Энтон Дисклофани

Наездницы

Посвящается Мэту

© Anton DiSclafani, 2013

© Shutterstock.com / Angela Hawkey, обложка, 2013

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: DiSclafani A. The Yonahlossee Riding Camp for Girl: A Novel / Anton DiSclafani. – New York: Riverhead Books, 2013.

Глава первая

Мне было пятнадцать лет, когда родители отправили меня в конный лагерь для девочек Йонахлосси. Лагерь находился внутри Дующей Скалы, скрытой в горах Голубого хребта в Северной Каролине. Можно было проехать возле самой расщелины, ведущей в лагерь, и ничего не заметить, если только не присматриваться, притом очень внимательно. Отец проехал мимо четыре раза, прежде чем я указала ему, где сворачивать.

Отец привез меня в Северную Каролину из Флориды на машине. Родители недостаточно мне доверяли, чтобы позволить проделать этот путь самостоятельно на поезде.

В последний день мы миновали предгорья и ехали по горным дорогам, что значительно замедляло наше продвижение. Дорога была очень узкой и казалась заброшенной. Она все время петляла и поворачивала под резкими и совершенно неожиданными углами.

Во время поездки отец почти не разговаривал. Он считал, что водитель должен все свое внимание сосредоточивать на дороге. Свою первую машину, «крайслер родстер», он купил пятью годами ранее, в 1925 году, так что вождение было для него скорее новшеством, чем привычкой. В первый вечер мы остановились в Атланте, и после того, как мы зарегистрировались в гостинице, отец попросил меня надеть красивое платье. Я выбрала шелковое платье лавандового цвета с заниженной талией и розочками на плече. Еще я набросила на плечи мамин норковый палантин, который взяла с собой, невзирая на ее просьбу не делать этого. Когда я была маленькой, мне позволялось надевать этот палантин в особых случаях – на рождественский обед, пасхальный завтрак – и я привыкла считать этот мех своим. Но, надев теперь, я сочла его обузой. Он был слишком элегантен для меня, а я была для него слишком юной. Разумеется, дело было вовсе не в наряде, а в моем собственном теле, которое заставляло меня испытывать подобные ощущения. Я еще не привыкла к своей нежной груди, а моя походка и манера держаться выдавали во мне совсем незрелую девушку. Отец в своем сером костюме в тонкую полоску выглядел как обычно, не считая того, что в нагрудный карман пиджака он сунул носовой платок цвета лайма. Не современного ядовито-флуоресцентного оттенка. В то время мы ничего не знали о таких цветах. Нет, я имею в виду цвет настоящего лайма, яркий и нежный одновременно.

Перед тем как войти в ресторан, я взяла отца под руку, как это обычно делала мама, и он удивленно посмотрел на меня. Я улыбнулась, пытаясь не расплакаться. Я продолжала лелеять надежду, что отец не оставит меня в Северной Каролине, что он задумал что-то другое. Мои глаза распухли после двух недель беспрерывного плача, а я знала, что отец не выносит слез.

Эти события происходили в самый разгар Великой депрессии, но моя семья тогда не пострадала. Отец был врачом, а люди всегда готовы расставаться с деньгами ради собственного здоровья. Кроме того, у нас был и семейный капитал, который мог бы выручить родителей в случае чего. Но это может произойти только когда пациенты отца настолько обеднеют, что не смогут оплатить его услуги даже фруктами из сада. Я столкнулась с последствиями Депрессии, уже вернувшись из Йонахлосси. Когда я уезжала, все было совершенно иначе.

Я редко покидала дом. Мы жили в крохотном городке в Центральной Флориде, названном в честь давно умершего индейского вождя. Поскольку кондиционеров у нас тогда не было и в помине, летом даже в доме было невыносимо жарко. Зато зимы радовали свежестью и прохладой. Зимы там были просто идеальны, поэтому все мирились с летним зноем. Мы редко видели своих соседей, но дома у меня было все, в чем я нуждалась. У нас была тысяча акров собственной земли, и иногда я уезжала рано утром на своем пони, Саси, прихватив с собой только пакет с ланчем, и возвращалась к заходу солнца, к обеду, не встретив за целый день ни единого человека.

Я забыла упомянуть своего брата-близнеца Сэма. Он был для меня самым главным в жизни.

В ресторане отеля мы с отцом заказали бифштекс из вырезки и жареную свеклу. Главным украшением зала были высокие зеркальные окна от пола до потолка. Когда я попыталась выглянуть наружу, на тихую вечернюю улицу, я увидела лишь расплывчатое отражение неуклюжей девочки в платье лавандового цвета. Кроме нас там больше никого не было, и отец дважды похвалил мое платье.

– Ты выглядишь прелестно, Теа.

При рождении мне дали имя Теодора. Это традиционное для нашей семьи имя. Говорят, что его сократил Сэм, когда нам было по два года. Свекла была невкусной, и мне казалось, что я испачкала ею язык. Я ела и старалась не думать о том, что сейчас делает мой брат.

Отец снова сказал, что в лагере я буду ездить верхом каждый день, кроме воскресенья. Я его поблагодарила. Саси остался во Флориде, но я все равно его уже переросла. Сидя в седле, я задевала его локтем. Но сейчас мысли о моем хорошеньком, как будто раскрашенном, пони причиняли мне ужасную боль.

Мама всегда восхищалась мастью Саси, потому что его шкуру равномерно покрывали черные и белые пятна. Я вспоминала его глаза. Один глаз был синим, а второй – карим, что для лошадей не такая уж редкость. Если глаз окружала белая шерсть, он мог быть синим, а если черная, то карим.

Во время этого последнего совместного обеда мы почти не разговаривали. Я еще никогда не обедала наедине с отцом. С мамой – да, несколько раз, и с Сэмом, конечно, тоже. Но с отцом это было впервые. Я не знала, что ему говорить. Ввиду того, что столько несчастий обрушилось на нашу семью, я вообще боялась раскрывать рот.

– Ты скоро вернешься домой, – сказал отец, когда нам подали кофе и крем-брюле. – После того, как все утрясется.

Настала моя очередь изумляться поведению отца. Я поспешно глотнула кофе и обожгла губы. Раньше мне позволяли только пробовать кофе из маминой чашки. Отец редко говорил о неприятностях какого бы то ни было рода. Возможно, именно поэтому я так мало знала о Депрессии.

Он улыбнулся мне своей доброй полуулыбкой, и я почувствовала, что мой взгляд теплеет. Когда улыбалась мама, становились видны все ее зубы. Ее лицо как будто светилось. Чтобы заметить улыбку отца, к нему необходимо было внимательно присматриваться. И сейчас эта улыбка означала, что, несмотря на все, что я сделала, он продолжает меня любить. Я хотела, чтобы он сказал мне, что все будет хорошо. Но отец не был лжецом. И я знала, что ничто и никогда уже не будет хорошо. Это было просто невозможно.

Ни одно свое жилище я не любила так, как наш первый дом, дом, где я родилась и где жила, пока не случилась эта беда. Вы можете отмахнуться от этих слов и сказать, что я была очень привязана не к дому, а к живущим там людям – маме, отцу и брату. И это действительно так, я и в самом деле их очень любила. Но я не могу вспомнить своих родных, не вспоминая сад, где они гуляли, застекленные террасы, где они любили читать, спальни, где они отдыхали. Я любила дом отдельно от моих близких. Я его знала, он знал меня, и мы находили друг в друге успокоение. Как ни абсурдно это звучит, но в нем была какая-то магия.

Не буду скрывать, мне было так же грустно расставаться с домом, как и со своей семьей. Я никогда не разлучалась с ним больше чем на несколько ночей и в глубине души знала, что, когда я вернусь, все будет иначе.

Я знала, что тоже стану другой. Когда родители встретили меня на вокзале в Орландо, к ним вышел совершенно новый человек.

Я покинула свой дом, свой очаровательный дом, и меня отвезли в лагерь Йонахлосси, анклав для богатых юных леди, в котором в ожидании замужества работали выпускницы этого же лагеря.

В лагере Йонахлосси я, как принято говорить, достигла своего совершеннолетия.

Но тогда я не знала об этом месте совершенно ничего, не считая того, что родители решили отправить меня туда, чтобы избавиться от необходимости меня видеть. Когда мы приехали, уже сгущались сумерки. Я всегда ненавидела это время суток. Оно какое-то чересчур тоскливое. Длинная усыпанная гравием дорога, над которой смыкались ветви огромных дубов, показалась мне бесконечной. Я подумала, что пройдет много недель, прежде чем я проделаю обратный путь.

Отец крепко сжимал руль и щурился, внимательно глядя на дорогу. Впрочем, он всегда был сосредоточен на том, что делал. Мы въехали на площадь (позже я узнаю, что она так и называется – Площадь), окруженную обшитыми березовыми досками домиками, и отец начал разворачиваться. Я огляделась, ожидая увидеть других девочек, но нигде никого не было. Я распахнула свою дверцу.

– Теа! – окликнул меня отец, но я не обратила на это внимания и выскочила наружу.

Земля под ногами была глинистой и нисколько не походила на иссушенную летним зноем почву Флориды. В воздухе пахло сыростью, но совсем не так, как возле океана. Во Флориде океан всегда близко, даже если до него несколько часов езды, как, например, от нашего дома. Здесь нас со всех сторон окружали горы.

Я всматривалась в здание, перед которым мы остановились, пока отец возился с машиной. Он ни за что бы ее не оставил, не убедившись, что все сделано как положено. Даже сейчас. Я еще никогда не видела таких домов, как этот. Он был наполовину встроен в гору. Сваи, подпиравшие его переднюю часть, напоминали ноги лошади – они были такими же длинными и с виду неустойчивыми. Казалось, они не способны выдержать такой вес. Всегда, глядя на это здание, я думала, что оно непременно когда-нибудь рухнет. И лишь много позже наш директор скажет мне, что на самом деле это самая надежная для гор конструкция. Но я ему все равно не поверила.

Поскольку было воскресенье, в лагере уже пообедали, но я этого тогда не знала, и мне стало страшно и тоскливо. Это не было моим домом, и рядом не было моей семьи.

К нам подошел какой-то мужчина. Он возник как будто из ниоткуда. Он протянул отцу руку, не дойдя до нас не меньше десяти или двенадцати футов – слишком далеко, чтобы обменяться рукопожатием. На мгновение мне показалось, что он похож на моего брата.

– Я Генри Холмс, – представился мужчина на ходу. – Директор.

Первое, что я подумала о Генри Холмсе: «Какая же у него странная должность!» Я не знала, что в летних лагерях есть директора. Подойдя к нам, он сначала пожал руку отцу, а затем взял меня за кончики пальцев и слегка поклонился. Я наклонила в ответ голову.

– Теа, – произнес отец. – Теодора, но зовите ее Теа.

Я кивнула и покраснела. Я не привыкла иметь дело с незнакомцами, к тому же мистер Холмс был очень привлекательным. У него были блестящие темные волосы, которые не мешало бы немного подстричь. Рукава рубашки он аккуратно закатал. Теперь, когда он стоял рядом, я увидела, что на самом деле он ничуть не похож на Сэма. У Сэма открытое веселое лицо с круглыми зеленовато-карими глазами, как у мамы. Сэм всегда выглядел доброжелательным и спокойным. Мистер Холмс был слегка напряжен. Он задумчиво смотрел на нас, сжав губы. И он был мужчиной – на его щеках и подбородке пробивалась щетина. Мой брат был мальчиком.

Тогда я была готова увидеть черты Сэма в ком угодно. Я взяла с собой один из его украшенных монограммой платков. Так делали взрослые в тех книжках, которые я читала. Они давали своим любимым что-нибудь на память о себе. Но, разумеется, Сэм мне ничего не дал. Я сама взяла платок. И сейчас он лежал у меня на груди под платьем, и, кроме меня, ни один человек в мире об этом не знал. Я прижала ладонь к животу и посмотрела мистеру Холмсу в глаза, как учила меня поступать с незнакомцами мама. Я не могла вспомнить ни одного мужчину, который не был бы моим родственником, хотя, наверняка, я с такими встречалась.

– Нам очень приятно, что ты решила к нам присоединиться, – произнес он.

Мне показалось, что, когда он заговорил со мной, его голос смягчился, как будто он пытался выразить свое сочувствие не самими словами, а тоном, каким он их произнес. Я ответила, что мне тоже очень приятно. Должно быть, он догадался, что только неприятности могли привести меня в лагерь в середине сезона. Мне хотелось знать, как столь поздний приезд объяснил ему отец.

Вслед за мистером Холмсом мы поднялись по высокой лестнице в Замок. И хотя я еще не знала, что именно так называется это странное здание, я подумала, что своей внушительностью и строгостью линий оно напоминает крепость. Лестница не была покрыта дорожкой. Должно быть, недавно прошел дождь, потому что доски были скользкими, так что приходилось ступать очень осторожно. Газовые фонари висели по обе стороны двери на верхней площадке. Под стеклянными колпаками ровно горели два совершенно одинаковых красно-оранжевых язычка пламени. Мистер Холмс открыл тяжелую дубовую дверь, темно-синюю с желтым ободком – цвета лагеря, – и провел нас через просторный зал, напоминающий и столовую, и часовню.

У эркерного окна мистер Холмс на мгновение остановился.

– Это так не похоже на Флориду! – вздохнул отец и улыбнулся мне.

Я видела, что он страдает. В последний год у него начали седеть виски, и я вдруг осознала, что отец скоро станет старым.

Мистер Холмс жестом пригласил нас войти в его кабинет, где я сидела на коричневом бархатном диване, пока отец и мистер Холмс беседовали. Я чувствовала, что мистер Холмс за мной наблюдает, но не поднимала глаз.

Я кашлянула, и отец оглянулся на меня.

– Хочешь подождать снаружи, Теа?

На самом деле это не было вопросом, и я вышла в зал. С того места, где я стояла, мне были видны накрытые к следующему приему пищи столы. Завтра утром тут будут сидеть девочки. Сотни девочек. Мне страстно хотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

Я повернулась к двери кабинета мистера Холмса и увидела на стене фотографии, которые почему-то не заметила раньше. Это были снимки лошадей, на которых сидели девочки. Я подошла ближе и начала читать подписи, выгравированные на желтых медных табличках, которые были прикреплены под каждым снимком. Коснувшись одной из табличек, я ощутила кончиками пальцев крохотные слова. На каждой табличке были выгравированы кличка лошади и имя девочки, под которыми значилось: «Первое место, весенний турнир» и год. Самые первые фотографии были сделаны еще в конце XIX столетия. С того времени лошади практически не изменились, но первые девочки сидели в дамских седлах, стиснув коленки, и их ноги бесполезно болтались сбоку. Ход времени сказался и на качестве фотографий, и в девичьих именах, а также в их одежде и прическах (волосы постепенно становились все короче). Как много людей прошло через это место! На последнем снимке была запечатлена высокая девочка верхом на гигантской лошади. У девочки были очень светлые, почти белые волосы и точеные аристократические черты лица. Рядом с ними мужчина, вручающий награду, казался карликом. «Леона Келлер, – значилось под фото, – верхом на Кинге, первое место, весенний турнир, 1930».

Возле двери в кабинет мистера Холмса я заметила маленький столик с мраморной столешницей, на котором лежали две аккуратные стопки брошюр. «Конный лагерь для девочек Йонахлосси, – прочитала я на обложке брошюры, лежащей сверху в одной из стопок. – Отдых и верховая езда для юных леди с 1876 года». Под этими напечатанными курсивом словами была фотография улыбающихся девочек в белых блузках и белых юбках. Каждая держала за повод лошадь. Все лошади насторожили уши. Их внимание явно привлекло что-то позади камеры.

Сначала я подумала, что брошюры во второй стопке были устаревшими версиями первой. На обложке верхней брошюры была помещена фотография, судя по всему, всех воспитанниц лагеря, выстроившихся рядами и восторженно уставившихся в объектив. «Конная школа для девочек Йонахлосси, – гласила подпись, сделанная тем же замысловатым шрифтом. – Образование для юных леди с 1902 года».

Голоса за дверью кабинета мистера Холмса стали звучать громче, и я поспешно отошла к окну и поднесла руку к стеклу. Мой большой палец закрыл от меня половину горного хребта. Вид был просто потрясающим. Я никогда ничего подобного не видела. Флорида была плоской и жаркой, а из этого окна я смотрела на шиферно-серые горные пики, поросшие деревьями. Их вершины были скрыты тучами, такими низкими, что они никак не могли быть обычными облаками. Облака, к которым привыкла я, парили высоко в небе.

Несмотря на всю тягостность ситуации, я была способна оценить открывшуюся моему взору красоту.

Меня поселили в доме Августы. Здесь все дома были названы в честь родственниц основателей лагеря: дом Мэри, дом Спайви, дом Минервы. Мистер Холмс повел нас с отцом через Площадь. Я плелась, чуть приотстав от мужчин, уклоняясь от необходимости поддерживать разговор. Высокий и сухопарый мистер Холмс возвышался над отцом, который не отличался внушительными размерами. За последние месяцы Сэм очень вытянулся и даже перерос отца. «Возможно, он сейчас обедает, – подумала я. – А может, с обедом уже покончено. Может, на нем до сих пор его привычная одежда: шорты и льняная рубашка на пуговицах». В таком костюме переносить зной было легче. Летом мы никогда не носили одежду с длинными рукавами, но в Атланте, несмотря на жару, все мужчины были в строгих костюмах. Когда мистер Холмс вместе с отцом вышел из кабинета, на нем уже был пиджак.

Отец шел быстро, чтобы не отставать от мистера Холмса. Ему явно хотелось держать руки в карманах, но он то и дело инстинктивно вынимал их – для равновесия.

«Узнала бы я затылок отца в толпе?» – спрашивала я себя. Я наверняка узнала бы затылок Сэма, его густые жесткие волосы, которые мама по привычке пыталась пригладить каждый раз, проходя мимо него.

Мистер Холмс открыл дверь в дом Августы и вошел первым. Но прежде чем войти, он обернулся и ободряюще мне улыбнулся. Я услышала, как он сообщает девочкам, что к ним пришли гости. Когда пару секунд спустя в домик вошли мы с отцом, пять девочек неподвижно стояли возле двухъярусных кроватей, заложив руки за спину. В помещении было довольно темно, а единственным источником света был газовый рожок на стене. Мне показалось странным, что мистер Холмс, будучи взрослым мужчиной, вошел в домик, где жили девушки, не постучав. Но они явно знали, что он придет. «Что еще они знали?» – спрашивала я себя.

– Это Теодора Атвелл. Она приехала к нам из Флориды.

Девочки дружно кивнули, и меня охватила паника. Они все делают одновременно? Разве я смогу под них подстроиться?

– А это, – произнес мистер Холмс, кивками указывая на девушек слева направо, – Элизабет Гиллиам, Гейтс Уикс, Мэри Эбботт Мак-Клиллан, Виктория Харпен и Эва Луиза Крейтон.

– Очень приятно, – пробормотала я, и девушки слегка наклонили головы.

Элизабет, которую представили мне первой, первой же зашевелилась и нарушила этот странный порядок, за что я была ей безмерно благодарна. Теперь я видела, что это просто девочки. Такие же, как я. Она заправила за ухо прядь пепельно-русых волос и улыбнулась. Улыбка вышла немного кривоватой, но Элизабет показалась мне вполне доброжелательной. Мне понравились ее синие глаза. Они были у нее широко посажены. Как у лошади. Я решила, что буду называть ее Сисси[1].

Стоя посреди этого тускло освещенного домика, в котором так сильно пахло деревом, я спрашивала себя, что привело сюда каждую из этих девушек. Или кто их сюда привез? В распоряжении каждой из нас была верхняя или нижняя половина двухъярусной кровати, крошечный шкафчик, умывальник, письменный стол и туалетный столик. Наши воспитательницы жили в отдельном домике, так что здесь девочки были предоставлены самим себе. Я взяла отца за руку, надеясь, что девочки не сочтут этот жест чересчур детским. Он неожиданно крепко сжал мои пальцы, и я поняла, что это правда – он и в самом деле намеревается оставить меня здесь. Я высвободила руку и шагнула вперед.

– Мне здесь нравится.

Отец поцеловал меня в щеку и неуклюже прижал к себе прямо на виду у всех этих девчонок. Моя грусть сменилась острым ощущением неловкости. Мистер Холмс деликатно отвернулся. А потом мужчины ушли, а я осталась стоять посреди комнаты, окруженная девочками. Мне было ужасно страшно. Я знала, что такое страх. Он пронизывал мой мозг всякий раз, когда я впервые исполняла новые, все более высокие прыжки. Но тот страх был всегда сопряжен с ощущением радости.

