с ним, – продолжил актер, – и сообщу о том, что произошло только то, что стало известно мне самому. Я ведь не могу поведать ему о причинах, побудивших к такому поступку нашу старую леди, поскольку мне они неизвестны. Но я принесу извинение за ее ужасное поведение и приглашу его на обед…

Кэролайн улыбнулась, почувствовав радостное облегчение.

– …в мой клуб, – закончил ее муж с веселым и слегка самодовольным видом. – Потом мы с ним отправимся в театр, если он не откажется, и я познакомлю его с Оскаром Уайльдом. Я достаточно хорошо знаю его – это очень славный человек. Но мне не хочется больше приглашать мистера Эллисона сюда. Во-первых, могут возникнуть неприятности с миссис Эллисон, к тому же сам Сэмюэль слишком симпатизирует моей жене для того, чтобы я благодушно относился к его визиту.

Щеки миссис Филдинг вспыхнули, но на этот раз от острого и восхитительного удовольствия.

– Какая чудесная идея! – заметила она, опустив глаза к тарелке с тостом. – Я уверена, что ваше общение его очень порадует. Пожалуйста, передай ему мои наилучшие пожелания.

– Непременно, – ответил артист, подняв чайник. – И к моему вящему удовлетворению.

После ухода Джошуа Кэролайн поднялась наверх – узнать, всё ли в порядке с миссис Эллисон. Мейбл сообщила, что свекровь пока еще не вставала и, похоже, вообще не имела желания сегодня покидать постель. Горничная также озабоченно спросила, не стоит ли вызвать врача.

– Пока не надо, – решительно ответила миссис Филдинг. – Полагаю, у нее просто побаливает голова, и боль пройдет без врачебного вмешательства, хотя ты можешь, конечно, приготовить ей травяной отвар.

– Вы уверены, мэм? – встревоженно спросила Мейбл.

– Думаю, да. Я зайду повидать ее.

– Она просила, чтобы ее не беспокоили, мэм!

– Я передам, что ты предупредила меня, – заверила служанку Кэролайн, – не волнуйся, пожалуйста.

И не обсуждая больше эту тему, она прошла к двери старой дамы и громко постучала.

Приглашения войти не последовало.

Женщина постучала еще раз и, не дождавшись отклика, открыла дверь и вошла в спальню.

Миссис Эллисон сидела в кровати, опираясь на подушки. Обрамлявшие ее бледное лицо седые волосы рассыпались по плечам, а запавшие глаза, оттененные темными кругами, казались огромными.

– Я не давала разрешения войти, – раздраженно проворчала она. – Будь любезна, оставь меня в покое. Неужели в этом доме я не могу позволить себе побыть в одиночестве?

– Конечно, можете. – Кэролайн закрыла дверь и подошла к кровати. – Я зашла только сказать вам, что вчера вечером поговорила с Джошуа…

Безжизненное, иссушенное долгими страданиями лицо Марии напряженно застыло, и ее пристальный взгляд устремился на невестку.

Миссис Филдинг хотелось бы разозлиться на нее, но жалость перевесила справедливый гнев и не оставила даже толики ожидаемого мстительного удовлетворения.

– Я сказала ему, что это вы написали то письмо Сэмюэлю…

Миссис Эллисон поморщилась, словно Кэролайн ударила ее. Она, казалось, стала еще тщедушнее, съежившись под одеялом.

– Но не объяснила причины, – продолжила хозяйка дома. – Просто сказала, что это вызвано огромными страданиями, и он не стал ни о чем спрашивать.

В комнате повисла напряженная тишина.

Миссис Эллисон вздохнула и ссутулилась.

– Он не узнал о… – недоверчиво прошептала она.

– Нет.

Они опять помолчали. Кэролайн подыскивала спасительные слова, способные убедить Марию в том, что ее старые раны можно исцелить и что любое горе поправимо, хотя и сомневалась, что существуют слова, способные помочь вычеркнуть из памяти ужасные картины прошлого.

Пожилая женщина начала что-то говорить, но умолкла. Она не сводила глаз с лица миссис Филдинг. В глубине души старуха испытывала благодарность, но облечение ее в слова могло выдать затаенные чувства, заронить в семейную почву зерно реального единодушия между ними, а к этому она пока была не готова.

Кэролайн мягко улыбнулась, выдержав уместную паузу, и удалилась.

Больше в тот день она не видела старую даму.

Вечером, когда Джошуа после легкого ужина уехал в театр, горничная сообщила о приходе суперинтенданта Питта, чем очень обрадовала миссис Филдинг. За удовольствие дневного пребывания мужа дома она частенько расплачивалась одинокими вечерами.

– Томас! Заходи, – радостно пригласила она зятя. – Как твои дела? Дорогой, ты выглядишь ужасно усталым! Присаживайся. – Женщина предложила ему удобное массивное кресло возле камина. – Ты ужинал?

Она отлично сознавала, каким тяжким казалось ему одиночество, пока Шарлотта развлекалась в Париже. Его костюм выглядел еще более помятым, чем обычно, и вообще зять имел заброшенный унылый вид. И лишь когда Питт устроился в предложенном кресле, под газовой лампой, Кэролайн заметила, что вид у него еще и глубоко несчастный.

– Томас, в чем дело? Что случилось? – занервничала миссис Филдинг.

По лицу гостя скользнула бледная улыбка, печальная и слегка смущенная.

– Неужели мое лицо как открытая книга?

– Должно быть, сегодня – день правды. Да.

Немного успокоившись, полицейский более удобно устроился в кресле, радуясь исходящему от камина теплу.

– Полагаю, вообще говоря, мне нужно бы побеседовать с Джошуа. И следовало бы догадаться, что в такой час я вряд ли застану его дома. – Он умолк в явном замешательстве.

Кэролайн видела, что ему хочется о чем-то поговорить. Что бы ни расстроило ее зятя, ему необходимо было с кем-то поделиться, выговориться, а Шарлотта еще не вернулась.

– Я могу сама рассказать все Джошуа, когда он вернется домой, – почти небрежно предложила она. – Так в чем же дело? Полагаю, это связано с театром. А может, и с убийством того фотографа?

– Верно. Хотя, честно говоря, такие темы не принято обсуждать с женщинами.

– Так уж и не принято? Ты в замешательстве?

– Нет… – Суперинтендант нерешительно помедлил. – В общем…

Его собеседница с горечью подумала о том, что рассказала ей свекровь. Что бы ни сказал Питт, это едва ли будет более непристойно или более оскорбительно.

– Томас, меня не нужно защищать от жизни, – заверила она полицейского. – Или если ты опасаешься, что я не умею хранить тайны, то…

– Нет, вовсе нет! – запротестовал ее зять, запустив пальцы в свою шевелюру и сделав ее еще более взъерошенной. – Просто это… крайне неприятное дело.

– Это уже написано на твоем лице. Ты думаешь, что убийство Кэткарта как-то связано с театром?

– Возможно. Он, безусловно, знал Сесиль Антрим… очень близко.

– Ты имеешь в виду, что они были любовниками? – Женщину приятно удивила деликатность Питта.

– Не обязательно. Их отношения могли быть более сложными.

Томас вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. Лицо его омрачилось. Очевидно, ему все равно было трудно высказать теще все то, что терзало его мысли. Но она и сама мучилась сегодня утром, размышляя, что можно сказать Сэмюэлю о миссис Эллисон, и поэтому понимающе ждала.

Пламя весело плясало за каминной решеткой. Тишину гостиной нарушало лишь тиканье часов.

– Я обнаружил фотографии Сесиль Антрим в одной книжной лавке, торгующей открытками, – наконец сообщил суперинтендант. – Мы не сообщали в газеты о том, в каком виде обнаружили Кэткарта, – упомянули только, что он находился в лодке. – Томас избегал взгляда тещи, и его щеки чуть порозовели. – Но на самом деле его вырядили в зеленое бархатное платье… весьма своеобразно порванное… и приковали за запястья и лодыжки к бортам… словно кто-то постарался устроить непристойную пародию на картину «Смерть Офелии» Джона Милле. Даже разбросали вокруг цветы… сплетенные в гирлянды… – Он запнулся и умолк.

Миссис Филдинг с трудом совладала с изумлением и идиотским желанием рассмеяться.

– И какое же отношение это имеет к Сесиль Антрим? – удивилась она.

– В той лавке обнаружилась серия непристойных и нечестивых открыток с ее участием, – ответил Томас. – Одна из них практически точно изображала «Офелию». Это не могло быть случайным совпадением. Такое же платье, те же цветочные гирлянды. Даже лодка выглядела так же. Его убили и положили в точно такой же позе. Кто бы ни сделал это, он видел ту фотографию.

Кэролайн почувствовала холодный укол страха.

– Ты думаешь, она как-то причастна…

Она подумала, как страшно это может огорчить Джошуа. Он так откровенно восхищался талантом Сесиль, ее смелостью и страстными чувствами, ее цельной прямой натурой… Как могла такая женщина согласиться на порнографию? Вряд ли тут сыграла роль столь пустяковая причина, как деньги. Но наверняка ее согласию можно найти разумное объяснение…

Питт смотрел на тещу, наблюдая за выражением ее лица и глаз, за стиснутыми на коленях руками.

– И много таких фотографий? – спросила она. – Я имею в виду, не могли ли продать их многим людям или использовать для шантажа?

– Некоторые запечатленные в них сцены являются… запрещенными. – Полицейский не стал вдаваться в подробности, но его собеседница догадалась, что имеется в виду. – Владелец магазина дал мне список своих клиентов, – продолжил Томас, – но трудно сказать, насколько он полон. В общем, придется собирать сведения… – Газовый свет подчеркивал печаль и усталость его лица. – Некоторые из них сами могут быть продавцами. Одному богу известно, какой длинной может оказаться цепочка.

На Кэролайн тоже вдруг навалилась усталость: она почувствовала себя немного разбитой от недавнего неожиданного столкновения с жестокостью и моральным убожеством, вторгшимися в ее уютный и радостный мир, испачкав его грязью, от которой невозможно просто так отмахнуться. В основном ее тревожили раны Марии, такие глубокие, что искалечили саму душу старой дамы. Но рассказанное сейчас Питтом имело отношение к той же проблеме, к тому же умственному и душевному пороку, выражавшемуся в наслаждении болью.

– Страшно то, – тихо продолжил суперинтендант, – что они могли попасть в любые руки… молодых людей, несведущих… мальчиков, страстно мечтавших немного узнать о женщинах…

Миссис Филдинг видела по его глазам, что он задумался о собственной юности, вспоминая первое пробуждение интереса к женщинам, возбуждение и обидное невежество. Как ужасно могло быть для юноши увидеть нечто такое же зверское, как описывала миссис Эллисон, или непристойные фотографии Сесиль Антрим! Молодые люди могли вырасти с искаженным пониманием того, что нравится женщинам… подумать, что они охотно позволяют заковывать себя в цепи… К примеру, юный Льюис Маршан мог бы подумать такое о женщине, приведенный в заблуждение и возмущенный ее желанием страстных мук, готовностью унижаться. Залился ли он тогда румянцем смущения из-за того, что вычитал из шекспировского «Гамлета» о насмешках над Офелией… или из-за фотографий Делберта Кэткарта? Кэролайн осознала, что иного морального выбора нет – необходимо пойти и предупредить Маршанов. Возможные последующие страдания не позволяли ей избежать этого визита, какую бы неловкость она ни испытала в ходе предстоящего неприятного разговора.

– Ты должен остановить это, если сможешь, – уверенно заявила она. – Томас, ты действительно должен!

– Я понимаю, – ответил ее зять. – Мы забрали, разумеется, все эти открытки. Но мы не сможем предотвратить их дальнейшие покупки. Этого невозможно предотвратить. Человек, купивший фотокамеру, может фотографировать все, что угодно. Человек с пером или кистью может нарисовать все, что ему понравится. – Его голос помрачнел, а губы болезненно скривились от отвращения. – Практически мы можем только позаботиться о том, чтобы их не выставляли на публичное обозрение. Если поступят жалобы от оскорбленных подобными фотографиями людей, то мы, конечно, сможем начать действовать.

Томас говорил без всякого воодушевления, не повышая голос, и миссис Филдинг поняла, как он измучен.

Она подумала о Дэниеле и Джемайме – их детские лица еще смотрели на мир невинными глазами, понятия не имея ни о какой жестокости. Они не ведали о разрушительном действии плотских страстей или об ужасной развращенности, способной уничтожить и честь, и жалость, и в итоге даже чувство самосохранения.

Мысли Кэролайн вернулись к Эдмунду Эллисону и юной Марии, перепуганной, сжимавшейся в темноте спальни в ожидании предстоящих мучений, если не в эту ночь, то в завтрашнюю или послезавтрашнюю, в любую ночь, пока ее муж наконец не уйдет из жизни. Если б кто-то совершил такое с одной из дочерей миссис Филдинг, она могла бы убить извращенца. Если б кто-то поступил так с Джемаймой или с Дэниелом, она покончила бы с ним без сожаления, готовая ответить за содеянное даже перед Богом.

Кэролайн не представляла, какое воздействие могли оказывать подобные открытки – подсказывали ли они новые желания, оправдывали ли их, возбуждали… или заменяли удовольствие. Смущенная и усталая, она не знала толком, как может помочь Питту.

Прошло еще много времени, прежде чем они наконец вспомнили об отдыхавшей в Париже Шарлотте и о ее восторженных описаниях посещения Латинского квартала, завтрака в Сен-Жерменском предместье, поэтов в розовых блузах или неспешной прогулки на следующий день под конскими каштанами на Елисейских Полях.

Глава 11

На следующее утро старая дама опять не спустилась к завтраку. Кэролайн потеряла аппетит и вяло жевала гренок с конфитюром, хотя его абрикосовый вкус был восхитителен.

– В чем дело? – взглянув на жену, спросил Джошуа. – Что случилось?

Она пока ничего не рассказала ему. Артист сейчас полностью отдавался новой работе, а его жена понимала, как изнурительно действуют несколько первых спектаклей новой пьесы. Все тревожились, как она будет принята, какова будет реакция зрителей, что скажут критики, хорошо ли будут продаваться билеты и даже о том, что подумают актеры из других театров. И если все эти тревоги заканчивались хорошо, то они начинали переживать по поводу собственного исполнения и, неизменно, по поводу своего здоровья, особенно звучности голоса. Больное горло для большинства людей было просто легкой неприятностью, а для актера – гибельным несчастьем. Ведь голос был инструментом его творчества.

Поначалу миссис Филдинг с трудом понимала такие сложности и не знала, как помочь супругу. В бытность свою с Эдвардом она не переживала ничего подобного. Теперь же Кэролайн, по крайней мере, знала, когда лучше помолчать, когда уместно подбодрить, а когда не надо и какие слова могли быть разумными для поддержки. В этой области Джошуа не выносил никаких уверток – актеру требовалось только искреннее честное мнение. Ему была невыносима даже мысль о том, что к нему могут относиться снисходительно. И именно в такие редкие моменты его жене удалось понять не только его темперамент, но и его уязвимость.

– Томас заходил вчера вечером. Разумеется, ему не хватает Шарлотты… и он озабочен очередным расследованием, – рассказала миссис Филдинг.

– А разве у него бывает по-другому? – Ее муж взял очередной гренок. – Что хорошего у него могло бы получиться, если б дела не затрагивали его до глубины души? Мне искренне жаль Кэткарта, он был великолепным фотографом. Полагаю, Томас пока не близок к пониманию того, что произошло? Много ли правды он успел выяснить? Не всю, конечно… а ведь придется доискиваться.

– Да, придется. Но ты ведь не знал его, верно?

– Кэткарта? – удивленно откликнулся артист. – Нет, не знал. Но таково общее мнение. К тому же я видел его работы. Все видели… в общем, театральная братия знакома с ними больше прочих. – Он осторожно взглянул на супругу. – А почему ты спросила?

Кэролайн не удалось ввести его в заблуждение, как она намеревалась. Он почувствовал, что она о чем-то умалчивает, хотя не знал, о чем именно. Мисс Филдинг не любила ничего утаивать, тайны возводили барьер между ними, но откровенность сейчас могла стать мелочным эгоизмом: не стоило обрушивать на мужа это несчастье просто ради собственного душевного спокойствия. Его и так уже глубоко огорчил случай с Сэмюэлем Эллисоном, пусть эта ранка уже и затянулась.

Женщина заставила себя улыбнуться более естественно, более откровенно.

– Бедный Томас, он изо всех сил пытается хоть что-то узнать о нем, поскольку, похоже, преступление совершили на почве личных отношений, окрашенных ненавистью или оскорбленными чувствами. Мы могли бы помочь ему, если б ты знал о Кэткарте не только понаслышке, – она сочла, что придумала вполне убедительное пояснение.

Джошуа облегченно улыбнулся и продолжил завтрак.

Под уместным предлогом миссис Филдинг встала из-за стола и поднялась наверх. С делом Льюиса Маршана надо будет разобраться, но этим она займется после полудня. А сейчас следует навестить миссис Эллисон.

Как и вчера, та оставалась в кровати.

– Я не принимаю гостей, – сухо заметила она, увидев вошедшую Кэролайн.

– А я не в гости пришла, – парировала ее бывшая невестка, присев на край кровати. – Я вообще-то здесь живу.

Старая дама сверкнула сердитым взглядом.

– Ты решила напомнить, что у меня нет своего дома? – спросила она. – Что я нахожусь в зависимости от милости родственников, готовых предоставить мне крышу над головой?

– Такое напоминание совершенно излишне, – спокойно ответила Кэролайн. – Вы сами часто сетуете на это, и я едва ли могла бы вообразить, что вы не осознаете… или даже забыли о подобном неудобстве.

– Такое не забывается, – проворчала миссис Эллисон. – А если и забудешь, то об этом напомнят множеством тонких намеков. Ты сама узнаешь это в свое время, когда состаришься в одиночестве и в живых уже не останется твоих ровесников.

– Поскольку, как вы не устаете напоминать мне, я вышла замуж за излишне молодого мужчину, почти годящегося мне в сыновья, то вряд ли я вообще переживу его, не говоря уже о долгом одиночестве, – парировала миссис Филдинг.

Мария пристально посмотрела на нее, прищурив глаза и скорбно сжав тонкие губы. Бывшая невестка переиграла ее на ее собственном поле, чем совершенно обескуражила. И она растерялась, не зная, чем еще уязвить свою вредную родственницу.

Кэролайн вздохнула:

– Если вы по-прежнему плохо себя чувствуете и не в силах встать с постели, то мне придется послать за доктором. Мы можем сказать ему все, что вы пожелаете, а вот поверит ли он – это уже другой вопрос. Вылеживая тут целыми днями, вы только вредите себе. Пассивное состояние еще никому не приносило пользы.

– Я прекрасно могу встать! Просто не хочу! – Миссис Эллисон сердито взглянула на дерзкую спорщицу.

– И чего вы добиваетесь? – спросила Кэролайн. – Чем дольше вы будете откладывать возвращение к обычной жизни, тем труднее оно пройдет. Или вам хочется вызвать разные домыслы?

Старая леди удивленно вскинула брови.

– О каких домыслах ты толкуешь? Кого волнует, чем я тут занимаюсь?

Кэролайн промолчала. По этому поводу ей в голову пришло множество самых разных мыслей, ведь пожилая дама едва не разрушила столь драгоценное для нее счастье. Она все еще испытывала досаду, вспоминая о своих собственных мучениях и страхе, омрачивших ее душу.

– Прошу тебя, уходи. Я совершенно измучена и предпочитаю побыть одна. – На лице Марии застыла маска отчаянной замкнутости, отгораживающая ее от миссис Филдинг и от всех остальных. – Тебе меня не понять. Не понять ни в малейшей степени. По крайней мере, позволь мне страдать без посторонних взглядов. Я не желаю тебя видеть. Будь любезна, уйди.

Хозяйка дома нерешительно помедлила. Она чувствовала терзания старой женщины так, словно те жили с нею в этой комнате, но не представляла, как можно облегчить их. Ей хотелось бы оказать бывшей свекрови поддержку, дать ей хоть какое-то утешение, помочь началу исцеления, но она не знала даже, как к ней подступиться. Впервые она осознала, как глубока нанесенная этой женщине рана. Шрамы ее изуродовали всю жизнь Марии Эллисон не только из-за унижения, но и из-за того, как она жила с ними долгие годы. Боль порождало не только то, что сделал с нею Эдмунд, но и то, что она сама сделала с собой. Мария так давно ненавидела себя, что не знала, как остановиться.

– Освободи же наконец от своего присутствия мою спальню! – процедила старая дама сквозь стиснутые зубы.

Кэролайн взглянула на ссутулившуюся на подушках свекровь, на ее узловатые руки, вцепившиеся в края одеяла, ослепленное страданиями лицо и сбегавшие по щекам слезы. Осознавая собственную беспомощность, миссис Филдинг не могла даже утешить старушку, поскольку стена между ними возводилась долгие годы, укрепляясь множеством каждодневных обид и трений, да и все равно самые мучительные, глубинные шрамы оставались пока недостижимыми.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь. И, с изумлением проглотив комок в горле, внезапно почувствовала, что сама едва не плачет.

* * *

К Маршанам миссис Филдинг отправилась, еле дождавшись уместного времени для визитов, вероятно, даже немного раньше. Хоуп удивилась, увидев ее, но выглядела при этом обрадованной. Они устроились в респектабельной уютной гостиной и уже мило болтали несколько минут, когда миссис Маршан сообразила, что Кэролайн наверняка приехала не только ради того, чтобы заполнить дневные часы легкой досужей беседой. Она умолкла на середине фразы о скромной вечеринке, где гости на все лады обсуждали одно оригинальное суаре.

Филдинг поймала себя на том, что не слушала собеседницу. Теперь же ей предстояло облечь в слова свои страхи, а это оказалось труднее, чем представлялось. Она взглянула на удивленно расширившиеся голубые глаза Хоуп, ее прямой, почти вызывающий взгляд и миловидные черты лица. Эта дама выглядела такой уверенной в своем мире, в его традициях и правилах, и добросовестно старалась привить их своему сыну. Кэролайн не сомневалась: мать даже не представляла, что мальчик рискнет переступить через эти ценности. Почти так же страстно, как и мужа, Хоуп волновали вопросы цензуры, чтобы ничто, ни единое дурное слово не могло испортить невинные души. Она предпочла бы прикрыть фиговыми листами все великие античные статуи и залилась бы краской смущения, доведись ей увидеть Венеру Милосскую в присутствии мужчин. Ей виделось в этой статуе не обнаженное совершенство, а непристойное обнажение женской груди.

– Милая, вы хорошо себя чувствуете? – озабоченно сведя бровки, спросила миссис Маршан, немного подавшись вперед. – Вид у вас немного бледноватый.

Разумеется, ее слова подразумевали следующее: «Вы не слушали меня – так что же могло встревожить вас так сильно, что вы забыли об элементарных приличиях?»

Лучшего начала и придумать было трудно. Стоило им воспользоваться.

– По правде говоря, в последнее время меня тревожило много проблем, – неловко начала гостья. – Простите, ради бога, что мое внимание рассеялось. Я не хотела показаться такой… невежливой.

– Ах, какие пустяки! – тут же благодушно заявила Хоуп. – Возможно, я помогу, уже просто выслушав вас. Порой стоит поделиться своими тревогами, и на душе становится немного легче.

Кэролайн, взглянув на ее серьезное лицо, увидела в нем лишь искреннюю доброжелательность. Дело оказалось сложнее, чем она ожидала. Миссис Маршан казалась такой уязвимой… Вдруг оробев, Филдинг подумала, не лучше ли ей сейчас придумать какую-нибудь легкую проблему, совсем ускользнув от опасной темы. Ведь она могла жестоко ошибаться! Может, замечание Льюиса об Офелии и тот презрительный взгляд, что она подметила в его глазах, имел отношение лишь к ее собственному богатому воображению, разгоряченному вдобавок историей миссис Эллисон и новыми сведениями Питта.