Сейчас я смотрела на непроницаемые лица этих девушек, а они смотрели на меня, и мне было так страшно, как никогда в жизни. Я никуда не могла уйти и полагаться теперь могла только на себя. Я хотела скрестить руки на груди, но потом инстинкт подсказал мне не делать этого. Я не хотела, чтобы хоть одна из них догадалась, что я боюсь.

– Теодора? – переспросила хорошенькая девушка с пышными формами, и я вспомнила, как ее зовут: Эва.

– Теа, – обронила я. Но в моей семье было не принято так говорить. Я откашлялась. – Теа – это уменьшительное имя.

– Это радует. – Эва улыбнулась. – Твое полное имя трудно выговаривать.

Я колебалась, пытаясь понять, не насмехается ли она надо мной. Но тут она похлопала по одной из нижних кроватей:

– Это – для тебя. Ты мой низ.

Сисси засмеялась. Я вздрогнула.

– Ты когда-нибудь спала на двухъярусной кровати? – спросила она. – Я тоже сплю внизу. Наверху лучше, но ты приехала так поздно…

Я указала на свой чемодан, который уже стоял в ногах моей нижней кровати. Тыканье пальцем считается дурным тоном. Я была уверена, что теперь меня сочтут невоспитанной, но предпочитала это необходимости объяснять свое позднее появление.

– Мой чемодан уже здесь, – сказала я.

– Его принес один из рабочих, – вступила в разговор Мэри Эбботт.

У нее был высокий и ломающийся голосок.

– Не тот, который красивый, – добавила Эва, и Сисси снова засмеялась.

Гейтс, писавшая что-то за столом (письмо? мне было любопытно, кому она пишет), обернулась, и стало ясно, что ей этот разговор не нравится.

– О Гейтс! – вздохнула Эва. – Не будь такой серьезной. Мы просто болтаем. – Эва томно повернулась ко мне. Она вообще двигалась так, как будто ее ничто в этом мире не заботило. – Здесь есть два разнорабочих. Один из них очень красивый. А второй… Ну, ты сама увидишь.

Я почувствовала, что меня бросило в жар, и, чтобы скрыть это от девчонок, поспешила подойти к своей кровати. Вообще-то я краснела по малейшему поводу. Я занялась своим чемоданом, а спустя пару секунд заметила, что все переодеваются в ночные сорочки. Переоделась я стремительно. Еще ни одна девочка не видела меня голой. Мама видела, но она не была девочкой. Раздеваясь, я позаботилась о том, чтобы никто не заметил вышитого платка. Если бы мои соседки заметили, что я прячу под одеждой кусок ткани, принадлежащей моему брату, они сочли бы меня маленькой. Или, и того хуже, странной.

У нас у всех были совершенно одинаковые ночные сорочки (мою заранее положили на кровать, предназначавшуюся для меня). Они были сшиты из мягкой хлопчатобумажной ткани, имели V-образный вырез и доходили до середины икры. Над левой грудью, а точнее над сердцем, была вышита монограмма из букв «К», «Л» и «Й». У ночной сорочки, которую я привезла с собой, были длинные рукава с кружевными манжетами и вырез под горло. И длиной она была до самых щиколоток. Она бы меня тут же выдала. Мама сказала, что в лагере носят форму и поэтому мне не понадобится много вещей. Дома это сообщение привело меня в ярость. Со мной будут обращаться, как со всеми остальными! Но теперь я была этому рада. Я же не знала, что у меня неправильная сорочка!

Девочки начали парами выходить из домика – сначала Эва и Сисси, потом Гейтс и Виктория, и вот остались я и Мэри Эбботт. Мне пришлось идти за ней. Мне не хотелось спрашивать, куда мы идем, но я не утерпела.

– В уборную. Я понимаю, о чем ты думаешь: почему у нас нет туалетов в домиках? – произнесла Мэри Эбботт. Она заговорщически понизила голос и продолжила: – Считается, что это идет нам на пользу. – У нее был южный выговор. У мистера Холмса тоже был акцент, но я не могла понять какой. Он говорил отрывисто, чеканил, а то и проглатывал слова, в отличие от всех обитательниц дома Августы. Если сравнивать со всеми этими девочками, у меня вообще не было акцента. – По крайней мере, тут есть и канализация, и водопровод. Мы даже ванну можем принимать.

Я кивнула, не зная, какой реакции ожидает от меня Мэри Эбботт. У меня дома всегда были и закрытая уборная, и водопровод, и ванная комната.

Мы встретили возвращавшихся в домик Эву и Сисси, а также пары других девочек, направлявшихся в свои дома. В ночных сорочках мы напоминали привидения, и я возненавидела и это место, и этих девушек. Эта ненависть стала моим первым отчетливым ощущением с момента приезда в Йонахлосси. Я плотнее укуталась в наброшенную на плечи шаль и возненавидела свою мать.

Уборные сверкали чистотой, и я возблагодарила Всевышнего уже за это. Я не стала дожидаться Мэри Эбботт и поспешила обратно, стараясь ни с кем не встретиться взглядом. Когда мы проходили мимо Эвы и Сисси, я по их улыбкам поняла, что мне не стоит сближаться с Мэри Эбботт. Я уже лежала в постели, когда Мэри Эбботт вошла в домик. Она долгое мгновение смотрела на меня, и мне показалось, что взгляд у нее был тоскливым. Почему? Мы ведь познакомились меньше часа назад. Но тут в домик вошла какая-то девушка. Она была слишком взрослой, чтобы быть одной из воспитанниц, и слишком юной, чтобы ее можно было назвать женщиной. Она едва взглянула на девочек, но при виде меня кивнула:

– Теодора Атвелл. Я вижу, ты уже устроилась. Я рада.

С этими словами она выключила свет.

– Спокойной ночи, девушки, – обратилась она ко всем сразу и вышла.

– Спокойной ночи, Хенни, – хором ответили мои соседки.

После этого девочки сонным шепотом пожелали друг другу спокойной ночи. Я думала, что с этим покончено, как вдруг раздался голос Эвы.

– Спокойной ночи, Теа, – прошептала она, и другие девочки ее поддержали.

Пять голосов по очереди прошептали мое имя, и я с изумлением отметила, что узнала каждый из них. Меня удивило то, что эти девочки так быстро предъявили на меня свои права. Я стала одной из них.

Последней девочкой, с которой я играла, была Милли. Раньше она жила по соседству, но много лет назад ее семья переехала. Она всегда носила с собой куклу. Милли казалась мне нудной, что в нашей семье считалось пороком. Другие люди могли быть нудными и скучными. Атвеллы были интересными.

Но Сэму Милли нравилась. Она любила смотреть, как он ухаживает за своей живностью в террариумах, помогала ему обрезать ветки деревьев до приемлемых размеров и с интересом слушала рассказы о том, как огромная жаба-ага выделяет яд из расположенных по бокам головы желез. Только Сэму удавалось взять такую жабу в руки. Когда это попыталась сделать я, она раздулась так, что стала вдвое больше обычного. Сэм был очень осторожен и внимателен, и это внушало животным доверие. Впрочем, как и людям.

Когда я возвращалась со своих верховых прогулок, мне было неприятно видеть Милли рядом с Сэмом. Поэтому я украла у нее куклу и закопала ее за конюшней. Больше она не приходила.

Сэм знал о том, что я сделала. Я проявила жестокость, которая была ему ненавистна. Желание причинить боль другому живому существу было для него непостижимым. Именно поэтому он не мог ездить верхом. Вонзить шпоры в нежные бока лошади или поднять хлыст на безответное животное? Сэм и представить себе такого не мог.

Ему было за меня стыдно. Мне и самой было немного стыдно за себя, но мы быстро забыли о Милли, растертой в порошок детской памяти.

Кто-то из девочек забормотал во сне что-то бессмысленное.

– Ш-ш, – прошептала Гейтс, – ш-ш, – и бормотание стихло.

Во время нашей первой остановки в Атланте мы с отцом спали в разных номерах. Мы никогда не путешествовали вместе, поэтому я не знала, как мне к этому относиться. Но оставшись в полном одиночестве в своем просторном номере, я долго плакала, а потом била себя по щекам, злясь на собственную глупость и отчаяние. «Это ерунда, – говорила я себе. – Возьми себя в руки!» Я заснула под шум автомобилей, проезжающих под моим окном, думая о том, слышит ли мой отец то же, что и я, и спрашивая себя, бодрствует ли он в своем номере или отключился и уже никак не воспринимает окружающий мир.

Благодаря машинам за окном мне было не так одиноко, хотя ощущать это было ужасно глупо – мужчины и женщины в машинах не были мне ни друзьями, ни даже знакомыми.

Я спрашивала себя, спит ли Сэм или слушает сверчков Иматлы. Мне хотелось знать, что еще он сегодня слышал и чем занимался. Мама наверняка еще не легла. Я знала, что она в это время читает или слушает радио. Если бы меня спросили, что делает отец, я бы ответила, что он все еще внимательно ведет машину, преодолевая поворот за поворотом извилистых горных дорог.

Я подумала о своем кузене Джорджи и чуть не расплакалась. Но я сдержалась. Хватит! Слез, которые я выплакала, мне должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. Их хватило бы на две жизни. Или на три.

На следующее утро меня разбудил звон колокольчика. Я подскочила и ударилась головой о кровать Эвы. Она тут же свесила голову вниз, и ее лицо оказалось рядом с моим.

– Ты похожа на летучую мышь, – сказала я.

Она сонно смотрела на меня, а я восхищалась ее нежной кожей и пухлыми щечками.

Я потирала ушибленную макушку и ожидала, когда девочки начнут вставать. Но еще несколько минут никто и не думал шевелиться. Они лежали в постелях, время от времени потягиваясь и зевая. Я никогда не оставалась наедине с таким количеством девочек на такое продолжительное время. Когда-то мама посылала нас с Сэмом на две недели в школу в Иматле. Но потом она решила, что эта школа недостаточно хороша для нас. Зато там я отлично понимала, насколько велика разница между нами и сыновьями и дочерьми сельских жителей. Здесь я своего места пока не знала.

Все девочки продолжали лежать на кроватях, и вид у них был какой-то заторможенный. Эва была самой высокой среди нас, Мэри Эбботт – самой низенькой. Виктория была самой изящной, но чересчур худой: у нее так выпирали ключицы, что она выглядела истощенной. У меня волосы не были ни темными, ни светлыми. Я не была ни высокой, ни коротышкой. Дома я лишь изредка видела других детей. Обучал нас всему отец, а когда мы с Сэмом, бывая в городе, встречались с другими детьми, нас слишком пристально разглядывали, потому что мы были близнецами и наше сходство казалось всем поразительным: нам обоим достался крепкий отцовский нос и его высокие и широкие скулы. Мама говорила, что у нас скульптурные лица. И у нас обоих были мамины волосы: густые, вьющиеся, в крупных завитках, насыщенного золотисто-каштанового цвета. Наше сходство притягивало внимание других людей. Здесь, без Сэма, я была такой же, как все, разве что немного более загорелой благодаря жаркому солнцу Флориды.

Вошла еще одна девушка, судя по форме, из обслуживающего персонала.

– Доброе утро, Доуси, – поприветствовала ее Эва.

Доуси улыбнулась в ответ и начала наливать воду в наши умывальники. После этого все встали и принялись умываться. Умывальники были совсем простыми, покрытыми красновато-коричневой эмалью, но раковины были красиво расписаны изящными цветами. С ободка моей раковины откололся кусочек эмали. Доуси была ниже самой маленькой из нас. Я бы сказала, что в ней не было и пяти футов. Зато она была крепкого сложения. Ее мышино-русые волосы были уложены в высокий тугой пучок, и еще у нее был «ленивый глаз»[2]. Она говорила с южным акцентом, гораздо более резким, чем у остальных девочек. Позже я узнала, что это свидетельство того, что она родом из самой бедной в Аппалачах местности.

Умывшись и одевшись, мы пересекли Площадь и вошли в то самое здание, где накануне вечером были мы с отцом. Я спала, положив платок Сэма под подушку, и хотела снова спрятать его под одежду, но не стала этого делать, опасаясь, что это заметят Эва или Сисси, чье одобрение мне было небезразлично. Судя по всему, утром, прежде чем выйти из дома, мы должны были надевать форму.

Выйдя за дверь, я изумилась количеству девочек. Их было так много, и все они были одеты в белые юбки и блузки с маленькими круглыми воротничками и вышитыми на левой стороне груди темно-синими буквами «К», «Л» и «Й». Отец говорил мне, что здесь живет около двухсот девочек, видимо, пытаясь меня подготовить. Но я все равно не ожидала увидеть такую армию. Единственным, что резко отличало их друг от друга, были волосы. Какая-то девочка с тугими локонами посмотрела на меня и что-то прошептала своей подруге. И только тут я осознала, что озираюсь по сторонам, разинув рот. Я шагнула в толпу и попыталась приноровиться к их темпу движения. Посмотрев на ноги девчонок, я отметила, что они все без чулок. Это придавало нам сходство с детьми.

Меня догнала Сисси. Ее каштановые волосы были коротко и модно подстрижены. Я коснулась своих собственных волос, падавших мне на плечи. Я хотела сделать боб, но мама не позволила мне подстричься.

– А ты ходишь быстро! – заметила Сисси.

Я замедлила шаг.

– Да.

– Во Флориде жарко.

Ее хрипловатый голос совсем не соответствовал точеным чертам лица.

– А ты откуда? – спросила я.

– Монровилл.

Она произнесла это так, как будто я должна была знать, где это. Я сделала вид, что так оно и есть.

– Чем занимается твой отец? – поинтересовалась она.

– Он врач. И еще у него есть апельсиновые рощи.

Последнее было не совсем правдой – цитрусовые принадлежали маминым родителям, но я полагала, что землевладельцы здесь в почете.

– Я обожаю апельсины! – воскликнула она, улыбаясь своей кривоватой улыбкой.

Я тоже улыбнулась ее восторгу. Апельсины не были для меня лакомством. Я воспринимала их как нечто само собой разумеющееся.

– А что делает твой отец? – спросила я.

– Ведет дедушкины дела. И ездит на лошадях. Поэтому он меня сюда и прислал. Чтобы я научилась ездить верхом. Но, боюсь, я так к этому и не пристрастилась.

– Правда?

– Мне это занятие кажется слишком грязным, – пояснила она и поспешила добавить: – Но ты не подумай чего-нибудь такого. – Она покосилась на меня. – Просто я предпочитаю другие занятия.

Неожиданно для себя я рассмеялась. Я не смеялась уже много недель.

Мы вошли в столовую, где уже толпилось множество народу. Девушки собрались в небольшие группы возле накрытых тюлевыми скатертями столиков. Они болтали, а я видела, что им здесь нравится и они чувствуют себя как дома.

Сисси указала на наш столик, где среди других девочек сидели Мэри Эбботт, Виктория и Хенни. При виде меня Мэри Эбботт с надеждой улыбнулась, и я ответила ей улыбкой, однако села как можно дальше от нее.

– Привет, Теодора, – поздоровалась со мной Хенни.

– Ее зовут Теа, – поспешила вставить Мэри Эбботт.

Хенни ее как будто не услышала и по очереди представила мне сидящих за столом девочек, с которыми я еще не была знакома, и учительницу, мисс Меткалф, у которой была очень гладкая кожа и мелкие, белые как жемчуг зубы. На завтрак были яичница, бекон и ветчина, булочки с малиновым джемом и овсянка, но я обнаружила, что у меня совершенно нет аппетита. К счастью, на меня никто не обращал внимания. Я думала о том, что Сэма вся эта еда очень обрадовала бы. Последние несколько месяцев он ел как лошадь. Я совершенно точно знала, что в этот момент он находится за домом и ухаживает за кем-то из своих раненых животных или кормит насекомых в одном из террариумов, а возможно, поправляет какую-нибудь ветку, чтобы ящерице было удобнее греться на солнце. У него не всегда были раненые животные, нуждающиеся в уходе и лечении, но последние несколько недель он выхаживал выводок бельчат. Их мать куда-то исчезла.

– Можно спросить у тебя вопрос? – поинтересовалась Молли где-то в середине завтрака.

У нее были выпирающие передние зубы, из-за чего она казалась младше своих лет. Ее редкие русые волосы неопрятными прядями падали на спину и были на целый дюйм ниже талии. Их необходимо было срочно подстричь.

– Можно задать тебе вопрос… – поправила ее Хенни.

Она была пухленькой, с двойным подбородком и очень неудачно расположенной родинкой на левом виске. Не то чтобы она была неказистой, но ее очень портила эта родинка. Мне не понравилась Хенни, но меня успокаивало присутствие за столом этой взрослой девушки и мисс Меткалф.

– Почему ты приехала так поздно? – наконец спросила Молли.

– Не поняла.

– Почему ты не приехала в начале лета, как все мы?

Я ожидала, что Хенни вмешается, но она молчала, как и все остальные, выжидательно глядя на меня. Элис Хант Морган из Мемфиса, штат Теннесси, пальцем обвела край своего стакана. Когда я обратилась к ней, назвав ее Элис, она уточнила, что ее полное имя Элис Хант. А теперь все ожидали от меня ответа. Всем было любопытно, и я их не винила: я ведь была новенькой.

– Это запоздалый подарок на день рождения, – ответила я. – Мы ездили в Европу, потому что летом во Флориде очень жарко. – Я помолчала. Девочки сидели, склонив голову набок и ожидая продолжения. Молли теребила прядь своих мышиного цвета волос. – Мы ездим туда каждый год, и я не хотела упустить эту возможность, но папа хотел, чтобы я успела побывать и здесь. Поэтому он и устроил мне эту поездку.

Я пожала плечами, как будто давая понять, что моя жизнь находится в руках щедрых и благородных взрослых.

– А где именно вы были в Европе? – не унималась Молли, хотя другие девочки потеряли ко мне интерес и снова стали болтать друг с другом.

– В Париже, – ответила я. – Я обожаю Париж летом.

Молли кивнула. Похоже, она осталась довольна тем, что услышала. Я пощупала макушку, ожидая обнаружить шишку после утреннего удара о верхнюю кровать, но там ничего не было. Подняв глаза, я увидела, что с другого конца столовой мне улыбается Сисси, и я улыбнулась в ответ.

– Теа, – снова заговорила Хенни. Значит, она все-таки услышала Мэри Эбботт. Я поняла, что Мэри Эбботт из числа тех девочек, кого можно не принимать в расчет. – Выпей.

Она кивком указала на мой стакан.

Я уставилась на молоко, к которому едва прикоснулась. Дома мы, в зависимости от времени года, пили апельсиновый или грейпфрутовый сок. Но не молоко. Мама его терпеть не могла. Иногда мы добавляли молоко в чай. Порой нам подавали молоко к сладкому. Мне предстояло вскоре узнать, что в Йонахлосси к ланчу неизменно подают кувшин сладкого чая с крупным куском льда, плавающим в янтарной жидкости. Этот стеклянный кувшин стоял возле тарелки Хенни, и она аккуратно разливала чай в наши стаканы. Ледяной чай был густым, тягучим и, я вынуждена была признать, необыкновенно вкусным. Много лет спустя я буду мечтать о том, чтобы снова ощутить на языке прохладную тяжесть, горечь крепкого чая, смягченную огромным количеством сахара. Я также обнаружила, что скучать по сладкому чаю Йонахлосси стало для его выпускниц своего рода традицией.

Но это будет много позже. А пока я смотрела на стакан с молоком и едва сдерживала слезы.

– Теа, – повторила Хенни, понизив голос, но я знала, что если подниму глаза, то не выдержу и разрыдаюсь.

Тут я заметила, что от меня отвернулись и она, и остальные девочки – все развернулись вместе со стульями и смотрели в одном направлении. Я подумала, что это довольно странный способ завершать трапезу, но в следующее мгновение раздался голос мистера Холмса.

– Доброе утро, девушки!

– Доброе утро, мистер Холмс! – хором произнесли все, кроме меня.

Мне показалось, что этот дружный ответ привел мистера Холмса в восторг, хотя он наверняка слышал его каждое утро.

После того как он сделал все необходимые объявления и прочитал молитву, ко мне подошла женщина, слишком взрослая, чтобы быть одной из воспитательниц. Она была невысокой, пухленькой и хорошенькой.

– Я миссис Холмс, директриса, – представилась она. – Пойдем со мной.

Она кивнула в сторону лестницы в конце зала. Я попыталась скрыть свое удивление, но она его все равно заметила и пристально посмотрела на меня, заставляя меня осознать свою оплошность. Но я точно знала: не меня первую удивило то, что она жена мистера Холмса. Заметив ее сегодня утром, я решила, что она экономка или что-то в этом роде. Она была грузноватой и слишком навязчивой. А теперь оказалось, что она еще и раздражительная. Я послушно пошла за ней, замедлив шаг, чтобы не обогнать ее. Талия у нее была, на мой взгляд, неестественно тонкой, как будто кто-то слишком туго «затянул подпругу», и я сообразила, что она, видимо, носит корсет. Моя мама никогда не надевала ничего подобного. Впрочем, мама была такой стройной, что корсет ей был ни к чему.

Кабинет миссис Холмс находился на третьем этаже, и, когда мы взобрались по лестнице, она совсем запыхалась. Пока она открывала дверь, я стояла достаточно близко, чтобы разглядеть, что ее каштановые волосы собраны в очень тугой пучок. Они уже начали седеть, что было незаметно издалека.

Ее кабинет оказался очень элегантным и уютным. Диван, на который она пригласила меня присесть, был обит современной тканью в клетку.

– Теодора Атвелл, – начала она, – ты за столом Хенни? – Прежде чем я успела ответить, она продолжила: – Я знаю Хенни очень давно. Это необыкновенно способная девушка. – Это прозвучало как предостережение. Она опустила глаза на документы, лежащие перед ней на столе. – Из Иматлы, Флорида. Я всегда считала Флориду раем для садовников. Там можно вырастить все, что угодно.

Это были мамины слова. Но я не хотела думать о маме.

– Меня все зовут Теа.

– О, я знаю, – улыбнулась она.

Возможно, это мистер Холмс сказал ей, как ко мне следует обращаться. Они, наверное, часто обсуждали между собой девочек.

– Скажи мне, Теа, – продолжила она, опускаясь на сверкающий деревянный стул и глядя на меня через стол, изготовленный из того же дерева и точно так же отполированный до блеска, – какие твои первые впечатления от Йонахлосси?

– Мне тут очень нравится, – ответила я.

А что еще я могла сказать?

– Основатели Йонахлосси были очень прогрессивными людьми. Они основали этот лагерь в 1876 году, через одиннадцать лет после войны между штатами. Скажи, Теа, почему это было такое важное время в истории нашей нации?

По крайней мере, это я знала. Мой собственный прадед бежал от той войны.

– Потому что Юг был невероятно беден. Для него это был ужасный период. Все стремительно менялось, и участь Юга не мог предсказать никто.

Я произвела на нее впечатление.

– Да, – кивнула она и начала рассказывать мне о Луизе Белл и ее муже Хейнсе, у которых не было своих детей, но которые возложили на себя миссию предоставить девушкам возможность летнего отдыха, что в условиях стремительно меняющегося (она использовала мою терминологию) мира было очень важно.

На Севере уже существовали подобные лагеря, как для мальчиков, так и для девочек. Были лагеря и на Юге, но только для мальчиков. Беллы заметили этот пробел и решили его заполнить. Лагерь стал пользоваться такой популярностью, что постепенно превратился в школу.

Мне казалось, что я слушаю лекцию, которую миссис Холмс повторяла столь часто, что выучила наизусть. Но тут она замолчала и посмотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе.

– И вот теперь для одних девочек Йонахлосси – лагерь, а для других – школа, – продолжала она. – Но в любом случае это место, где девушки готовятся стать настоящими леди. Потому что, Теа, чтобы стать настоящей леди, необходимо потрудиться. Это не происходит само собой, как по мановению волшебной палочки. – Она щелкнула пальцами и покачала головой. – Все как раз наоборот. В нынешней шаткой ситуации, – подытожила миссис Холмс, – роль леди важна, как никогда прежде.

Разумеется, она имела в виду экономический кризис. Мне стало жаль Беллов, у которых не было детей и которые посвятили свою жизнь молодежи. Должно быть, у Луизы были какие-то проблемы со здоровьем. Я уже почти не слышала, о чем говорит миссис Холмс. С тем же успехом она могла бы говорить по-гречески. Роль леди важна, как никогда прежде?

– А название? – спросила я, потому что миссис Холмс выжидательно смотрела на меня. – Йонахлосси?

– А-а… – миссис Холмс неопределенно помахала рукой. – Старое индейское имя. На самом деле оно не имеет к лагерю никакого отношения. Это кличка лошади миссис Белл.

Я ожидала, что она начнет рассказывать мне о том, как проходит обучение верховой езде. Я даже заулыбалась. Саси тоже назвали старым индейским именем. Это сделала мама, поскольку мне не удалось ничего придумать. Это было мускогское слово, означавшее «находится там». К примеру, там находится цветок. Именно этот пример привела мама. Я отчетливо запомнила даже интонацию, с какой она это произнесла.

– Я надеюсь, тебе здесь понравится, – сказала миссис Холмс.

Опершись локтями о стол, она стиснула свои маленькие ручки и снова серьезно посмотрела мне в глаза.

– Я уверена, что так и будет.

Мне действительно начинало здесь нравиться. Мне понравилась история о Луизе Белл. Теперь, когда я знала, что Йонахлосси назвали в честь лошади, лагерь казался мне более приветливым местом. Но мысли о маме и Саси снова привели меня в уныние.

– Твоя мама тоже так подумала.

На секунду я совершенно растерялась. Она что, читает мои мысли?

– Твоя мама – моя подруга. Моя старинная подруга.

Этого не могло быть. У моей матери не было никаких старинных подруг. Кроме нас, она ни в ком не нуждалась. Сколько раз я слышала от нее, что во Флориде, в этой глуши, они с отцом обрели свою собственную, личную утопию!

– У тебя ее волосы, – произнесла миссис Холмс, и я поняла, что она говорит правду. Она действительно была знакома с моей мамой.

– Мы вместе учились в пансионе, – продолжала она. – В Роли[3]. В пансионе мисс Пети.

У меня все расплылось перед глазами, и на мгновение мне показалось, что у меня приступ аллергии, как у одного из папиных пациентов. На укус пчелы или какие-нибудь ягоды.

Я прикусила губу. Мне стало тяжело дышать. А потом я заплакала.

– О Теа, я не хотела тебя расстраивать! Твоя мама разве не сказала тебе, что мы с ней знакомы?

Я покачала головой.

– Да, я все о тебе знаю. Она мне доверилась. Любое другое место было бы для тебя неподходящим. – Миссис Холмс помолчала. – Теа, мы друг друга понимаем?

Я кивнула.

– Пожалуйста, посмотри на меня.

Я выполнила ее просьбу. У нее были миндалевидные глаза. Мне трудно было поверить в то, что в эти же глаза когда-то смотрела моя мама.

– И еще одно: если ты заметишь что-нибудь необычное… все, что угодно… связанное с твоим телом… я очень тебя прошу поскорее мне об этом сообщить.

– С телом? – повторила я.

– Да, с телом. Я думаю, что если это произойдет, ты поймешь, что я имела в виду.

Я сказала ей, что все поняла, хотя на самом деле это было не так.

Я брела в конюшню на испытания и размышляла над ее словами. Я решила, что она говорила о месячных. Но они у меня уже начались, и я сама знала, что с этим делать.

Меня радовало то, что никто не заметил моих покрасневших глаз. Эта прогулка помогла мне успокоиться. А я-то считала, что лагерь Йонахлосси был выбран случайно!

Дорожка вывела меня к уборным, а затем сузилась до тропинки. По ней смогли бы идти рядом только два человека. По обе стороны от меня возвышались деревья, сквозь ветви которых не могли пробиться солнечные лучи. По моей спине пробежал холодок, и я вздохнула с облегчением, внезапно очутившись на большой и плоской круглой площадке, со всех сторон окруженной горами.

Я помимо воли ахнула. Вообще-то я говорила себе, что в Йонахлосси не буду удивляться ничему новому для меня. Но я никогда не видела ничего подобного. Я даже не знала, что подобное этому может существовать. Передо мной выстроились в ряд три сложенных из камня конюшни. По сравнению с моей конюшней они были огромными, как будто предназначались для целой армии лошадей. Я поняла, что небольшое строение позади моего дома вообще нельзя считать конюшней в полном смысле этого слова. Лошади стояли, высунув головы в окошки стойл, и я увидела пятнистую голову аппалузы. Я много читала об этой породе, но живьем ни разу не видела ее представителей. Повсюду суетились конюхи. Одни толкали перед собой тележки, другие вели за повод лошадей. Один из них перехватил мой взгляд, и я, покраснев, отвернулась. Он был очень похож на Доуси – тощий и крепкий одновременно.

Я насчитала пять манежей, один из них с препятствиями. Все было новым, как с иголочки. На поверхности манежей еще виднелись следы грабель, ограждение было свежевыкрашенным. «Интересно, где они берут на все это деньги?» – подумалось мне. Те несколько городков, через которые мы проехали по пути сюда, выглядели невероятно бедными – здания обветшали, люди были одеты в старую и несвежую одежду. Но я знала, что мы едем по Аппалачам, где и до кризиса жизнь людей не отличалась достатком. Отец что-то сказал об ужасной засухе. Еще одно несвойственное для него упоминание проблем. Но я уже поняла, что моя жизнь быстро превращается в нескончаемую череду неожиданностей.

– Удивительно, вы не находите? – произнес у меня над ухом чей-то голос.

Я развернулась и увидела слева от себя высокого мужчину. Рядом с ним стояла уже оседланная и взнузданная лошадь гнедой масти.

– Вы меня испугали, – сказала я, прижимая ладонь к сердцу.

Я всегда так делала, когда чему-то удивлялась. Я надеялась, что он не заметит моих покрасневших глаз.

Мужчина рассмеялся. Он говорил с немецким акцентом. Мне уже приходилось встречаться с немцем. Это был мистер Бух, который раз в год приезжал к отцу по делам, связанным с апельсинами.

– Вы немец?

– Да. Меня зовут мистер Альбрехт.

– Я Теа Атвелл. Рада знакомству.

Я слегка присела в реверансе, чтобы смягчить впечатление от своих дурных манер. Я уже видела мистера Альбрехта на фотографии. Он был тем самым человеком, который вручал награды. Этот мужчина был очень худым, и у него был плоский подбородок, что меня удивило. Я была уверена, что у всех немцев квадратная нижняя челюсть. И у него были очень гладкая, как для мужчины, кожа и ровные зубы. Он, если и не был красавцем, то обладал весьма приятной внешностью. На вид он был ровесником моего отца.

– А это Лютер, – произнес мистер Альбрехт.

Он погладил Лютера по холке, и конь опустил голову, разглядывая меня. Он был довольно неказистым – слишком крупная голова и маленькие уши. Зато у него были добрые глаза.

– Это первая лошадь для всех новеньких. Твой отец, – перейдя на «ты», продолжал мистер Альбрехт, – сказал, что ты опытная наездница.

– Да.

– Тогда у тебя не будет особых проблем с Лютером. Слегка пришпоривай его перед прыжками и контролируй его между препятствиями. Он перепрыгнет через что угодно, но если он почувствует неуверенность всадника, то может заартачиться.

Мистер Альбрехт подсадил меня, и я уселась в седло. Он подтянул стремена, и я почувствовала, как лихорадочно бьется мое сердце. Я еще не успокоилась после пережитого в кабинете миссис Холмс шока, а меня уже охватило волнение оттого, что мне предстояло демонстрировать свои умения незнакомому человеку. Лютер был огромным, ростом свыше шестнадцати ладоней[4]. Может, даже все семнадцать. Я еще никогда не сидела на такой высокой лошади. «Это не имеет значения», – успокоила я себя. Контроль есть контроль. Мистер Альбрехт составил для меня маршрут, и я поехала вслед за ним к дальнему манежу. Он дал мне десять минут на разминку, и я рысью поскакала по кругу, знакомясь с Лютером. Я дернула за левый повод, и он попятился. Потом я резко натянула поводья. Мистер Альбрехт стоял возле ворот и, склонив голову набок, наблюдал за нами. Он следовал установленным правилам, но держался непринужденно. На его белоснежной рубашке не было ни пятнышка, и он держал руки в карманах отутюженных бриджей.

Я пыталась не думать о том, что он на меня смотрит. Когда он подал мне сигнал начинать, я перевела скачущего рысью Лютера на шаг, а затем пустила его в легкий галоп. Я хотела добиться от него моментальных реакций. К мистеру Альбрехту присоединился еще один мужчина. Я прищурилась – это был мистер Холмс. Он помахал мне, и я в ответ наклонила голову. Я была без шлема. В то время их никто не носил. И хотя наездники, как правило, надевали перчатки, я их не любила – они притупляли чувствительность моих пальцев. Мне предстояло преодолеть препятствия высотой более чем в три фута. В то время мы ничего не боялись. Мы не знали, что существуют вещи, которых надо бояться.

Я прошла весь маршрут как будто в тумане. Всегда, преодолев препятствие, я не помнила, как это произошло. О том, что я что-то сбила или сделала неверный поворот, я узнавала от других людей. Преодолев последнюю комбинацию препятствий, я поскакала по периметру манежа, чтобы мы с Лютером немного расслабились. Почувствовав, что напряжение покинуло наши тела, я шагом подъехала к мистеру Альбрехту. Мистер Холмс уже исчез.

Мистер Альбрехт кивнул и похлопал Лютера по шее.

– Пусть остынет. Ты все сделала хорошо.

Я увидела удаляющегося мистера Холмса. Он еще не дошел до того места, где его поглотил бы лес. «Интересно, скоро ли Сэм будет таким же высоким, как мистер Холмс?» – мелькнула мысль. Пока он был все еще ребенком. Или скорее наполовину ребенком, наполовину взрослым, как и я. Я взяла уздечку за пряжку на самом ее конце, позволив Лютеру опустить голову. Он неторопливым шагом шел вокруг манежа. Меня тревожило то, что Йонахлосси был выбран для меня не случайно. В то же время подтверждалась мысль о том, что мне не удастся постичь намерений родителей относительно меня. По крайней мере, я не могла не признать, что благодаря лошадям это место было для меня ближайшим аналогом рая. Мне трудно было представить, что мама могла водить дружбу с таким человеком, как миссис Холмс, но мне пришлось в это поверить. Последние несколько недель мама была ко мне жестока. Я понимала, что заслужила это, но мне все равно трудно было с этим смириться. Родители не поручили заботу обо мне посторонним людям. Вместо этого меня поместили под крыло женщины, которой была известна как минимум часть моей ужасной тайны. Но что рассказала ей мама? Наверняка не все.

Мистер Альбрехт скрылся за дверью конюшни. Я остановила Лютера и спешилась. А потом я совсем по-детски расплакалась, уткнувшись лицом в его горячее и соленое от пота плечо. Впервые за долгие недели я испытала облегчение и мне стало спокойно.

Глава вторая

В тоннеле, связывающем конюшни и Площадь, было темно. И хотя я никогда не боялась одиночества, я ускорила шаг. Все остальные девочки были на занятиях. Какие животные водились в лесах Северной Каролины? Какие ядовитые растения тут росли? Я знала все о Флориде, но здесь я чувствовала себя полной невеждой.

Вряд ли в этих лесах таилось много опасностей. Во всяком случае, со стороны природы. Каждый год наступала зима, заставлявшая прятаться как растения, так и животных. Во Флориде ничто не замирало и никуда не пряталось.

Когда погода становилась действительно прохладной, нам с Сэмом нравилось уходить за многие мили от дома, в леса за апельсиновыми рощами. Однажды, когда нам было по одиннадцать лет, я взяла с собой Саси, потому что это был один из последних прохладных дней перед приходом летней жары. Пони тогда был очень молод, и на нем можно было ехать несколько часов подряд, не истощая его сил. Сэм шел впереди, высматривая ежевику. Я ехала за ним верхом. Стоял апрель, и до появления ежевики оставалось еще несколько недель, но Сэм надеялся, что нам повезет.

– Саси устал? – обернулся ко мне Сэм.

– Нет, – ответила я. – Ему здесь нравится.

– Саси, тебе здесь нравится? – обратился он к пони с сильным британским акцентом, и я прыснула.

Вскоре Сэм исчез в густых зарослях кустарника.

– Даже если ты найдешь ягоды, они будут кислыми! – крикнула я ему вслед.

Сэм появился из кустов с пустыми руками.

– Потому что еще слишком рано, – пояснила я.

Сэм усмехнулся.

– Я с первого раза понял, что ты имеешь в виду.

Я обернулась и потянулась к седельной сумке за флягой с водой. Вдруг седло подо мной качнулось, и на мгновение у меня возникло ощущение невесомости. Потом раздалось жужжание. Сначала я не сообразила, что означает этот звук. Но когда я почувствовала, как что-то ужалило меня в щеку, я поняла, что Саси попал ногой в подземное осиное гнездо.

– Сэм! – закричала я и спрыгнула с пони, который стучал копытами по земле, поднимая в воздух густые клубы пыли.

– Теа, – отозвался он.

Его голос, такой спокойный, и замедленная реакция привели меня в ярость.

– Помоги! – кричала я, хлеща себя по щекам. – Помоги!

– Теа, – повторил он, подходя ко мне, – послушай меня. Послушай.

Я яростно трясла головой, чувствуя, как распухают мои щеки. Дышать становилось все труднее, а руки быстро покрывались красными волдырями. Я знала, что такие же волдыри покрывают и мою шею. Во рту появился привкус желчи.

– Теа, – снова произнес Сэм и коснулся моей руки. – Посмотри на меня.

Но я не могла этого сделать. Я смотрела на Саси, который яростно кусал свою ногу, в которую его ужалила оса. Я смотрела вдаль, на дубовые леса, отделяющие нас от дома. Я смотрела на синее безоблачное небо. Я чувствовала, как учащенно бьется мое сердце. Я ощущала запах своего пота.

– Это не полное гнездо, – произнес Сэм. Его голос звучал как будто издалека. – Их тут немного. Ты должна вести себя спокойно, если не хочешь, чтобы стало еще хуже. Теа, ты меня поняла? Вот видишь, их уже нет.

Я посмотрела на него.

– Как Саси? – спросила я.

– С ним все в порядке. Он такой большой! – сказал он, и я поняла, что я не большая, что мое затрудненное дыхание, мое красное исцарапанное лицо являются доказательствами того, что я маленькая.

– Сколько на мне укусов? – неестественно высоким голосом спросила я.

– Не так уж и много.

Но я знала, что он лжет. Сэм никогда не умел мне лгать.

– А-а-а, – простонала я, ощущая, как сжимается мое горло. – А-а-а.

Мы были за много миль от дома. Я знала, что бывает с людьми, которых искусали осы. Их горло распухает, они не могут дышать, и все это происходит очень быстро.

Я начала плакать, сжимая пальцами горло. Я чувствовала, как мои ногти оставляют отметины, и знала, что умираю.

– Теа! – произнес, почти прокричал Сэм. – Ты сделаешь только хуже. Посмотри на меня.

Он положил свою руку на мою воспаленную щеку, и его ладонь показалась мне такой прохладной. Он обхватил мое лицо обеими ладонями и заставил меня посмотреть ему в глаза. Он не позволял мне отвести взгляд, и постепенно мне стало легче дышать.

– Ты как заклинатель змей, – еле слышно прошептала я.

– Делай, что я тебе буду говорить, – снова сказал Сэм.

Он помог мне сесть в седло и пошел рядом с неспешно бредущим Саси, держа меня за руку. Он не умолкал ни на секунду, рассказывая мне о ранней ежевике, о новых препятствиях, которые нам с Саси предстояло преодолеть, о маме, о папе и о Джорджи. Одним словом, обо всем и ни о чем. Самым главным в этом разговоре был звук его голоса.

Мы вернулись домой поздно из-за того, что шли очень медленно. Мама испуганно вскрикнула, увидев мои распухшие щеки, губы и веки. Сэм поднял руку, чтобы смахнуть волосы со лба, и я заметила, что она дрожит. Это было доказательством того, что он сильно испугался. А его страх свидетельствовал о том, что мне угрожала опасность, но своим спокойствием Сэм меня спас. Он всегда был спокоен в те моменты, когда меня охватывала паника.

Но здесь… Здесь я никак не могла оказаться за много миль от лагеря. Я знала, что за мной будут следить, как никогда раньше не следили.