Но вдруг она все-таки не ошиблась? Что, если у Льюиса есть фотографии Кэткарта – много фотографий, образы которых могли исказить юношеские мечты и причинить в будущем невыразимую боль ему самому и какой-то юной девушке, такой же несведущей, какой полвека тому назад была и Мария Эллисон?

– Мой зять, как вам известно, служит в полиции… – начала миссис Филдинг и, предпочтя не заметить легкий оттенок неодобрения на лице собеседницы, быстро продолжила: – И в данное время он расследует одно дело, связанное с фотографическим клубом…

Какой смехотворный эвфемизм!

Переведя дух, Кэролайн решительно заговорила снова:

– Вспомнив то, что Льюис говорил мне во время нашей прошлой беседы, я подумала, что, возможно, он случайно столкнулся с некоторыми сведениями, которые могут помочь в расследовании. Не могли бы вы позволить мне поговорить с ним?

– Льюис? – скептически произнесла миссис Маршан. – Откуда он может что-то знать? Ему же всего шестнадцать лет! Если б он увидел нечто… неподобающее… он мог бы сказать мне или отцу.

– Он мог не знать, что это неподобающее, – поспешно возразила гостья. – Дело связано просто с одной жалобой. На самом деле я не уверена, что он что-то знает. Но если я права, то его сведения окажут огромную помощь правосудию. Не думаю, что от него потребуется нечто большее. Прошу вас, можно я поговорю с ним… наедине, если не возражаете?

Хоуп явно засомневалась.

Кэролайн едва не начала уговаривать ее, но раздумала. Излишняя настойчивость может пробудить ненужные подозрения. И она спокойно дождалась ответных слов.

– Что ж… да, конечно, – смущенно поморгав глазами, ответила наконец хозяйка дома. – Уверена, что мой муж хотел бы, чтобы Льюис помог всем, чем сможет. Мы все готовы помогать. Вы говорили о фотографическом клубе? Я не знала, что Льюис заинтересовался фотографией.

– Я тоже не уверена, – мгновенно призналась миссис Филдинг, – просто мне подумалось, что он мог видеть одну оригинальную фотографию и в таком случае сообщил бы мне, где именно. Тогда я, в свою очередь, передала бы эти сведения Томасу, не упоминая о том, как я их узнала.

– Ах! Понимаю. – Миссис Маршан поднялась с кресла. – Он сейчас наверху со своим репетитором. Уверена, что ради такого важного дела мы можем прервать их занятия.

Она позвонила в колокольчик, вызвав горничную, и послала ее за сыном.

Тот спустился через пару минут, оторвавшись от изучения наиболее трудных для усвоения неправильных латинских глаголов, явно обрадованный такой передышкой. Он охотно прошел с Кэролайн в библиотеку и заинтересованно взглянул на нее. Пусть даже она заведет разговор на скучную или прозаичную тему, все равно это будет лучше дурацких латинских глаголов прошедшего времени, которые ему вряд ли вообще придется использовать в жизни. Молодому человеку множество раз объясняли, что пользу ему принесут не практические ценности, а тренировка и дисциплина ума, но он оставался при своем мнении.

– Я слушаю вас, миссис Филдинг, – вежливо произнес он.

– Пожалуйста, присядьте, Льюис, – ответила гостья, сама устраиваясь в потертом кожаном кресле перед камином. – Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились уделить мне время. Я не просила бы вас прерваться, если б не считала один вопрос исключительно важным.

– Конечно, миссис Филдинг. – Маршан-младший сел напротив нее. – Все, чем могу…

Кэролайн вдруг захотелось, чтобы, кроме дочерей, у нее были и сыновья. Она не сталкивалась в жизни с шестнадцатилетними юношами – лишь в детстве общалась со старшими братьями, но их подростковые интересы представляли для нее непостижимую тайну. Однако отступать было некуда, разве что она полностью провалится… пойдя на поводу собственной робости. Она едва ли могла послать сюда Питта для такого разговора, хотя он наверняка справился бы с ним легче. Правда, он ведь не слышал замечания Льюиса насчет Офелии и не видел презрения в его глазах.

Ей надо было как-то продолжить разговор, причем выразиться достаточно откровенно, чтобы не допустить никакого недопонимания, и постараться также уберечь молодого собеседника от излишнего смущения. Ей вовсе не хотелось унижать его, да это было и не нужно. Так можно было вовсе погубить поставленную цель. Глядя на серьезное юное и простодушное лицо, вежливое, но не особо заинтересованное, с еще не знавшими бритвы гладкими щеками, Кэролайн осознала, что не придумала, как ей тонко подойти к щекотливому вопросу.

– Льюис, я сообщила вашей матушке не всю правду, – призналась она. – Главное останется на ваше усмотрение. Дело, которое расследует мой зять, гораздо серьезнее… это убийство.

– Правда?

Молодой Маршан не выглядел потрясенным или встревоженным. В его голубых глазах сверкнул огонек интереса. Но, с другой стороны, он почти наверняка не имеет понятия, что в реальности может означать это слово. Он мог знать о фактах, но не о потерях: об ужасе, о порожденном убийством страхе, о чувстве всепроникающего порочного мрака…

– К сожалению, правда, – сказала женщина.

Юноша слегка расправил плечи и произнес, повысив голос:

– Чем же я могу помочь, миссис Филдинг?

Гостья испытала укол вины за то, что собиралась сделать, и тем не менее укрепилась в том, что должна уничтожить в нем опасную иллюзию, которая заполняла сейчас его наивную душу.

– Когда я заходила к вам несколько дней тому назад и мы с вами разговаривали, вы сделали одно замечание, благодаря которому я пришла к выводу, что вы можете знать кое-что полезное, – сказала она.

Льюис кивнул, показывая, что слушает.

– И чтобы оживить вашу память, – продолжила миссис Филдинг, – мне необходимо рассказать вам кое-что о том преступлении… нечто такое, что не известно никому, кроме полиции и того человека, который совершил убийство… и меня, разумеется, поскольку мне рассказал об этом расследующий дело полицейский. Это конфиденциально, вы понимаете?

Молодой человек снова кивнул, на этот раз более пылко.

– Да, да, конечно, понимаю. Я никому не скажу, клянусь!

– Спасибо. Боюсь, дело крайне трагично…

– Всё в порядке! – успокоил собеседницу младший Маршан, глубоко вздохнув и застыв в напряженной позе. – Прошу вас, не волнуйтесь за меня.

Ей хотелось ободряюще улыбнуться, но он легко мог неверно истолковать ее улыбку. В столь юном и безрассудном возрасте…

– Убитого мужчину ударили по голове, – серьезно произнесла женщина, наблюдая за юношей, – потом нарядили в зеленое бархатное платье… женское платье… – Она заметила, как Льюис вздрогнул и как взгляд его стал недоумевающим. – …Положили его в лодку с плоским дном, плоскодонку, а его запястья и лодыжки приковали к бортам лодки.

Кровь отлила от побелевшего лица юноши. Стало слышно его прерывистое дыхание.

– А по его телу разбросали цветы, – закончила Кэролайн, – и лишь его колени были приподняты и разведены в карикатурном подражании наслаждению.

Продолжения не потребовалось. С мучительной очевидностью пунцовые щеки Маршана и жгучее страдание в его глазах показали, что парень видел эту фотографию и она навеки запечатлелась в его памяти.

– Где вы видели ее, Льюис? – мягко спросила Филдинг. – Мне необходимо это узнать. Я уверена, вы понимаете, что убийца тоже видел ее, а подобную картинку не так-то просто найти.

Юноша судорожно сглотнул, и его шея дернулась.

– По-моему, вам это известно, – продолжила женщина. – Позу натурщицы для той открытки выбрали с особой тщательностью. На самом деле женщины так себя не ведут – эта извращенная композиция предназначена для больных людей, которым доставляет наслаждение причинять боль другим… – Она заметила, как скривился ее собеседник, но не замолчала. – Есть люди, чья страсть переросла в болезнь; они не способны испытать удовлетворение теми способами, какие устраивают большинство из нас, и поэтому совершают жестокие и ужасные действия, невзирая на то, как страдают из-за этого любящие их партнеры.

Умолкнув, Кэролайн осознала, что думала сейчас больше о Марии и Эдмунде Эллисоне, чем о фотографии Сесиль Антрим, хотя между ними, на ее взгляд, имелась тесная связь.

– Так где вы видели ту фотографию, Льюис? – спросила она.

Маршан протестующе покачал головой. Он боялся, что голос выдаст его с головой, а больше всего ему не хотелось унижаться, расплакавшись перед дамой, которую он едва знал. Юноша чувствовал себя загнанным в угол и не видел пути спасения.

– Льюис, я не стала бы ни о чем спрашивать вас, если б та открытка не могла помочь найти убийцу, – мягко произнесла миссис Филдинг. – Человек, использовавший эту фотографию, – убийца. Вы можете понять, как важно узнать каждого, кто мог видеть ее?

Молодой человек всхлипнул.

– Д-да. Я… я купил ее в одной лавочке. Могу сказать вам, где она находится… если нужно.

– Да, очень прошу вас.

– На Хаф-Мун-стрит; она отходит от Пиккадилли, где-то посередине. В той лавочке продают книжки и табак, ну и еще такого рода открытки. Я не помню названия.

Кэролайн едва не спросила, как юноша узнал об этом. Не выставляют же такую продукцию в витринах! Но она побоялась переборщить с вопросами, не желая потерять его желание помочь. Главное она узнала, остальное было уже несущественно.

– Отлично, – сказала женщина, – я уверена, что теперь они смогут найти преступника.

Льюис сидел, не поднимая глаз. У нее возникло ощущение, будто ему хотелось добавить что-то еще. Причем почти таким же важным, как обнаружение сведений для Питта, она считала достижение верного понимания у самого этого юноши; ей очень хотелось убедить его в том, что увиденная им фотография создана в странном помрачении ума, что нормальные люди думают и чувствуют по-другому. Он видел карикатурную фотографию Офелии, но кто знает, какие еще сцены могли попасться ему на глаза… Могла ли Кэролайн добиться от него признания, не выдав тайну юноши родителям, чьи жесткие нормы воспитания вынудили его ущербным путем познавать то, что было так интересно для любого подростка, то, что касалось женщин и интимной жизни?

– Полагаю, у вас есть и другие открытки? – спросила миссис Филдинг.

– Есть. – Молодой Маршан по-прежнему избегал ее взгляда.

– Там запечатлены подобные сцены… с женщинами?

– В общем… вроде того. – Лицо Льюиса пылало пожаром. – В некоторых еще участвуют мужчины, они занимаются… – Он умолк, не в силах произнести при даме запретное неприличное слово.

Гостья предпочла ничего не уточнять, не желая излишне смущать ни его, ни свои собственные чувства.

– А не хотели бы вы узнать нечто… более изысканное и благородное? – спросила она. – Нечто более подобающее для тех женщин, которых вы вскоре сами познаете?

Глаза ее собеседника распахнулись, и он уставился на нее в крайнем замешательстве.

– Вы им… имеете в виду… для приличных женщин и… – Он еще больше побагровел и умолк.

– Нет, я говорила о другом, – произнесла миссис Филдинг как можно увереннее, подавляя собственное смущение, – я имею в виду… не уверена, что конкретно я имела в виду. Приличные женщины, безусловно, незнакомы с подобными фотографиями. Однако всем нам необходимо знать определенные особенности, касающиеся близких отношений между мужчинами и женщинами. – Она с трудом пыталась подобрать верные слова. – Того рода снимки… что вы видели… являются жуткой чудовищной пародией и скорее связаны с болезненной ненавистью, чем с любовью. По-моему, вы начали знакомство не с того конца, и вам необходимо вернуться к началу эротического познания.

– Родители никогда этого не позволят! – воскликнул Льюис с полнейшей убежденностью. – Отец ненавидит… – он судорожно сглотнул, – порнографию. Он всю жизнь боролся против нее. И твердил, что надо вешать тех людей, которые изготавливают и продают эти открытки!

Кэролайн не стала с ним спорить. Что скажешь против правды?

– Если вы позволите мне упомянуть им об этих открытках, то, думаю, я смогу переубедить их, – предложила она.

– Нет-нет! – отчаянно вскрикнул молодой человек. – Пожалуйста, не надо! Вы обещали, что ничего не скажете!

– Я и не скажу, – мгновенно согласилась миссис Филдинг, – пока вы сами не позволите мне. – Она с искренним волнением подалась к нему. – Но неужели вы думаете – в свете ближайшего будущего, – что так будет лучше? Однажды отцу все равно придется рассказать вам о некоторых интимных вещах. Разве вы не готовы приблизить это будущее?

– Ну… я… – Льюис явно испытывал острую неловкость и предпочитал смотреть куда угодно, только не на Кэролайн. В начале разговора он считал ее просто хорошей знакомой родителей – и вдруг, ошеломительно быстро, она превратилась просто в красивую женщину.

– Вы уже многое знаете, – заключила она, тут же пожелав оказаться неправой.

Возможно, он еще ничего и не знал? Возможно, лишь разгоряченное воображение побудило его купить такие открытки? Теперь, увидев его искаженное страданием лицо, дама убедилась, что он еще ничего не знает. Льюис смутился, ужасно сконфузился, сознавая свое невежество и любопытство, и от глубочайшего смущения покраснел до кончиков ушей.

– На мой взгляд, вам самому будет лучше поговорить с отцом, – мягко произнесла гостья. – Ваши чувства свойственны каждому из нас. И он наверняка поймет вас.

Кэролайн уповала на Господа, чтобы она оказалась права. Сейчас женщина гораздо больше сомневалась в благоразумии Ральфа Маршана, чем какой-нибудь час тому назад. Она поднялась с кресла и, ничего больше не добавив, покинула библиотеку.

* * *

Кэролайн сделала все возможное, чтобы прояснить вопрос с фотографиями, и теперь сможет послать адрес продавца Питту на Боу-стрит, после чего вновь повидается с миссис Эллисон. Надо постараться положить конец бесконечной неопределенности ее страданий.

Но старые раны ужасно глубоки, как же она сможет исцелить их? Боль давно вошла в плоть и кровь старой дамы, и она злилась на весь мир, ненавидя саму себя и все окружающее так давно, что не представляла, как ей остановиться. И оживут ли в ней хоть какие-то добрые чувства, даже если исчезнет ненависть?

Стоял холодный и ясный осенний день, улицы поблескивали в солнечной дымке, и мимо быстрой чередой проносились экипажи, за исключением заторов на перекрестках, где каждый, казалось, действовал по собственным правилам. С первого взгляда Кэролайн узнавала десятки людей, просто гулявших по улицам, как и она сейчас, в свое удовольствие. Ей не хотелось пока садиться в кеб. Вероятно, главным образом потому, что ее страшило возвращение домой, где надо будет разбираться с домашней непогодой.

Но не могла же эта неопределенная ситуация продолжаться изо дня в день! Эмили будет дома не раньше чем через неделю, и до этого нужно успеть все решить. Отсюда возникал вопрос, которого миссис Филдинг пока избегала. Что ей следует рассказать Эмили или Шарлотте?

Она улыбнулась и кивнула двум проходящим мимо женщинам. Кэролайн точно знала, что где-то встречалась с ними, хотя не могла вспомнить, где именно. На их лицах появилось такое же вежливое, слегка смущенное выражение. Вероятно, они также терялись в воспоминаниях.

Едва ли она могла ничего не сообщить Эмили. Ей придется как-то объяснить младшей дочери перемены в поведении ее бабушки. И что бы она ни рассказала Эмили, то же самое придется поведать и Шарлотте.

Миссис Филдинг представила Эдмунда Эллисона, каким он запомнился ей. Для нее он был свекром, родственником по мужу, но для ее дочерей был дедушкой, довольно близким кровным родственником. И это осложняло дело. Им будет гораздо труднее вынести правду.

И какие мысли об Эдварде могла еще пробудить эта ужасная правда? Она лишила покоя саму Кэролайн, вынудила ее по-другому взглянуть на определенные воспоминания, а ведь она очень близко знала своего мужа и располагала достаточными знаниями, устранявшими малейшие сомнения и позволявшими четко отличать правду от лжи.

Но только ли честность имела весомое значение?

Ей захотелось поделиться этой проблемой с умным человеком, спросить совета, не возлагая на него всю ношу, которую она не пожелала бы нести никому. Разумеется, Кэролайн не могла просить совета у Джошуа, особенно сейчас, когда идут премьерные спектакли. Да и в любое другое время вряд ли будет правильно обсуждать это с ним. Раньше он понятия не имел о подобных сложностях. Ему ведь еще не приходилось сталкиваться с такого рода семейной проблемой, со всеми ее жуткими осложнениями и вечно расходящимися кругами боли…

Точно так же миссис Филдинг не могла посоветоваться с Шарлоттой и, безусловно, с Питтом. И вообще, проблему такого рода ей совершенно не хотелось обсуждать с мужчиной, не говоря уже о представителе молодого поколения, с которым ее к тому же связывают семейные отношения.

Мимо пронеслась роскошная двуколка, запряженная четверкой лошадей, с изысканным гербом на дверце, ливрейным кучером на козлах и лакеем на запятках. Их вид радовал взгляд.

Вот и ответ – помочь ей могла леди Камминг-Гульд. Конечно, Веспасии могло не оказаться в Лондоне и она могла посчитать ее проблемы неуместными, а кроме того, их легкое знакомство, возможно, не допускало такой фамильярной навязчивости. Но с другой стороны, могла же она помочь Кэролайн так же, как частенько помогала Шарлотте!

Миссис Филдинг остановила очередную свободную двуколку и назвала кебмену адрес Веспасии. Сейчас как раз еще вполне удобное время для дневных визитов.

Леди Веспасия встретила Кэролайн как с интересом, так и с удовольствием, предпочтя не притворяться, что рассматривает ее приезд просто как обычный визит вежливости.

– Уверена, милочка, что у вас нет желания обсуждать светские сплетни или погоду. Вас явно что-то беспокоит, – сказала пожилая дама, когда они устроились вдвоем в светлой, не загроможденной мебелью гостиной с выходящими в сад окнами.

Кэролайн редко бывала в таких располагающих к отдыху комнатах, просторных и комфортных, выдержанных в холодных успокаивающих тонах, и почувствовала себя очень удобно в мягком кресле.

– Надеюсь, с Шарлоттой ничего не случилось? – спросила хозяйка дома.

– Нет, с нею все прекрасно, – успокоила ее гостья. – Полагаю, она наслаждается жизнью в Париже.

Веспасия улыбнулась. Лучи солнечного света поблескивали в ее серебристых волосах и согревали ее лицо, подчеркивая, вопреки возрасту, его неизменно особую красоту. Легкие лучики устремленных вверх морщинок, легкие отпечатки лет, оставленные неустрашимым оптимизмом и внутренней уверенностью, которые ничему и никому не удавалось поколебать.

– Тогда вам лучше сразу поведать мне, что случилось, – предложила она. – Я уже предупредила горничную, что меня ни для кого нет дома, но у меня нет склонности упражняться в словесных играх. Я достигла того возраста, когда жизнь стала казаться слишком короткой для подобной роскоши, и у меня нет желания тратить ее без толку… если, разумеется, речь не пойдет о развлечениях. А по вашему лицу я вижу, что не пойдет.

– Да, к сожалению, вы правы. Но я крайне нуждаюсь в вашем совете, – призналась Кэролайн. – Не могу решить, как лучше мне исправить одно деликатное дело.

Леди Камминг-Гульд спокойно взглянула на нее.

– А вы уже предприняли какие-то шаги?

По возможности коротко миссис Филдинг рассказала ей о знакомстве в театре с Сэмюэлем Эллисоном и о его дальнейших визитах в их дом, вызывавших все большее беспокойство миссис Эллисон.

Веспасия слушала не перебивая, и вскоре Кэролайн уже поведала ей, как вернула письмо и потребовала у старой дамы объяснений. И вот тут она вдруг осознала, как трудно повторить те непристойности, которые в отчаянии открыла ей свекровь.

– Полагаю, вам все-таки лучше откровенно рассказать мне обо всем, – спокойно заметила ее пожилая собеседница. – Догадываюсь, что это чертовски неприятно, иначе она едва ли зашла бы так далеко ради сохранения тайны.

Миссис Филдинг опустила взгляд на свои стиснутые на коленях руки.

– Мне и в голову не могло прийти, что люди могут вести себя таким образом. Я никогда не испытывала симпатии к моей свекрови. Раньше я никогда не признавалась в этом, однако такова правда. Она озлоблена и жестока. Всю мою жизнь в браке с первым мужем я видела, как она изо всех сил старается обидеть или уязвить людей. А сейчас я неожиданно осознала, что мне жаль ее… и я злюсь на себя, потому что никак не могу придумать, как помочь ей. Она умирает от ярости и унижения, а я не могу избавить ее от них. Она не подпускает меня, и я не в силах разрушить этот барьер… – Кэролайн подняла глаза. – Но я смогу многое преодолеть! Не я же вынесла все те ужасные надругательства и унижения!

Веспасия так долго молчала, что ее гостья уже подумала, что не дождется ответа. Вероятно, леди Камминг-Гульд была уже слишком стара, чтобы разбираться в подобных несчастьях, и вовсе не следовало злоупотреблять ее гостеприимством.

– Дорогая моя, – наконец прервала молчание Веспасия, – подразумеваемые вами раны иногда могут исцелиться, если заняться ими своевременно. Добрый человек, более деликатный и любящий, мог бы дать ей новую жизнь, и она могла бы узнать, какой бывает настоящая любовь. Тогда постепенно жуткое прошлое оказалось бы на дне памяти, откуда уже не могло бы повредить ей. Но, по-моему, возможность такого исцеления для вашей свекрови слишком давно потеряна. Она так привыкла ненавидеть себя, что не видит никакого иного выхода своим эмоциям.

Кэролайн похолодела, сжав руки. Совсем не это ей хотелось услышать!

– Бессмысленно обвинять себя в том, что вы не в силах облегчить ее страдания, – продолжила пожилая леди. – Это не ваша вина, и более того, осуждая себя, вы никому не поможете. Я говорю не о суровой реальности, а о своеобразном потворстве собственным слабостям. Лучшее, что вы можете сделать, – это относиться к ней с естественным уважением, не позволяя открывшемуся вам знанию уничтожить еще оставшееся в ней достоинство.

– Не слишком много! – раздраженно воскликнула Кэролайн. – Это похоже на самосохранение.

– Милочка, – мягко произнесла Веспасия, – я давно поняла, что когда случается нечто ужасное и с ним приходится близко столкнуться, то самое мудрое – рассматривать такое дело в чисто практическом свете. Справедливость или несправедливость уже не имеют реального значения; важно только то, что есть и чего нет. Вы лишь впустую потратите душевные силы, упорно и отчаянно пытаясь ополчиться на несправедливость, последствия которой не в силах исправить. Сосредоточьте свое внимание на том страдании, которое можете облегчить, оцените очень тщательно, к каким реальным результатам могут привести ваши действия и их ли вы желаете достичь. Если вы убедитесь, что нашли самое разумное решение, то осуществите его. И пусть жизнь спокойно идет дальше своим чередом.

Миссис Филдинг понимала правоту собеседницы, но все-таки не удержалась от последней попытки возражения.

– Неужели больше ничего нельзя сделать? Я чувствую себя такой… мне кажется все-таки, что должен быть какой-то…

Старая леди слегка качнула головой.