Прежде чем войти в домик, я постучала. Впрочем, вскоре я должна была избавиться от этой привычки. Наш домик никогда не запирался. Здесь вообще никакие двери не запирались. Возможно, запирался домик директора, расположенный сразу за Площадью. А может, где-то в Замке имелся сейф с ценностями. Мне было все равно. Я бы не возражала, если бы Доуси или кто-то другой взял что-то из моих вещей. Я все равно не привезла с собой ничего особенно ценного.

– Есть кто-нибудь? – крикнула я, разуваясь у двери.

В лучах утреннего солнца кружились пылинки. В домике царил идеальный порядок, который навела Доуси. Здесь даже не нужно было застилать постель.

Я сняла сапоги. Тонкие носки, в которых я обычно ездила верхом, промокли от пота, и моим разгоряченным ступням и голеням воздух показался прохладным. Мне необходимо было насыпать талька в сапоги для верховой езды. В конюшне наверняка есть тальк, но я забыла его там поискать. Верховая езда занимала лишь малую часть из всего проводимого с лошадью времени.

Сначала я подошла к шкафу Сисси, но в нем оказалась только одежда. Полшкафа было занято вечерними платьями. Шелк мягко зашуршал под моими пальцами. Я думала, что у меня много одежды, но гардероб Сисси был втрое больше моего. А в последний год мама не покупала новую одежду ни для себя, ни для меня. Она сказала, что ввиду окружающей нас бедности это было бы дурным вкусом.

В ящике стола Сисси я увидела несколько ручек и письмо от ее матери. Слово «получено» на конверте было написано с ошибкой – «получино». Письмо было коротким, это был рассказ о происшедшем за неделю, во время которой мама и отец Сисси «не занимались ничем особенным». Тут же лежал новехонький роман под названием «Искусство дружбы». Я обвела пальцем тисненую лилию на красной обложке книги. Мама назвала бы этот роман глупым. На туалетном столике лежала щетка для волос, забитая каштановыми волосами Сисси. В другом ящике стола я обнаружила три флакона французских духов, все полные. Я не замечала, чтобы от Сисси пахло духами. В глубине ящика лежал свернутый бархатный мешочек с кармашками для ювелирных украшений. Я поднесла к свету сережки-гвоздики с безупречными темно-розовыми рубинами. Под стеклом овального медальона, на котором были выгравированы чьи-то инициалы, лежала прядка волос, видимо, принадлежавших кому-то из умерших родственниц Сисси. У меня никогда не было таких красивых украшений. Мама говорила, что когда-нибудь все ее украшения достанутся мне, но теперь я не была уверена, что так оно и будет. Все они хранились в сейфе. Как будто там, где мы жили, до них мог добраться кто-то посторонний.

Я с трудом вставила рубиновые серьги в уши. Особенно больно было продевать серьгу в мочку левого уха, которую прокололи не совсем ровно. Уши мне прокалывали мама и Иделла, используя для этого раскаленную иголку с ниткой. Я вставила серьги в уши не столько для того, чтобы посмотреть, как я в них выгляжу, сколько для того, чтобы обновить отверстия. Как бы то ни было, серьги оказались слишком крупными и смотрелись в моих ушах по меньшей мере странно. Я сочла, что они мне не идут, хотя мама могла бы сказать, что они подчеркивают золотистый оттенок моих волос. Несмотря на то что мы жили далеко за городом, она всегда была в курсе последних направлений моды. В нашей гостиной всегда лежала стопка журналов, хотя мама читала только книги – те же, что и отец. В любом случае, у меня не было таких красивых платьев и мне никогда не дарили столь изящных украшений.

Что сказала мама Сисси, когда дарила ей эти серьги? Может, она это сделала перед вечеринкой, положив их на ладонь дочери, а потом согнув ее пальцы в кулачок? Острые штырьки наверняка укололи Сисси, но это ощущение не могло быть неприятным. Я никогда не бывала на вечеринках. Только в ресторанах. Я представила Сисси танцующей, в темно-синем шелковом платье из шкафа. Рубины оттеняли ее каштановые волосы и гладкую кожу, окрашенную летним солнцем в золотистый цвет. Она переходила от мальчика к мальчику, флиртуя с ними своим хрипловатым голосом. Внезапно я разозлилась на своих родителей за то, что они отослали меня в Йонахлосси совершенно неподготовленной к жизни. С рождения они оберегали меня от окружающего мира, а потом просто избавились от меня, зная о моей неискушенности.

Стол Эвы стоял у окна, рядом со столом Сисси. На Площади по-прежнему никого не было. В ящике стола лежала толстая пачка фотографий. Ее отец был очень тучным и с течением времени становился все грузнее, что отражалось на снимках. Ее мама была пухленькой. Эве придется следить за собой, и я была уверена, что она это понимает. После рождения детей она может навсегда потерять форму, как, судя по всему, это произошло с миссис Холмс. С некоторыми женщинами это случается. Мама мне об этом рассказывала. Снимки были перевязаны лентой, но все остальное в ящике представляло собой сплошной хаос из листов бумаги, украшений и баночек с румянами и кремами. На бумаге было что-то написано по-французски. Судя по содержимому баночек, косметикой пользовались весьма усердно. «Интересно, насколько она легкомысленная в том, что касается мальчиков?» – подумала я. О легкомысленных девочках я читала в книгах.

Ящик Мэри Эбботт был почти пуст, как и ее шкаф, в котором висели несколько повседневных платьев и школьная форма. Разглядывать там было нечего. Толстые письма, обнаруженные мною в ящике стола, были написаны ее отцом. На почтовом штемпеле значилось «Роли» – это было совсем недалеко от лагеря. Как и все мы, Мэри Эбботт постоянно носила форму, поэтому, не заглянув в ее шкаф, я ни за что не узнала бы, что ее гардероб гораздо скромнее, чем у остальных девочек. Поскольку у ее родителей хватило денег, чтобы прислать ее сюда, скудность гардероба могла объясняться религиозными мотивами. Я просмотрела письмо. В самом деле, Бог упоминался в нем довольно часто. Я любила решать подобные задачки. Положив письма на место, я открыла маленькую пудреницу. Внутри к зеркальцу была приклеена фотография младенца, в котором я узнала черты Мэри Эбботт – ее тонкие губы и широко распахнутые глаза. Я осторожно коснулась пальцем снимка и улыбнулась. Младенец на фотографии был очень хорошеньким.

Я испугалась прежде, чем поняла, что стало тому причиной. Должно быть, боковым зрением я заметила промелькнувшую тень. Обернувшись, я увидела в окно мистера Холмса. Он тоже повернулся и смотрел прямо на меня. Он был красивее любой кинозвезды. Его квадратный подбородок и карие глаза в обрамлении темных ресниц под еще более темными бровями казались мне необычайно привлекательными. Я смотрела на него еще десять или пятнадцать секунд, пока он проходил мимо, и он был так хорош собой, что у меня промелькнула мысль: пусть он застанет меня здесь. Я не сомневалась в том, что он меня поймет. Но он не остановился, и я вздохнула с облегчением оттого, что солнце светило слишком ярко и не позволило ему меня разглядеть. Разумеется, он бы меня не понял и счел воровкой. Или, и того хуже, любительницей чужих секретов.

Обрадованная, я закрыла ящик стола Мэри Эбботт и тут же услышала стук твердых подошв по деревянному полу.

– Привет!

Вошла Доуси с охапкой полотенец. Она ничего не сказала, а из-за ее «ленивого глаза» я не знала, куда смотреть.

– Я искала тальк, – произнесла я, подходя к своей кровати и поднимая с пола сапоги, – чтобы насыпать его внутрь.

Мое лицо горело. Я прижала к груди все еще теплые кожаные голенища. Она смотрела на меня, как мне показалось, очень долго, и я поняла, что меня ждет: она обо всем расскажет и от меня все отвернутся.

– Понятно, – кивнула Доуси, и из-за ее акцента мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что она сказала.

Она повернулась ко мне спиной и начала подходить к шкафам моих соседок по комнате, извлекая оттуда грязные полотенца и кладя взамен чистые. У нее в руках все увеличивалась охапка грязного белья. Когда она закончила, я думала, что она выйдет, так ничего больше и не сказав. С виду она была моей ровесницей, впрочем, у нее было бледное лицо без возраста. Под ее форменным платьем не угадывалось даже намека на какие-то формы. Она была худенькой и маленькой. «Какая же я дура!» – кляла я себя. Я позволила ей застать меня возле чужого стола. Возле моего шкафа она помедлила, как будто спрашивая разрешения. Я кивнула, и, забирая мое полотенце, она произнесла:

– Ты быстро освоишься.

У двери она на мгновение обернулась и едва уловимым жестом коснулась мочки своего уха. Я подняла руку и нащупала сережку, о которой совсем забыла. Я поняла, что Доуси никому ничего не скажет.

Мы с Эвой, в халатах, стояли возле домика и ожидали Сисси.

– Она всегда опаздывает, – пробормотала Эва. – Это ее единственный недостаток.

Ее реплика показалась мне странной, потому что Эва не была похожа на ворчунью. Но она тут же улыбнулась. Когда Сисси вышла, мы зашагали по дорожке. Солнце зашло час назад, и резко похолодало, но мой халат был теплым и пушистым.

– Привыкаешь? – спросила Сисси.

Я засмеялась.

– Вчера меня о том же спросил мистер Холмс.

– И что ты ему сказала?

– Сказала, что привыкаю. Что еще мне оставалось?

– Ну, мистер Холмс может заставить сказать что угодно, – заметила Сисси и шепнула мне на ухо: – Генри. – Она вздохнула. – Ах, эти глаза! Но на всякий случай должна предупредить: он ни с кем не флиртует. Он считает себя нашим папочкой.

– Если бы это услышала миссис Холмс, она бы ударила тебя по пальцам линейкой, – сказала Эва. – Она уже произнесла перед тобой речь об основателях? О том, как все мы должны быть им благодарны за то, что они предоставили женщинам возможность получить образование?

– Она сказала, что Йонахлосси назвали в честь лошади.

Мне нравилось общество Эвы и Сисси. Другие девчонки с любопытством косились на нас.

– Она все равно не любит лошадей, – отмахнулась Сисси. – Она вообще ничего не любит.

Судя по всему, миссис Холмс нравилась моя мать, но я ни за что на свете не произнесла бы этого вслух.

– Сначала в Йонахлосси тяжело, – сказала Эва. – Я даже с постели утром встать не могла. Я пропускала не только завтрак, но и первый урок. Дома я каждый день спала до обеда.

Я не могла себе представить, как можно спать до обеда. Сэм каждое утро будил меня до восхода солнца. Для этого ему было достаточно похлопать меня по плечу. И я вскакивала, потому что мне не терпелось начать новый день. Мое рвение забавляло Сэма. Дома я должна была ездить верхом очень рано, до наступления жары. К восходу солнца Саси уже был взнуздан и оседлан.

– Тебе что, нечем было заняться?

– Нет. Поэтому меня и прислали сюда. Потому что дома мне совершенно нечего делать. Но меня все устраивало. Мне нравилось ничего не делать.

Эва была выше нас обеих и двигалась томно и неспешно. Ее кожа казалась влажной, и это было очень красиво, как будто она только что приняла ванну. Она и выглядела очень ленивой.

– И тебя за это не наказывали?

Она приподняла плечи и снова их уронила, медленно и лениво.

– Здесь никого не наказывают, Теа. Миссис Холмс со мной побеседовала. А потом я привыкла вставать по утрам.

– Здесь наказывают, – возразила Сисси. – И я не стала бы злить миссис Холмс.

– Кого наказали? – спросила я.

– В прошлом месяце сестру Гейтс и одну девочку застали с сигаретами. В прошлом году одна девочка встречалась в роще с мальчиком из Эшвилла. Курильщиц предупредили. А ту, другую девочку, уже на следующий день отправили домой. Никто не знал, что с ней произошло, пока миссис Холмс не объявила во время утренней молитвы о ее отъезде. Она как будто исчезла.

Мы уже пришли в купальню, которая представляла собой всего лишь просторную комнату, в которой стояло множество ванн, расположенных рядами, на расстоянии футов пять одна от другой. Доуси скользила между обнаженными девочками, раздавая полотенца.

– Никто ни на кого не смотрит, – прошептала Сисси, теребя изящный кулон в форме подковы с бриллиантами.

Но это было неправдой – я смотрела. И все смотрели. В купальне все упражнялись в искусстве смотреть так, чтобы этого никто не замечал. Мэри Эбботт была самой костлявой из нас, легкой как перышко, которое может унести порыв ветра. Я довольно худая, но у меня сформированы благодаря верховой езде мышцы. Я с наслаждением закрыла глаза и с головой погрузилась в горячую воду. Я потерла макушку и, вынырнув, осмотрела полную пара и ароматов лосьонов и мыла комнату.

Во время купания все молчали. Каждая из нас делала вид, что она одна.

А потом я увидела стоящую надо мной с полотенцем в руках Доуси, и все закончилось.

– Спасибо.

Но она уже перешла к другой девочке. Я заметила, что больше никто ее не благодарит. Я попыталась как можно быстрее скользнуть в ночную рубашку, что оказалось трудновыполнимой задачей. В ванне, расположенной в самом углу, я заметила девочку с белокурыми с серебристым отливом волосами. Глядя на ее лицо над самой водой, я ощутила, как у меня по спине ползет холодок. Доуси стояла возле Мэри Эбботт. Гейтс и Виктория одевались, прикрывая друг друга полотенцами, не скрывающими ни от кого очертаний их фигур. Все это было так странно, и я ощущала это очень остро. Это было самым странным событием за самую странную неделю моей жизни. Я понимала, что нам ничто не угрожает, но мне казалось, что это ужасно глупо – собирать одновременно в одном месте столько обнаженных девушек.

Мимо нас промчалась Виктория, спешащая вернуться в домик, и Сисси проводила ее взглядом. У Виктории были близко посаженные глаза на длинном узком лице. Это казалось совершенно невероятным, но она была хорошенькой.

– Виктория, – пробормотала Сисси.

– Она похожа на очень симпатичную и очень худую обезьянку.

Сисси прыснула. Чтобы не потерять равновесия от смеха, она остановилась и прислонилась к стволу дерева. Единственным человеком, которого мне удавалось так же сильно рассмешить, был Сэм. Я переминалась с ноги на ногу, стоя рядом. Что я ей скажу, когда она отсмеется? У нас еще оставалось несколько минут, которые необходимо было чем-то занять.

– Это ты в точку! – наконец воскликнула она.

– Ванну нельзя принимать, когда этого просто захочется? – выждав пару секунд, поинтересовалась я у Сисси.

Она отрицательно помотала головой, и мы пошли дальше.

– Думаю, ты могла бы туда пробраться тайком. Как ванная бандитка, – усмехнулась она.

Ее синие глаза засверкали, и я тоже не удержалась от улыбки. Она была такой беззаботной!

– Не двигайся, – произнесла она и оказалась у меня за спиной.

Я почувствовала, как она поднимает мои волосы.

– Что… – удивленная, начала я, но Сисси всего лишь отжала мои мокрые волосы, уже во второй раз за этот вечер.

– Вот так, – пробормотала она, стоя позади меня и не выпуская из рук мои волосы. – Теа, почему ты приехала так поздно?

Она промокнула воду с моей шеи своим полотенцем. Когда я уезжала, мама меня обняла, но я чувствовала, что ей не хочется ко мне прикасаться. Сэм едва смотрел в мою сторону. Впервые за несколько недель кто-то ко мне прикоснулся без содрогания, и меня потрясло это ощущение: я себя почувствовала такой уязвимой и любимой. Мне захотелось как-то отблагодарить Сисси.

– Меня выгнали из дому.

Не успела я это произнести, как уже пожалела о сказанном. Что я себе вообразила? Что эта девочка, которая совершенно ничего обо мне не знает, сможет меня как-то утешить?

Сисси опустила мои волосы, которые скрутила в жгут, на шею. Мне показалось, что я чувствую, как она обдумывает услышанное.

– А-а, – протянула она. – Ну, меня тоже в каком-то смысле выставили за дверь. Чтобы я научилась вести себя, как настоящая леди.

Она понизила голос и произнесла последнюю фразу шутливым тоном. И я была ей за это очень благодарна. Щеки Сисси раскраснелись после купания, а ее мокрые волосы падали ей на плечи. Она была совершенно не похожа на девочку, у которой полный ящик украшений и духов. Сисси дружила почти со всеми. Ей постоянно кто-то махал рукой или подходил к ней, чтобы поделиться какими-то новостями. Я не понимала, почему она выбрала меня, и надеялась, что это объясняется не только тем, что я новенькая. Но, похоже, ее привлекало во мне что-то еще.

– Я уехала девочкой, а вернусь дамой, – протянула Сисси и повторяла это на разные лады, пока мы шли до домика, где я, изнемогая от смеха, начала умолять ее замолчать.

Мне казалось, что я не иду, а как будто плыву по воздуху. Теперь я не понимала, почему переживала из-за того, что мне не о чем будет говорить с Сисси на обратном пути из купальни. Рядом с Сисси можно было ни о чем не переживать.

Мы вошли в дом Августы уже подругами. Доуси приготовила нам постели, как будто мы жили в отеле. Эва беспечно улыбнулась нам, но Мэри Эбботт явно не понравилось то, что мы вместе. Мы начали готовиться ко сну. Сисси намазывала щеки кремом, Виктория расчесывала волосы. Эва сидела на своей верхней кровати, и ее нога с накрашенными ногтями болталась возле моего лица. Она читала книгу со стола Сисси.

Гейтс сидела за столом и усердно писала – работала над своим почерком, который действительно был ужасен – с кошмарными завитушками, делавшими его совершенно неразборчивым. Сегодня мисс Ли, наша дородная учительница культуры речи и этикета, в отчаянии трясла головой над тетрадью Гейтс.

Гейтс подняла голову и театрально потрясла рукой.

– У меня болят пальцы! – воскликнула она.

У нее были светлые, коротко остриженные волосы, а над ее ушами красовались заколки с крохотными жемчужинами. Судя по всему, она не любила, когда волосы лезли ей в лицо.

– Подожди, вот начнутся занятия, и тогда они будут болеть по-настоящему, – хмыкнула Сисси.

Гейтс скорчила гримаску, и все расхохотались, даже Мэри Эбботт.

– А какие еще занятия у них будут? – спросила я. – У школьниц, – пояснила я, когда Сисси посмотрела на меня непонимающе.

Каждое утро было посвящено урокам: культура речи, затем этикет, затем французский, затем игра на инструментах (в моем случае на рояле). Затем был ланч, затем час отдыха, затем верховая езда, затем мы учились с пользой проводить свободное время – наблюдали за птицами, составляли гербарии, рисовали. Затем до обеда мы были предоставлены сами себе и обычно проводили свободное время в Замке, в Зале, полное название которого было Зал для занятий, хотя я не видела, чтобы там хоть кто-то чем-нибудь занимался. Я не умела наблюдать за птицами: мне удавалось заметить только ястребов или колибри, которых тут было полным-полно.

– У школьниц? – переспросила Сисси.

Гейтс положила учебник на стол, не забыв заложить в нужном месте серебряную закладку. Благодаря своему рысканию по столам я знала, что она украшена монограммой.

– Некоторые девочки уезжают, – осторожно начала она, – но большинство остается здесь.

Она говорила взволнованно, высоким голосом, очень серьезно глядя мне в глаза. Я почувствовала, как теплеет моя шея, и это означало, что я заливаюсь краской.

– Я знаю, – сказала я.

– Дело в том, – добавила Сисси, – что мы все тут школьницы. В этом домике можно жить круглый год.

Она внимательно посмотрела на меня, и я улыбнулась. Она не понимала, что я не школьница, что меня поселили именно в этом домике только потому, что больше не было свободных мест.

Гейтс вернулась к своему чистописанию и стала так сильно нажимать пером на бумагу, что она разорвалась, и девочка досадливо вскрикнула. Сисси откинулась на подушки и принялась за вышивание – очень симпатичную картинку, изображающую горный ручей. Я наблюдала за тем, как терпеливо она покрывает голубыми стежками ручей. Все здесь было таким странным! Вчера меня и еще нескольких девочек усадили за мольберты и заставили рисовать горы. Хенни ходила позади нас, одобрительно хмыкая у одних мольбертов, разочарованно вздыхая у других. Я, разумеется, заслужила вздох. Я не умела высматривать птиц и вышивать ровными стежками. Я не умела рисовать листья, которые походили бы на листья. Я и представить себе не могла, что стану заниматься чем-то подобным, когда покину это место.