– Вы не сможете исцелить ее, но можете дать ей время и условия для самоисцеления… в какой-то малой степени… если она сама того пожелает. После стольких лет внутренней саморазрушительной ярости это будет подобно чуду… однако чудеса время от времени случаются. – Веспасия позволила себе слабую улыбку. – За долгую жизнь я видела их несколько раз. Нельзя отказываться от надежды. Если она поверит, что у вас есть такая надежда, то, возможно, и сама обретет ее.

– Звучит не слишком обнадеживающе, – неохотно признала Кэролайн.

Веспасия слегка шевельнулась, и ее серебристые волосы блеснули отраженным светом.

– Ущерб, нанесенный такого рода надругательством, чертовски глубок и мучителен. С ним не сравнится никакая физическая боль. Рана нанесена вере, в том числе вере в себя, и такая вера может оказаться непоколебимой. Если вы не можете полюбить себя и поверить, что достойны быть любимой, то и сами не способны полюбить никого. – Пожилая женщина чуть приподняла плечи, и солнечный луч заиграл на шелке ее платья. – Когда Христос завещал нам возлюбить ближнего как самих себя, то имел в виду, что любовь к себе не менее важна. Забывая об этом, мы платим чудовищную цену.

Кэролайн задумчиво помолчала. Ей вспомнились дела Питта, фотографии Сесиль Антрим и чувства юного Льюиса Маршана. Несколько вымученно, она также кратко рассказала Веспасии и об этом.

Выслушав ее до конца, леди Камминг-Гульд улыбнулась.

– Должно быть, это далось вам с большим трудом, – одобрительно заметила она. – И умоляю вас, не корите себя за то, чего вы не в силах изменить. Наши возможности не безграничны, и порой мы виним себя в том, что далеко выходит за границы нашего влияния. Каждый из нас в силах выбрать, как действовать в тех или иных обстоятельствах. И мы не вправе лишать возможности выбора никого другого; не следует нам и желать этого, даже если мы высокомерно полагаем, что лучше знаем, как им следует себя вести или какие решения им следует принимать. Мы можем просить, умолять, спорить, можем молиться за них… и все это надо делать… но в итоге только сам человек может изменить что-то в самом себе. Прошу вас, смиритесь с этим. Только это в ваших силах, поверьте мне. И именно так вам следует поступить. Этого вполне достаточно.

– А как быть с фотографиями? – спросила Кэролайн. – Мы с легкостью рассуждаем о не подвергаемом цензуре искусстве. Но, говоря об этом, люди не предполагают, какой вред может нанести полное отсутствие ограничений. Если бы они видели выражение лица юного Льюса Маршана, то, возможно, задумались бы, не слишком ли дорого обойдется их свобода. Если творцы бездетны… то их не волнуют… – Она запнулась, осознав собственную неправоту. – Нет, они думают о детях… по крайней мере, Сесиль Антрим. – Женщина озабоченно нахмурилась. – Неужели я слишком… старомодна и отстала от жизни, подавив собственные чувства? Сесиль, наверное, сказала бы, что я занудна и к старости выживаю из ума.

Как же обидно прозвучали эти слова! Сорвавшись с языка, они ранили гораздо больнее, чем мысленные сомнения.

– Я лично не выжила из ума, – энергично бросила Веспасия. – И, несмотря на более чем преклонные годы, пребываю в здравом уме. Это не так страшно, как вы можете подумать… в сущности, в старости даже есть особое удовольствие. Попробуйте почитать Роберта Браунинга[39], да побольше верьте в жизнь, моя дорогая. И никакого занудства нет в том, что человека тревожат вопросы доброты, честности и целомудрия. Жестокость, лицемерие и претенциозность… обычно невыносимо мучительны. Глупец может не заинтересоваться, но если он или она великодушны и заинтересованы вами, то вы быстро обнаружите, что симпатизируете такому человеку, какими бы ограничениями ни осложнялось его умственное восприятие.

– А почему могла Сесиль Антрим согласиться позировать для таких фотографий? – Миссис Филдинг вспомнила о своих размышлениях. – Если Джошуа узнает об этом, он будет ужасно огорчен… я думаю…

И внезапно она действительно ужаснулась, подумав, что он может не огорчиться, а лишь подумать, что сама Кэролайн отстала от жизни и судит все, цепляясь за свои устаревшие принципы.

Взгляд старой леди стал более пристальным. Ее серебристо-серые глаза лучились мягким сиянием в этой просторной и светлой, не заставленной мебелью гостиной. Солнце подчеркивало яркую зелень травы за окнами, и его лучи играли в кронах деревьев, недвижимо высившихся на фоне лазурных небес.

Кэролайн почувствовала себя прозрачной, словно нечаянно выставила напоказ все свои мысли, свои страхи.

– По-моему, вы немного несправедливы к нему, – искренне произнесла Веспасия. – Разумеется, он огорчится, но предпочтет судить ее более снисходительно, чем вам может показаться уместным. Разочарование наносит глубокие раны. Ему понадобится ваша уверенная поддержка. На мой взгляд, вам следует с полной серьезностью обдумать, что для вас самое ценное в жизни, и, держась за это, выбросить из головы все сомнения.

Ее гостья промолчала. Она уже поняла истинность своих чувств. И помог ей в этом Сэмюэль Эллисон.

Леди Камминг-Гульд немного подалась вперед. Она лишь слегка изменила позу, но между собеседницами возникло ощущение какой-то интимной близости.

– Вас беспокоит то, что вы старше его. – Это прозвучало как утверждение, а не вопрос. – Милочка, такая уж вы есть. И именно такой он полюбил вас. Не разрушайте своего образа, пытаясь стать другой! Если из-за этой печальной истории он потеряет подругу, которой восхищался, ему понадобится ваша сила, чтобы остаться честным и бороться за те ценности, которые вы представляете для него. Годы подвергают опасности нашу природу, но зрелость поистине драгоценна. Возможно, сейчас… ваш муж как раз очень нуждается в вашей мудрой и зрелой силе, – на губах пожилой дамы мелькнула легкая усмешка. – Настанет время, возможно, когда вы поменяетесь ролями, и тогда вы сами позволите ему быть сильнее, или умнее, или даже полностью отдадите ему бразды первенства! Тут нужно проявлять чуткость, только и всего. Порой, когда мы особенно нуждаемся в помощи, мы, по крайней мере, предпочитаем знать, что получим ее. Отложите пока в сторону ваши личные сомнения. Боритесь, как можете, за своих детей, не думая о себе. Только не теряйте самообладания! Это выглядит чертовски неподобающе.

Кэролайн не смогла удержаться от смеха. Веспасия тоже рассмеялась.

– Могу я предложить вам перо и бумагу? – спросила она. – Мы отправим послание Томасу, написав ему адрес того продавца. А я велю своему кучеру доставить его на Боу-стрит. Признаться, меня чертовски раздосадовало, что Шарлотта укатила в Париж. Теперь я понятия не имею, чем занимается Томас, и скучаю, как разряженная и забытая старая кукла! – С удрученно-ироничным видом она передернула плечами, блеснув светло-серым шелком платья. – Я давно пристрастилась к полицейским расследованиям и с тех пор нахожу светское общество безумно утомительным. Представители нашего молодого поколения играют в старые игры в высокомерном убеждении, что они первыми их придумали. А как, интересно, по их представлениям, они сами появились в этом мире?

Миссис Филдинг вдруг снова разобрал безудержный смех, и эта благословенная разрядка произвела на нее по-настоящему чудесное воздействие. Слезы заструились по ее щекам, и она не пыталась и не имела никакого желания удерживать их. На душе ее неожиданно потеплело, и она почувствовала, что удивительно проголодалась. Ей захотелось чая… с кексами!

* * *

Пока Кэролайн переживала за Марию Эллисон и тщетно старалась придумать, как утешить ее, Питт сидел за кухонным столом, читая последнее письмо от Шарлотты. Содержание так захватило его, что налитый в чашку чай успел простыть.

Дорогой и любимый мой Томас!

На редкость оригинальным способом я наслаждаюсь последними днями моего пребывания в Париже. Путешествие прошло чудесно, и я не сомневаюсь, что после отъезда из Франции мне сразу захочется более живо восстановить его в памяти. Поэтому я разглядываю все с особым вниманием, стараясь мысленно запечатлеть яркие образы… игру света на речных волнах, солнечные пятна на старых каменных стенах… некоторые здания устрашающе прекрасны и окутаны тайнами древней истории.

Я размышляю обо всех происходивших здесь событиях, о том, как жили и умирали в них люди, о великих битвах за свободу, о периоде террора и торжестве победы… и, разумеется, еще об их нищете и моральных слабостях.

Интересно, приезжая к нам в Лондон, испытывают ли иноземцы такие же взрывные романтические чувства? Видятся ли им в нашем городе великие призраки прошлого: Карл Первый, невозмутимо принявший смерть после многолетней гражданской войны, королева Елизавета, вдохновившая войска на победный разгром Армады, Анна Болейн… и почему всегда вспоминаются казни? Почему они так важны для нас? Восстания, кровопролития и кончины прославленных деятелей… возможно, все они напоминают о жертвенном патриотизме?

Кстати, говоря о патриотической жертвенности, хотя в данном случае, по-моему, патриотизм ни при чем… однако один молодой французский дипломат – зовут его Анри Боннар – только что принес впечатляющую жертву в интересах своего друга. Как говорит наша хозяйка, об этом пишут во всех газетах. Очевидно, он служил в Англии, но вернулся в Париж, чтобы дать показания в том деле, что я описывала тебе, о мужчине, который говорил, что просто не мог убить девушку, поскольку в это время находился в ночном кабаре. В общем, он действительно развлекался в «Мулен Руж»! И этот дипломат провел с ним… целую ночь. Они отправились туда, как любые вполне приличные люди, но засиделись допоздна, когда печально известная танцовщица – Ла Гулю – отплясывала канкан без нижнего белья, как обычно… а потом перешла к еще более постыдным выступлениям. Но они были там вместе! Боннар поклялся в этом – крайне неохотно, могу добавить. Его посол явно будет недоволен. Сегодня весь Париж веселится по этому поводу… и подозреваю, что эти новости уже долетят до Лондона к тому времени, когда ты прочтешь мое письмо. По крайней мере, кое-кого в Лондоне они могут очень взволновать, особенно дипломатов из посольства. Бедный месье Боннар, дорого же обойдется ему спасение друга! Надеюсь, он все-таки не потеряет работу.

Сегодня вечером мы идем в оперу. Ожидается великолепное зрелище. Публика будет разодета по последней моде. Точно так же, как в Лондоне, парад самых изысканных куртизанок, традиционно кокетничающих с постоянными клиентами, хотя мне, разумеется, как благопристойной даме, об этом ничего не известно!

Да, во время этого путешествия я увидела много удивительного, но ничто на земле не заставит меня жить здесь постоянно. И наилучшая для меня новость заключается в том, что уже через несколько дней я буду дома и наконец опять увижу тебя.

Вряд ли ты получал какие-то известия от Грейси, верно? По-моему, она еще не слишком хорошо освоила чистописание, а Джемайме и Дэниелу, разумеется, и в голову не пришло написать домой. Надеюсь, они увлеченно строят замки из песка, ловят крабов и рыбешек в приливных водоемах, поедают сласти и самозабвенно барахтаются в грязных лужах, проводя незабываемо счастливое время.

Представляю, как много тебе приходится работать. Описанное тобой преступление производит зловещее впечатление. Должно быть, оно порождено какой-то тайной трагедией. Надеюсь, ты нормально питаешься и нашел все, что я оставила для твоих нужд. Без нас в доме, наверное, ужасно тихо? Или, напротив, удивительно спокойно? Верю, что ты не забываешь покормить Арчи и Ангуса. Не представляю, что они могли бы позволить тебе забыть о регулярной кормежке.

Очень скучаю и буду счастлива скоро оказаться дома.

Вечно преданная тебе,

Шарлотта.

Томас вновь медленно перечитал письмо – не потому, что невнимательно отнесся к каким-то его словам, а просто из-за того, что ему хотелось продлить ощущение близости с женой. Ему даже казалось, что в коридоре уже звучат ее торопливые шаги, что вот-вот распахнется дверь и она войдет в кухню.

К тому же ее письмо помогло разрешить загадку исчезновения Анри Боннара. Полицейский вдруг невольно улыбнулся. После долгих мучительных размышлений его приятно порадовала мысль о том, что исчезновение француза объяснялось самыми великодушными причинами. Томас надеялся, что посол в Лондоне оценит преданность другу как качество, значительно превосходящее неблагоразумие посещения ночного заведения с крайне сомнительной репутацией. Даже если верны слухи о его скандальной непристойности, молодые люди всегда были склонны посещать подобные места, пусть даже из любопытства и известной бравады.

Не из-за этого ли он пылко спорил с Орландо Антримом? Может, последний стремился убедить его в необходимости поехать и дать показания? И в итоге Боннар, видимо, согласился…

Суперинтендант, поморщившись, допил еле теплый чай – хотя любил обжигающие напитки – и встал из-за стола, забыв о свернувшемся у него на коленях Арчи.

– Прости, дружок, – рассеянно извинился он перед упавшим на пол котом, – получай дополнительное угощение к завтраку. Надеюсь, Арчи, ты понимаешь, что когда приедет ваша хозяйка, вы вернетесь к нормальному рациону питания? Уже не будет никаких лишних угощений. И вам также придется вернуться на вашу собственную лежанку… и тебе, и Ангусу!

Арчи с урчанием крутился возле его ног, оставляя на брюках рыжеватые и белые шерстинки.

Не имея иного выбора, Питт отправился на встречу с Сесиль Антрим, захватив ее непристойные фотографии. Он предпочел бы избежать этого разговора, сохранив свои иллюзии и просто представив, что она могла бы дать объяснения, делающее ее поступки понятными и, в общем, невинными. Ее ведь могли вынудить к этому шантажом, поставив под удар чью-то судьбу, а любой шантажист вполне мог заставить красивую женщину участвовать в таких съемках. Для подобной версии не требовалось даже богатого воображения. Часть прочих фотографий определенно могла бы использоваться для шантажа, если б запечатленным на них персонам светило повышение по службе или предстояло занять более респектабельное положение в обществе. А получаемые таким способом деньги могли бы объяснить стиль жизни Кэткарта и последние приобретения Лили Мондрелл. Но полицейский не мог с легкостью представить Сесиль Антрим в роли чьей-то жертвы. Жизнь в ней била ключом, и она обладала незаурядной смелостью, толкавшей ее на борьбу за собственные убеждения, невзирая на возможные губительные последствия.

Он нашел ее вскоре после полудня в театре, где продолжались репетиции «Гамлета». Телман тащился за ним с крайне недовольным видом.

– Опять Шекспир! – процедил он сквозь зубы.

Больше Сэмюэль ничего не прибавил, но остальные мысли выразило красноречивое выражение его лица.

Как и раньше, их пропустили в театр неохотно, и им пришлось так же дожидаться за кулисами подходящего перерыва, когда персонаж, с которым они хотели побеседовать, окажется незанятым в репетируемой сцене. Сегодня в театре гоняли пятый акт на церковном кладбище. Двое могильщиков рыли могилу, рассуждая о том, что вроде как и не положено хоронить самоубийцу в освященной земле. Они немного побалагурили, потом один из них ушел, а второй продолжал копать, напевая что-то себе под нос.

После этого появились Гамлет и Горацио, теперь уже в костюмах. До премьеры оставалось совсем мало времени, и Питт сразу заметил, насколько более уверенной и тонкой стала актерская игра. На сцене царила достоверная атмосфера былой эпохи, и героев так поглотили шекспировские страсти, что они уже не нуждались ни в каких подсказках и указаниях, начисто забыв о существовании реального мира.

Томас глянул на внимавшего актерам Телмана, заметив, как заблестели его глаза. Выражение лица инспектора невольно стало каким-то просветленным после непривычных ему выразительных модуляций их голосов, произносивших гениальный текст, которому удавалось произвести впечатление на множество людей, включая и самого Питта, хотя в театре он слышал «Гамлета» впервые.

– «Бедный Йорик! Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия…»

Глаза Телмана исполнились изумления. Инспектор уже забыл о своем начальнике. Он таращился на гипсовый череп в руке Орландо Антрима и видел в нем источник того самого остроумия.

– «Ну-ка ступай в будуар великосветской женщины, – произнес Орландо ироничным, звенящим от затаенной боли голосом, – и скажи ей, какой она будет, несмотря на румяна в дюйм толщиною. Попробуй рассмешить ее этим пророчеством. Скажи мне одну вещь, Горацио».

– «Что именно, принц?» – поинтересовался второй актер.

Сэмюэль немного подался вперед. Его лицо походило на маску, на нем не дрогнул ни единый мускул, а завороженные глаза не могли оторваться от малого круга света на сцене. Он впитывал в себя каждое слово.

– «До какого убожества можно опуститься, Горацио! Что мешает вообразить судьбу Александрова праха шаг за шагом, вплоть до последнего, когда он идет на затычку бочки?»

Кто-то прошел за кулисами. Лицо Телмана недовольно исказилось, но он даже не повернулся взглянуть на досадную помеху.

А Орландо уже задумчиво продолжил, словно наполненный веками удивительной музыки, словно сливаясь с их древней магией:

Истлевшим Цезарем от стужи Заделывают дом снаружи. Пред кем весь мир лежал в пыли, Торчит затычкою в щели. Но тише! Станем дальше! Вон король.

Из-за кулис на сцену медленно вышла скорбная процессия в роскошных темных нарядах. За священниками несли гроб с Офелией, а дальше следовали ее брат, король и Сесиль Антрим в роли прекрасной Гертруды. Потрясающе, как ей только удавалось притягивать к себе все взоры, даже когда ее роль в сцене не являлась главной! Ее лицо озарялось светом и силой внутренних чувств, которые невозможно было оставить без внимания.

Трагическое действие разворачивалось дальше, и ни Питт, ни Телман не шелохнулись, пока оно не закончилось. После этого Томас выступил вперед, а его помощник все еще не мог двинуться с места. На пятнадцать минут он перенесся в новый мир, начисто выбивший из него старый. Стоячие воды тревоживших его предрассудков вздыбились волнами, способными смыть их из его души, и он уже предчувствовал обновление.

Пройдя по сцене, Питт приблизился к Сесиль Антрим.

– Извините, что я прерываю вас, но мне необходимо обсудить с вами неотложное дело.

– Побойтесь бога, приятель! – в ярости вскричал Беллмейн срывающимся от напряжения голосом. – Вы что, бесчувственный чурбан?! Нам занавес поднимать через два дня! Любые ваши неотложные дела могут подождать!

Суперинтендант остался вполне спокойным.

– Увы, мистер Беллмейн, ждать они не могут. Я не отниму у мисс Антрим много времени и освобожу ее еще быстрее, если вы позволите мне сразу перейти к делу, не тратя времени на пустые препирательства.

Руководитель труппы пространно и красочно выругался, ни разу не повторившись, но, одновременно, сдавая позиции, махнул руками в сторону гримерных, предлагая полицейским с актрисой удалиться туда и хотя бы не мешать остальным. Завороженный Телман стоял как вкопанный в ожидании следующей сцены.

Гримуборная Сесиль Антрим заполнилась вешалками с бархатными и украшенными вышивкой атласными платьями. Запасной парик увенчивал болванку на длинном столе под зеркалом, беспорядочно заполненным флакончиками, щетками, разнообразными сосудами и баночками с пудрой и румянами.

– Итак? – спросила она, усмехнувшись. – Ради какого же срочного дела вы посмели бросить вызов Антону Беллмейну? Я сгораю от любопытства. Даже живая зрительская аудитория не удержала бы меня от того, чтобы удалиться с вами и все выяснить. Уверяю вас, я по-прежнему не знаю, кто и почему убил бедного Делберта Кэткарта.

– Как и я, мисс Антрим, – ответил Томас, запустив руки в карманы пальто. – Однако я знаю, что кем бы ни был убийца, он видел одну вашу оригинальную фотографию, недоступную большинству людей, и уверен также, что она имела для него чертовски большое значение.

Артистка выглядела заинтригованной, а приятно удивленная улыбка на ее лице не позволила полицейскому предположить, что она имеет хоть малейшее представление о том, что именно он собирается показать ей. Ее ясные, небесно-голубые глаза так и лучились насмешливой радостью.

– Моих фотографий существует великое множество, суперинтендант. Карьера моя в театре началась так давно, что мне даже не хотелось бы признаваться во всех прошедших годах. И вряд ли я могу вспомнить всех тех, кто их видел. – Она не сказала, что ее незваный гость наивен, но тон ее голоса вполне выразительно намекнул на это, учитывая, что ему удалось развлечь ее.

Томасу совсем не нравилось то, что он должен был сейчас предъявить ей. Он вытащил из кармана открытку с карикатурной пародией на Офелию и показал ей.

– Милостивый боже! – Глаза женщины округлились. – Где вы раздобыли ее? – Она взглянула на Питта. – Да, вы совершенно правы… это одна из работ Делберта. Но вы же не хотите сказать, что его убили из-за нее?! Это абсурдно. Вероятно, их можно купить в полудюжине лавочек, открытых в лондонских закоулках. Я, безусловно, рассчитываю на их популярность. И очень расстроилась бы, если б зря страдала. Знаете, как противно было лежать в этом мокром бархатном платье, да еще в ужасно холодной воде!

Ее слова ошеломили Томаса. На какой-то момент он даже онемел, не зная, что и сказать.

– Но ведь она поражает воображение, не правда ли? – добавила Сесиль.

– По-ра-жа-ет, – повторил полицейский по слогам, словно ему пришлось говорить на незнакомом языке.

Он недоумевающе смотрел на оживленное лицо актрисы с красиво очерченными губами и удивительно привлекательными чертами.

– Да, мисс Антрим, мне еще не приходилось видеть более поразительных открыток.

Женщина уловила возмущение в его голосе.

– Вы ее не одобряете, суперинтендант… Возможно, вы даже правы. Но, по крайней мере, вы запомните ее, и она заставит вас задуматься. Образ, не затрагивающий чувств, вероятно, не в силах также ничего изменить.

– Изменить? – хрипловато произнес Томас. – Что изменить, мисс Антрим?

Сесиль пристально взглянула на него.

– Изменить привычный застойный ход мысли, суперинтендант. Что же еще достойно изменения? – Лицо ее исполнилось отвращения. – Если б лорд-камергер не запретил ту пьесу, что вы сами видели, то Фредди Уорринер, возможно, не утратил бы смелость и мы могли бы продвинуть законопроект о более справедливых законах о разводе. На сей раз мы потерпели поражение, но, возможно, нас услышат со второй или с третьей попытки. А начинать приходится с пробуждения чувств в равнодушных людях!

Полицейский глубоко вздохнул, чтобы выплеснуть дюжину возмущенных протестов, но заметил улыбку собеседницы и вдруг понял, что она имела в виду.

– Если вам удастся изменить мышление, то вы сможете изменить мир, – мягко добавила актриса.

Сжав кулаки, Томас поглубже засунул руки в карманы.

– И какие же мысли, мисс Антрим, вам хотелось изменить этой фотографией?

Казалось, его вопрос позабавил Сесиль. Он заметил озорной блеск в ее глазах.

– Мысль о том, что женщины согласны на пассивную роль в любви, – уверенно ответила она. – Мы скованы людскими представлениями о том, какова наша судьба, каковы наши чувства, что приносит нам радость… или страдания. Мы сами позволили этому случиться. Одному богу известно, как досадно быть скованной цепями своих же собственных представлений. Но быть насильно скованной цепями просто чудовищно!

Вдохновение озарило ее лицо, и оно обрело какую-то сияющую внутреннюю красоту, словно в грядущей дали, за этим физически неприятным образом на бумаге, Сесиль видела желанную духовную свободу – не столько для себя, сколько для других. Она задумала свой собственный своеобразный крестовый поход и с готовностью и безрассудной отвагой сражалась за свои убеждения.