Оно называлось конным лагерем для девочек, хотя не было ни лагерем, ни заведением для девочек, – предполагалось, что здесь мы превращаемся в леди. Я пыталась понять, что это означает лично для меня. Я все еще думала о себе как о девочке. Но я отличалась от своих соседок и знала, что уже никогда не буду такой, как они.

А была ли я когда-нибудь такой, как они? Дома я была единственной девочкой в окружении мальчиков и мужчин. Там не было никого краше, или богаче, или хоть в каком-либо отношении лучше меня. Иногда я задавалась вопросом, а существует ли вообще такой человек. Я была уверена, что не может не существовать, но эта мысль не задерживалась в моей голове надолго. Мое место в семье было так четко определено, что я никогда не задумывалась о том, чего не было и быть не могло.

Моя мама была нашим эталоном красоты. Я не умела завивать свои волосы, потому что мама до сих пор укладывала свои в высокую прическу. И она никогда не красила ногти. Эта мысль заставила меня улыбнуться. Я всегда думала о ней как о женщине вне времени, наподобие дам, изображенных на тех картинах, которые отец показывал нам во время уроков. Но теперь я поняла, что она была старомодной и принадлежала другому миру. Это не делало ее менее красивой, но лишало какой-то доли привлекательности.

В домик ворвалась Хенни, выключила свет и пожелала нам спокойной ночи.

Гейтс зажгла свечу и начала читать. Я коснулась платка, спрятанного под подушкой.

Глава третья

На седьмой день моего пребывания в Йонахлосси пришло письмо от отца. Марку наклеили в Атланте. Я прижала письмо к губам. Наклонные и витиеватые буквы были скорее свойственны почерку женщины. Еще ни разу в жизни я не получала писем. Раз или два приходили открытки от Джорджи, когда он гостил в Миссури у родственников своей мамы. Но открытку мог прочитать кто угодно. Прежде чем она попадала в мои руки, ее читала мама. А что написано в этом письме, не знал никто в мире, не считая моего отца, а теперь и меня.

Дорогая Теа,

мне очень не хотелось уезжать из лагеря. Должен признать, что это необыкновенно красивое место и там приятно пожить какое-то время. Твоя мама, прежде чем познакомиться со мной, очень любила общаться с другими людьми. Ее дебют длился почти год. В тебе так много от нее.

Мы все очень сильно тебя любим.

Береги себя. Рассматривай свою жизнь в лагере как возможность узнать побольше от разных (или даже лучших) учителей. Думаю, не будет лишним повторить, что твоя семья – это твое племя. Эта разлука – лишь небольшая пауза в нашей совместной жизни. Дома ты жила слишком уединенно. Нам следовало отправить тебя в какую-нибудь школу раньше. В лагере ты научишься жить в окружении других детей, Теа. Надеюсь, я не прошу тебя о слишком многом. Мы лучше знаем, что тебе нужно, хотя в настоящий момент ты, вероятно, убеждена в обратном. Но это извечная проблема родителей и детей.

С любовью, папа

Он назвал это место лагерем, а не школой. Это означало, что я буду здесь до конца лета, не дольше. Я вернула письмо в конверт и сунула его под подушку, туда, где уже лежал платок Сэма. Я осознавала, что я уже не ребенок. И я знала, что мой приезд сюда – это действительно наказание, что бы там ни говорили мама и отец. Он практически признал это в своем письме. Как бы то ни было, он всего лишь повторял то, что я уже слышала от мамы. Именно она всегда решала, что с нами делать.

Но, если честно, я очень скучала по отцу. Читая письмо, я слышала его тихий голос. Мисс Ли наверняка попросила бы его говорить громче.

Мои соседки шепотом обсуждали объявление, которое сделал во время ланча мистер Холмс. По мнению Сисси, мне очень повезло – я провела здесь всего неделю, а меня уже ожидали танцы. Большинству девочек приходилось долгие месяцы ждать этого события. Яркие воспоминания о встрече с мальчиком позволяли легче переживать долгие зимние месяцы.

Я закрыла глаза. Никто из девочек не использовал час отдыха для сна, но я совсем выбилась из сил – накануне вечером я легла спать очень поздно, потому что долго учила стихотворение Роберта Фроста «Корова в яблочный сезон», готовясь к уроку культуры речи. Я уже читала Фроста дома, но мисс Ли интересовало только то, как мы выговариваем слова и как повышаем или понижаем голос, а вовсе не то, понимаем ли мы смысл стихотворения.

Хотя Йонахлосси поначалу казался мне очень странным местом, я быстро к нему привыкала. В первые дни я и представить себе не могла, что когда-нибудь перестану скучать по дому, но вскоре поняла, что сердце человека непостоянно.

* * *

Родители меня изгнали из дома, в котором я родилась. Отец построил его в качестве подарка своей невесте. Родители мамы считались во Флориде новичками. Семьи, переехавшие сюда после Гражданской войны, когда жить в Джорджии стало невозможно, называли новой Флоридой. Мой прадедушка Теодор Фиск, в честь которого меня и назвали, остановил свой выбор на Флориде, потому что она находилась неподалеку и он слышал, что земля здесь ничего не стоит.

Первое время он и его жена были очень бедными, но позже разбогатели и стали зажиточными землевладельцами. Когда построили железную дорогу, состояние моей семьи многократно возросло. В то время в доме Фисков стал бывать Генри Флэглер, и однажды миссис Фиск угостила мистера Флэглера куском лаймового пирога. Такого лакомства этот сдержанный северянин еще не пробовал. С этого момента плоды цитрусовых стали перевозить по железной дороге, и это было зарождением нового направления предпринимательской деятельности.

Семья отца испанского происхождения относилась к старой Флориде. Они были не так богаты, как мамины предки. Они пасли скот на землях, которые не принадлежали никому, пока во Флориде не начали торговать землей. Из-за возведенных оград и усадеб стало невозможно перегонять скот на юг, к побережью, откуда его перевозили на Кубу.

В те времена Флорида была совсем другой. Отцу и его старшему брату Джорджу пришлось приспосабливаться к совершенно новому образу жизни. Мой отец, Феликс, отправился учиться в медицинскую школу Атланты, где получил стипендию, а Джордж – в юридическую школу в Иллинойсе. Но оба они вернулись, и оба к этому времени успели обзавестись женами. Когда моя мама познакомилась с отцом (это произошло на танцах), она училась на втором курсе колледжа Агнес Скотт. Ее родители рассчитывали на то, что она найдет себе в Джорджии мужа. Ей было двадцать лет, он был на пять лет старше. Они идеально подходили друг другу.

Джордж и его молодая жена Кэрри обосновались в ближайшем к Иматле городке под названием Гейнсвилл. Отец мог лечить людей где угодно, но он хотел быть как можно более полезным и поэтому поселился там, где, кроме него, на многие мили вокруг не было ни единого врача. Во всяком случае, именно так эту историю рассказывали нам с Сэмом. То есть мы могли бы жить где угодно, но жили здесь, потому что мой отец был благородным человеком. И поначалу мама, привычная к суете Майами, думала, что в этой глуши ей будет одиноко. Но магия нашего дома не оставила и следа от ощущения одиночества. Впрочем, неподалеку жили другие люди. Каждые несколько недель мама устраивала или чаепитие, на которое приглашала ближайших соседей, или встречу в Обществе камелий. Но другие люди и другие места только обостряли ее любовь к своему дому и к своим близким.

Самыми близкими для меня людьми всегда были Сэм, мама и папа, дядя Джордж, тетя Кэрри и их сын, мой кузен, Джорджи.

Такова была наша первая легенда – история о том, как мы очутились в нашем маленьком личном раю, отвоеванном у девственной природы Флориды. Отчасти это объяснялось везением, но преимущественно все же любовью. Мама и папа обручились уже через две недели после знакомства. Джордж, Кэрри и Джорджи были частью нашей семейной легенды. Разумеется, они не были ее главными персонажами, но, если оглянуться назад, становится совершенно очевидно, что без них эта история утратила бы всякий смысл. Нам было необходимо, чтобы они жили в Гейнсвилле, озаряя жизнь нашей семьи.

Зазвонил колокол, возвещая окончание часа отдыха, и я, вздрогнув, проснулась.

– Наконец-то! – вздохнула Гейтс.

Она любила верховую езду так же страстно, как и я. Остальные девчонки уже натягивали бриджи и сапоги для верховой езды. Мне впервые предстояло ездить верхом вместе со всеми, и я была радостно взволнована и одновременно очень переживала. Я обожала это сочетание ощущений. Натягивая сапоги, я боковым зрением заметила, что Сисси за мной наблюдает. Она улыбалась, и я улыбнулась ей в ответ. Мне очень хотелось сделать ей что-нибудь приятное.

Я заправила рубашку в бриджи. В лагере у всех были белые бриджи. Даже замша на коленях была белой. Нашу одежду стирали работницы, поэтому мы могли пачкать ее сколько угодно. Но идея постоянно одевать нас во все белое все равно казалась мне очень глупой.

Когда я вышла из домика в аромат нагретой солнцем хвои, я увидела ожидающую меня Сисси.

– Письмо?

– От мамы.

Благодаря своему любопытству я знала, что Эве и Сисси пишут только мамы.

– Мне тоже пишет мама, – сообщила мне Сисси. – Три раза в неделю. Но у нее такие скучные письма! А сестра пишет, только когда ее заставляют.

Мы были окружены целой толпой девочек. Все были одеты абсолютно одинаково. Многие махали Сисси, а поскольку я была с ней, значит, и мне тоже. Я улыбалась в ответ. Никогда в жизни я не улыбалась такому количеству людей.

– Я ненавижу писать письма, – призналась я. – Все, что ты пишешь, можно сказать гораздо быстрее.

От волнения у меня сосало под ложечкой. Я радовалась тому, что болтовня с Сисси отвлекает меня от предстоящего урока.

Какая-то девочка прошла мимо нас так близко, что даже задела меня рукой. Я хотела что-то ей сказать, но прикусила язык. Это была та самая девочка с белыми волосами, на которую я обратила внимание в купальне. И еще прежде, чем Сисси успела сообщить мне ее имя, я приятно удивилась, осознав, что видела ее фотографию в Замке.

– Это Леона.

Мы обе смотрели вслед Леоне, пока она не скрылась за поворотом. Мы уже миновали уборные и подходили к конюшням. Леона была настоящим исполином, и ее шаги были почти вдвое длиннее моих. Ее белые волосы были собраны в аккуратный пучок. И еще она была единственной среди нас, у кого были темно-синие, а не черные сапоги для верховой езды.

– Она из Форт-Уэрта[5], – произнесла Сисси. Она произнесла Форт-Уэрт так, как будто назвала другой, совершенно невероятный город – Константинополь или Порт-о-Пренс. Она говорила шепотом, хотя Леона давно скрылась из виду. – Ее отец сколотил состояние, торгуя нефтью, ее мама – принцесса. У нее собственная лошадь, которую привезли сюда на поезде. С ней занимаются лучшие специалисты. Транспортировка лошади обошлась дороже, чем проживание и питание Леоны в Йонахлосси.

Леона не поздоровалась с Сисси. Интересно, что имела в виду Сисси, назвав маму Леоны принцессой? Немного поразмыслив, я решила, что настоящей принцессой она быть никак не может. Я мало что знала о мире, но мне казалось, что Техас – неподходящее место для принцесс.

– Она почти всех тут игнорирует, – завершила пояснения Сисси.

Леона из Форт-Уэрта, Теа из Иматлы. В мире было невероятно много различных мест, но в настоящий момент я находилась в конном лагере для девочек Йонахлосси. И я была одной из нескольких десятков девочек, направляющихся на обязательный ежедневный урок верховой езды. Сисси держала меня под руку, у нее была нежная кожа, и от нее исходил тонкий аромат розовой воды. Мама сейчас наверняка возится в саду, накинув на шею полотенце, чтобы оно впитывало пот, и нахлобучив на голову старую шляпу с обвисшими полями, защищающую нежную кожу ее лица. Отец, скорее всего, на работе. Четверг всегда был у него одним из дней посещения больных на дому, так что сейчас он, наверное, делает кому-нибудь укол или выслушивает жалобы пациента. Что касается Сэма…

Он, наверное, кормит своих бельчат. Их необходимо кормить часто, гораздо чаще, чем человеческого детеныша. Мама любит повторять, что Сэм демонстрирует по отношению к своим животным преданность, на которую способны далеко не все родители по отношению к своим детям. И он действительно необыкновенно преданный, мой брат. Он преданный и добрый. Сэм не впервые выкармливает бельчат, лишившихся матери. Белки нередко становились добычей енотов. Их жилища находились в таких укромных местах, разыскать которые хватало терпения только у Сэма.

После того как все это произошло и я уезжала в лагерь, он вышел попрощаться на заднюю веранду, держа в руках одного из бельчат.

– Он уже покрылся шерсткой, – произнесла я, потому что не знала, что еще сказать.

Несмотря на раннее утро, было уже жарко. Бельчонок был не таким уродливым, как тогда, когда я увидела его впервые неделю назад. Он казался совершенно беззащитным. Я понимала, почему Сэм его любит.

Сэм был в той же одежде, что и накануне, а волосы у него были всклокочены и торчали в разные стороны. Меня это немного испугало. Мне захотелось пригладить его шевелюру, но я не решилась к нему прикоснуться. Его веки были воспалены, а золотисто-желтые глаза потемнели и казались коричневыми. Я знала, что на открытом солнце они снова станут светлыми, почти прозрачными. Глаза у нас были разными. Мои были карими, как у отца.

– Ты спал? – спросила я, заранее зная ответ.

Я тоже не спала. Более того, я заходила в комнату Сэма, рассчитывая найти его там. В полумраке спальни я различила очертания его застеленной кровати, которая выглядела такой нетронутой, что я расплакалась, хотя сама не понимала, что меня так растрогало. Наверное, меня взбудоражил вид его идеально заправленной постели. Сначала ее застелил Сэм, а позднее разгладила мама. Электрический вентилятор был направлен на то место, где он должен был спать, и мерно гудел, никого не охлаждая.

Я его выключила и подошла к окну, выходящему на задний двор. Впрочем, это было неправильное название. У нас задний двор являлся началом наших тысячи акров. Там не было ни забора, ни границы. Мамин сад переходил в апельсиновую рощу. Эти апельсины предназначались не для продажи, а для мамы, которая их обожала. По ее собственным словам, она не могла без них жить.

Сэм сидел в траве рядом с мамиными розами, которые были в полном цвету. Со своего места у окна я не улавливала их аромата, в отличие от Сэма. Я долго за ним наблюдала. Он не шевелился, сидел неподвижно, как статуя. Он всегда умел сидеть не двигаясь дольше, чем я. Я всегда была непоседливой.

Я не видела его лица, только узкую спину и тонкие руки. Голос у него уже начал ломаться. Я знала, что случается с голосами мальчиков: Джорджи был на два года старше, и его голос изменился пару лет назад. У меня в ушах звенел голос Сэма, такой красивый и по-детски звонкий. Мне хотелось записать его себе на память до того, как он исчезнет навсегда.

Если бы Сэм повернулся ко мне лицом, я увидела бы кровоподтек у него под глазом и небольшой порез над бровью. Незначительные, быстро заживающие травмы. Папа называл их поверхностными. Я впервые в жизни увидела раны на теле Сэма. Я изо всех сил пыталась припомнить подобные инциденты в прошлом, но мне это не удавалось. Я дважды ломала руку. И я бесчисленное количество раз набивала синяки и шишки. Такова была участь любителей верховой езды. Но Сэм не любил риск. Это было не в его духе.

Он повернул голову, как будто что-то услышал. Наверное, так и было. Скорее всего, в кустах зашуршало какое-нибудь животное. Я увидела его профиль, освещенный мягким лунным светом. У нас обоих был отцовский нос – весьма заметный, но красивой формы. Я подумала, что он почувствовал, что я за ним наблюдаю. Я прижала ладонь к стеклу.

– Сэм, – прошептала я.

Он смотрел на то, что держал в руках. Я поняла, что он держит бельчонка, и это доказывало, что я причинила ему сильную боль. У него ушла почва из-под ног. Потому что он бессчетное количество раз повторял мне, что нельзя без особой надобности прикасаться к детенышам животных. Он объяснял, что, если я стану это делать, зверек привыкнет к запаху человека и в дальнейшем не будет бояться людей. А страх перед человеком является необходимым условием выживания зверей в дикой природе.

– Теа! – окликнула меня Сисси. – Ты меня слушаешь?

Я покосилась в ее сторону. Она не знала, насколько темны глубины моего сердца. Я была уверена, что Сэм думает обо мне так же часто, как и я о нем, а это значит постоянно. Он не думал обо мне разве что в то время, пока спал. И эти тяжелые мысли угрожали вытеснить все остальное, как вытесняет воду брошенный в нее предмет. Но он не мог представить, какова моя жизнь здесь. И я не знала, плохо это или хорошо.

Вскоре мы подошли к конюшне, и здесь наши пути разошлись. Я глубоко вдохнула аромат конюшни, который везде был одинаковым: запах сена и навоза. Конюх (тот самый симпатичный парень, о котором в первый вечер говорила Эва) подвел меня к Наари – небольшой чубарой лошадке с розовой мордой.

– Спасибо, – кивнула я груму, – я сама ее взнуздаю.

Я пощелкала языком, и Наари подняла голову от кормушки. Ее белая шкура была усеяна тысячами коричневых пятнышек, из-за которых некоторые называли таких лошадей «искусанные блохами». Какое уродливое выражение для такой изумительной масти! Я старалась сохранять спокойствие, изо всех сил боролась с охватившим меня волнением. Я не хотела чрезмерно привязываться к Наари, потому что знала: когда я уеду из лагеря, мне придется оставить ее здесь.

Взнуздав ее, я встала в один ряд с другими девочками из моей группы. Лошади стояли так близко, что Наари почти касалась мордой рыжеватого хвоста стоящей впереди гнедой кобылы. Леона стояла первой, являясь фактическим лидером нашей группы. Ее конь был гигантским, как и его хозяйка. Это был гнедой красавец в белых чулках и с белой звездочкой на лбу. Его я тоже видела на фотографии.

Сисси была в средней группе. Я заметила ее в соседнем манеже верхом на тощей аппалузе. Во время прыжков короткие каштановые волосы хлестали ее по щекам и закрывали глаза. В продвинутом классе, в который меня определили, было около двадцати девочек, в том числе Гейтс, Леона и девочка по имени Джетти, сидевшая в столовой за одним со мной столом. Продвинутый класс был самым малочисленным, и входившие в него обладали важной привилегией – они ни с кем не делили свою лошадь. Все остальные лошади находились в общем пользовании.

Сисси была самой слабой наездницей в своей группе. Я поняла, что мне будет легче с ней дружить благодаря моему существенному превосходству в верховой езде.

Я наблюдала за мистером Альбрехтом, который негромко, но отрывисто раздавал своим ученицам указания. Он мне нравился. С годами мама все меньше и меньше вмешивалась в мои занятия верховой ездой. И хотя она до сих пор изредка давала мне советы, в основном я всему училась сама. Мистер Альбрехт прошел подготовку в Германии и даже выиграл бронзовую медаль в личном зачете на Олимпийских играх в Бельгии в 1920 году, а также командное серебро. Он уже успел подправить мою посадку и подсказал, как лучше и очень эффектно опускаться в седло. Все лошади в Йонахлосси были чистокровными, а порядок расположения препятствий в манежах разрабатывал специалист из Германии, друг мистера Альбрехта. Конюшни были едва ли не уютнее наших домиков. Коридоры были вымощены кирпичом, а каждое стойло имело два окна, и оба они на зиму закрывались тяжелыми, надежными ставнями. Несмотря на все усилия миссис Холмс, остальные наши занятия по сути были второстепенными по сравнению с верховой ездой. Это стало мне ясно уже в первый день, когда для определения уровня моего мастерства меня освободили от утренних уроков.

Дома папа занимался с нами каждое утро, с семи до десяти, после чего принимал или навещал своих пациентов. Иделла, наша служанка, сервировала стол к завтраку, пока он разъяснял нам, какова идея той или иной книги. Моим соседкам по домику казалось очень странным то, что я никогда не посещала настоящую школу. Но они не понимали, насколько нам с братом повезло: нас обучал отец, который был блестящим учителем и знал намного больше любого из учителей школы в Иматле. Потом я весь день каталась на Саси, а Сэм отрабатывал удары теннисным мячом у стенки гаража и ухаживал за своими животными в террариумах и спасенными им.

– Продвинутые! – окликнул нас мистер Альбрехт. – Идите сюда. – Он хлопнул в ладоши.

Леона вскочила в седло, и на мгновение она вместе со своим конем показалась мне кентавром – наполовину лошадь, наполовину девушка. Вслед за ней все остальные девочки тоже вскочили на лошадей. Гейтс очень здорово смотрелась в седле – стройная, элегантная, с идеально прямой спиной. Коренастая Джетти выглядела мощной всадницей.

Несколько секунд мы стояли на месте, ожидая, пока нам освободит дорожку проезжающая мимо первая группа. Грудь и ноги их лошадей были забрызганы белыми комками слюны. В Иматле в это время дня, когда солнце стояло в зените, все прятались от него в свои дома. Ездить верхом и вовсе было опасно: лошадь могла погибнуть. Летом я вставала раньше всех и каталась на рассвете, до уроков с отцом. Но мне постоянно приходилось вытирать поводья, мокрые от пота Саси, старым носовым платком. Впрочем, мы с Сэмом все равно изредка выбирались на прогулку днем, и тогда у нас кружилась голова, как от жары, так и от осознания опасности нашей затеи. Если бы мама об этом узнала, она пришла бы в ярость. Солнце палило так сильно, что мозг как будто закипал, а все тело горело изнутри. Мы карабкались на какой-нибудь дуб, при этом я заманивала Сэма все выше и выше, а потом часами лежали в развилках веток, пытаясь заметить внизу хоть малейшие признаки жизни. Но к этой жаре были нечувствительны только рептилии – совершенно безвредные толстые черные змеи и юркие ярко-зеленые ящерицы.

Я была уверена, что в Северной Каролине вообще никогда не бывает так жарко. Все эти девочки понятия не имели, как выжить в такой зной. Затем огромная лошадь Леоны (никак не меньше восемнадцати ладоней) пошла шагом, и Наари тоже двинулась вперед. Мы гуськом обошли манеж, после чего лошади рассыпались по нему, следуя каждая по своему маршруту. Я направилась к дальнему от школы и ближнему к горам краю манежа. Моей родиной была Флорида, и я привыкла к подернутому дымкой небу и бесконечной равнине. Горы представлялись мне облаками: они были огромными, и казалось, что до них можно дотянуться рукой.

Наари была нервной и быстрой. Я сразу поняла, что полюблю ее. И она была чересчур умной. Это проявлялось в том, что она меня испытывала, разворачивая корпус и перенося свой вес налево, проверяя, замечу я это или нет. Я заметила и тут же отреагировала: дернула за левый повод и ногами сжала ее бока, заставив ускорить шаг и выровняться. Она была умной, но пугливой. Похоже, у лошадей эти две черты всегда сочетаются. На стойку препятствия вскарабкалась белка, и Наари шарахнулась в сторону.

Я представила, что у нас впереди недели знакомства и постепенного привыкания друг к другу. Я едва не парила над седлом от предвкушения того, как мы научимся понимать друг друга. Это было знакомое, но, наверное, еще очень детское чувство – ожидание предстоящей радости как будто бурлило в моих жилах.

Я наблюдала за Леоной, описывающей на Кинге восьмерку. Скача по диагонали, он постоянно опускал плечо, и она его одернула. Леона смотрела прямо перед собой, как учила меня мама. Она всегда говорила мне, чтобы я смотрела туда, куда хочу ехать, и Саси меня туда повезет. Но я никак не могла избавиться от привычки смотреть на свои руки. И еще мне не удавалось представить себе, что через мои локти продета метла, что заставило бы меня прогнуть спину и правильно держать руки. Леона снова проскакала по диагонали, и на этот раз Кинг все исполнил так, как надо. Леона резко его развернула, на мгновение встретившись со мной взглядом. Смутившись оттого, что меня застали за ротозейством, я поспешно пустила Наари рысью.

Когда наше время истекло, мы снова выстроились в колонну по одному и покинули манеж. Леона по-прежнему ехала впереди, но против этого никто не возражал. Ее тренировали специалисты высокого класса, и техника ее езды превосходила мою, но я видела, что кое в чем она не лучше меня. Я не была такой физически сильной наездницей, как Джетти, или такой изящной, как Гейтс, но я чувствовала лошадей. Я умела с ними обращаться и могла заставить их сделать все, что мне хотелось. Меня переполняло странное ощущение силы. Я была всего лишь пятнадцатилетней девочкой, оказавшейся в окружении гор и совершенно незнакомых людей. Но я знала, что со всем справлюсь и вскоре покину это место.

* * *

Пока мистер Холмс читал утреннюю молитву, я перебирала свои книги. Боковым зрением я видела, что Хенни за мной наблюдает. Когда предполагалось, что мы присоединяемся к молитве, я поднимала голову и разглядывала потолок. Я никогда не видела ничего подобного. Он был обит жестью, на которой были вычеканены замысловатые цветочные узоры. Сисси объяснила мне, что это рододендроны, а позднее обратила мое внимание на заросли кустов, покрытых красивыми розовыми цветами. Они окаймляли дорожку, ведущую к конюшням. Я по привычке начала размышлять над тем, кто это сделал, сколько времени заняла работа – часы или дни, недели или месяцы, и голос мистера Холмса стал почти неразличимым. Насколько я поняла, каждое утро он просил об одном и том же – о здоровье, счастье и благополучии. Я никак не могла привыкнуть к необходимости сидеть неподвижно – сначала за завтраком, потом здесь, потом на уроках. Ко времени ланча я начинала чувствовать себя запертым в клетку зверьком.

И хотя я до сих пор ужасно скучала по дому, я начинала приспосабливаться к новому порядку вещей. Я уже многое узнала о Йонахлосси. К примеру, я знала, что хотя поначалу лагерь показался мне огромным, на самом деле он был значительно меньше нашей фермы – каких-то триста акров в основном гористой и не пригодной для жилья территории.

Мистер Холмс зашуршал листами бумаги на кафедре. Большую часть времени мы его внимательно слушали. Как только миссис Холмс замечала, что мое внимание рассеивается, она пристально на меня смотрела. Она сидела рядом с мужем, а возле нее – три их дочери. Когда я не разглядывала потолок, я рассматривала девочек Холмсов, будораживших мое воображение. К примеру, только что Сарабет коснулась пальцами руки Декки, начавшей ерзать на стуле. Сарабет уже исполнилось одиннадцать, и она была старшей из сестер. Она была очень похожа на мать. Следующей была десятилетняя Рэчел, угрюмая девочка, на лице которой постоянно отражалась какая-то внутренняя борьба. Меня мучила ревность. Разница между ними и всеми остальными девочками была очевидна: они были не одни.

Декка была высокой, смуглой и темноволосой, как ее отец. И хотя ей исполнилось всего семь лет, было ясно: она и повзрослев останется высокой, темноволосой и смуглой. А также, по всей видимости, будет очень красивой. Подобная последовательность природы казалась мне несправедливой: обе старшие сестры были менее хорошенькими, чем младшая. Сарабет была первой попыткой, а Декка получилась просто идеальной.

Декка встретилась со мной взглядом, и хотя я сразу отвела глаза, все же успела заметить ее улыбку. Интересно, что она обо мне подумала? Кажусь ли я ей хорошенькой? А другим девочкам? Я не знала, на каком конце шкалы красоты нахожусь. Моя мама красивая. Это я знаю, во-первых, потому что видела это своими глазами, а во-вторых, потому что в нашей семье это общепризнанный факт. Прежде чем выйти замуж за отца, она какое-то время даже была модисткой у шляпника. Я была похожа на нее, но всегда знала, что меня нельзя назвать красивой. У меня были такие же, как у мамы, волосы – каштановые с красновато-золотистым оттенком, густые и вьющиеся. В каком-то журнале я как-то увидела фотографию Амелии Эрхарт. В подписи под снимком ее назвали привлекательной. Наверное, такой и я была. Привлекательной.

– И еще кое-что, – произнес мистер Холмс и замолчал.

Теперь он смотрел на нас. Он стоял у окна, из которого открывался самый изумительный вид на горы во всем лагере. Когда он так на нас смотрел, казалось, что помещение исчезает, а мы все находимся на вершине горы. Элис Хант, сидевшая рядом со мной, выпрямилась. Мы все ощущали одно и то же.

– Это очень серьезно. – Все вскинули головы. – Все знают Герберта Гувера[6]? – По комнате разнеслось хихиканье. – О, конечно же, не лично. – Он улыбнулся, и я почувствовала, что улыбаюсь в ответ. – Хотя, осмелюсь предположить, что кое-кто из вас мог действительно с ним встречаться. – Я искоса наблюдала за Леоной, сидевшей рядом с Сисси. «Может, Леона – одна из тех девочек, которые встречались с президентом?» – подумала я. – Совсем недавно наш президент выразил уверенность в том, что экономика нашей страны быстро восстановится после кризиса. – Он поднял газету, хотя мы сидели слишком далеко, чтобы что-то на ней разобрать. Девочка передо мной зевнула. – Это не совсем свежая газета, разумеется, – произнес он и снова сделал паузу, как будто ожидая нашего смеха, который эта реплика, конечно же, вызвала.

Все журналы и газеты в лагере были по меньшей мере «не совсем свежими». Чаще всего их возраст исчислялся месяцами. Их присылали мамы и сестры воспитанниц лагеря.

– Вот здесь президент заявляет, что Депрессия уже в прошлом. – Он кончиком пальца постучал по газете. – И он просит нас приложить все усилия, чтобы поддержать экономику.

Гейтс, сидевшая в одном из передних рядов, подняла руку.

– Да, Гейтс? – произнес мистер Холмс.

Пока Гейтс говорила, он аккуратно сложил газету.

– Как мы можем помочь экономике? – спросила она.

Я испугалась, что ее вопрос покажется мистеру Холмсу дерзким, но он, судя по всему, был иного мнения.

– Хороший вопрос, – сказал он. – Но лучше всего на него смогут ответить ваши отцы. Проще говоря, деньги идут к деньгам. – Даже миссис Холмс слегка улыбнулась. – Поощряйте своих отцов вкладывать деньги, тратить их, доверять банкам.

Сначала я не поняла, почему такое веселье вызвал ответ мистера Холмса. Сисси хихикала рядом со мной. Глядя на ее хорошенькие пальчики, которыми она прикрывала рот, я все поняла. Мы ничем не могли помочь экономике. Мы были всего лишь дочерьми. Мысль о том, что мы можем соваться к нашим отцам с советами в отношении финансов, и в самом деле была смехотворной. Я тоже улыбнулась, но не потому, что это меня позабавило. Я это сделала, чтобы не выделяться из общей массы.

– Давайте помолимся о том, чтобы к тому времени, как вы покинете Йонахлосси, мир, в котором вам придется жить, стал счастливее, – закончил мистер Холмс и сделал шаг назад, уступая место жене.

Я не слышала, чтобы кто-то упоминал Гувера, с того времени, как уехала из дому. Я думала о дяде Джордже, который, вернувшись из Майами в последний раз, сказал, что он туда больше не поедет, что все усилия тщетны и пусть банки все заберут себе. Антикризисные меры президента Гувера служили предметом постоянных споров между отцом и его братом. Папа считал, что президент делает все возможное, а дядя Джордж был уверен, что необходимо сделать гораздо больше и как можно скорее.

Все в лагере казались мне богачками и истинными южанками, неуязвимыми для проблем окружающего мира. И среди них была я, которую учила ездить верхом мама, причем на пони без документов. Наша фамилия ничем не была знаменита. Моя семья не располагала пятью домами и не проводила праздники в Венеции. У нас все было хорошо благодаря деньгам, заработанным на цитрусовых, но мой папа был врачом, а не хлопковым королем или нефтяным магнатом.

В Йонахлосси посылали своих дочерей важные южане. Позже я узнаю еще больше: за год до моего приезда школу закончила девочка по фамилии Астор, родственница вирджинских Лэнгхорнов. У одной из девочек в родственниках числился Роберт Э. Ли. Ее семья владела плантациями каучуконосов в Малайзии. Существовали и другие школы для девочек, но Йонахлосси был старейшим учебным заведением. Кроме того, знатным и богатым мужчинам, наверное, нравилась мысль о том, что здесь, в окружении неприступных гор, их дочерям ничто не угрожает. В Йонахлосси они были в полной безопасности. После Второй мировой войны те же самые мужчины начнут посылать своих дочерей в северные школы, превращавшие девушек в светских дам. Но пока всех волновало совсем иное. Юг продолжал жить по своим собственным законам и был некой страной, забытой временем. В лагере были девочки, которые до сих пор отказывались верить или по крайней мере признавать, что Север одержал победу в Гражданской войне.

– Благодарю вас, мистер Холмс, – произнесла миссис Холмс. С задних рядов послышалось хихиканье, и миссис Холмс запнулась. – Девочки! – воскликнула она. Хихиканье стихло. – На той же ноте, но, возможно, немного конкретнее, – тут она едва заметно улыбнулась, – я привлеку ваше внимание к способам сделать нечто большее для тех, кому в жизни повезло меньше, чем вам. Разумеется, вы должны постоянно о них молиться. – Ее выговор был безупречен. Мисс Ли ее похвалила бы. – Но кроме этого, в духе христианского милосердия, подумайте о возможности сделать подписку на вклад в Фонд фабричных девушек, которые живут в нескольких часах езды от нас, но не имеют ничего из того, чем располагаете вы.

Джетти и Хенни встали и вышли вперед. Они держали в руках обклеенную белой бумагой коробку с аккуратной надписью красными чернилами «ФОНД ФАБРИЧНЫХ ДЕВУШЕК». Рядом с коробкой Джетти положила стопку листочков бумаги и поставила стакан с карандашами. Девочки начали подниматься со своих мест. Они писали на бумажке цифру и, сложив листочек, бросали его в коробку. Эта коробка напоминала коробку из Красного Креста, которую мама привозила домой. Она жертвовала деньги в Красный Крест, когда мы с Сэмом были совсем маленькими.

– Заранее благодарю вас за щедрость, – произнесла миссис Холмс.

У меня денег не было. Ни единого цента. У меня никогда не было денег. Во всяком случае, таких, которые я могла бы тратить самостоятельно.

– Ну хорошо, девушки, – снова заговорила миссис Холмс.

Она всегда так говорила, заканчивая свое обращение. В лагере всегда строго придерживались заведенного порядка. Миссис Холмс казалась мне доброй женщиной. Но не чересчур доброй. Она не могла быть чересчур доброй. Ее тогда никто не слушал бы. Именно такой становилась я, когда садилась в седло.

Хенни снова встала. Нас ожидали занятия. Первым уроком у меня была культура речи, потом этикет. Два урока подряд. Это было так скучно, что сводило меня с ума. Моих родителей, похоже, никогда не интересовало, идеальный ли почерк у их дочери. Им также не было дела до того, способна я отличить вилку для оливок от вилки для лимонов (у вилки для оливок два зубца, а у вилки для лимонов – три). Впрочем, я сомневалась, что теперь маму вообще интересует, получу ли я какое бы то ни было образование. Кто-то ущипнул меня за руку.

– Ой! – вскрикнула я.

Это была Эва.

– Прости. – Но она улыбалась. – Просто ты всегда так погружена в свой собственный мир. Я очень много съела. Обожаю хаш браун[7].

Она провела ладонями по талии.

Я тоже улыбнулась и сказала:

– Я каждый раз набиваю себе живот, как фаршированный поросенок.

И это было правдой. У меня не было аппетита только первые несколько дней, после чего он с триумфом вернулся.

– Эва, – обратилась я к подруге, вслед за ней поднимаясь по лестнице, ведущей в классную комнату. – Я не привезла с собой денег.

Это слово, деньги, показалось мне грязным. Но Эву оно, похоже, не беспокоило. Я впервые видела такого беспечного человека.

– Ах это! – отмахнулась она. – Попроси у папы.

Я кивнула, понимая, что никогда не попрошу денег у отца. Это означало бы, что я начала жить проблемами Йонахлосси.

– Мой папа, – продолжала Эва, – говорит, что он и так немало платит за мое обучение. И к тому же миссис Холмс каждую зиму лично обращается к родителям всех учениц с просьбой о пожертвовании на школу. Папа говорит, что она очень навязчивая. – Она улыбнулась, и я заметила, что она слегка припудрила лицо и тронула щеки румянами. – Я думаю, она и к твоим родителям явится. Хотя, может, и нет. Ты ведь из Флориды. – Она запнулась и прикусила губу. – Я не хотела…

– Ничего, – кивнула я, – все нормально. – Мы уже подошли к двери класса. Я видела широкую спину мисс Ли, которая что-то писала прописными буквами на доске. – Я знаю, что Флорида… – я замолчала, и Эва обернулась, выжидательно глядя на меня, – …странное место, – нашлась я. – Не для всех.

Глава четвертая

В день танцев из дому пришло еще одно письмо, на этот раз от мамы. Оно было длинным и заняло больше двух страниц благоухающей маминой розовой водой плотной писчей бумаги кремового цвета, с оттиском маминых инициалов вверху страницы. Буквы «Э» и «К» окаймляли изящное «А. Элизабет Коллинс Атвелл».

У моей матери неожиданный для нее почерк – неровный и весь в завитушках.

Дорогая Теа, – начиналось письмо, после чего мать подробно описывала свой огород и тучи пчел и бабочек, которых он привлекает, прежде чем закончить следующим:

У Сэма все хорошо. Насколько это возможно. Впрочем, никто не знает, что будет дальше. Ситуация подвешена в воздухе и, насколько я понимаю, еще какое-то время не изменится. Иногда я злюсь на тебя. А потом меня охватывает непереносимая жалость к тебе. Это все так ужасно! Молю Господа, чтобы он даровал им и нам хоть немного покоя.

Все по тебе скучают. Скажи, Теа, ты сама себе не кажешься маленькой в окружении гор?

Я обвела взглядом комнату и увидела, что Мэри Эбботт на меня смотрит. И я уставилась на нее. Меня нервировали ее глаза – светлые, почти бесцветные. Мэри Эбботт смутилась, пожала узкими плечами и одними губами произнесла: «Прости».

Я откинулась на свою тощую подушку (дома мои подушки были пухлыми и очень удобными, так что я сожалела, что не прихватила с собой одну из них) и провела пальцами по гладким деревянным доскам пола, покрытым бесчисленными царапинами. Девочки входили сюда в сапогах для верховой езды, Доуси выдвигала кровати в проход, когда застилала их, обитательницы дома то и дело что-то роняли на пол. Дома заходить в комнаты в туфлях разрешалось только гостям, а если что-нибудь падало и это слышала мама, виновному тут же влетало по первое число.

Сисси кружилась по комнате, напевая мелодию вальса. Когда она оказалась рядом с нашей кроватью, Эва спрыгнула вниз и, поклонившись, протянула Сисси руку. Сисси приняла ее приглашение, и они начали танцевать. Эва исполняла роль мальчика. На обеих были белые юбки. Эва была выше и плотнее. Они выглядели как мама с дочкой. Даже я знала, что вальс уже устарел, но в Йонахлосси не было места джазу. Как объяснила Мэри Эбботт, потому что джаз очаровывает людей.

Как Сисси, так и Эва выросли в семьях, где регулярно устраивались вечеринки. Эва была родом из хлопковой империи Северной Каролины, а Сисси из Монровилла, о котором она отзывалась как о пупе земли; ее папа каким-то образом участвовал в бизнесе семьи ее матери, одновременно занимая пост мэра. Все ее драгоценности достались ей от матери и ее родни. Видимо, оттуда же были и деньги.

Предстоящий вечер с мальчиками из школы в Эшвилле не вызывал энтузиазма только у меня и у Мэри Эбботт. Они должны были приехать в восемь часов, после чего нам предстояло танцевать весь вечер напролет. Я, по крайней мере, хотя бы старалась делать вид, что взволнована. Мэри Эбботт притворяться не умела.

– Еще, – произнесла Мэри Эбботт, когда Эва поклонилась, а Сисси присела в реверансе, что означало окончание вальса.

Мы изумленно обернулись на голос Мэри Эбботт. В Йонахлосси было принято соблюдать правила, и хотя воспитатели редко заглядывали к нам во время тихого часа, мы все знали, что это вполне возможно.