– Неужели вы не понимаете? – пылко воскликнула артистка, огорченная его молчанием. – Никто не имеет права решать, что должны желать или чувствовать другие люди! А мы именно так и живем, поскольку вынуждены делать то, что нам навязывают.

Она стояла совсем близко к Томасу. Он чувствовал исходящее от нее тепло и заметил даже легкую дряблость кожи на ее щеках.

– Нам так удобнее, вот мы и питаемся старыми предубеждениями, старыми и привычными представлениями, – ожесточенно продолжила женщина. – Как же иначе мы можем наслаждаться жизнью, если не придем к выводу, что это именно то, что нам нужно? И людям следует быть благодарными нам. Ведь все делается ради их же блага! Ради персонального благополучия. Во имя утверждения справедливого или естественного порядка… или, в общем, ради того, чего хочет Бог! Какое монументальное высокомерие позволяет нам дерзко решать, что желания Всемогущего Господа совпадают с нашими удобствами? Увы, нам приходится послушно следовать этим приписанным Богу желаниям.

– И эти фотографии могут устранить все недоумения? – спросил Питт с легчайшим оттенком сарказма, хотя и даже это далось ему с трудом. – Некоторые из них, на мой взгляд, оскорбляют Бога.

– На ваш взгляд? – Изумительные глаза Сесиль расширились. – Мой дорогой, задавленный прозой жизни суперинтендант… Вы оскорбились за Бога! В чем же, по-вашему, заключается богохульство?

Питт еще сильнее сжал кулаки в глубине карманов и расправил плечи. Он не мог позволить ей запугать его только потому, что она красива, чертовски красноречива и уверена в себе.

– По-моему, оно заключается в глумлении над верованиями других людей, – спокойно ответил он, – в пробуждении сомнений в силе добра и провоцировании почитания смехотворных и постыдных образов. Причем не имеет значения, какого Бога вы оскорбляете. Доктрины тут ни при чем; важна попытка уничтожения той внутренней идеи, которую мы обожествляем, или того лучшего и святого, что хранится в наших душах.

– О… суперинтендант, – восхищенно вздохнула Антрим. – По-моему, меня только что поставил в тупик полицейский. Пожалуйста, не говорите никому… я не смогу с этим жить. Извините. Увы, это именно богохульство… но я ненамеренно совершила его. Мне хотелось лишь заставить людей усомниться в стереотипах и вновь увидеть в каждом из нас живую личность, со своим характером и стремлениями, чтобы никто не мог больше заявить: «Вот, она женщина, поэтому и чувствует то… или это… а если не чувствует, то должна чувствовать». Или что раз он священник, то должен быть благостен во всех речах и не может иметь никаких слабостей или той страсти… что считается порочной. – Она взглянула на собеседника еще сильнее распахнутыми глазами. – Вы понимаете меня?

– Да, я понимаю вас, мисс Антрим.

– Но не одобряете. Я вижу по вашему лицу, что не одобряете. Вы думаете, что я шокирую людей, мучительно шокирую. Я разрушаю устои, а вы ненавидите разрушения. Вы призваны поддерживать порядок, защищать слабых, предотвращать насильственные перемены или любые изменения, не совпадающие с общественными установками. – Женщина раскинула свои красивые гибкие руки. – Но искусство должно быть ведущим, суперинтендант, а не ведомым. Мое призвание – разрушать традиции, бросать вызов притворству, допуская, что из полученного хаоса родится более совершенный порядок. Если б вы преуспели… во всех сферах… мы, возможно, не имели бы даже огня, не говоря уже о колесе!

– Я всецело поддерживаю огонь, мисс Антрим, но не тот, что сжигает людей. Огонь может быть не только созидательным, но и разрушительным.

– Так же, как все, что имеет реальную власть, – парировала Сесиль. – Вы смотрели «Кукольный дом»?

– Простите?

– Ибсена! Пьесу «Кукольный дом»! – раздраженно повторила артистка.

Томас не смотрел эту пьесу, но понял, о чем говорит Сесиль. Этот драматург осмелился создать героиню, которая восстала против всего, что от нее ожидали, и главное, ради самоутверждения, и в итоге ушла из дома от мужа, предпочтя опасную и свободную одинокую жизнь. Драма произвела фурор. Некоторые ее страстно порицали, как ниспровергающую и разрушающую моральные и культурные устои, другие восхваляли за честность и начало нового духовного раскрепощения. А некоторые – их было немного – просто говорили, что это гениальное и проницательное произведение искусства, особенно потому, что оно написано мужчиной, поистине глубоко и тонко постигшим женскую натуру. Питт слышал, как Джошуа расхваливал ее почти с тем же воодушевлением, какое проявила сейчас Сесиль Антрим.

– Итак? – требовательно спросила артистка, и сияние на ее лице подернулось дымкой раздражения, вызванного мыслью о том, что она привела полицейского в недоумение.

– Тут есть некоторая разница, – осторожно произнес Томас. – У людей есть выбор, когда они идут в театр. Но подобные фотографии навязываются любым покупателям. Что, если среди них окажутся молодые люди… еще совсем несведущие юноши…

Женщина отмахнулась от его слов.

– Риск есть всегда, суперинтендант. Любая победа достойна некоторых затрат. Любой рожденный человек рискует сгореть заживо. Надо только осмелиться! Осмелиться сказать всю правду о подлинной смерти… смерти воли, духа! Ах… и не утомляйте себя, спрашивая, кто мог видеть эту фотографию. Я сказала бы вам, если б знала… Мне глубоко жаль, что убили Делберта Кэткарта… он был гениален… но я не могу сказать вам того, о чем не имею ни малейшего представления!

После этого она развернулась и быстро вышла из гримерной, оставив открытой дверь, и Питт услышал, как затихают ее удаляющиеся по коридору шаги.

Он вновь взглянул на фотографию. Сколько людей скованы цепями старых традиций? Разве он ожидал, что Шарлотта будет жить, подавляя свою истинную натуру или реальные желания? Томасу вновь вспомнилась его первая встреча с Кэролайн. В каком-то смысле она была скованной… семьей, обществом, мужем… или собственными представлениями? Неужели узник, любящий свои узы, так же безусловно поддерживает их незыблемость?

Суперинтендант предпочел бы, чтобы Джемайма, с ее острым пытливым умом, никогда не видела подобную открытку… уж во всяком случае, не раньше, чем она достигнет нынешнего возраста Шарлотты.

За какого человека она захочет выйти замуж? Какая нелепая мысль! Она же еще ребенок! Томас с необычайной легкостью живо представил ее радостное личико, детскую угловатость, уже подросшие маленькие ножки и всю ее вытянувшуюся худенькую фигурку. Придет время, когда она выберет себе мужа. Будет ли тот добр с нею, предоставит ли ей некоторую свободу, не забывая при этом защищать ее? Хватит ли у него смелости и убежденности, чтобы пожелать ей идти к счастью своим путем? Или он попытается приспособить ее к своим собственным взглядам на правильное счастье? Увидит ли он в ней личность – или лишь женщину, обязанную хранить семейные традиции?

Во многом полицейский был согласен с устремлениями Сесиль Антрим, и тем не менее эта открытка вызывала у него возмущение не только потому, что он видел в ней карикатурное изображение смерти, но из-за присущего ей жестокого насилия.

Необходимо ли оно для сокрушения самодовольства? Трудно сказать.

Томас решил отправить Телмана на поиск бесспорных доказательств того, где находилась Сесиль Антрим той ночью, когда убили Кэткарта, хотя он и не верил, что она могла убить его. Питт совершенно не заметил в ней ни страха, ни потрясения – никаких признаков личной причастности к этому преступлению.

Он также мог послать своего помощника точно выяснить, где в ту ночь находился лорд Уорринер – просто на тот случай, если его любовь к мисс Антрим была менее легкомысленной, чем казалось. Но это было чистой формальностью – просто необходимо было учесть все возможности. Итак, Сесиль охотно позировала для этой фотографии – более того, из ее слов следовал вывод, что она сама предложила такую композицию и хотела, чтобы эти открытки продавали. Меньше всего ей хотелось, чтобы такая сцена лишилась зрителей.

Суперинтендант сунул фотографию обратно в карман и направился к выходу. Ему с трудом удалось найти дорогу на сцену среди многочисленных ширм, разрисованных деревьями и стенами задников и нескольких красивых резных колонн из темного дерева.

Глава 12

Кэролайн вернулась домой окрыленная новыми надеждами и сразу, не позволив себе задумываться, поднялась наверх. Постучав в спальню старой дамы и не дождавшись ответа, она открыла дверь и вошла без приглашения.

Миссис Эллисон полулежала, откинувшись на подушки, в кровати. Закрытые шторы не пропускали свет, и она выглядела спящей. Миссис Филдинг могла бы поверить этому, если б не заметила, как подрагивают ее веки.

– Как вы себя чувствуете? – дружелюбно спросила хозяйка дома, присаживаясь на край кровати.

– Я спала, – сухо проворчала в ответ Мария.

– Нет, не спали, – возразила ей Кэролайн. – И не уснете до вечера. Вы хотели бы сходить с нами в театр?

Глаза старой дамы открылись.

– Чего ради? Я уже много лет не хожу в театр. И тебе это прекрасно известно. С чего бы мне менять свои привычки?

– Посмотрите новую постановку, – предположила ее бывшая невестка и улыбнулась. – Понаблюдаете за публикой. Иногда она выглядит забавно. Да и трагедии на сцене показывают редко, особенно эту.

Мария помедлила с ответом лишь мгновение.

– Меня не интересует ваш театр, – угрюмо пробурчала она, – все равно там обычно показывают только разную чепуху: дрянные, современные глупости.

– Там будет премьера «Гамлета».

Миссис Эллисон неопределенно хмыкнула.

Кэролайн попыталась вспомнить советы Веспасии.

– Во всяком случае, – честно сказала она, – актриса, исполняющая роль королевы, очень красива, талантлива и страшно откровенна. Она меня даже пугает. При виде нее у меня всегда такое чувство, будто я говорю что-то глупое или слишком наивное, а после спектакля мы обычно заходим к ней в гримерную, поскольку Джошуа испытывает потребность поздравить ее с успехом. Они – старые друзья.

Теперь старая дама посмотрела на нее с заинтересованным видом.

– Друзья? Я полагала, что королева в «Гамлете» была матерью бедного принца. Едва ли ее можно назвать главной героиней!

– Джошуа нравятся женщины постарше. Мне казалось, вы благосклонно оценили эту его особенность, – сухо заметила миссис Филдинг.

Миссис Эллисон невольно улыбнулась.

– И ты ревнуешь к ней, – уверенно произнесла она, но впервые ее тон не окрасил оттенок ехидства – скорее даже ее голос прозвучал сочувственно.

Кэролайн решила не скрывать правды.

– Пожалуй… немного. Она выглядит такой уверенной в себе… во всех своих убеждениях и верованиях.

– Верования? Мне казалось, мы говорим об актрисе! – Мария приподнялась и поудобнее устроилась на подушках. – Во что она может верить?

– Ах, у нее на редкость широкие взгляды! – Филдинг мысленно представила страстное лицо Сесиль, ее горящие глаза и пылкий голос. – Она верит в полнейшее зло цензуры, стремится к свободе мысли, к свободе воли и убеждена в великой ценности искусства… Рядом с ней я кажусь себе ужасно старомодной… и… скучной.

– Вздор! – страстно воскликнула миссис Эллисон. – Нельзя позволять унижать себя. Разве ты больше не знаешь, во что верить?

– Отчасти мне так и кажется.

– Не будь такой тряпкой! Должна же ты быть в чем-то уверена. Невозможно дожить до твоего возраста и не обрести хотя бы какой-то убежденности. Просто надо хорошенько подумать, какова она!

– Подумав, я поняла, что знаю не так много, как полагала, – с улыбкой призналась Кэролайн. – Да, я невольно впитываю новые сведения и пытаюсь рассуждать о людях и событиях, но очень часто жизнь подкидывает неведомые сюрпризы, и если бы мне удалось предвидеть их появление, я сама могла бы измениться к лучшему… – Она подумала о своей старой свекрови и Эдмунде Эллисоне. – …Но есть еще иные события, уходящие в далекое прошлое: старые проблемы, ошибочные решения, почти неизвестные истории…

Пожилая женщина что-то пробурчала, но уже менее раздраженно.

– Тогда ты мудрее той актрисы, вообразившей, что ей все известно, – неохотно признала она. – Вот и скажи ей об этом.

Кэролайн не стала опять спрашивать, хочет ли старая дама пойти в театр. Они обе понимали, что пока не хочет, и повторение приглашения могло бы порвать возникшую между ними тонкую ниточку искренности.

Хозяйка дома встала с кровати и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она услышала голос Марии:

– Кэролайн!

– Да?

– Желаю тебе приятного вечера.

– Спасибо. – Миссис Филдинг опять повернулась к выходу.

– Кэролайн! – снова позвала ее бывшая свекровь.

– Что?

– Надень красное платье. Оно тебе идет.

Хозяйка дома не стала больше оборачиваться, чтобы не испортить этот момент, придав ему излишне большое значение.

– Спасибо, – признательно произнесла она. – Хорошего вам вечера.

Готовясь к выходу на премьеру «Гамлета», Кэролайн с особой тщательностью выбрала наряд. Она немного подумала, прежде чем велела горничной приготовить упомянутое старой леди красное платье. На самом деле оно было насыщенного бордового цвета, очень теплого, но определенно волнующего оттенка, и миссис Филдинг сомневалась, стоит ли ей так привлекать к себе внимание. Сидя на стуле перед зеркалом туалетного столика, она разглядывала свое собственное отражение, пока горничная трудилась над ее прической. На нее смотрела еще стройная женщина – ее фигура практически не изменилась, – но Кэролайн безошибочно отметила все проявившиеся признаки возраста. Еще несколько лет назад ее кожа выглядела иначе, а теперь щеки немного отвисли, исчезла четкая линия подбородка и на шее появились легкие морщинки, не говоря уже о лице.

Кэролайн не обладала кипучей энергией Сесиль Антрим и ее внутренней самоуверенностью, придававшей ей столько изящного достоинства. Эти качества стали частью ее натуры, поэтому при любом сравнении актриса выигрывала не только молодостью. Она всегда привлекала внимание и вызывала восхищение, своего рода благоговение, отчасти благодаря своему богатому и чарующему внутреннему миру. В сравнении с нею миссис Филдинг по-прежнему чувствовала себя тихой мышкой, вроде как бледной молью… рядом с яркой золотистой бабочкой.

Ей вспомнились слова Веспасии и Марии Эллисон. Но именно мысль об отчаянном положении Марии заставила ее в итоге так резко выпрямиться и расправить плечи, что из рук горничной едва не выпали шпильки.

– Извини, – поморщившись, пробормотала Кэролайн.

– Я уколола вас, мэм? – забеспокоилась служанка.

– Я сама виновата. Теперь буду сидеть, не дергаясь.

Внешне миссис Филдинг так и держалась, но ее мысли по-прежнему метались в поисках верного стиля поведения. Она настраивалась на то, что ей следует быть честной и великодушной, однако при этом не впадать в сентиментальность. С затаенным отвращением Кэролайн представила себя в образе вызывающей, ищущей благосклонного внимания особы, слишком многословной в ожидании похвалы, на которую она не могла всерьез рассчитывать, сознавая, что толком не знает, о чем говорить. Воспитанные люди могли бы тактично выслушать ее, мечтая, чтобы она наконец умолкла, не повергнув всех в полное замешательство. Ее лицо вспыхнуло уже от одного только мысленного представления такой картины.

Внутреннее чутье точно подсказывало, что ей следует хранить спокойное достоинство, оставаясь немногословной. Хотя тогда она могла показаться томительно унылой и поставить себя в еще более исключительное положение.

В любом случае Джошуа могло стать стыдно за нее. И внезапно все ее чувства отошли на второй план, а главным стало то, каким несчастным он будет в таком случае и как после этого может измениться их жизнь.

Горничная закончила делать прическу. Та получилась прекрасно. У Кэролайн всегда были отличные волосы.

– Спасибо, милая, – с довольным видом сказала она.

Теперь настал черед платья и украшений. Миссис Филдинг очень не нравилось выезжать одной, но Джошуа играл в другом театре, и его спектакль должен был закончиться незадолго до конца премьеры «Гамлета». Слава богу еще, что эта шекспировская пьеса была длинной. Вероятно, он успеет приехать к последнему действию.

На премьеру собралось так много народа, что Кэролайн с трудом пробивалась через толпу, то и дело приветливо кивая хорошим знакомым или даже тем, кого помнила очень смутно. Несколько раз она с внезапным смущением осознавала, что улыбается совершенно незнакомым дамам и джентльменам, в чьих взглядах отражалось минутное колебание, после которого они с должной вежливостью улыбались ей в ответ.

Взвешенно обдумав ситуацию, миссис Филдинг решила, что лучше отнестись к собственным оплошностям с юмором, и отбросила неуместное смущение.

Она с трудом добралась до ложи, где Джошуа зарезервировал для нее кресло. Удобнее было прийти пораньше, чтобы не тревожить уже усевшихся зрителей, даже если придется сидеть там в неловком, привлекающем внимание одиночестве. Спокойно устроившись в ложе, дама принялась поглядывать на заполнявшую зал публику. Это был настоящий парад колоритных фигур. С первого взгляда Кэролайн могла оценить статус, доход и социальные притязания зрителей, их самодовольство или неуверенность, их хороший или плохой вкус, а зачастую она даже догадывалась по выражению лица, что думает о себе та или иная женщина. Некоторые особы в скромных, хорошо скроенных платьях предпочитали темные тона, темно-синие или темно-зеленые, и выглядели застенчивыми или робкими. Миссис Филдинг подумала, что, возможно, если б им хватило смелости, они предпочли бы более яркие расцветки. Хотя такую сдержанность мог объяснить их собственный выбор либо страх вызвать неодобрение мужа… или даже свекрови. Насколько же выбор наряда мог соответствовать ожиданиям окружающих…

Но некоторые, мечтавшие выделиться особы, разумеется, предпочитали яркие, броские цвета. Не являлось ли ее собственное бордовое платье волнующей маскировкой, скрывавшей обычную женщину, не способную иначе никого взволновать?

Нет. Как говорила Веспасия, она свободно могла выбирать то, что хочется ей самой. Если б Кэролайн предпочла быть скромной, оставаясь в тени Сесиль Антрим, то это было бы ее собственным малодушным решением, стремлением скрыть свои взгляды, чтобы порадовать других или оправдать их ожидания. Нет никакой необходимости обижаться или быть излишне вызывающей, нет никакого повода для умышленной или легкомысленной недоброжелательности. Но она могла откровенно показать, что для нее важно и ценно.

А ей самой нравилось это бордовое платье. Этот цвет отлично подчеркивал ее достоинства.

И конечно, из общей массы зрителей выделялись юные барышни в светлых нарядах: они выглядели девственно-невинными и смущенными, но вполне намеренно привлекали взгляды.

Почти все что-то изображали из себя, каждый играл свою роль в меру сил и способностей. Тайным оставался лишь сюжет задуманной истории. Зритель видел только одну сцену, выхваченную из еще не разыгранной драмы.

Наконец свет начал меркнуть, и зал, затаившись, погрузился в лихорадочное ожидание. Поднявшийся занавес открыл зубчатые крепостные стены Эльсинора. Кэролайн внезапно осознала, что переживает за Орландо Антрима. Он впервые играл главную роль. Но с другой стороны, роль Гамлета на редкость сложна и интересна. И разве не каждый актер мечтает сыграть его больше всего на свете?

Увидев его первый выход во второй сцене, миссис Филдинг чуть подалась вперед и мысленно пожелала ему успеха во всем, пожелала, чтобы он четко помнил все слова роли и вкладывал в них все необходимые чувства – волнения, горя и смущения или замешательства, свойственные датскому принцу.

Поначалу Орландо – Гамлет выглядел неуверенным, и у Кэролайн екнуло сердце. Неужели он, как обычно, останется в тени матери, которая, казалось, привлекала все взгляды всякий раз, едва появляясь на сцене?

Но вскоре все прочее отступило в тень, за исключением Орландо. Он вышел вперед к рампе. Лицо его выглядело бледным и даже измученным, хотя, возможно, причина этого была в гриме. Но никакой грим не мог придать особого величия его жестам и глубокого страдания его голосу.

О если бы этот грузный куль мясной Мог испариться, сгинуть, стать росой! О если бы предвечный не занес В грехи самоубийства! Боже! Боже!

Он страстно произнес весь монолог. Слова изливались из него с такой естественностью, словно ему впервые довелось говорить их, словно не было ни долгих заучиваний и репетиций, ни отточенной великолепной игры, точно слова эти сами собой вырывались из души молодого человека.

Разбейся, сердце, ибо надо смолкнуть.

Когда в конце первого акта занавес опустился, в зале царила тишина. Зрители в партере забыли, что пришли на спектакль – каждый почувствовал себя незримым наблюдателем, случайно столкнувшимся с чужой трагедией.

И наконец, словно опомнившись, тишину взорвали аплодисменты. Подобные грому, они заполнили восторженными раскатами весь театр до самого теряющегося в высоте потолочного свода над райком.

С этого момента атмосфера в зале будто наэлектризовалась: заряд эмоций был так велик, что весь спектакль прошел в волнующем напряжении. Разворачивалась постепенно жестокая трагедия, обреченные родственные отношения разрывались с каждой новой сценой так неумолимо, словно никто не имел власти предотвратить эти разрывы. Страдания Гамлета казались настолько ощутимыми, что гнетущим стал уже сам воздух. Королевская двуличность, мудрые напутственные советы Полония… Зрители могли бы пропустить их мимо ушей, ведь отлично знали эти советы уже столетия, но великолепный голос Беллмейна проникал в сердца и души. В те моменты он доминировал на сцене. Забыли даже о Гамлете.

Всего превыше: верен будь себе. Тогда, как утро следует за ночью, Не будешь вероломным ты ни с кем.

Офелия беспомощно погрузилась в безумие, приблизив смерть, – невинная жертва чужих амбиций, алчности или одержимости. На цыпочках вошел в ложу Джошуа и тихо сел рядом с Кэролайн, просто слегка коснувшись ее плеча. Королева Гертруда сама обрекла себя на роковую судьбу, но не ведала о том до последнего глотка из отравленного кубка.

Несмотря на талант и личность каждого актера на сцене, Гамлет превзошел их всех. Превзошел всех в своих страданиях, и в итоге его свет угас, оставив мир во мраке, после чего занавес опустился в последний раз.

Как и Джошуа, поднявшись с кресла, Кэролайн начала аплодировать. По щекам ее сбегали слезы – переполняемая эмоциями, она не могла ни думать, ни говорить.

Когда затихли последние хлопки, зал вновь залил яркий свет и люди потянулись к выходу, женщина взглянула на своего мужа.

К радости на его лице примешивалась печаль. И хотя радость выражалась гораздо сильнее, окрашенная волнением и восхищением, женщина заметила и затеняющее их легкое облачко, почувствовав сердцем, как ему самому хотелось бы сыграть Гамлета, хотелось бы обладать тем даром, что превосходит простой талант, возвышаясь до гениальности. И Филдинг понимал, что не обладает им. Сфера его мастерства ограничивалась остроумием и сочувствием; он великолепно вызывал у людей смех, зачастую над самими собой, побуждая их с обновленной добротой относиться друг к другу. Возможно, с годами он дорастет до роли Полония, но никогда не будет Гамлетом.

Кэролайн старалась придумать какие-то искренние слова, не впадая ни в малейшую снисходительность. Это могло стать невыносимым не только для ее супруга, но и для нее самой.

Молчание слишком затянулось, а она так и не смогла найти нужных слов.

– У меня такое ощущение, будто до сегодняшнего дня я никогда по-настоящему не понимала «Гамлета», – призналась она наконец. – Мне даже в голову не приходило, что такой молодой человек может иметь столь глубокое понимание предательства… измены. Гнев на королеву проявился в нем с такой душераздирающей болью… и в то же время его израненное сердце не могло отвергнуть любви к матери.

Разочарование способно уничтожить. Миссис Филдинг опять вспомнила о Марии и Эдмунде Эллисоне. Как можно продолжать жить, если мечты разбились вдребезги и ничего уже не восстановить? Как выжить, если все непоправимо испорчено?

Ей хотелось поделиться этим с Джошуа. Она понимала, глядя сейчас на его лицо, что он мог бы проявить к миссис Эллисон только сердечное сочувствие… никакого осуждения, никакого отвращения.

Но не разрушит ли подобная откровенность ее доверия? Старая дама наверняка догадается об этом, увидев сочувствие в его глазах, услышав его в голосе актера. А она будет искать их. Она будет ждать, что невестка предаст ее.

И Кэролайн должна хранить молчание. Может, в будущем Мария сама разрешит ей рассказать мужу, и тогда все будет хорошо.

– Ты собираешься зайти к Сесиль? – оживленно спросила миссис Филдинг.

Лицо Джошуа озарилось сияющей улыбкой.

– О да! Я не могу упустить такой шанс. Она играла прекрасно… однако ее сын – еще лучше! Впервые кто-то затмил ее, за исключением, вероятно, Беллмейна… и то это было давно, когда она только начинала. Сесиль может испытать… – артист слегка приподнял одно плечо, – взрывоопасную смесь гордости за Орландо и… ну, ведь человек должен гордиться своими детьми…

С мучительной остротой Кэролайн вдруг вспомнила, что у него нет детей, а сам он слишком молод, чтобы считать таковыми ее дочерей. Джошуа мог бы еще завести детей, если б женился на женщине помоложе, но его супруга заставила себя отбросить эти мысли. Сейчас не время для жалости любого рода, и меньше всего – для жалости к себе или для сомнений в том, в чем он не давал ей никакого повода сомневаться.

– Да, это не всегда легко, – честно призналась она, – можно завидовать их юности и из-за этого раздражаться. Можно терзаться из-за их ошибок, особенно если видишь их воочию. И конечно, вечно чувствуешь себя виноватой, если у них что-то не получается. Любой недостаток характера сразу приписывается тому, что сделала или не сделала ты сама, или сделала не так, или не вовремя…

Филдинг приобнял жену за талию.

– Ладно! Давай пойдем, поздравим Сесиль… и выразим ей сочувствие… или то, что нам покажется самым уместным. – Теперь он уже говорил улыбаясь, и налет печали в его голосе почти рассеялся.

К их приходу в гримерке уже толпилось много народа, но на этот раз Орландо там не было. Сегодня он стал главным героем и не нуждался в блеске, исходящем от материнской звезды.

Сесиль стояла спиной к зеркалу возле туалетного столика. Она еще не сняла роскошное платье, в котором играла последний акт. Ее лицо сияло, а светлые волосы поблескивали, украшая голову своеобразным ореолом. На первый взгляд Кэролайн показалось, что эта артистка не подходит на роль матери Гамлета: она выглядела слишком молодой, слишком оживленной. Но потом, с некоторым потрясением, миссис Филдинг вспомнила, что Сесиль и в жизни была матерью Орландо, поэтому, исключая любые фантазии, никак не могла не подходить на роль Гертруды.

На сей раз в гримерной не появился и лорд Уорринер. Возможно, он предпочел какое-то время держаться подальше от театра или, по крайней мере, от мисс Антрим. Рядом с нею стояли два второстепенных актера, выглядевшие усталыми и счастливыми. Дама в черном платье, посверкивая великолепным бриллиантовым ожерельем, источала восторги, и их всецело поддерживал средних лет мужчина с орденами на парадном мундире.

Сесиль мгновенно обратила внимание на Джошуа.

– Милый! – Она шагнула к нему, раскинув руки для объятий. – Я так рада, что вы смогли заехать к нам! Вы видели последний акт?

Она позволила расцеловать себя в обе щеки и, отступив назад, уделила внимание и супруге Джошуа.

– О, и вы здесь, миссис Филдинг… Кэролайн, не так ли? Как великодушно, что вы также посетили нас!

– Великодушие тут ни при чем, – возразила та, улыбнувшись и надеясь, что улыбка у нее получилась любезнее, чем ее внутренние, гораздо менее приятные чувства. – Мне самой давно хотелось посмотреть у вас эту премьеру. И я осталась в полном восторге. Ваш «Гамлет» далеко превосходит всех виденных мною раньше.

Глаза Сесиль расширились, и она спросила почти без задержки:

– Неужели? А вы видели так много разных постановок?

Кэролайн выдала уместную сияющую улыбку.

– Конечно. Начиная с классных комнат. Практически каждый актер худо-бедно подходящего таланта, а иногда и вовсе бесталанный, хоть раз в жизни сыграл Гамлета. Полагаю, я видела не менее двадцати вариантов. Ваш сын привнес в его образ новую жизнь и правду. Должно быть, вы очень гордитесь его триумфом.

– Разумеется. Как любезно, что вы заметили это… – Антрим опять взглянула на Джошуа. – Орландо сыграл весьма убедительно, возможно, даже удивительно достоверно, не правда ли? На редкость странное ощущение испытываешь, когда сначала видишь первые неуклюжие шаги по сцене своего собственного ребенка, потом он дорастает до маленьких ролей, а в конечном счете весь театр оказывается у его ног… – Она усмехнулась. – Вы можете себе представить, каковы мои чувства?

Миссис Филдинг заметила, что лицо ее мужа омрачилось лишь на мгновение. Неделю назад она могла бы жутко расстроиться, сознавая свою неспособность подарить Джошуа детей. Сегодня же Кэролайн испытала только раздражение, догадавшись, что Сесиль предпочла облегчить свое уязвленное самолюбие, обидев друга.

И, не дав Джошуа времени для ответа, она перехватила инициативу и снисходительно произнесла:

– Да, дети растут незаметно, и всегда удивительно, когда вдруг осознаешь, что они выросли. Но совершенно не ожидаешь того, что они могут превзойти вас на том поприще, где блистали вы сами…

Лицо мисс Антрим застыло.

– Но конечно же, мы переживаем и волнуемся за них, – жизнерадостно продолжила Кэролайн. – Может ли быть иначе? За исключением леди Макбет, главными героями всех трагедий Шекспира являются мужчины. Впрочем, я уверена, Сесиль, что вы останетесь непревзойденной в некоторых великих ролях классической греческой драмы. Я готова целый вечер отстоять за билетом, чтобы увидеть вас в роли Клитемнестры или Медеи[40].

В гримерной воцарилась полная тишина. Все смотрели на Кэролайн. И никто не заметил, как дверь открылась и вошел Орландо.

– Клитемнестра! – выразительно воскликнул он. – Какая великолепная идея! Вы необычайно проницательны, миссис Филдинг. Мама еще не играла великих греков. Это будет совершенно новый поворот в карьере, и превосходный! Кстати, также интересна и роль Федры. Антигону вы, матушка, пожалуй, уже переросли, но всегда можете сыграть Иокасту… однако миссис Филдинг права, образ Клитемнестры превосходно подчеркнет все грани вашего таланта. И кому после этого будет нужна Гертруда?

Сесиль, вскинув голову, взглянула на Кэролайн горящим взором.

– Вероятно, теперь я у вас в долгу, миссис Филдинг. Признаюсь, я удивлена. Никогда бы не подумала, что ваши взгляды на искусство настолько… всеобъемлющи. Вы должны поделиться со мной своими мыслями – интересно, почему вы полагаете, что я могла бы хорошо сыграть Клитемнестру? – Она рассмеялась. – Надеюсь не просто потому, что у нее уже взрослые дети?

Кэролайн ответила ей таким же горящим, но невинно доброжелательным взглядом.

– Естественно, не поэтому, хотя для людей это обычно имеет большое значение. Но я подумала о том, что в классических трагедиях Клитемнестра играет главную, а не второстепенную роль. Она ведь тот самый персонаж, чьи страсти стали основой сюжета. И она так ужасно ошиблась, позволив принести в жертву свою дочь. Ее убийство мужа не вызывает безоговорочного сочувствия, однако как много матерей могли бы разделить ее чувства! На такую роль требуется актриса выдающегося дарования, чтобы завладеть вниманием зрителей, не вызывая у них жалость и не теряя собственного достоинства, но в то же время остаться привлекательной, в полной мере явив свою силу и готовность идти до самого конца.

Она глубоко вздохнула. Никто не шелохнулся, даже не пытаясь прервать ее: все ожидали продолжения.

– Подобная героиня способна довести зрителя до эмоционального изнеможения и в то же время до глубокого сопереживания, возможно, пробудив в нем новое понимание и сочувствие… – Перед мысленным взором миссис Филдинг опять невольно всплыл образ Марии. – Ужас перед бесконечной болью может безмерно изменить жизнь любого, жестоко исказив его взгляды.

Впервые Сесиль взглянула на нее откровенно, ничего не изображая.

– Вы потрясли меня, – наконец заговорила она. – Я могла бы поклясться, что в вашу голову даже не залетала ни одна мятежная идея, не говоря уже о бунтарских сердечных чувствах. И вот вы советуете мне расшевелить самодовольное общество, заставив его почувствовать страсти Клитемнестры! – Актриса улыбнулась. – Вы способны спровоцировать поток возмущенных писем в «Таймс» и осуждение архиепископа, не говоря уже о немилости королевы, если намекнете на то, что даже сама мысль об убийстве мужа могла бы быть допустимой! – В ее голосе вновь появился насмешливый оттенок. – Джошуа, милый, вам лучше поосторожнее вести себя с дочерями вашей супруги! – заявила Антрим и затем снова повернула голову к Кэролайн. – У вас ведь только дочери, не так ли? Да, конечно, дочери… причем одна из них вышла замуж за полицейского, несмотря на все сложности такого выбора… Я помню его. Ради бога, милый Джошуа, не приносите их в жертву богам, иначе ваша жизнь может резко оборваться с ножом в сердце! Не будите спящую тигрицу, скрытую в душе вашей спокойной и благопристойной на вид женушки.

– Да, в тихом омуте… – самодовольно произнес Филдинг.

Он лишь на мгновение – с видом собственника – положил руку на плечо жены, но она все равно испытала приятное волнение.

Дверь открылась, и к присутствующим присоединился Антон Беллмейн, все еще одетый в костюм Полония. Размазанный грим на его лице ничуть не умалял торжественности и даже придавал более весомое впечатление самому появлению актера.

– Замечательно! – сияя, воскликнул он, обращаясь ко всем, но взгляд его устремился на Орландо. – Замечательно, мои дорогие! Вы превзошли самих себя. Сесиль, вы довели Гертруду до совершенства! Мне еще не приходилось видеть ее в столь вызывающем симпатию свете. Вы заставили меня поверить в то, что она не осознавала, что делала, пока не стало слишком поздно… я видел женщину, запутавшуюся в собственных чувствах. Пробили старика на слезу.

– Благодарю, – снисходительно бросила мисс Антрим, улыбнувшись, но во взгляде ее мелькнула странная уязвимость. – Если моя Гертруда смогла тронуть вас до слез, то я чувствую, что способна сыграть все, что угодно.

Беллмейн повернулся к Орландо. Выражение его лица смягчилось, озарившись чистейшей радостью.

– И ты, мой мальчик, был великолепен. Я с трудом могу выразить это словами. У меня возникло ощущение, что я впервые видел настоящего Гамлета. Тебе удалось увлечь меня новым видением этого образа, показать мне безумие и страдание обманутого принца, превзойдя даже магию шекспировских слов, и повергнуть меня в чувственную реальность, совершенно измучившую и очистившую в итоге мою грешную душу. Поистине трагический катарсис! Я стал другим человеком, – он беспомощно развел руками, показывая, что слов у него не осталось.

Кэролайн поняла, о чем именно он говорил. Ей тоже довелось пережить новые и более сложные чувства. Она вдруг осознала, что согласно кивнула, поддерживая суждение руководителя труппы. Готовность к согласию породила разбуженная душевная честность, и меньшее ее уже не устраивало.

Сесиль взглянула на нее, спросив с явным надрывом в голосе:

– Вы рады, миссис Филдинг, что вас тоже так измучили? Во время вашего предыдущего визита мне показалось, что вы склонялись к необходимости цензурных ограничений – по крайней мере, в отношении некоторых откровений. Исключая безответственность крика о пожаре, когда его нет, и создание паники, или поддержку преступления, или ложных оговоров, вы могли бы согласиться, что ограничение мысленных образов является абсолютным злом? Искусство должно быть свободным, если свободен человек. Отсутствие роста является началом смерти, пусть и медленной смерти, возможно, затянувшейся не на одно поколение.

Она с предельной откровенностью взирала на Кэролайн. Это был вызов, не укрывшийся от понимания всех собравшихся в гримерной. Возможно, триумф Орландо вызвал в его матери необходимость самоутверждения. Кому же легко отказаться от статуса непревзойденной примы!

Все ждали ответа миссис Филдинг.

Она мельком глянула на Джошуа. Ее муж улыбался. Он не мог вступить в разговор, отобрав у нее возможность ответа, и ей опять нужно было высказаться честно. Она надеялась, что не разочарует и не смутит его, но не собиралась кривить душой, создавая себе почву для дальнейших страданий. Кэролайн подумала о своих дочерях, о Джемайме, о старой свекрови, беспомощно сутулившейся дома в кровати…

– Разумеется, отсутствие роста равносильно смерти, – произнесла она и почувствовала справедливость этих слов, – но мы растем с разной скоростью и иногда в разных направлениях. Не стоит пытаться вести глобальную дискуссию, чтобы оправдать частные предпочтения.

– Вы были готовы к этому! – быстро парировала Сесиль. – По-моему, вы сдаете позиции. Так как бы вы поступили с цензурой… в общем и в частности? По вашим словам мы уже поняли, что вы можете одобрить убийство мужа Клитемнестрой, убийство детей Медеей и женитьбу Эдипа на собственной матери, также родившей ему детей. Великий боже, моя дорогая, что же, интересно, вы не можете одобрить?

Миссис Филдинг почувствовала, как вспыхнуло ее лицо.

– Это все трагедии, и описаны они также трагически. Можно испытывать глубочайшую жалость к главным героям, постигнув, как такое могло случиться, и возможно, даже восхищение их смелостью или честностью, с которой в итоге они встречают их судьбу, какой бы гибельной она ни оказалась.

– То есть все справедливо, если сохранены эти ценности? – изумленно сказала Антрим.

– Чьи ценности? – уточнила Кэролайн, почувствовав ловушку. – Разве не о них вы хотели узнать?

– Ловко! – Сесиль успокоенно улыбнулась. – Если б вы ответили мне, что они определяются обществом, культурой или даже Богом, то я спросила бы вас, о каком Боге идет речь. И о какой части общества. Моего? Вашего? Нищих на улице? Вдовствующей королевы, дай ей Бог здоровья? Или мистера Уайльда… чье общество, безусловно, отлично от большинства людей!

– Это зависит от вашего собственного суждения, – ответила миссис Филдинг. – Но принятые нами ценности станут основой жизни для нового поколения. И я сомневаюсь, что кто-нибудь может решить эти вопросы за нас. Никто, однако, не может освободить вас от ответственности за сказанное, в какой бы форме оно ни выразилось. И чем лучше мы способны выразить свои чувства, используя красоту или волнующий тембр нашего голоса, тем тяжелее возложенная на нас ноша. Наши дарования необходимо использовать с мудростью и огромной осторожностью.

– О, мой бог! – излишне театрально воскликнула Антрим.

– Браво! – Орландо с поклоном оценил их дискуссию.

Кэролайн, повернув голову, взглянула на него. Лицо молодого человека поразило ее страшным возбуждением – глаза распахнуты, губы слегка приоткрыты, а сам он застыл в напряженной нервной позе.

Джошуа пристально смотрел на жену.

Беллмейн не шелохнулся, но его лицо исполнилось изумления и какого-то совершенно непонятного мучительного облегчения. Миссис Филдинг потрясенно увидела, что глаза его наполнились слезами.

– Величайшая сила заключается порой в смирении, – заключила она, и ее голос невольно дрогнул, но она чувствовала, что обязана договорить. – Так просто использовать талант, если вы обладаете им и не заглядываете в будущее, пытаясь понять, что вызовет тот или иной поступок. Люди прислушиваются к вам, мисс Антрим. Вы способны затронуть наши чувства и побудить нас пересмотреть самые разные убеждения. Это, бесспорно, исключительно талантливо… и не всегда мудро.

Вздохнув, Сесиль уже хотела что-то возразить, но потом глянула на Джошуа и передумала, одарив вместо этого Кэролайн ослепительной улыбкой.

– Приношу извинения за то, что я сильно недооценивала вашу мудрость, – с полной искренностью произнесла она, не оставив ни малейших сомнений в серьезности ее слов. – Думаю, что мне следовало бы более внимательно прислушиваться к вашим суждениям. Обещаю, в будущем так и будет. – Женщина окинула взглядом заполнивших комнату людей. – А теперь мы пошлем за шампанским и выпьем за Орландо! Он заслужил сегодня все мыслимые похвалы… и мы можем повеселиться. Завтра весь мир будет гордиться им и поздравлять. Так давайте же сделаем это первыми нынче же вечером!

– Да, сегодня он правит бал! – пылко добавил Беллмейн, вскинув руку смущенного исполнителя главной роли. – Орландо!

– Да, да, слава Орландо! – поддержал нестройный хор голосов.

Только сам молодой Антрим все еще выглядел растерянным. Взглянув на него, Кэролайн удивилась тому, каким измученным он казался. На бледном молодом лице горели глаза, по-прежнему отражавшие оттенок гамлетовского безумия. Невозможно было, видимо, настолько вжиться в эту роль, в ее саморазрушающие страсти, а потом легко отбросить их, словно это было всего лишь театральное обличье, не затронувшее души.

Миссис Филдинг захотелось подбодрить молодого артиста, но она не знала, как это сделать. Это был его мир, не ее. Возможно, все великие актеры так страдают? Можно ли сыграть подобную трагедию на одном актерском мастерстве и таланте, не вкладывая душу, не пытаясь вжиться в образ до тех пор, пока он не станет на какое-то время собственной жизнью?

Кэролайн оглянулась на Джошуа, но тот разговаривал с другим актером, и ей не хотелось его отрывать.

Раздался стук в дверь, и на пороге появился человек с подносом, уставленным бокалами с шампанским.

* * *

Сидя рядом с Джошуа в двуколке, везущей их домой по притихшим улицам, Кэролайн испытывала усталость, но на душе у нее давно не было так умиротворенно… Женщина вдруг с удивлением осознала, как давно потеряла покой. Она проводила слишком много времени, глядя в зеркало и видя в нем то, что ей не нравилось, страшилась этого и мысленно приписывала мужу чувства, порожденные собственным страхом.

Он был очень терпелив, выдержав период ее эгоцентризма. Или, может, он ничего не заметил? Это была гораздо менее приятная мысль. Но стоило ли обижаться, если Джошуа не заметил ее сомнений и переживаний?

Конечно, не стоило! О чем тут думать? Она ведь тоже не замечала его чувств… Задумалась ли она хоть на мгновение, как трудно ему было войти в ее семью и, сознавая, что у него никогда не было своих собственных детей, видеть ее дочерей и внуков? Они могли научиться любить его, но иной любовью. Сущность родственной принадлежности настолько важна, что… Насколько важна? Мария Эллисон обзавелась семьей и прожила всю свою зрелую жизнь, заключенная в таком ледяном аду одиночества, который Кэролайн даже не могла вообразить. Она лишь мельком представила тот ужас, но не имела понятия, что он мог бы сделать с нею со временем. Протяженность времени невозможно было воссоздать мысленно: оно включало в себя удручающие перемены, истощение, постепенное угасание надежды…

Теперь миссис Филдинг стало гораздо понятнее, что так печально повлияло на личность старой дамы. Но что побудило Эдмунда Эллисона стремиться к зверским удовольствиям? Какие дьяволы взяли верх над его душой и изуродовали ее, оставив ему лишь благопристойную человеческую маску?

Этого она никогда не узнает. Ответ похоронен вместе с ним, и лучше уж сейчас предать этот ужас забвению, позволить ему отойти во мрак прошлого, закрыв его новыми обнадеживающими воспоминаниями.

– Он великолепно сыграл, правда? – раздался тихий голос Джошуа из темноты двуколки рядом с миссис Филдинг.

Несмотря на разделявшую их одежду, ее толстую накидку и его пальто, Кэролайн сразу почувствовала, как он напрягся в ожидании ответа.

– О да, – честно признала она. – Но я сомневаюсь, что эта роль сделает его счастливым.

Ее муж долго молчал; затем наконец все-таки спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Женщина поняла, что надо постараться как можно точнее выразить свою мысль, не превратив ее в легкомысленный лепет. Нельзя было запинаться и бормотать что-то, пытаясь передать свои интуитивные ощущения, иначе, запутавшись в них, можно сбиться с верного пути.

– Он сумел передать ужасающее понимание страданий Гамлета, – начала она. – Точно он сам столкнулся со своеобразным видом безумия, увидел его воочию. Не уверена, способна ли я поверить, что такое можно изобразить, просто обладая богатым воображением. Придание чьим-то кошмарам нового образа, вероятно, возможно, но их не воплотить без личного сопереживания, без какого-то личного соприкосновения с безумной реальностью. И эта реальность не покидала его еще долго после того, как упал последний занавес.

Двуколка быстро ехала по ночным улицам. Случайные фонари других экипажей на мгновение выхватывали их из темноты и тут же проносились мимо и исчезали.

– Ты так думаешь? – спросил Филдинг.

В его голосе не прозвучало ни малейшего неодобрения.

Супруга немного придвинулась к нему и сама почувствовала чуть большую близость.

– История свекрови заставила меня понять многое из того, чего я прежде не замечала. И в частности, какой ущерб может повлечь за собой жестокость, особенно когда этот ущерб хранят в тайне от всех, делая недоступным для исцеления. Талант – это великий дар, и, безусловно, мир нуждается в талантливых людях, но важнее быть добрым. Талантливый или одаренный человек может заставить людей как смеяться, так и задуматься, и, вероятно, даже обогатиться в духовном смысле. Но именно великодушие дарит радость. Я не пожелала бы никому из своих любимых стать успешным артистом, если б это призвание могло испортить или омрачить его жизнь.

Джошуа мягко накрыл руки женщины своей ладонью и слегка пожал их.

Двуколка пошатнулась, заворачивая за угол, и вновь покатила прямо.

Актер развернулся к жене, подался вперед и с особой нежностью поцеловал ее губы. Его теплое дыхание овеяло ее щеки, и она, подняв затянутую в перчатку руку, коснулась пальцами его волос.

Мужчина вновь поцеловал Кэролайн, и она смелее прижалась к нему.

Глава 13

Получив письмо от Кэролайн с адресом второго продавца фотографий и открыток с той же Хаф-Мун-стрит, Питт, сдерживая сильнейшее раздражение, отправился с Телманом повидать этого выжигу.

– Ничего подобного! – возмущенно заявил торговец, стоя за своим прилавком и со злостью взирая на полицейских, которые ворвались в его лавку и уже этим принесли ему заметный убыток. – Я продаю только приличные и благопристойные открытки; вот, сами гляньте, их не стыдно показать любой леди!

– Я вам не верю, – коротко бросил Томас. – Однако мы легко сможем это выяснить. Я выставлю у вашей двери пост, и наш констебль будет проверять все, что вы продаете. И если все так благопристойно, как вы заявили, то через месяц-другой мы узнаем все доподлинно.