Мэри Эбботт поднялась и захлопала в ладоши, как ребенок, пытающийся добиться своего. Эва говорила мне, что ее отец – методистский проповедник, а ее мать умерла, когда Мэри Эбботт была совсем маленькой.

– Тс-с! – Виктория прижала палец к губам.

Эва, уперев руку в бедро, удивленно смотрела на Мэри Эбботт.

– Не переживай, сегодня вечером ты увидишь много танцев, – прошептала Сисси.

Мэри Эбботт снова легла на кровать и скрестила руки на груди. «Интересно, чего она, по ее мнению, лишилась, когда Эва и Сисси перестали танцевать?» – думала я. Глядя на своих подруг, кружащихся по комнате, я видела два невинных создания.

Историю нашего с Сэмом рождения мама любила рассказывать еще больше, чем историю ее знакомства с отцом. В ее исполнении это звучало как волшебная сказка о матери, которая, вынашивая близнецов, об этом даже не подозревала. Мы с братом родились во время ранней зимней метели: шел снег, птицы замертво падали с неба, настигнутые неожиданным морозом. Все растения в мамином саду скукожились и сменили цвет с зеленого на темно-рыжий. У мамы живот был расположен очень низко, и родители ожидали появления крупного мальчика. Так что сюрпризом оказалась я, а не Сэм. Я стала ребенком, которого никто не ожидал. В нашем роду никогда не было близнецов. Когда мы с Сэмом родились, к нам все относились настороженно. Особенно ко мне. Либо я забрала силы у Сэма, став более крепким из близнецов, либо Сэм ослабил меня. Я была либо эгоистичной, либо бесполезной девочкой. Отец пытался рассеять эти представления, заявляя, что он не видит ни малейших признаков как первого, так и второго. Но даже его тревожило одновременное появление на свет мальчика и девочки, поскольку это противоречило установленному порядку вещей.

Мы были капризными малышами и оба страдали от колик. После родов мама несколько недель не вставала с постели. Отец ухаживал за ней, а потом ехал к другим пациентам, будучи единственным врачом на всю Иматлу. Он никогда не забывал о своей ответственности перед всеми этими людьми. Чтобы ухаживать за новорожденными младенцами, Теодорой и Сэмюэлом, то есть за мной и Сэмом, в городе наняли какую-то женщину. Перед нашим рождением мама начала расписывать стены детской сценками из сказок братьев Гримм. На одной из стен извивался локон волос Рапунцель, лишь отчасти окрашенный в золотистый цвет. Эту фреску закрасили много лет назад, но я до сих пор отчетливо ее помню. Я ее обожала.

Я заговорила первой, в девять месяцев. Сэм выжидал еще пять месяцев, хотя задолго до первых слов, обращенных к взрослым, он говорил со мной в темноте детской или в мягком утреннем свете, когда весь дом еще спал. Моим первым словом было «апельсин», и я его исковеркала до неузнаваемости. Но родители все равно меня поняли. Мама любила приписывать это моей врожденной любви к цитрусовым. Зубы у нас с Сэмом прорезались поздно, и мы оба оставались лысыми, пока нам не исполнилось по два года. Мы ненавидели спать днем и обожали хлеб с апельсиновым джемом.

Я до сих пор не избавилась от уныния тех первых дней: наше неожиданное появление и долгое выздоровление матери. Всегда существовала вероятность смерти во время родов. Этот риск был неизбежен, так что еще до того, как у мамы начались схватки, отец опасался, что роды будут тяжелыми. Метель, снег, впервые за последние десять лет легший на землю, схватки у мамы… То, что их малыши родились именно в этот, а не в любой другой, бесснежный день, должно было что-то означать.

Сначала родилась я.

– Девочка! – воскликнул отец так, чтобы это услышала мама.

Все хотели, чтобы первым ребенком стал мальчик, наследник всего семейного имущества. Это было чем-то само собой разумеющимся. Но когда отец обтер меня полотенцем и еще короче обрезал пуповину, чтобы одежда ее не раздражала, появилась еще одна головка. Этот ребенок родился очень быстро, быстрее, чем я, и оказался мальчиком. На это отец отреагировал молчанием. Он растерялся и смутился. Он хотел мальчика, а получил девочку, и вдруг мальчик? Что-то тут было не так. Боги не исполняют желания смертных просто так, не ожидая чего-то взамен в качестве благодарности.

Маме было так больно, что она не смогла даже взять нас на руки, и поэтому та самая женщина из города нас обмыла, пригладила наши жиденькие волосенки, скрутила жгутики из ваты и извлекла слизь из наших носов и ртов, остатки плаценты из наших ушей. Мы были крошечными. Отец по очереди приложил нас к маминой груди. Мы сосали, безразличные к тому, что мама корчилась от боли. Еще во время беременности мама решила, что будет сама кормить своего ребенка. В то время было модно нанимать кормилицу, но кому из Иматлы она могла доверить свое дитя? Кто смог бы выкормить его лучше нее?

Мертвые птицы усеяли лужайку перед домом. Позже в свете луны и фонаря отец собрал их в тачку и сжег, наблюдая за тем, как перья парят в клубах дыма: синие, алые, коричневые и белые перья. Он смотрел и думал. Он ощущал смутную надежду, а его дыхание облачками пара клубилось в серебристых лунных лучах. Его дети были маленькими и бледными, но, насколько можно было судить, здоровыми.

Мама рассказывала нам, что нас любили еще до рождения. Но это было не совсем так. Любили одного из нас, потому что о втором ничего не знали.

Мы никогда не покидали дом. Я слышала о школе мисс Пети, в которую ходила мама, но меня туда так и не отдали. В этом не было необходимости. Мне вскоре предстояло отправиться в пансион в Орландо, но лишь на несколько недель и только для того, чтобы пообщаться со своими сверстницами, посмотреть на то, как они держатся. Мама уверяла меня, что я легко освоюсь. Это было необходимо, чтобы подготовить меня к выходу в свет, что должно было произойти еще до окончания колледжа. Меня, как и маму, ожидал Агнес-Скотт, а Сэм должен был учиться в Эмори. Мы должны были получить образование. Отец учредил доверительный фонд именно с этой целью.

Сэму предстояло стать либо врачом, либо юристом. Все равно кем. Лишь бы он мог заниматься чем-то на стороне, одновременно управляя нашей фермой. Мы получали доход от торговли цитрусовыми, растущими южнее. В настоящий момент землей и урожаями распоряжался от нашего имени мамин брат. Когда-нибудь мы с Сэмом унаследуем эти рощи, но пока вся ответственность за них лежала на дяде.

Я должна была жить у своего мужа, но где-то поблизости. Возможно, в Гейнсвилле. Не всем повезло жить в таком уединенном месте. Не всем повезло зарабатывать на жизнь так, как наш отец, на своих условиях. Но он мог себе это позволить благодаря маминым деньгам. Мама говорила, что он филантроп. Он помогал людям, хотя многие из этих людей не могли ему заплатить.

Вот так мы представляли себе наше будущее. И оно всегда было совместным, как предприятие.

Но когда мама обо всем этом говорила – о том, что у нас с Сэмом будут свои семьи и мы будем жить отдельно, – она могла с таким же успехом говорить по-гречески. Мы никогда не ездили дальше Орландо на юге и дальше Гейнсвилла на севере. Я даже в глаза не видела ни одного колледжа. Пытаясь представить себе свое будущее, я видела свой собственный дом, населенный другими людьми. Точно таким же я рисовала себе Йонахлосси: мой собственный дом, по которому бродят толпы девочек. Разумеется, я понимала, что это совсем не так. Конечно же нет. Но я знала это умом, а не сердцем.

А Джорджи? Само собой разумелось, что он должен был жить где-нибудь рядом. Но его будущее не было таким четко распланированным, как наше. Он не был ребенком нашей мамы. Я могла бы сказать, что Джорджи был нам совсем как брат, вот только это тоже было не так. Я видела его гораздо отчетливее, потому что он не был со мной единым целым.

Люди могут лгать о своем детстве, придумать любую историю, и вы могли бы им поверить, если бы не находились рядом и не видели все своими глазами. Это очень тяжело – знать кого-то настолько хорошо. Иногда это дар, но это всегда тяжело.

* * *

К счастью, мое лавандовое платье, то самое, которое я надевала, обедая с отцом в отеле, оказалось достаточно модным.

Меня пробирала дрожь. Было почти восемь вечера, но еще светило солнце. Это был уже не дневной палящий свет, а какое-то голубоватое сияние. Недавно прошел дождь, и воздух был влажным. Утоптанная грунтовая дорожка пружинила под нашими ногами. Между группками девочек роились светлячки. Они не переставали вызывать у меня восторг. Во Флориде для них было слишком жарко, там встречались только комары и огромные шумные стрекозы.

Я не решилась накинуть на плечи мамин норковый палантин, опасаясь, что он слишком хорош для такого случая, но оказалось, что мехов тут изобилие. Мимо проскользнула Элис Хант с обернутой вокруг шеи мертвой лисой.

Я подняла руку, чтобы помахать ей, но она не пожелала встречаться со мной взглядом. Она была из тех, кто предпочитает не тратить свое время на других людей. Щеки у меня вспыхнули. Я никак не могла запомнить, с кем можно быть на короткой ноге, а кого игнорировать.

– Элис Хант! – окликнула ее Сисси.

Элис Хант остановилась и медленно обернулась. Никто не игнорировал Сисси.

– Сисси, – произнесла она, покосившись на меня, – Теа.

В следующее мгновение она уже пошла дальше, намереваясь присоединиться к остальным девочкам из Мемфиса. Во всех них была какая-то мягкость. Они едва слышно говорили и почти никогда и никому не смотрели в глаза. Они умели смотреть как бы сквозь собеседника. В лагере они считались выскочками.

– В Мемфисе никогда не заходит солнце, – пробормотала Сисси, и я усмехнулась, хотя, когда она произнесла это впервые, я долго пыталась понять, что она имеет в виду.

Она знала множество подобных поговорок: миссис Холмс была «словно заведена – как закрученная пружина», семья Леоны «снимала сливки». «Скорее уж нефть», – заметила я, насмешив Сисси.

Мы с Сисси прокладывали себе дорогу сквозь толпу девчонок, одетых в яркие шелковые платья и с меховыми палантинами на плечах. У других мерцали прозрачные шали, а в волосах сверкали бриллиантовые заколки. Я увидела Кэтрин Хейз из Атланты, самую заядлую сплетницу в лагере. Окружившие ее девочки из того же штата картинно смеялись. Мне казалось, что всех их зовут Кэтрин, но только Кэтрин Хейз позволялось пользоваться полным именем. Всех остальных звали Кэйт. У Кэтрин были кудрявые каштановые волосы. Она была одета в темно-синее, почти черное, платье без рукавов. Из журналов я знала, что у кинозвезд черные платья в моде. Но то было в Голливуде. На Юге черную одежду надевали только если кто-нибудь умирал.

Ногти Кэтрин были накрашены красным лаком. Девочки из Атланты, щеголяя своим положением искушенных горожанок, разгуливали по лагерю с коротко стрижеными волосами и накрашенными ногтями (стоило миссис Холмс это заметить, как она заставляла их содрать лак), жестикулировали и смеялись, как будто всегда были в центре внимания. И, как правило, все на них действительно смотрели, как, например, сейчас. Они послушно сдирали лак с ногтей и давали миссис Холмс несколько дней на то, чтобы она могла забыть об инциденте, прежде чем появиться со свеженакрашенными ногтями. При этом красили они ногти в один и тот же цвет, что делало их похожими на стаю экзотических птиц с одинаковыми лапами.

Мы все были в чулках, и поэтому наши ноги сияли. Большинство платьев, включая и мое, были довольно длинными, однако если Эва садилась определенным образом, подол приоткрывал ее колени.

Целый неизведанный мир лежал за пределами Йонахлосси, но почти никто из нас никогда даже не держал мальчика за руку. Но нам бы этого было мало. Мы хотели, чтобы мальчики не только держали нас за руки. Нам хотелось, чтобы они обнимали нас своими крепкими руками и наматывали наши шелковистые локоны на свои толстые, но нежные пальцы.

Но все это просто не могло произойти, во всяком случае с послушными и правильными дочерьми богатых и влиятельных мужчин, представителей известных семейств со связями, имеющих обязанности перед членами этих семейств. Вначале нам предстояло стать дебютантками, а потом женами. Мы все должны были выйти замуж, желательно после того, как нам исполнится восемнадцать, но прежде, чем исполнится двадцать один год. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы для кого-то из нас страсть ассоциировалась с замужеством. Перед нами был пример родителей, тетушек и дядюшек, старших сестер и их мужей. Мы не были глупы. Мы понимали, что страсть – это опасная вещь, с которой необходимо обращаться крайне осторожно, как с маминым старинным флаконом для духов, передаваемым старшей дочери, когда ей исполнялось шестнадцать.

Все же я рисковала меньше, чем другие девочки из Йонахлосси. Теперь я это отчетливо понимала. Моя семья никогда не появлялась в светских хрониках, моя ошибка не могла разрушить деловые связи и сделки отца. Я могла подвергнуть риску только связи членов своей семьи друг с другом.

– Я вижу мальчиков, – прошептала Сисси.

– Они не кусаются, – так же шепотом отозвалась я.

Мы уже почти подошли к Замку. Мальчики стояли в зале, выстроившись в шеренгу, спиной к окнам. Они были одеты в светлые летние костюмы и галстуки-бабочки. Казалось, они приехали на маскарад, облачившись в отцовские одежды. Я не могла припомнить, когда в последний раз видела Сэма или Джорджи в костюме, хотя на прошлый день рождения Джорджи мои родители подарили ему костюм – потому что ему скоро поступать в колледж. Тогда это все еще казалось возможным.

Сисси хихикнула. Сегодня она вела себя особенно беспечно и легкомысленно. Это меня отвлекало и позволяло не думать о Джорджи и костюме, который он пока ни разу не надел, во всяком случае при мне.

Лестница, ведущая в Замок, была настолько узкой, что одновременно подниматься по ней могли только три девочки. Мэри Эбботт с высокой старомодной прической из собранных в узел волос присоединилась к нам на нижней ступеньке. Мы с Сисси взяли друг друга под руку. Я предложила свой левый локоть Мэри Эбботт, но она вместо этого схватила меня за руку.

– У тебя холодная рука, – произнесла Мэри Эбботт неестественно высоким голосом, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– А у тебя влажная.

Мне показалось, что я держу в руке что-то мертвое и мокрое.

– Ты найдешь себе сегодня кавалера, Мэри Эбботт? – поддразнила ее Сисси.

Ее платье было светло-зеленым с квадратным вырезом, окаймленным вышивкой переливающимся серебром, которое, казалось, освещало длинную, изящную шею Сисси. Сегодня ее волосы были вьющимися, как и мои. Только, в отличие от моих, ее локоны были недолговечными. Эва припудрила лица нам всем, за исключением Мэри Эбботт, и веснушки Сисси исчезли. Она также подкрасила нам губы блеском, но нанесла очень тонкий слой, чтобы миссис Холмс ничего не заметила. Косметика была под запретом, но, судя по всему, это было одно из самых несоблюдаемых правил Йонахлосси, поскольку все девочки, с которыми я успела познакомиться, выглядели несколько ярче обычного, а черты их лиц казались более выразительными. Миссис Холмс не могла этого не заметить. Она не была дурой. Думаю, ей просто не хотелось портить нам вечер.

Шею Сисси украшала нитка жемчуга с рубиновой застежкой, а на руке красовался перстень с бирюзой и двумя круглыми бриллиантами. В ушах у нее были ее рубиновые сережки, сочетавшиеся с бусами. Таких роскошных украшений я не видела еще ни на одной женщине, включая мою собственную маму. Сисси была такой худенькой, что, казалось, она гнется под весом драгоценностей. Цепочка с украшенной бриллиантами подковой, которую она носила каждый день, шла ей больше. Хотя Сисси не была красавицей, в этот вечер она как будто светилась и была необыкновенно хороша. В ней было что-то таинственное, что еще сильнее подчеркивали ее широко посаженные глаза. Она походила на одну из фей из «Сна в летнюю ночь».

Вопрос Сисси заставил Мэри Эбботт вздрогнуть.

– Никто из нас не найдет себе кавалера. Нам еще рано.

– А когда нам будет не рано? – поинтересовалась я.

– Когда нам будет позволено иметь кавалера, – отрезала она и выпустила мою руку, но прежде сжала ее так сильно, что я поморщилась от боли.

Затем она поспешила вперед, подхватив подол своего слишком длинного платья, так что стали видны ее икры, и преодолевая две ступеньки за один шаг. Вскоре она уже уперлась в спины трех девочек, поднимающихся по лестнице впереди нас. Я посмотрела на Сисси.

– Она странная.

– Не будь злой, – сказала Сисси, – тебе это не идет.

Я удивилась и хотела спросить у Сисси, что она имеет в виду, но мы уже были почти на верхней площадке и еще больше разволновались. Газовые светильники у входа, как всегда, горели. Они горели и днем и ночью, хотя днем их почти не было видно. Потом дверь перед нами распахнулась, и мистер Холмс улыбнулся нам. Он открывал двери каждой троице девочек, после чего позволял им закрыться – только для того, чтобы распахнуть их снова, хотя он вполне мог чем-нибудь их подпереть, как это делалось, когда мы приходили сюда обедать или заниматься.

И хотя наше появление тогда не было бы таким эффектным, мы смогли бы хоть что-нибудь увидеть заблаговременно.

Наша столовая преобразилась. Похоже, в садах Йонахлосси не осталось ни единого цветочка. Цветы были повсюду, куда падал взгляд. Они стояли в вазах, собранные в великолепные букеты – вспышки кроваво-красных, желтовато-красных, бледно-желтых, ярко-розовых, белоснежных и кремовых цветов. С потолка свисала огромная гирлянда, сплетенная из небольших, цветущих густыми гроздями роз. Она была натянута достаточно высоко, чтобы никто не смог до нее дотянуться. Я ни разу не видела так много цветов за пределами сада. Мама не любила срезанные цветы, а когда она все же составляла букет, то никогда не подбирала для него цветы одного оттенка. Яркое электрическое освещение сегодня выключили, заменив его огромными серебряными канделябрами со свечами толщиной с мою руку. Сами канделябры были выше меня. Они были красивы своеобразной красотой, обычно присущей оружию. Я решила, что буду держаться от них подальше, чтобы венчающие свечи языки пламени размером с мой кулак случайно не подожгли мое платье.

В противоположном конце столовой, частично отгороженном от остального помещения складной восточного вида ширмой, восседала группа седовласых мужчин. Возможно, считалось, что они не должны за нами наблюдать. Они сидели очень прямо на табуретах, держа в руках музыкальные инструменты. Это был оркестр.

Идеально ровная шеренга мальчиков протянулась вдоль всего зала, а перед ними толпились, переминаясь с ноги на ногу и сверкая переливающимися в свете свечей драгоценностями, девочки. «Интересно, права ли Эва насчет того, что они прячут в карманах фляжки со спиртным?» – подумала я. Из утренних выступлений миссис Холмс я знала, что она обеими руками за запрет на торговлю спиртными напитками, считая алкоголь злом, способствующим моральному разложению молодежи. Перед шеренгой стояла мисс Брукс, как будто готовясь остановить любого непокорного мальчишку, которому вздумалось бы преодолеть расстояние, отделяющее его от девочек. Мисс Брукс сопровождала нас, когда мы наблюдали за птицами и собирали растения для гербариев. В школе она преподавала историю. Она была доброй, хотя и скучноватой. Мне она нравилась, во всяком случае намного больше, чем мисс Ли, которая следила за всеми, как коршун.

Доуси и еще одна служанка подавали пунш, разливая его из огромной хрустальной чаши. Я наклонила голову, здороваясь с Доуси, которая не ответила на мое приветствие. Теперь на ней была другая форма, напоминающая форму горничных в гостиницах: накрахмаленный черный сарафан поверх белоснежной блузки.

– Доуси принарядилась, – прошептала я Сисси на ухо, когда мы взяли бокалы с пуншем.

– Посмотри, – сказала Сисси, – нет, не надо смотреть, они заметят.

Я впервые видела Сисси такой взволнованной. И я впервые оказалась так близко к такой большой компании юношей. Я знала, чего они от нас ожидают. Я также знала, чего мы должны ожидать от них, и это полностью расходилось с их ожиданиями: что они будут кружить нас в танце под бдительным надзором взрослых. Каждая из нас мечтала о том, чтобы какой-нибудь красивый юноша ею увлекся и чтобы на сегодняшний вечер они стали парой. А потом, и, возможно, этого мы хотели больше всего, мальчики должны были уехать, позволив нам томно по ним вздыхать.