Лицо продавца побелело, заблестевшие глазки прищурились.

– И тогда я принесу вам извинения, – насмешливо закончил суперинтендант.

Владелец лавки злобно, но едва слышно выругался себе под нос.

– Итак, – резко сказал Питт, – если вы еще разок взглянете на эту фотографию, то наверняка сможете сообщить мне, когда сами приобрели ее, как много копий продали и кому именно, мистер…

– Хэдфилд… Как я могу упомнить всех, кому продавал их! – Голос торговца сорвался на возмущенный визг.

– Еще как сможете, при известном желании, – резко ответил Томас. – Такого рода продукция продается только знакомым клиентам. Постоянным покупателям. Но разумеется, если у вас отшибло память на тех, кому нравятся подобного рода извращения, то просто дайте мне список ваших покупателей, а уж я сам зайду к ним поинтересоваться…

– Ладно! Ладно! – Глаза Хэдфилда загорелись яростью. – Вы ужасно суровы, инспектор.

– Суперинтендант, – поправил его Питт. – Таким же ужасным было убийство. Мне нужны все ваши клиенты, которым нравятся такого рода сюжеты. А если вы кого-то упустите, я сделаю вывод, что вы пытаетесь защитить их, зная, что они причастны к преступлению. Вы поняли меня?

– Конечно, я понял вас! Вы что, держите меня за чертова идиота?

– Если б я не понимал, мистер Хэдфилд, кто вы такой, то предъявил бы обвинение за соучастие в убийстве, – спокойно ответил Томас. – А пока вы готовите мне список, я хочу взглянуть на ваши запасы, чтобы выяснить, не найдется ли среди них новых улик, которые могут подсказать мне, кто убил Кэткарта и кто мог знать его… а может, я даже отыщу мотив убийства.

Хэдфилд сердито взмахнул руками.

– Ну, вы даете! Разумеется, я не в силах остановить вас. Дом англичанина давно вроде как перестал быть крепостью, так что теперь у нас творится любой беспредел. Если хотите знать мое мнение, то вам удалось найти самый дешевый способ завладеть картинками, чтобы пялиться на них задаром.

Питт, не обратив внимания на эти злобные инсинуации, принялся просматривать ящики столов и шкафы с фотографиями, открытками и тонкими альбомами зарисовок. Телман занялся тем же, начав с другого конца.

Многие из открыток были совершенно приличными: подобных снимков симпатичных девиц в прелестных платьях и позах полицейские за последнюю неделю видели множество.

Поглядывая на озабоченное лицо помощника, суперинтендант видел, что оно то и дело озаряется невольной улыбкой. Такие барышни ему нравились. В жизни смущение не позволило бы ему приблизиться к ним, но издали он мог восхищаться ими, считая на редкость привлекательными и благопристойными.

Томас вновь вернулся к сосредоточенным поискам, выдвинув очередной ящик с маленькими альбомчиками. Он открыл первый из них больше из любопытства, почти не думая, что тот может помочь как-то раскрытию смерти Кэткарта. Книжицу заполняли сделанные черной тушью рисунки. Художник, превосходно владея техникой графики и обладая богатой фантазией, придавал своим работам своеобразную буйную красоту. Попадались также непристойные образы откровенного вожделения, воплощенные в обнаженных фигурах как мужчин, так и женщин.

Полицейский быстро захлопнул альбом. Если б эти рисунки изобразила менее талантливая рука, они произвели бы не столь сильное и волнующее впечатление. Томас знал, что природа может наделить людей уродливыми чертами, но эти рисунки не представляли трагедию уродства, а так непристойно и творчески иллюстрировали состояние грязной похоти, что Питт почувствовал себя испачканным. Он понимал, почему люди вроде Маршана ожесточенно боролись против порнографии: их пугало не оскорбление чувства собственного достоинства, а странное беспокойство за людские души, за деградацию всех эмоциональных ценностей. В каком-то смысле такие образы лишали людей определенного достоинства, нанося вред самой человеческой природе.

Томас не стал утруждать себя просмотром других альбомов с графикой – ведь Кэткарт имел дело только с фотографией. Так что Питт перешел к очередному ящику с открытками.

Телман в это время хмыкнул и с грохотом закрыл какой-то ящик.

Начальник взглянул на него и увидел огорченное лицо инспектора. Его глаза прищурились, а губы сморщились, словно он испытывал какую-то тайную боль. Несмотря на весь его опыт, рисунки тоже смутили его. Сэмюэль явно ожидал от художников чего-то более возвышенного. Как и большинство малообразованных людей, он испытывал восхищение перед людьми просвещенными, полагая, что образование возвышает человека над низменными пороками и указывает выход из ловушки невежества и всего присущего ему безобразия. Такого разочарования инспектор не ожидал или не мог понять.

Но тут уж Питт ничем не мог ему помочь. Телман переживал личное горе, и в данный момент лучше было не отягчать его еще больше словами. Более того, суперинтендант понимал, что Сэмюэлю будет легче совладать со своими чувствами, если он будет думать, что его шеф ничего не заметил.

Следующий ящик с открытками практически не отличался от предыдущего – те же приятные, немного более раскованные девицы, но ничего более, чем творческие попытки молодых людей понять, как далеко они посмеют зайти в изображении своих фантазий. Некоторые снимки делались, видимо, с традиционных прямоугольных фотопластин, и их блестящие глянцевые поверхности показывали скорее скучноватые опыты игры со светотенью в разных ракурсах и экспозициях.

На других открытках изображения ограничивались округлой рамкой, и они выглядели более оригинально, хотя качество тоже оставляло желать лучшего. Иногда им недоставало резкости, иногда – просто художественного вкуса. Их явно делали любители, члены одного из тех фотоклубов, с которыми Томас уже встречался.

Одну или две фотографии он назвал бы хорошими, хотя и с претензией на театральность. Питт буквально узнал позы, скопированные, казалось, прямо со сцены. На одной явно запечатлели Офелию – не подобную карикатурному образу Сесиль Антрим, а полную жизни и неистового волнения, на грани безумия. И все же эта картинка выглядела очаровательно. Так же, как и ее темноволосая героиня, лет двадцати, не больше, с большими распахнутыми глазами. Ее пухлые губки были приоткрыты в легком чувственном возбуждении.

Еще несколько снимков явно тяготели к воссозданию Артуровских легенд, напомнив Питту работы прерафаэлитов, определенно романтически настроенных. Фон одной из фотографий, где освещение играло более важную роль, привлек внимание Томаса. В центре открытки стояла на коленях молодая девушка в каком-то молитвенном бдении. На алтаре – потир и рыцарский меч. Она вызвала у полицейского в памяти образ Жанны д’Арк.

На другой фотографии женщина в отчаянии вскакивала на ноги, словно укрывалась от зеркала, по-видимому, изображая Волшебницу Шалотт.

А третий образ, наверное, почерпнули из древне-греческой театральной классики, запечатлев ритуал принесения в жертву юной девы. На всех трех снимках в качестве декорации очень уместно использовалась резная деревянная колонна. Она придавала им богатство текстуры, поскольку игра света и тени подчеркивала повторяющийся узор резьбы.

Питт видел этот узор прежде, но не сразу вспомнил, где именно. Наконец память выдала ему нужное место. Он проходил мимо такой колонны в театре, когда шел к заднему выходу из гримерной Сесиль Антрим.

– Где вы купили эти фотографии? – громко спросил он Хэдфилда.

Тот даже не поднял глаз от списка, который писал.

– Ну что еще вам нужно? – устало буркнул он. – Какое очередное преступление вы там пытаетесь пришить мне?

– Откуда у вас серия этих снимков? – повторил суперинтендант. – Кто их принес вам?

Хэдфилд положил перо, брызнув чернилами на лист, и чертыхнулся. С сердитым видом он подошел к Питту и взглянул из-за его плеча на фотографии.

– Не знаю. Какой-то молодой фотограф, вообразивший, что сможет заработать на них пару шиллингов. И что же тут непристойного? – спросил он саркастическим тоном. – Какое же мерзкое оскорбление человечности и культуры вы в них усмотрели? У вас развращенное воображение. По мне, так все тут невинно, как чашка чая.

– Кто принес их вам? – с металлом в голосе гневно повторил Питт, хотя на душе у него скребли кошки.

Ему не хотелось слышать ответ, почти наверняка подтвердивший бы его подозрения.

– Откуда мне знать! Неужели вам взбрело в голову, что я спрашиваю имена и адреса каждого молодого любителя, заявившегося ко мне с горсткой снимков? Это приличные фотографии. Ничего плохого в них нет. Ну, я и купил их. Честная сделка. О чем тут еще толковать?

– Опишите его!

– Описать его?! Вы свихнулись или с рожденья такой? – Торговец чертовски оскорбился. – Это был просто молодой парень, вообразивший себя фотографом. И, пожалуй, как фотограф он совсем не плох.

– Высокий или малорослый? Брюнет или блондин? Опишите его! – процедил Томас, сжав зубы.

– Ну, высокий! Блондин! Да в них же нет ни капли непристойности! Подобные фотки вы можете найти по всему Лондону… по всей Англии. С чего вдруг вы к ним прицепились?

– Он видел у вас другие открытки? Типа той, где Офелия прикована к лодке?

Торговец помедлил с ответом, и Питт мгновенно понял, что именно Орландо приносил эти фотографии и видел открытку Кэткарта, на которой была изображена его мать. До сих пор суперинтендант цеплялся за надежду, что это мог быть Беллмейн или даже, по какому-то таинственному стечению обстоятельств, Ральф Маршан, продолжавший свой крестовый поход против порнографии.

– Инспектор Телман! – резко произнес Питт, повернувшись к своему коллеге.

Тот вздрогнул, рассыпав по полу пачку фотографий.

– Да, сэр?

– Ступайте найдите поблизости констебля, и мы выставим здесь охранный пост. Похоже, нам придется продолжить допрос на Боу-стрит.

– Ох, ну ладно! – ворчливо бросил продавец. – Может, он и видел ту картинку. Но я не уверен!

– Как его фамилия? – вновь повернулся к нему Томас.

– Я должен заглянуть в свои записи.

– Давайте, и поживей!

Бормоча что-то себе под нос, Хэдфилд вернулся к конторке и спустя несколько томительно безмолвных минут направился к Питту, помахивая какой-то бумажкой. Имени там не было – только сумма денег, краткое описание фотографий и дата, предваряющая на два дня ночь убийства Кэткарта.

– Благодарю вас, – тихо сказал Питт.

Выражение лица Хэдфилда доходчиво выразило те слова, которые он не посмел сказать.

Томас выдал ему расписку в обмен на снимки, которые, на его взгляд, несомненно, сделал Орландо Антрим, и на товарный чек с важной датой.

Улица встретила полицейских пронизывающим холодным ветром.

Телман вопросительно глянул на начальника.

– Орландо Антрим, – удовлетворил суперинтендант его молчаливый интерес. – Он заходил сюда за два дня до смерти Кэткарта. Если он видел ту открытку с изображением его матушки и, возможно, еще какие-то, то что, по-вашему, он мог почувствовать?

Сэмюэль страдальчески сморщился, явно показывая, какие противоречивые чувства охватили его.

– Я не знаю, – промямлил он, споткнувшись и сойдя с тротуара на мостовую, чтобы пересечь улицу, после чего мрачно добавил: – Точно не знаю.

Питт попытался поставить себя на место Орландо. Сесиль была актрисой. Ее профессия предполагала откровенное изображение чувств перед публикой и вызывающее поведение, пробуждавшее людские страсти. Должно быть, сын привык к этому. Но мог ли он воспринять благосклонно эту открытку?

Гротескное изображение Офелии так ясно отпечаталось в памяти Томаса, что ему не понадобилось даже вынимать снимок из кармана. Женщина, в прямом смысле слова прикованная цепями, но изображавшая тем не менее вспышку сексуального наслаждения, словно ее возбуждала не свобода, а именно такое рабское положение. Это предполагало, что она жаждет отдаться в руки жестокого властителя, жаждет вынужденного подчинения. Изображая вожделение в лодке, модель лежала в приподнятых юбках, открывавших разведенные и согнутые в коленях ноги. Такой образ, безусловно, не мог навести на мысль о каких-то нежных чувствах, тем более о любви.

Если б Питту, по какому-то невероятному случаю, довелось увидеть в таком виде свою мать, он мог бы испытать лишь безмерное возмущение. Даже сейчас, просто шагая по тротуару с нарастающей скоростью, Томас не мог позволить такому образу возникнуть перед своим мысленным взором. Это осквернило бы сам источник его собственной жизни. Он видел в матери женщину совсем другого рода, и, по его разумению, она искренне любила его отца. В детстве ему частенько приходилось слышать, как они вместе смеялись, видеть, как они целовались и как смотрели друг на друга… Живя с ними, он познал, каковы природа и проявления любви.

Но эта фотография не имела ничего общего с любовью или с теми интимными наслаждениями, которыми щедро делились между собой любовники. Она издевательски пародировала любовь.

Конечно, мир полон разных людей, и пристрастия некоторых из них Томас счел бы отвратительными, если б ему пришлось столкнуться с ними. Но совсем другое дело – обнаружить их в собственной семье.

Мог ли он представить Шарлотту в таком виде… Кровь бросилась полицейскому в голову, и он невольно стиснул зубы и сжал кулаки. Если б кто-то нагрубил его жене, то Питт мог бы потерять голову от гнева. Если б кто-то обидел ее, он, вероятно, ударил бы обидчика, а уж потом подумал бы о последствиях.

И его сердце, наверное, разорвалось бы от горя, если бы кто-то представил Джемайму в таком виде и попытался обойтись с нею подобным образом.

Сесиль Антрим, так глубоко понимавшая переживания самых разных людей, почему-то не захотела учесть тех страданий, которые может испытать сын, увидевший в таком виде родную мать. Неужели у нее и мысли не мелькнуло о том, к какому горю и смятению это может привести?

Суперинтендант подумал о ее сыне. Если Орландо увидел эту открытку или любую из ей подобных, он мог покинуть ту лавку ослепленный гневом. Он чувствовал себя потерянным в мире улиц и каменных домов под закопченными небесами, с запахами дыма, отбросов и лошадей. Вероятно, поглощенный своей внутренней болью, молодой актер сгорал от ненависти.

А главное, так же, как и Питт, он мог терзаться одним вопросом – зачем? Есть ли причина, достойная такого способа борьбы? Томас мог спросить Сесиль об этом и тем не менее испытал острое разочарование в женщине, чьим замечательным талантом восхищался и чьи сценические образы заставили его думать и, более того, сопереживать ей на сцене. Какие же безгранично более мучительные чувства, должно быть, испытывал Орландо!..

С самого начала расследования Питт склонялся к тому, что убийство совершили на почве страсти, а не просто избавились от какой-то угрозы, даже если речь шла о вытягивающих все жизненные соки лапах шантажиста. Преступление было вызвано ненавистью и страхом, но и это было еще не все, учитывая, что посмертный наряд и поза Кэткарта издевательски изображала картину Милле и точную копию композиции, нанесшей кому-то неисцелимую душевную рану.

– Так по-вашему, он знал, кто сделал эту фотографию? – Голос Телмана, прервавший размышления Питта, звучал хрипло, но очень тихо, едва слышно.

– Нет, – ответил суперинтендант, когда они остановились на обочине тротуара, пропуская рвущихся из упряжи лошадей, стремительно пронесших мимо них грохочущий по мостовой экипаж, – вряд ли. Он увидел ее за два дня до смерти Кэткарта. И мне кажется, что как раз за это время сумел это выяснить.

Томас направился на другую сторону улицы, сам не зная, куда именно он идет. В данный момент ему просто необходимо было ощущение напряженного физического движения, остановка казалась невыносимой.

– И как же он мог узнать об этом? – спросил инспектор, пробежав немного, чтобы догнать начальника. – Откуда он мог начать? Вряд ли он спросил у нее. Более того, если б я оказался на его месте, я не смог бы даже просто поговорить с ней.

– Он принадлежит к актерской династии, – задумчиво произнес Питт, – и, наверное, лучше любого из нас умеет скрывать свои чувства… – Несколько шагов он сделал в молчании, а потом заговорил снова: – Парень мог догадаться, что открытка сделана профессионалом… предпочитавшим работать с прямоугольными композициями. Профессионалы не используют усеченные округлые рамки. Их можно делать только при дневном освещении. И едва ли производителю пленки, к которой пристрастились любители, удалось усовершенствовать ее.

Ворчание Телмана выразило глубокое отвращение. Острота его чувств не поддавалась словесному выражению. Он вышагивал рядом с Питтом, напряженно ссутулившись и втянув голову в плечи.

– Возможно, он принялся наводить справки о разных профессионалах, – продолжал размышлять Томас, – очень осторожно, не привлекая внимания. Он мог уже задумать убийство… или по меньшей мере какую-то конфронтацию. Откуда он мог начать свои поиски?

– Ну, если он старался держать их в секрете, то ему чертовски трудно было что-то выяснить, – возразил Сэмюэль. – Во всяком случае, он не мог, как вы, спрашивать всех и каждого про эту фотографию.

– Он мог сузить круг до фотографов, предпочитавших сходные сюжеты, – ответил Питт на собственный вопрос. – Мог изучить их стили. Ведь он и сам занимается фотографией. И знает, как добиться желаемого эффекта, выбирая ту или иную художественную композицию. Стиль почти равносилен личной подписи.

– А как же он мог узнать стиль работ Кэткарта, – Телман, повернув голову, взглянул на шефа, – среди такого множества фотографий? Откуда он мог вообще знать, где искать?

– Значит, узнал! – отрезал суперинтендант. – И обнаружил его меньше чем за два дня, то есть поиски быстро увенчались успехом. Либо ему сопутствовала удача.

Питт искоса глянул на инспектора. Тот пожал плечами.

– Выставки! – вдруг воскликнул Томас. – Он мог выяснить все на какой-то фотовыставке. Там ведь можно ознакомиться с обширным собранием работ разных фотографов.

Его спутник слегка оживился.

– Я могу выяснить это! Дайте мне полчаса, и я узнаю, где они могли проходить.

Спустя почти два часа Питт и Телман, добравшись до Кенсингтона, прохаживались бок о бок по большой галерее, разглядывая фотографию за фотографией: прелестные пейзажи, портреты представительных дам и господ в величественных нарядах, животных и детей с распахнутыми ясными глазами… Некоторые из работ сразу западали в память – весь их мир, отраженный в оттенках сепии, навеки запечатленные моменты жизни, жестов, улыбок…

Томас задержался возле одной фотографии. Босоногие маленькие оборвыши сгрудились на уличном крыльце какого-то дома. Рваная одежка, штаны подвязаны веревками… Однако на детских лицах сохранилась извечная невинность.

На другом снимке косые лучи солнца исполосовали вспаханное поле, а за ними на фоне неба филигранно сплетались оголенные ветви древесных крон. Стайка парящих птиц застыла в полете, напоминая подхваченные ветром листья.

Присматриваясь к стилистическим особенностям, суперинтендант оценивал запечатленные водоемы и манеру символического отражения обычных объектов. Разумеется, Питт сознавал, что ищет работы Делберта Кэткарта. А вот Орландо понятия не имел, кого надо искать и почему тому фотографу вздумалось сфотографировать его мать в таком виде. Неужели он полагал, что ее шантажировали, насильно или по принуждению добившись согласия на съемку? Он мог бы убедить себя в этом. Иные варианты, вероятно, показались бы ему невыносимо мучительными.

Томас взглянул на своего коллегу, топтавшегося в нескольких шагах перед какой-то фотографией, не сознавая, что он загораживает обзор крупной даме в черном платье с лавандовой отделкой и ее почтительной дочери, которая, вполне очевидно, смертельно скучала и мечтала оказаться в любом другом более интересном месте. Телман разглядывал изображение юной горничной в каком-то дворике, которая отвлеклась в момент снимка от выбивания висевшего на веревке ковра. Невысокая и стройная барышня насмешливо смотрела в объектив. Питт понял, что она напомнила инспектору Грейси, и вздрогнул, подумав, что кто-то мог увидеть в их служанке натурщицу. Томас гордился тем, что нормальные люди считают достаточно важным увековечить свои портреты, и неожиданно, осознав собственные чувства, смутился, придя в замешательство. Фотографии ловили и запечатлевали интересные и уникальные моменты его собственной жизни.

Сэмюэль резко отступил назад и, повернувшись, едва не врезался в солидную даму. Пробормотав извинения, он быстро присоединился к Питту.

– Ни черта мы здесь не поймем, – тихо буркнул он, – пойди тут разберись в этом множестве, какая у кого манера!

Его шеф предпочел воздержаться от комментария.

Следующий зал оказался более обнадеживающим, и Томас сразу узнал, что несколько выставленных там фотографий сделаны Делбертом Кэткартом. Игра света и тени, выбор композиции явно напоминали те работы, что он видел в доме Кэткарта и у его клиентов. Кроме того, на двух из них на заднем плане поблескивала река.

– Вот эти его, – прямо брякнул Телман. – Но как мог бы Антрим догадаться об этом? И опять же, они ничего не доказывают, за исключением того, что здесь выставляются работы Кэткарта. Вы ведь сами ожидали их увидеть.

– Нам придется найти доказательства, – обреченно произнес Питт. – Антрим выяснил, кто фотограф. И, видимо, именно благодаря выставке.

Сэмюэль промолчал.

Суперинтендант внимательно разглядывал другие работы, обнаружив в итоге еще несколько с водоемами, две с лодками, одну с садом, полдюжины с цветочными гирляндами и одну с героиней в длинном бархатном платье.

– Кто сделал их? – спросил Телман.

Согласно табличке под снимком, автором был некий Джеффри Лайнхэм.

– Что, если Антрим отправился повидать его? – озвучил свои мысли инспектор. – Или сначала он наведался к Кэткарту? Если он и заходил к нему, то это будет труднее доказать, учитывая, что сам Кэткарт нам уже ничего не скажет, а миссис Геддс не знает, иначе давно сообщила бы.

– Сначала он сходил к Лайнхэму, – задумчиво произнес Питт, – и, вероятно, кроме него, куда-то еще. Ведь Кэткарта он нашел только через два дня. Не думаю, что он стал бы медлить в таком деле.

– Я точно не стал бы! – поджав губы, заявил Телман. – Где мы будем ловить этого Лайнхэма?

День катился к вечеру, начало смеркаться, и на улицах загорелись газовые фонари, слегка подогревая бодрящий морозный воздух, когда полицейские поднялись по ступеням к дому Джеффри Лайнхэма в Гринвиче. Дымный шлейф костра из соседнего сада плыл по влажному воздуху, смешиваясь с приятным живым запахом вскопанной земли и опавших листьев.

Лайнхэм оказался низеньким худощавым мужчиной с проницательным умным лицом и с поседевшими висками, лет пятидесяти или немного больше. Он явно испугался, когда Питт сообщил ему, кто они такие.

– Вы из полиции? – переспросил он. – А в чем дело? Насколько мне известно, я не нарушал никаких законов.

Томас заставил себя улыбнуться. Он понимал испуг ни в чем не виновного фотографа и предпочел бы как можно скорее обсудить нужное дело не на крыльце, а в теплой гостиной мистера Лайнхэма около камина.

– У нас важное дело, сэр, – ответил он, – связанное с искусством фотографии.

Джеффри восторженно ахнул, и лицо его мгновенно загорелось воодушевлением. Он распахнул пошире входную дверь и отступил назад.

– Заходите, джентльмены, заходите! Я расскажу вам все, что смогу. Даже с удовольствием. Что вы хотели бы узнать? – Он первым направился в гостиную, по пути оживленно жестикулируя, и Телману пришлось самому закрывать входную дверь, а потом тащиться за ними.

– Я видел несколько ваших фоторабот на выставке в Кенсингтоне, – вежливо начал Питт.

– О да… да? – Лайнхэм кивнул, явно ожидая неизбежных похвал.

– Вам отлично удаются водоемы, – заметил Томас.

– Вам понравилась игра света? – Хозяин дома выглядел изумленным. – На мой взгляд, с водой чрезвычайно интересно работать. Она придает общей картине глубину, дополнительное измерение, согласны?

– М-да… – неопределенно промычал в ответ супер– интендант.

– Забавно, что вы заговорили об этом, – продолжил Джеффри, повернувшись спиной к камину. – Пару недель назад тут же у меня то же самое заявил один молодой человек.

Питт мгновенно насторожился, но постарался сохранить маску вежливого внимания.

– Неужели? И кто же он? Возможно, мы с ним знакомы.

– Он назвался Харрисом.

– Высокий блондин, лет двадцати пяти? – спросил Томас. – С яркими синими глазами?

– Да, точно! Так вы знаете его? – обрадовался Лайн– хэм. – Он очень заинтересовался моими работами. Да и сам он увлечен фотографией. Причем, судя по его замечаниям, у него весьма острый и наметанный глаз. Любитель, конечно, – он пренебрежительно махнул рукой, – но до страсти увлеченный. Все пытался выяснить, какие именно места мне кажутся самыми выигрышными. Интересовался, как я использую лодки. На самом деле лодки – обманчиво легкие объекты. Они же вечно в движении. А уж с ветром еще сложнее – как говорится, можно и утонуть. Хотя, в сущности, качество фотографии зависит от выбора света, фокуса и ракурса.

– Да, я понимаю. И какие же места вы ему порекомендовали? Или это секреты профессии? – продолжил расспросы Томас.

– О нет, вовсе нет! Сам я люблю Норфолкские озера. Там у нас, в восточной Англии, превосходный свет. И вы знаете, по совершенно непостижимым для меня причинам, живописцы не слишком жалуют те края.

– А вас привлекают именно озера? – уточнил Питт, хотя и не сомневался в ответе.

– Лично меня – да, – ответил Лайнхэм, – я даже прикупил там дом. Облегчает жизнь, знаете ли, удобно дожидаться желаемой погоды… Заметишь нужный свет – и вот ты уже на пленэре. Чертовски досадно тащиться за тридевять земель от дома с аппаратурой, полагаясь лишь на удачу. Дождь может начаться как раз в тот момент, когда ты приедешь на место. А таскать за собой треноги и камеры ужасно тяжело… да и неудобно. Гораздо проще, когда все под рукой. Мне удалось сделать несколько очаровательных снимков лебедей. Великолепные создания! Ах, как играет свет на их белых крыльях!..

– Могу себе представить, – согласился супер– интендант. – А Темза вас никогда не привлекала?

Фотограф выпятил губы и покачал головой.

– Нет, лично меня – никогда. Некоторым нравится… и получается тоже весьма интересно. Один мой коллега, Джон Лоулесс, сделал несколько отличных работ. Специализируется, знаете ли, на фотографиях детей и нищих. Снимает разные сюжеты, в том числе людей, плещущихся в воде, играющих или катающихся на прогулочных лодках… – Его лицо вдруг помрачнело, и он добавил: – И, разумеется, бедняга Кэткарт. Он даже обзавелся особняком на берегу Темзы. Чудесные возможности. – Джеффри задумчиво нахмурился. – Так что же вы хотите узнать, сэр? Не связано ли это с кончиной Кэткарта?

– Увы, к сожалению, связано, – признался Питт, после чего достал театральную программу с портретом Орландо и показал ее Лайнхэму.

Тот лишь на мгновение задержал на нем взгляд и опять посмотрел на Питта.

– Да, – тихо произнес он, – это тот самый молодой человек. Надеюсь, он ни в чем серьезном не замешан? Он выглядел вполне… сдержанным и благопристойным.

– В каком он был настроении? Прошу вас, постарайтесь вспомнить поточнее, – попросил суперинтендант.

– Он был расстроен, крайне расстроен, – без колебаний ответил Лайнхэм. – Нет, он хорошо скрывал свои чувства, но, очевидно, что-то сильно тревожило его. Не скажу, что именно, конечно. Но я решительно не мог представить, чтобы кто-то мог убить из-за фотографии… даже страстно увлеченные мастера, как некоторые из нас. Ему просто хотелось узнать о приемах, манере – в общем, о разных стилях… и ничего более. И он ни разу не упомянул Кэткарта.

– В этом я и не сомневался. Не думаю, что в то время он даже знал его имя. Вы посоветовали ему что-нибудь, мистер Лайнхэм?

Фотограф, слегка сжав губы, очень твердо взглянул на полицейского, хотя в глазах у него плескалась тревога.

– Я порекомендовал ему посетить выставку в Уорвик-сквер, – ответил он. – Репродукции, но очень качественные. Мне подумалось, что там у него будет возможность посмотреть лучшие образцы запечатленных водоемов, с оригинальной игрой света и прочими достоинствами. Неужели я мог… как-то… спровоцировать это… преступление, сэр? Я глубоко сожалею, если это так.

– Нет-нет, – заверил его Питт. – Если б он ничего не узнал у вас, то мог бы узнать у кого-то другого. Не корите себя за обычную любезность.

– О боже! – Джеффри покачал головой. – Боже… Он казался таким приятным молодым человеком… Искренне сожалею!

Питт и Телман прибыли в Уорвик-сквер тем же вечером, как раз незадолго до закрытия выставки. Им понадобилось всего минут двадцать, чтобы пройтись по полудюжине залов и бегло посмотреть подборки фотографий. Их интересовали в основном работы с портретами женщин и с водоемами, а также стилизованные сюжеты в духе символизма и романтизма.

– Вот эта похожа на картину… какого-то художника, верно? – сразу же заявил Сэмюэль, кивнув на фотографию сидевшей в лодке девушки с распущенными по плечам волосами и с плывущими в воде цветами.

– Милле, – просветил его начальник. – Верно, похожа.

– Только эта жива и сидит, – прибавил инспектор.

– Но есть сходные нюансы.

Питт пошел дальше. Здесь Орландо Антрим мог легко выяснить имя Кэткарта. Оно четко значилось на табличках под полудюжиной фотографий, причем ниже был приведен и соответствующий адрес, на тот случай, если кто-то захочет воспользоваться его профессиональными услугами. Все эти фотографии отличались характерными особенностями и производили сильное впечатление, а на одной из них даже использовалось то самое бархатное платье с оригинальной вышивкой, но еще не разорванное – в нем снялась стройная девушка с длинными темными волосами.

Томас попытался представить, что подумал Орландо, узнав не только, кто сделал ту фотографию, но и где он живет. Вид того же самого платья рассеял все его сомнения. Что он мог задумать тогда?

– Неужели это оно? Оно самое! – воскликнул Телман в полнейшей уверенности. – Бедняга… – Его голос исполнился жалости.

– Да, – тихо согласился Питт.

– Стоит ли нам поинтересоваться, видели ли его здесь?

– Конечно, – буркнул суперинтендант, погрузив руки в карманы.

В зале топтался охранник: в его обязанности входило следить за тем, чтобы никто не попортил или не украл экспонаты. Он вспомнил Орландо Антрима, хотя, конечно, не знал его имени. Но этого было достаточно.

Пройдясь по холодным вечерним улицам, Питт нанял одноколку, все раздумывая по пути домой, что он мог бы сделать на месте молодого артиста.

Как он мог бы поступить? Орландо пребывал в смятении – эта рана могла причинять нестерпимые страдания, и он чувствовал себя преданным. Возможно, он не винил Сесиль. Он мог еще искать причину для ее оправдания. Должно быть, она чего-то боялась, или ее вынудили сняться в таком виде. Возможно, она не виновата, а виноват Кэткарт. Антрим узнал, где его найти, и смог уже составить план дальнейших действий. Он намеревался отомстить ему, возможно, даже убить. И, наверное, принял какие-то меры предосторожности.

Теперь Орландо мог выяснить все подробности о Кэткарте… но осторожно. Он мог почерпнуть более или менее известные сведения из газет, из рекламных объявлений фотографических услуг. Мог бы даже послать фотографу письмо, договориться о встрече, чтобы с уверенностью застать его дома. Если артист и позаботился об этом, то, очевидно, уничтожил обличающую его улику.

– Завтра хорошо бы выяснить, не расспрашивал ли он кого-то из соседей о Кэткарте и его привычках, – сказал сам себе Питт.

– И где он раздобыл орудие убийства, – добавил Телман. – Кто-то мог видеть его. Полагаю, надо просто основательно все выяснить и всех допросить.

– Да… полагаю, надо.

Этот план не доставил полицейским ни радости, ни удовлетворения; осталось лишь ощущение трагической ситуации.

Томас провел беспокойную, безрадостную ночь. Без Шарлотты и детей дом казался гнетуще холодным, несмотря на то что Питт затопил кухонную плиту. Мрак действовал подавляюще, и суперинтендант не ждал больше писем из Парижа, поскольку через пару дней Шарлотта уже должна была вернуться домой, если благоприятная погода позволит ей пересечь Канал. До сих пор он даже не пытался облечь в слова тревожные мысли, но сознавал, что будет счастлив, когда она благополучно сойдет на берег Англии. А через пару дней после этого должна была вернуться и Грейси с детьми. Дом снова оживет и потеплеет, наполнится шумом голосов, перестуком шагов, смехом и болтовней, а также запахами мастики, свежей выпечки и чистого белья.

А пока Томас пройдет по следам Орландо Антрима и найдет доказательства того, как тот убил Кэткарта, и уж тогда ему придется пойти и арестовать актера. На душе Питта тяжелым камнем лежал гнев на Сесиль. Высокомерная уверенность относительно средств борьбы, не позволившая ей задуматься о последствиях, погубила ее же сына. Полицейский сердился на нее за то, что она сделала, а также за то, что пробудила в нем острое сочувствие. Сможет ли сам Томас когда-нибудь – безрассудно – бороться за свои убеждения, преследуя справедливость или выясняя правду, поставив при этом своих детей в такое же положение? Им тоже владели сильные чувства – возможно, и их последствия будут так же кардинальны.

В начале десятого утра они встретились с Телманом за мостом в Баттерси. Инспектор пришел туда раньше, и его одинокая фигура в пальто с поднятым воротником и в надвинутой на лоб шляпе темнела в поднимающемся от реки тумане. Питт сомневался, что его коллега успел позавтракать.

– Я вот что подумал, – сказал Сэмюэль, едва заслышав шаги начальника и увидев его. – Антриму не нужно было спрашивать, где живет Кэткарт, – адресок-то он уже узнал. И вряд ли ему захотелось бы открыто выяснять что-то о его домочадцах.

– Домочадцах? – удивленно переспросил Питт.

– Ну да! – слегка дрожа, нетерпеливо продолжил Телман. – Не станет же человек расправляться с кем-то, если думает, что в доме живет слуга, способный прийти на помощь хозяину, или даже служанка, которая может запомнить его или разораться и взбаламутить всю округу, испортив ему всю обедню. Во-первых, он мог просто разведать, нет ли поблизости соседей, и придумать, как ему незаметно проникнуть в дом, а потом удалиться.

– Да, вы правы, – сразу согласился Томас, убыстряя шаг.

Он задумчиво молчал, размышляя, сразу ли Орландо решил использовать платье и наручники или же эта мысль посетила его, только когда он обнаружил их в доме Кэткарта.

– И какое, интересно, оружие он намеревался пустить в ход? – мрачно спросил Сэмюэль, пока они шли рядом по улице к дому убитого фотографа в сторону реки. – Или его вовсе не было и обычная драка случайно закончилась убийством?

Питту не хотелось задаваться таким вопросом, хотя он неизбежно всплывал в обсуждении этого дела. И для ответа на него требовалось выяснить время выбора оружия.

– Нам пока неизвестно, чем он воспользовался, – напомнил Телман шефу. – Хотя теперь орудие преступления, вероятно, все равно уже утопили в реке… Может, мне попытаться поискать там?

– Если только я не пропустил его случайно в темноте, – ответил суперинтендант. – Надо бы спросить миссис Геддс, не обнаружила ли она в хозяйстве какой-то пропажи.

Он отругал себя. Это была серьезная оплошность.

– Мы еще можем спросить ее. Известно же, где она живет! – Сэмюэль явно напрашивался на поручение.

– Да, это надо сделать, – согласился Питт.

– Отлично! – Телман приободрился и расправил плечи. – Встретимся в час дня на Стрэнде в «Короне и якоре».

С этими словами инспектор резвой походкой направился обратно к мосту, предоставив начальнику разбираться с более туманной задачей, пытаясь найти свидетельства того, что Орландо какими-то путями изучал привычки жизни Кэткарта и его хозяйственный домашний уклад.

Томас развернулся и опять направился к жилым домам, удаляясь от реки с ее тихо клубившимся туманом и запахами прилива. Природа уже дышала осенью, в воздухе носились запахи вскопанной земли, дыма костров, цветущих хризантем и последней скошенной травы. А может, Орландо, проходя этой же дорогой, на самом деле думал только поругаться с Кэткартом и уйти? Почему бы и нет? Он мог вообще не угрожать ему, пытаясь помешать делать сколько угодно таких фотографий, пока тот опять не сочтет Сесиль выгодной моделью, если, конечно, такое могло случиться еще раз. Но, возможно, Орландо не рассчитывал, что найдет в этой округе какое-то оружие, и запасся им заранее…

Питт достиг центра поселения, где находились лавки и питейные заведения, в которых молодой Антрим мог о чем-то расспрашивать продавцов или приобрести что-то в качестве импровизированного оружия. По идее, ему нужно было бы запастись чем-то тяжелым, чтобы с одного удара прикончить человека. Мог бы подойти кусок водопроводной трубы или, возможно, черенок садового инструмента.

Проследовав мимо аптеки с выставленными в витрине флаконами голубого стекла, а затем мимо бакалеи, Томас перешел на другую сторону улицы. Там, напротив салона шляп и перчаток, сгрудились узкие дома. А на ближней стороне красовалась зазывная вывеска винной лавки. Мог ли Орландо заглянуть туда? Бутылка вина могла стать отличным оружием.

На самом деле Антриму достаточно было выяснить, живет ли в доме Кэткарта какая-то прислуга. Со стиркой легко могла справиться приходящая прачка, но кухарка могла жить у него постоянно.

Питт имел преимущество: он уже знал ответы на эти вопросы. В доме бывала только миссис Геддс. Но Орландо мог потратить много времени, чтобы исподволь выяснить это. К тому же полицейскому в отличие от него не приходилось осторожничать.

Томас заглянул в прачечную, в молочную лавку, к зеленщику и к мяснику. Никто не вспомнил любопытного парня, подходящего под описание Орландо. Может, он и заходил к ним, а может, и нет, точно они сказать не могли.

В «Корону и якорь» Томас приехал раньше назначенного времени и, заказав пару кружек сидра, дождался прихода Телмана.

– Ничего не пропало, – сообщил инспектор, благодарно кивнув.

Он жадно припал к сидру, стрельнув взглядом в открытый дверной проем кухни, откуда доносились аппетитные запахи пудинга с говядиной и почками. Сэмюэль питал большую слабость к хрустящим запеченным корочкам этого блюда – как и сам Питт.

– Собираетесь подкрепиться? – спросил Томас, и не было необходимости уточнять, что он имел в виду.

Покончив с пудингом, коллеги начали рассуждать, где Орландо мог найти или купить подходящее орудие.

– Ну, с виду-то оно могло выглядеть вполне невинно, – заметил Телман, покачав головой.

Несмотря на прекрасную трапезу, выражение на его лице опять стало глубоко несчастным.

– Кто бы мог подумать, что такой талантливый парень дойдет до смертоубийства? – печально посетовал он. – Эта театральная братия вообще обладает вроде как… магией… волшебным даром. До меня вообще не доходит, как…

Он запнулся и умолк, пытаясь найти слова для выражения испытанного им изумления, волнения и благоговения перед миром, который ему позволили мельком увидеть и в который ему повезло попасть. А стремился он туда всей душой. Инспектор наверняка не признался бы в этом никому в участке на Боу-стрит, но он вполне мог однажды сам решиться пойти в театр, чтобы посмотреть всю пьесу Шекспира от начала до конца. В ней было нечто настоящее. Несмотря на то что там действовали всякие короли, королевы и принцы, чувства их, по сути, ничем не отличались от тех, что испытывали изо дня в день знакомые ему люди, только в театре еще умели выразить их особыми удивительными словами.

Питт знал, что ответа от него не требуется. Он понимал чувства Телмана и разделял их.

Для начала они решили пройтись по скобяным лавкам. Это оказался вполне логичный выбор – первый же такой магазин в изобилии представил им разнообразную полезную утварь для домашнего хозяйства, от садовых леек до формочек для приготовления желе, от ножных грелок для экипажей до колунов и горелок для пикника. Там продавались газовые фонари, соковыжималки, штопоры, столовые гонги, подставки для гренок, корзинки для пирожных, жестяные банки и холодильные камеры для масла. Имелись также лопаты, вилы, косы, детские коляски и недавно изобретенные торпедообразные стиральные машины, которые сулили небывало чистую стирку постельного белья. На стенах висели плотничные инструменты и ножи любого мыслимого назначения, а в одном углу поблескивали металлические ванны. Томас заметил наборы перевязочных и шпиговальных игл, огородные совки, венчики для взбивания яиц, пилы для разделки мяса и увесистую керамическую скалку.

Слова слетели с его губ прежде, чем он успел подумать.

– Вот отличная штука. Вы продавали их в последнее время?

Взяв в руки скалку, суперинтендант сразу оценил ее основательность. Она могла стать отличным оружием – округлая, твердая, тяжелая и простая в обращении.

– Эта последняя из полученной мною партии, пора заказывать снова, – ответил продавец. – Вы правы, сэр, дельная вещь. И для вас, сэр, она будет стоить всего девять пенсов.

Питт не сомневался, что девять пенсов она стоила бы для любого покупателя, но не стал делиться своим пониманием. Он вполне мог бы купить новую скалку для Шарлотты, но не такую.

– Вы продавали одну из таких скалок около двух недель тому назад? – уточнил он.

– Возможно. Это ходкий товар. Причем, заметьте, самого хорошего качества, – торговцу явно хотелось склонить его к покупке.

– Не сомневаюсь, – огрызнулся Томас, вдруг охваченный приступом мрачного раздражения, – но мне, как офицеру полиции, расследующему убийство мистера Кэткарта, произошедшее в каких-то двух милях от вашей лавки, необходим ответ на поставленный вопрос. Вы продали одну из таких скалок две недели назад высокому молодому человеку, возможно, со светлыми волосами?

Продавец заметно побледнел.

– Я не знал, что с ним что-то не так! Он выглядел… совершенно спокойным и говорил исключительно вежливо. Хотя нет, погодите, волосы у него были не светлые, как мне помнится, скорее, более… вроде как…

– Ладно, волосы не имеют значения! – нетерпеливо перебил его Питт. – Достаточно того, что он высок, строен, молод… лет двадцати пяти?

Впрочем, Орландо мог и загримироваться, если бы задумал убийство.

– Я… не помню точно, – развел руками хозяин лавки. – Хотя в тот день я точно продал одну. Мне это запомнилось, поскольку я тщательно слежу за своими запасами. По возможности стараюсь, чтобы у меня всегда имелся полный ассортимент домашней утвари. Уж если ее можно где-то купить, то именно у нас, в лавке «Фостер и сыновья».

– Благодарю за информацию. Возможно, вы потребуетесь нам для подтверждения этого, поэтому, будьте любезны, получше храните свои записи.

– Да, да! Всенепременно!

Выйдя на улицу, Телман остановился и мрачно взглянул на начальника.

– Осталось вроде выяснить совсем немного, – сказал он, и это прозвучало как утверждение, почти как признание крушения последних надежд. – Он мог просидеть дотемна в одной из окрестных таверн. Если хотите, я пройдусь по ним и поспрашиваю, но считаю, что теперь, когда мы заполучили эту керамическую скалку, новые сведения мало что изменят.

– Да… они несущественны, – согласился Питт и, улыбнувшись, слегка расправил плечи. – Мы лучше пойдем посмотрим, не удастся ли нам найти ее, хотя, вероятно, она покоится на речном дне. Однако скалка могла бы стать уликой. В общем, надо попытаться реконструировать это преступление.

Сэмюэль поднял воротник пальто, и они в полном молчании отправились к злосчастному особняку у реки. Надо было успеть осмотреться там до темноты, и у них оставалась всего пара часов.

Они заранее послали констебля за миссис Геддс, поэтому та уже ожидала их в доме и теперь, исполненная сомнений, наблюдала, как полицейские вошли в холл и всерьез принялись восстанавливать сцену убийства: Питт играл роль Орландо, а Телман – Кэткарта.

Естественно, они понятия не имели, какой разговор мог произойти между этими двумя мужчинами или какой предлог использовал Антрим для своего визита, поэтому начали с точно известного им момента.

– Должно быть, он стоял вот здесь, – заявил Сэмюэль и, поджав губы, расположился возле стойки с вазой, которой заменили разбитую.

– Но почему он там оказался? – задумчиво произнес Томас. – Вероятно, он опрометчиво повернулся спиной, и тогда Орландо ударил его, что приводит нас к вопросу, где он прятал скалку. Никто не приходит с визитом, держа скалку под мышкой, даже если она в оберточной бумаге.

– Он мог сказать, что только что купил ее… по пути, – предположил инспектор, хотя эта мысль, судя по его хмурому лицу, не вызвала у него никакой радости.

– Такой хозяйственный молодой актер? – Супер-интендант удивленно приподнял брови. – Не думаете ли вы, что он репетировал роль кондитера?

– А может, это подарок?

– Кому? Молодой даме? Его матушке? Вы представляете себе Сесиль Антрим, раскатывающую тесто для пирогов?

Телман с кислой улыбкой взглянул на шефа.

– Ну, тогда ему пришлось как-то замаскировать ее. Может, он завернул ее в газету, как свернутую в рулон картину или что-то в этом роде?

– Звучит более вероятно. Итак, допустим, Кэткарт стоял там, где вы, а Орландо – тут, – Питт сопровождал свою речь жестами. – Потом внимание Кэткарта, очевидно, что-то отвлекло, иначе он заметил бы, как его гость разворачивает свою «картину» и извлекает скалку, и мог бы встревожиться… такое поведение не имеет разумного объяснения.

– Значит, он не заметил, – решительно заявил Сэмюэль. – Он мог, например, идти куда-то, показывая дорогу, а Орландо следовал за ним. И ударил Кэткарта сзади… уж это-то нам известно наверняка.

Томас сделал несколько шагов и поднял руку, изображая, что готов ударить Телмана по голове. Тот рухнул на колени – вернее, осторожно опустился, чтобы избежать синяков от падения на жесткий дощатый пол, лишившийся коврового покрытия, – и растянулся на полу, прикинув, как мог лежать упавший Кэткарт.

– И что дальше? – спросил он.

Его шеф пребывал в размышлениях. Они толком не знали, долго ли находился в доме Антрим, но знали, что именно он сделал, а значит, после убийства он мог медлить не более нескольких минут.

– Если вы думаете, не напялить ли на меня какое-то платье… – начал Телман.

– Тихо! – бросил Питт.

– Я… – Сэмюэль начал подниматься на ноги.

– Лежать! – приказал Томас и добавил ироничным тоном: – Привилегия старших по званию. Может, предпочитаете поменяться ролями?

Его помощник послушно улегся обратно.

– Где могли находиться зеленое платье и наручники? – задумчиво произнес суперинтендант. – Определенно не здесь!