Я ничего не сказала Сисси. Я тоже нервничала, но по другой причине. Это, возможно, звучит глупо, но я никогда не общалась с мальчиками, которые не приходились мне родственниками. Мама и папа наверняка не ожидали, что в лагере организуют танцы с участием целой толпы мальчиков.

Хенни, Джетти и еще одна девушка постарше по имени Марта Ладю вошли в зал. Хенни выглядела как-то странно, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело: она запудрила свою родинку. Марта была самой красивой девушкой в лагере. Она была похожа на Луизу Брукс[8], но благодаря своей безмятежности казалась еще красивее.

Сисси толкнула меня локтем. У двери стояла Леона в платье из бледно-серого шелка, ее шею украшало короткое жемчужное ожерелье с бриллиантами. Она притягивала к себе взгляды всех присутствующих, а иначе и быть не могло. Леона была из тех девушек, которые немедленно привлекают к себе внимание: она была высокой, ростом почти шесть футов, и ее белокурые волосы ниспадали до самой талии, как у девочек помладше. Их, наверное, никогда не подрезали.

В это мгновение мистер Холмс попросил минуту внимания. Он стоял перед оркестром, где к нему присоединилась миссис Холмс. Ее запястье украшала кремово-красная роза. Худой и высокий мистер Холмс возвышался над своей пухленькой и низенькой супругой. Она была все в той же старомодной юбке, которую носила каждый день, и в ее ушах были все те же серьги с жемчугом.

– Танцы начинаются! – произнес мистер Холмс, сделав знак оркестру, который тут же заиграл какую-то мелодию.

Мы рассыпались по залу, чтобы дать возможность каждому мальчику подойти к девочке, не заставляя ее сомневаться в том, кого приглашают на танец – ее саму или стоящую рядом подругу. Мальчики двинулись к нам. Я инстинктивно сделала шаг назад и столкнулась с Леоной.

– Извини.

– Извинения приняты, – отозвалась она.

Я забыла о своих переживаниях относительно мальчиков и уставилась на Леону. Она смотрела прямо перед собой и, наверное, мечтала о том, чтобы ее пригласил на танец высокий мальчик. Когда Леона находилась рядом, она казалась еще выше. Опустив глаза, я увидела, что она обута в лодочки без каблуков серебристого цвета – в тон платью. Для всех остальных девочек высокие каблуки были обязательным атрибутом вечернего наряда. Я подумала, что она достаточно богата для того, чтобы заказывать себе любые туфли любого цвета.

– Теа.

Я снова вскинула голову, удивленная звуками своего имени. Я не думала, что Леона знает, как меня зовут.

– Кое-кто хочет с тобой потанцевать, – несколько раздраженно растолковала мне Леона.

Обернувшись, я увидела перед собой худенького и бледного мальчика.

– Позвольте пригласить вас на этот танец, – произнес он.

Беря его под руку и направляясь с ним к центру зала, я осознала, что звучит медленная мелодия, и это означало, что мне придется танцевать с этим пареньком на очень близком расстоянии. Он что-то говорил мне срывающимся от волнения голосом. Я оглянулась на Леону и увидела, что она смотрит нам вслед, и это доставило мне необъяснимое удовольствие.

– Теа, приятно познакомиться, – произнесла я, кивая, поскольку на ходу никак не могла сделать реверанс.

Я надеялась, что мое поведение никому не покажется неприличным.

– Хэрри, приятно познакомиться, – отозвался он.

И вот мы уже танцуем, со всех сторон окруженные другими парами. Я даже без слов узнала песню – «Луна над Каролиной». Это была одна из любимых маминых песен. Я осознала, что мелодия мне очень нравится, и тут же сообразила, что название этой песни никогда не ассоциировалось у меня с названием штата. И вот я в Каролине и танцую под ее медленный и грустный гимн.

– Где ты живешь? – спросила я.

– В основном здесь, – помедлив, ответил он.

Он был не очень хорошим танцором. Хотя он и вел, это почти не ощущалось. И все же от него пахло так же, как от Сэма и Джорджи. Я успела забыть запах мальчиков – более резкий и едкий, чем запах девочек.

– А когда ты не здесь?

– В Луизиане. Моя семья торгует пиломатериалами.

Хэрри так хотел мне угодить, что его ответы имели вопросительную интонацию: «В основном здесь?», «В Луизиане?», «Пиломатериалами?».

Здесь были мальчики, способные вскружить мне голову. Например, высокий черноволосый юноша в голубом пиджаке или рыжеволосый красавец, которого уже успела подцепить Сисси. Но Хэрри к их числу не относился. Мимо, кружась в танце, проплыла Молли, первогодка из-за моего столика. Ее вечно спутанные волосы сегодня были аккуратно причесаны. Танцевали даже самые юные из нас. Сисси рассказывала мне, что танцы в Йонахлосси считаются прогрессивными. До Холмсов каждая девочка препоручалась определенному мальчику, с которым она и танцевала весь вечер. Юноша провожал свою партнершу в Замок, осторожно неся под мышкой ее белые атласные туфли. Некоторые члены правления, и среди них дедушка Сисси, отчаянно противились переменам, считая, что танцы в Йонахлосси должны воспроизводить старинные, довоенные балы дебютанток.

Когда мелодия отзвучала, я сделала реверанс, Хэрри поклонился, и я, извинившись, отошла к столу с угощениями, где Доуси протянула мне еще один бокал пунша, на мгновение встретившись со мной взглядом.

Я почувствовала, что кто-то взял меня за локоть. Решив, что это мальчик, я покраснела, но передо мной стояла Сисси.

– Ты уже все? – спросила она.

– Пересохло в горле, – я показала ей свой наполовину опустошенный бокал с пуншем. – А ты почему не танцуешь?

– Ты видела мальчика, с которым я танцевала? – Я кивнула. – Бун. Он мне нравится. – Она понизила голос. – Он мне очень нравится.

Я ощутила странный приступ ревности. Мы немного помолчали, убаюкиваемые лиричной мелодией. Я разглядывала свой пунш, который почему-то был синим, почти черным. На его поверхности плавали разбухшие ягоды ежевики, собранные накануне младшими девочками и миссис Холмс во время урока культуры речи. Мама готовила пунш из апельсинов по старому семейному рецепту, и он был розовым и холодным, со сладким, сливочным, слегка пикантным вкусом.

Сисси нарушила молчание:

– Я видела, как ты разговаривала с Леоной.

– Я бы не назвала это разговором. Так, перекинулись парой слов. Она знает, как меня зовут.

– Я удивлена. Я думала, она никого, кроме своей лошади, не знает.

– Она тебе не нравится? – спросила я.

Сисси передернула плечами.

– Леоне это безразлично. Нравится она тебе или нет, ей до этого нет никакого дела. Ее интересует только собственная лошадь. Теа, она такая богатая! – Она посмотрела мне в глаза. – Она может делать все, что захочет. Ей незачем кого-нибудь любить.

Хотя Сисси утверждала, что самыми богатыми девочками в лагере являются Леона и Марта Ладю, я знала, что и сама она из богатой семьи. Это знали все. И, в отличие от семьи Леоны, деньги ее семьи были старыми и успели утратить безобразный блеск алчности и жажды наживы. Эва рассказывала мне, что средства на строительство новых манежей пожертвовал дедушка Сисси. Ее мама и тетя были выпускницами школы Йонахлосси, а отец и дед Сисси входили в ее совет.

Но, похоже, здесь было принято делать вид, что твоя семья не так уж и богата, как поступала и Сисси. И ей это удавалось так хорошо, она так изящно и непринужденно порхала по лагерю, что без труда находила общий язык со всеми без исключения. Она знала, кто получает стипендию (в лагере было десять таких девочек, включая нашу Мэри Эбботт), кто умен (она сказала, что за мной закрепилась репутация умной девчонки, что меня одновременно и обрадовало, и обескуражило) и кто кому приходится родней (у многих девочек здесь были кузины). Она знала, кого могут вскоре отправить домой из-за финансовых проблем в семье, несмотря на заверения мистера Холмса о том, что экономическая ситуация в стране улучшается (к примеру, положение Виктории в лагере с каждой минутой становилось все более шатким). Она знала, кто пользуется популярностью, а кто нет (хотя она была добра как к первым, так и ко вторым). К примеру, с девочками из Кентукки никто не считался. Их называли деревенщиной, хотя я не понимала почему. Молли выглядела точно так же, как и остальные первогодки. Отними у девочек из Атланты их стильные прически, сними с шей девчонок из Мемфиса золотые медальоны, украшенные их инициалами, и все они станут совершенно одинаковыми.

У Сисси были синие, искренние и совершенно круглые глаза. Детские глаза. Из всех девчонок она выбрала меня, и я была ей за это очень благодарна. Я знала, что никогда ее не забуду. Возможно, мы даже будем ездить друг к другу в гости, когда покинем Йонахлосси.

Внезапно я поняла, как одиноко всегда было маме в Иматле, где она могла назвать подругой только нашу тетю. И я разозлилась на нее за то, что она и мне не позволяла иметь друзей, что она никого не впускала в нашу с Сэмом жизнь.

Вальсы звучали один за другим. Я танцевала еще с тремя мальчиками. Один сделал комплимент моим медным волосам, он так и сказал – медные, у другого были такие влажные и скользкие руки, что мне казалось, будто я трогаю змей. После того как танец с ним завершился, я решила больше не танцевать до конца вечера. Заметив, что мальчики не могут или не хотят приглашать сидящих на стульях девочек, я уселась на один из стульев и принялась болтать с Хенни, оживленно критиковавшей платья девчонок. Одновременно я погрузилась в грезы, представляя, что отец может в любую минуту войти в дверь – после этого танца, нет, перед этим, а сейчас, посреди этого бесконечного вальса, он не станет нас беспокоить. Ему так сильно захочется меня увидеть. Возможно, с ним будет и мой брат. И тогда все девчонки увидят, какой он красивый. А может, они приедут все вместе – папа, мама и Сэм, и я тут же забуду все обиды и навсегда распрощаюсь с Йонахлосси.

Мэри Эбботт совсем одна стояла у двери, нервно постукивая носком поношенной черной туфли о пол, как будто ей не терпелось уйти отсюда. Мне стало жаль ее. Я знала, что мне будет непросто пройти через весь зал и постоять рядом с ней. Еще одно испытание, которое покажет, какая я на самом деле. Но я знала, что на самом деле не имеет никакого значения, подойду я к ней или нет. Я уже провалила свой экзамен дома, и прощения мне нет.

Мечтая о том, как за мной приедут родители, я испытала душевный подъем, но теперь я снова ощутила всю глубину своего несчастья. Вид Мэри Эбботт, мое желание помочь ей и моя нерешительность, грезы об отце, являющемся посреди танца, – все это были лишь фантазии, созданные моими мозгами, с которыми явно было не все в порядке.

Я посмотрела на пол, на свои красивые туфли, которые до этого вечера обувала лишь однажды – на Пасху, когда я сидела между Джорджи и Сэмом. Когда я снова подняла голову, я уже решила. Я пройду через зал, старательно обходя танцующих, и по-дружески поддержу Мэри Эбботт.

Но в этом уже не было необходимости. Рядом с ней стоял мистер Холмс. Он улыбался, обводя широким жестом зал, Мэри Эбботт что-то говорила, а он ее внимательно слушал. Копна темных волос и густые брови делали его необычайно красивым. У него был немного искривленный нос, и я подумала, что он, наверное, сломал его, занимаясь спортом.

Мэри Эбботт уже улыбалась. Мистер Холмс кивнул в сторону стульев и предложил ей взять его под руку, после чего проводил ее до стула, подождал, пока она сядет, и сам расположился рядом. Я поняла, что он тоже заметил ее беспокойство и ему тоже стало ее жаль. Но, в отличие от меня, он не стал медлить с утешением. Интересно, как он поступил бы на месте моего отца? Возможно, его доброта разлетелась бы в клочья, не выдержав столкновения с испорченностью дочери.

А пока, видя, с какой заботой он отнесся к одной из нас, я поняла, что очень соскучилась по дому. Это напомнило мне о том, что когда-то я то и дело ощущала чью-то заботу. Я смотрела, как он что-то рассказывает Мэри Эбботт, и мне очень хотелось знать, о чем они говорят. Мне уже было известно, что Мэри Эбботт не умеет поддерживать светские разговоры ни о чем, и в этот момент мне хотелось превратиться в Мэри Эбботт, в девушку, которой что-то негромко рассказывал мистер Холмс.

– А ты как думаешь, Теа?

Я неохотно повернулась к Хенни.

– Хм-м-м?

– Разве ты не находишь, что это платье слишком дорогое для Сисси? Она хвастается своими слишком дорогими платьями и выглядит при этом ужасно глупо.

Ее голос ожесточился.

«Мы все выглядим глупо, – подумала я. – Как будто мы не девочки на танцах в загородном лагере, а великосветские дамы на балу». Я хотела сказать, что мне Сисси кажется красивой, но слова застряли у меня в горле, потому что Хенни так пристально на меня посмотрела, как будто пыталась составить мнение и обо мне. Я думала, что Сисси нравится всем, нет, что все ее любят. Что могла Хенни иметь против нее? В этот момент, как будто притянутая нашими мыслями, мимо нас проплыла Сисси, вальсируя все с тем же рыжеволосым красавцем. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась широкой улыбкой самой счастливой девочки в мире.

– Как дура! – пробормотала Хенни, но тут передо мной возник красивый черноволосый юноша, на которого я уже обратила внимание, и я вспомнила, где нахожусь.

Я поняла, что Хенни просто завидует Сисси. Да и кто на ее месте не стал бы завидовать?

– Теа? – произнес юноша и протянул мне руку.

Он вывел меня в центр зала, и от моей решимости не танцевать не осталось и следа. Юноша очень уверенно вел меня в танце. Я подумала, что мне повезло – ведь он меня выбрал, но меня удивляло, что он нарушил негласное «правило стульев». Неужели я из тех девочек, которые нравятся мальчикам?

– Я Дэвид.

– Кажется, ты уже знаешь, кто я.

Он улыбнулся. У него были такие широкие плечи, что они с трудом вмещались в пиджак. Его густые черные волосы были напомажены и по современной моде уложены назад, открывая высокий лоб. Его зубы были белыми, крупными и ровными. Мне подумалось, что он уж слишком хорош собой.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Он ответил не сразу, и я залилась краской. Я снова сморозила глупость. Но он уже заговорил.

– Семнадцать.

– Ты спортсмен?

– Футбол, легкая атлетика. Я сильный, но не очень быстрый. Пощупай, – шутливо предложил он, и я коснулась указанного мускула.

Заиграла медленная музыка, и Дэвид чуть сильнее привлек меня к себе. От него слегка пахло одеколоном. В другой жизни я почувствовала бы себя счастливой, думая о том, что из всех девочек Дэвид выбрал меня. Я ловила восхищенные и завистливые взгляды подруг по лагерю. Но почему он выбрал меня? Потому что весь мой вид говорил о том, что я не хочу, чтобы меня выбирали? Этих мальчиков не поймешь. Кроме того, я не хотела Дэвида. Я со всем этим покончила. И я не хотела, чтобы меня когда-нибудь кто-нибудь обнимал.

Кто-то похлопал меня по плечу. Я открыла глаза и увидела миссис Холмс. Позади нее стояло несколько пар, которые перестали танцевать и смотрели на нас.

– Теа, слишком близко.

Я была уверена, что мы были не ближе друг к другу, чем другие девочки к своим партнерам. Меня привело в ужас то, что я не осознавала, как именно мы танцевали.

– Простите, – тихо произнесла я.

Я не знала, что мне делать, что в таких случаях предписывает этикет. Должна ли я уйти или мне следует остаться и вытерпеть всеобщее неодобрение? Музыка продолжала играть, но почти никто не танцевал. Дэвид опустил голову, а я внезапно подумала об отце и о том, что он за меня не вступился. Он хотел, чтобы я осталась, я это знала точно. Но он позволил маме настоять на своем. В этом сражении она одержала победу. Но конец света не наступил, хотя тогда это казалось мне вполне возможным.

Миссис Холмс смотрела на меня. Мало что изменилось с того времени, когда белым атласным туфелькам не позволялось касаться земли. Она не предложила мне уйти или остаться, поэтому я кивнула Дэвиду и ушла сама, прокладывая себе дорогу между разогретыми сверкающими телами. Когда я дошла до конца танцпола, я заметила, что не все смотрят на меня. Пары снова начали танцевать. Хенни болтала с несколькими девочками. Может, обо мне, а может, и нет. «Я могу с этим справиться, – сказала я себе. – Я должна. Мне больше некуда ехать, во всяком случае пока».

По натуре я была не такой, какой должна бы быть. Никто мне этого не говорил, но я это знала. И, возможно, я танцевала неприлично. Возможно, я уже не могла судить, что прилично, а что нет. «Что с тобой такое?» – спросила мама. Действительно, что? Подняв руку, я коснулась разгоряченного лба. А потом обернулась, чтобы понять, кто за мной наблюдает. Я ощущала на себе взгляд, как прикосновение.

Мистер Холмс. Он улыбнулся, и я поняла, что он пытается меня утешить, как недавно утешал Мэри Эбботт. Сначала мне стало противно до тошноты, потому что я не хотела, чтобы меня жалели, но потом во мне проснулась надежда: мистер Холмс не считал меня испорченной. Он еще пару секунд смотрел на меня, прежде чем из вежливости отвел взгляд. Он не смотрел на меня глазами всех остальных взрослых в моей жизни, в том числе родителей и миссис Холмс. Но он не был и мальчиком вроде Дэвида. Я привлекала его не только потому, что была довольно хорошенькой и со мной можно было потанцевать. Я поняла, что я ему нравлюсь. А он нравился мне.

Я все еще была скорее ребенком, чем взрослой девушкой. И я была не чудовищем, а растерянной девочкой, с которой поступили очень несправедливо. Но пройдут годы, прежде чем я это пойму. В последние две недели моей жизни дома мама была разгневана, отец по большей части молчал, как будто говорить было не о чем. Они винили меня. И поэтому я приехала в Йонахлосси, считая себя человеком, наказанным по заслугам.

Глава пятая

Чаще всего в нашем доме стояла тишина, и мое детство было весьма однообразным, каким и должно быть счастливое детство. Один раз зимой и один раз летом мама возила нас с Сэмом в Орландо, где мы ходили по магазинам, обедали в ресторане, иногда смотрели кино и ночевали в отеле. Я очень любила эти поездки, хотя из-за них пропускала катание на Саси; они были частью наших семейных традиций.

Раз в месяц мы с Сэмом сопровождали маму в город и волочились за ней из магазина в магазин, пока она совершала покупки. Люди нас знали. Мама была женой доктора, а мы – детьми доктора. В магазинах мама бывала обворожительна. Щупая ткани, которые она и не думала покупать (мы приобретали всю одежду в Орландо или по каталогам), и делая заказы, она рассказывала разные истории и шутила.

Мама считала сплетни злом, поэтому никогда не говорила, что наш статус выше, чем у остальных жителей Иматлы. Но мы все равно это знали. Теперь мне известно, как нелегко приходилось маме. Отец был сельским врачом, и в округе не было женщин, занимающих то же положение, что и она. В Гейнсвилле, где были другие врачи, а также юристы, как мой дядя, возможно, маме удалось бы обзавестись друзьями. Но чего на самом деле хочет мама, всегда оставалось для меня загадкой. Трудно себе представить, что такую обаятельную и красивую женщину удовлетворяла жизнь в обществе трех человек: меня, Сэма и отца. Изредка, раз в несколько недель, нас навещали тетя, дядя и кузен.

Но в то время я не задавалась вопросом, счастлива ли моя мама. Я была ребенком. Все, чего я хотела, – это чтобы поездка поскорее закончилась и я смогла вернуться к Саси.

Я ездила на нем каждый день, обычно один раз, но иногда дважды. Я никогда не пропускала катание. Если я болела, я каталась, если шел дождь, я каталась. Каждый день я несколько часов проводила в конюшне, хотя сидела в седле лишь малую часть этого времени. Остальное время было посвящено уходу за Саси и его сбруей и уборке конюшни и стойла. Но для меня это было в радость, и я не могла отнести это к категории домашней работы наряду с пропалыванием сада или помощью