– Самое вероятное, наверху, в студии, – пробурчал инспектор, уткнувшись носом в пол, – со всем прочим барахлом, которое наш покойничек использовал для своих фотографий. А мне вот хотелось бы знать, как Орландо узнал, что та плоскодонка находится именно здесь, а не где-то еще? Она ведь могла быть в любом другом месте, на каком-нибудь озере или другом участке реки. Могла быть и где-то у черта на куличках, по существу, даже в другом графстве.

Питт ничего не ответил. У него появилась новая, весьма неожиданная идея.

– Вы полагаете, он сначала поднялся в студию? – продолжил Телман. – Может, заранее приглядел там и наручники, и платье? – произнес он весьма скептическим тоном.

– А потом спустился вниз, но Кэткарт успел прийти в себя и встать, и тогда Орландо окончательно добил его? – почти с отсутствующим видом произнес Томас.

Перекатившись на спину, его подчиненный сел и хмуро взглянул на него.

– Так что вы в итоге надумали?

– Я надумал, что он наверняка не шарился по саду в темноте, в поисках привязанной на берегу лодки, – ответил Питт. – Мне думается, что он бывал здесь раньше, достаточно часто, и знал, что все эти вещи здесь имеются, знал, где именно искать их…

– Но он не мог! – решительно возразил Сэмюэль. – Ему же пришлось спросить, где этот дом, у владельца здешнего паба. И нам это известно.

– Либо здесь был кто-то другой, – возразил супер-интендант, – кто-то знакомый… и именно он мог закончить дело, лишь начатое Орландо.

– Но он же пришел один! – Телман поднялся на ноги. – Неужели вы думаете, что в тот же вечер здесь мог быть кто-то еще… тоже склонный прикончить Кэткарта? – Его тон выразительно показал, как он относится к новой версии.

– Я не знаю, что и думать, – признался Питт. – Но не считаю, что Орландо Антрим убил Кэткарта, разъярившись из-за того, как тот использовал Сесиль, а потом пошел рыскать по дому, размышляя, не найдет ли он здесь то платье с наручниками и лодку, чтобы устроить издевательское подобие злополучной фотографии. Во-первых, когда миссис Геддс пришла сюда утром, она не обнаружила никаких следов драки или беспорядка, а значит, если он и занимался поисками, то потом аккуратно привел все в полный порядок. Разве это логичное поведение для разъяренного убийцы?

– Нет. Но Кэткарт все-таки умер, – резонно возразил инспектор, – и кто-то все-таки принарядил его в платье и приковал наручниками к лодке, да еще украсил цветочками… и я готов спорить на что угодно, что этот декоратор ненавидел нашего гения… и ненавидел именно из-за Сесиль Антрим.

Томас промолчал. Возразить ему было нечего.

– А мы знаем, что Орландо побывал здесь и что он заранее прикупил скалку, – продолжил Телман.

– Давайте лучше пойдем и поищем ее, – уныло предложил Питт, – пока не стемнело. В нашем распоряжении чуть больше часа.

Они устало потащились по дорожке к реке под бдительным оком стоявшей возле задней двери миссис Геддс.

В надвигающихся сумерках, промокшие, перепачканные речным илом, они уже теряли последние надежды на успех поисков, когда Сэмюэль вдруг, поскользнувшись на чем-то у берега, выругался и вытащил находку из воды, после чего сполоснул ее и поднял с яростным триумфом.

– Выходит, после убийства он выбросил ее прямо здесь, – с удивлением произнес он. – Может, правда ненароком выронил в темноте да и потерял…

В результате им пришлось оторвать торговца скобяным товаром от ужина для опознания скалки. Он вышел на крыльцо с заткнутой за жилет салфеткой и выражением сильного недовольства на физиономии. Его взгляд с отвращением устремился на скалку.

– Ну да, это одна из моих. Вон на ней наше синее клеймо. Видите? – Он показал на крошечный синий символ на одном конце возле ручки скалки. – Что ли, она та самая, которой… – Дальше он мог бы и не спрашивать.

– Да, та самая. Значит, вы продали ее высокому молодому мужчине в день смерти Кэткарта? – уточнил Томас.

– Да.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен. Не говорил бы, если б сомневался. Все отмечено в моих гроссбухах.

– Благодарю вас. Простите, что помешали вашему ужину.

– И что теперь? – спросил Телман, когда они с суперинтендантом вновь оказались на темной улице. – Этого достаточно для ареста? – В его усталом голосе прозвучало сомнение.

Питт и сам не был в этом уверен. Не сомневался он только в том, что Орландо Антрим видел злосчастную фотографию своей матери и чертовски расстроился. Изучив фотографии, он добрался до дома автора снимка и купил эту скалку. Но из этого еще не следовало, что он нарядил труп в зеленое платье, приковал его к лодке и украсил гирляндами цветов.

Могло ли, помимо Кэткарта, в доме быть двое гостей? И если могло, то кто тогда второй? Питт понимал, что бывают и случайные совпадения, но не слишком верил в них. Обычно все имеет свою причину, и обстоятельства связываются друг с другом в цепь понятным способом, если учесть их и продумать все возможные связи.

– Так можем мы арестовать его? – опять спросил Сэмюэль.

– Не уверен. – Его шеф слегка встряхнулся.

– Ну кто же это еще, как не он? – возмущенно произнес Сэмюэль. – Нам известно, что он побывал там. У него был прекрасный мотив для убийства Кэткарта. Он самолично прикупил эту скалку, а мы отыскали ее. В чем еще можно сомневаться… осталось разве что разобраться, как он узнал, где найти платье и наручники.

– И лодку, – добавил Питт.

– Ладно, кто-то же все это нашел, – раздраженно бросил Телман. – С этим-то уж вы не поспорите! Если не он, то кто? И почему? Почему еще кому-то могло понадобиться устраивать весь этот чертов маскарад в лодке с цветами? Обычные убийцы сразу дали бы деру с места преступления. Просто бросили бы его там, где прикончили. Или какому-то оригиналу захотелось возиться с платьем, наряжая убитого кем-то покойничка… и рискуя быть пойманным с поличным?

– Не такой уж это большой риск, – возразил суперинтендант, – возиться туманной ночью в частном саду на берегу реки. Однако, должно быть, что-то его чертовски беспокоило, раз он так расстарался…

Они перешли дорогу и медленно направились обратно к мосту.

– Может, убийца – это все-таки тот, кого Кэткарт шантажировал? – предположил инспектор. – Или, вероятнее, тот, кто ненавидел такого рода открытки и их порочное влияние на умы?

Питт вспомнил о Ральфе Маршане. Версия была правдоподобная, вполне приемлемая, но у него уже начала складываться другая картина – расплывчатая, возможно, дурацкая, но становившаяся все более четкой с каждым шагом.

Он остановил первую же появившуюся двуколку и, вызвав изумленный взгляд своего спутника, дал кебмену адрес морга, а не театра.

– И что же вам еще там нужно? – скептически поинтересовался Телман. – Нам ведь известно, как он умер!

Томас промолчал.

Когда они прибыли по нужному адресу, Томас велел кебмену подождать и, взбежав по ступенькам, открыл дверь и вошел в здание морга. К его сильному облегчению, медэксперт был еще там, и Питт уже знал, какой вопрос нужно ему задать.

– Была ли в легких Кэткарта вода? – спросил он.

Криминалист удивленно взглянул на него.

– Да, немного было. Я собирался сообщить вам об этом при случае. – Он прищурил глаза. – Это имеет особое значение для вашего расследования?

– Но от чего он на самом деле умер, от удара по голове или от утопления? – уточнил суперинтендант, не скрывая своего нетерпения.

В напряженном взгляде Сэмюэля мелькнуло что-то похожее на зарождающееся понимание. С крайне сосредоточенным видом он стоял неподвижно в холодном помещении морга, и только ноздри его слегка подрагивали, реагируя на всепроникающий отвратительный запашок, реальный или воображаемый.

Пристально посмотрев на Томаса, эксперт покачался на пятках и скрестил руки на груди.

– Согласно клинической картине, я полагаю, что он мог нахлебаться воды до ранения, но это теоретически, Питт. В любом случае он мог умереть от удара… или, при такой травме, от потери крови и холодной воды, долго пролежав в лодке. Какие бы версии вы ни выдвигали, это однозначно убийство. А к каким выводам пришли вы сами?

– Я пока не уверен, – честно признался супер– интендант. – Спасибо за информацию. Пойдемте, Телман, – позвал он помощника и развернулся на каблуках.

– Теперь в театр? – спросил инспектор, сбежав за ним по ступеням и вскочив в двуколку.

Их экипаж с таким грохотом проносился по темным, залитым светом газовых фонарей улицам, что они предпочли молчание разговорам. Питт сидел, напряженно подавшись вперед, словно стремился как-то заставить лошадь бежать еще быстрее.

Не дожидаясь полной остановки двуколки, Томас соскочил на землю и устремился ко входу, велев Телману следовать за ним, но сначала расплатиться с извозчиком.

Он взбежал по ступенькам в фойе и, махнув своей визиткой и назвавшись, прошагал мимо капельдинера, распахнул ближайшую дверь и, войдя прямо в зрительный зал, замер в проходе между задними рядами партера.

С облегчением он увидел, что сцена еще освещена, хотя последний акт как раз близился к концу. Гертруда и король были уже мертвы, Лаэрт тоже. Полоний и Офелия расстались с жизнью еще раньше: он – по несчастной случайности, она же – покончив с собой, утопившись. Посреди скорбных трупов в живых остались только Гамлет, Фортинбрас, Горацио и Озрик.

Из-за сцены донеслись выстрелы.

– «Что за пальба вдали?» – спросил Гамлет, оборачиваясь на эти звуки.

Он выглядел страшно напряженным – казалось, его нервы натянуты до предела.

Озрик ответил ему.

Гамлет вновь повернулся к зрителям, и в его расширившихся глазах застыла мука. Он смотрел прямо туда, где в центральном проходе стоял Питт.

Гораций, я кончаюсь. Сила яда Глушит меня. Уже меня в живых Из Англии известья не застанут. Предсказываю: выбор их падет На Фортинбраса. За него мой голос. Скажи ему, как все произошло И кончилось. Дальнейшее – молчанье.

Его хриплый голос задевал за живое. Он скорчился и, плавно осев на пол, застыл на дощатой сцене.

В зале царила такая полная тишина, словно он был пуст, хотя атмосфера там была предгрозовая.

Горацио подошел к главному герою и произнес со слезами в голосе:

Разбилось сердце редкостное. Спи, В полете хором ангелов качаем…

На сцену с барабанным боем вышли Фортинбрас и английские послы, которые и завершили действие, произнеся последние стихи трагедии. Под звуки плачевно знакомого похоронного марша солдаты унесли трупы. Занавес пошел вниз.

В зале стояла гробовая тишина, гнетущая, отягченная переживаниями, – но вот она взорвалась громом аплодисментов. Точно подчиняясь единому порыву, все зрители поднялись с кресел. Сквозь оглушительные рукоплескания прорывались крики:

– Браво! Браво! Браво!..

Занавес вновь поднялся, и все исполнители вышли на авансцену: Орландо посередине, с одной стороны от него – сияющая Сесиль, а с другой – пепельно-бледный Беллмейн, восставший из могилы, чтобы с поклоном принять восторги публики.

Пройдя по проходу между кресел до оркестровой ямы, Питт повернул и направился к служебному входу за кулисы, где к нему присоединился Телман, однако им пришлось еще запастись терпением. Аплодисменты долго не смолкали, заглушая все прочие мирские звуки. Еще около четверти часа в этом шуме невозможно было даже думать ни о каких разговорах.

Наконец занавес упал в последний раз, и актеры потянулись к своим гримуборным.

Томас вступил на сцену. Он не мог позволить себе больше ждать. Сэмюэль последовал за ним.

Орландо взглянул на суперинтенданта. Актер выглядел осунувшимся и совершенно измученным. Он шагнул навстречу стражам порядка, но его начала бить дрожь.

– Вы пришли за мною. – Его выразительный голос прозвучал с особой мягкостью. – Спасибо, что позволили мне доиграть спектакль.

– Я – полицейский, а не варвар, – так же мягко ответил Питт.

Антрим направился к нему, покорно вытянув руки для наручников. Он даже не взглянул в сторону матери.

– Что происходит? – возмутилась Сесиль, переводя взгляд с участников этого краткого диалога. – Суперинтендант, что вам здесь нужно? Вы, безусловно, выбрали неудачное время. Орландо только что сыграл такого потрясающего Гамлета, какого еще свет не видывал. Если вы полагаете, что можете еще что-то у нас узнать, то приходите завтра… лучше в середине дня.

– Вы не поняли, матушка, – сказал ее сын, по-прежнему не поворачиваясь к ней. – Вы никогда ничего не понимали.

Артистка начала что-то возмущенно говорить, но тот перебил ее:

– Мистер Питт пришел арестовать меня за убийство Кэткарта. Хотя я не сплавлял его по реке. Клянусь, я не знаю, как он оказался в лодке!

– Не будь посмешищем! – Сесиль наконец решительно выступила вперед и на этот раз уже обратилась к Питту: – Он совершенно измучен. Не знаю, почему он несет эту чушь. Просто абсурд какой-то. С чего бы ему убивать Кэткарта? Он ведь даже не знал его!

Орландо медленно повернулся к ней. Его лицо с обведенными темными кругами глазами выглядело безжизненно-бледным, словно он подошел к концу какого-то ужасного пути.

– Я убил его, возненавидев за то, что он заставил вас сделать. Вы – моя мать! И, унижаясь сами, вы унижаете также и меня…

– Не представляю, о чем ты говоришь! – запротестовала мисс Антрим.

И судя по ее искренне изумленным глазам, Томас поверил, что она все еще не осознает, что сделала.

Ей ответил Антон Беллмейн. Он прошел мимо Орландо, остановившись ближе к Питту, но повернулся к актрисе.

– Да, Сесиль, в вашей ожесточенной борьбе вы никогда не задумывались, что будет с теми, кто любит вас, – произнес он тихим, искаженным страданиями голосом. – Вы снимались для фотографий, которые потрясли бы людей, решивших, что вы сами захотели предстать в таком виде. Вы разбудили новые и мощные чувства, породив желанные для вас душевные сомнения и муки, полагая, что это будет полезно для человеческого развития. Вас не останавливали мысли или тревоги о том, что своими поступками вы могли разрушить самое ценное в душе человека, причинив ему непоправимый ущерб, разбивая вдребезги весь его внутренний мир. – Его голос дрожал от слез и ужасного горя. – Вы разбили сердце вашего сына, Сесиль. Разум мог подсказать ему, что порнография вполне может уничтожить старые предрассудки, но его сердце не смогло этого принять… – Голос Антона сорвался. – Сердце говорило ему лишь одно: «Это моя мать! Она родила меня, и я ее наследник!»

Наконец ужас осознания случившегося дошел до женщины. Понимание обрушилось на нее невыразимой болью – ей словно вонзили нож в сердце. Она медленно перевела взгляд на Орландо.

Тот молчал. Но его лицо было красноречивее слов: весь его гнев, все утраты и боль запечатлелись в его измученных чертах. Он отвернулся от матери и снова подставил запястья Питту.

– Нет. – Беллмейн коснулся его плеча с особой нежностью. – Ты только ударил, но не убил его. Убийство на моей совести.

– Вы?! – опять возмутилась Сесиль. – Но почему?

Однако в ней уже зародилось новое ужасное осознание.

– Потому что я ненавидел его за шантаж, – устало бросил Антон. – Он давно шантажировал меня одной фотографией, для которой я позировал много лет назад… когда нуждался в деньгах. Показав ее сейчас, он мог погубить мою карьеру. Для актера важен образ. Но главное, мне хотелось защитить моего сына…

– Ваш сын… – начал было говорить Питт, но потом, взглянув поочередно на Сесиль, Беллмейна и Орландо, заметил, что хотя сын унаследовал глаза и волосы матери, сходство с руководителем труппы в нем тоже явно проглядывалось.

И молчание мисс Антрим подтвердило его догадку.

Молодой человек же явно ни о чем не догадывался. На лице его отразилось полнейшее недоумение.

– Как вы узнали, что Орландо мог решиться на это? – спросил Томас.

Антон пожал плечами:

– Разве сейчас это имеет значение? За день до того, вечером, я понял, что его что-то ужасно гнетет. Что именно, я не знал. Потом, в день смерти, Кэткарт прислал мне сообщение, попросив не приносить ему мой обычный ежемесячный взнос, поскольку он ждал нового клиента, которому назначил прием на тот вечер. Некоему молодому человеку, назвавшемуся Ричардом Ларчем.

– Кто такой Ричард Ларч? – вяло спросила Сесиль. В ней уже не осталось ни запальчивости, ни раздражения; огонь в ее душе погас.

– Первая роль, сыгранная Орландо, – ответил Беллмейн. – Неужели вы даже не помните? Тогда я понял… по крайней мере, испугался, что понял… Я тоже видел когда-то эту открытку с Офелией. Поэтому и нарядил… – Он судорожно вздохнул и, казалось, слегка пошатнулся, после чего с трудом восстановил равновесие. – Поэтому я нарядил его так и уложил в лодку. Кэткарт был еще жив, но я понимал, что он не протянет долго на речном холоде. В этом была… – Он вдруг начал задыхаться. – В этом была своеобразная гармония. Я сам лет тридцать тому назад прилично играл Гамлета. Не так хорошо, как Орландо… А Сесиль тогда была моей Офелией.

Питт увидел, как его посеревшее лицо покрылось испариной, и все понял. Он порадовался, что у него уже нет времени ничего предотвратить.

Беллмейн упал на колени.

Гораций, я кончаюсь. Сила яда Глушит меня. Уже меня в живых…..не застанут…..Дальнейшее – молча…

Закончить роль ему не удалось.

Мисс Антрим закрыла глаза. По ее набеленным щекам струились слезы.

Орландо не подошел к матери. Он пристально взглянул на суперинтенданта, а потом склонился над неподвижным телом своего отца.

Разбилось сердце редкостное. Спи, В полете… ангелов…

Но он тоже не смог закончить трагичные строки – слишком глубока была его сердечная рана.

Питт молча развернулся и ушел, и Телман последовал за ним с мокрым от слез лицом.

Примечания

1

На самом деле так называемый Собачий остров, где располагались верфи Лондонского порта, представляет собой полуостров, окруженный с востока, юга и запада водами Темзы.

2

Об этих событиях рассказывается в романе Э. Перри «Невидимка с Фэрриерс-лейн».

3

Леди, или Волшебница, Шалотт (в зависимости от переводов) – героиня баллады английского поэта А. Теннисона (1809–1892), интерпретации легенды из Артуровского цикла, основанной на средневековом источнике.

4

Оскар Уайльд (1854–1900) – выдающийся английский писатель, поэт, драматург, философ.

5

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) – известная английская поэтесса Викторианской эпохи. Имеется в виду шестая книга ее романа в стихах «Аврора Ли», где есть строки, посвященные Парижу.

6

Сара Бернар (1844–1923) – знаменитая французская актриса, первая женщина, сыгравшая роль Гамлета.

7

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Бомба в Эшворд-холле».

8

Улица, проложенная в центре Лондона в 1877–1886 годах и названная в честь политика и социального реформатора графа Шафтсбери. Ныне Шафтсбери-авеню является главной театральной улицей в Лондоне.

9

В Аскоте проходят ежегодные конные скачки, на которые собирается весь высший свет Англии.

10

Имеется в виду Гражданская война в США 1861–1865 гг.

11

Речь идет о XIX в.

12

Джентри – представители мелкого и среднего дворянства в Англии.

13

Семья знаменитых итальянских скульпторов, представителей Раннего Возрождения во Флоренции.

14

Луиза Вебер (1866–1929) – знаменитая французская танцовщица, исполнительница канкана. В «Мулен Руж» получила прозвище Ла Гулю (от фр. «La Goulue» – большеротая, прожорливая) за привычку опустошать бокалы клиентов кабаре; помимо Анри Тулуз-Лотрека и Огюста Ренуара, ее образ запечатлен на картинах еще многих французских художников и фотографов.

15

Видимо, имеется в виду император Франц Иосиф I (1830–1916). Широко известны его парадные портреты, сделанные в 50-х гг. разными европейскими художниками. В частности, подобный портрет создал в 1853 г. Миклош Барабаш.

16

Роберт Адам (1728–1792) – английский архитектор, один из главных законодателей моды на классический вкус, много работавший именно над жилыми интерьерами.

17

Женские шаровары под укороченным платьем, элемент моды середины XIX века, были популярны среди последовательниц суфражистского движения.

18

Калифорнийская золотая лихорадка – неорганизованная массовая добыча золота в Калифорнии (1848–1855). Едва распространилась новость об обнаружении золота на реке Американ-ривер, туда хлынуло около 300 тысяч человек из других штатов и стран.

19

Модок (на модокском диалекте означает «южные») – индейское племя, обитающее в США на границе штатов Орегон и Калифорния. В результате войны модок 1872–1873 гг., называемой войной «Капитана Джека», племя практически уничтожили, хотя позднее оно возродилось и в настоящее время насчитывает 600 человек.

20

Имеется в виду озеро Серпентайн в Гайд-парке.

21

Джордж Истмен (1854–1932) – американский изобретатель, создатель сухих фотопластин, фотопленки и портативных фотокамер, основавший в 1880 г. фирму «Кодак».

22

Здесь и далее цитируются строки из трагедии У. Шекспира «Гамлет» в переводе Б. Пастернака.

23

Слегка измененное начало изречения Гиппократа «Vita brevis, ars longa» (лат.) – «Жизнь коротка, а искусство вечно».

24

Старинный лондонский паб, который, по преданию, посещали многие знаменитые писатели, в том числе О. Голдсмит, С. Джонсон и Дж. Боссуэлл.

25

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский англоязычный поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе (1923).

26

Джеймс Уистлер (1834–1903) – американский живописец, близкий к французским импрессионистам. Его портреты и пейзажи отличаются острой наблюдательностью, тонким колористическим мастерством и оригинальностью композиции.

27

Обри Винсент Бердсли (1872–1898) – английский рисовальщик, оставивший неизгладимый след в истории европейского искусства. Развивая в своем творчестве символистские тенденции поздних прерафаэлитов, он оказал большое влияние на графику стиля модерн.

28

Одноактная трагедия, написанная О. Уайльдом на французском языке в 1891 г., а позднее переведенная на английский язык. Была издана в Англии в 1894 г. с иллюстрациями Обри Бердсли.

29

Об этом рассказывается в романе Э. Перри «Невидимка с Фэрриерс-лейн».

30

Марсель Пруст (1871–1922) – французский писатель, новеллист и критик, представитель модернизма в литературе.

31

Вильгельм IV (1765–1837) – король Великобритании и Ирландии, король Ганновера (с 1830).

32

Артур Уэлсли, Первый герцог Веллингтон (1769–1852) – выдающийся английский полководец и государственный деятель.

33

На самом деле массовая эмиграция ирландцев в Америку происходила в 40-е гг. XIX в. из-за голода, уже в правление королевы Виктории.

34

Чинц – лощеная хлопчатобумажная ткань с рисунком из цветов и птиц, используемая для изготовления штор и обивки мебели.

35

Обо всех этих событиях рассказывается в романе Э. Перри «Палач с Кейтер-стрит».

36

Хаф-Мун-стрит переводится с английского как улица Полумесяца.

37

Лили Лэнгтри (наст. Эмили Шарлотта Ле Бретон, 1853–1929) – знаменитая английская красавица и актриса, официальная любовница Альберта, принца Уэльского (в будущем короля Великобритании Эдуарда VII).

38

Быт. 4:9.

39

Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт, основатель жанра монологаисповеди; этическая проблематика его произведений отличается углубленным психологизмом.

40

Героини древнегреческой мифологии, судьбы которых послужили сюжетом для трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида.

Content

Энн Перри
Улица Полумесяца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания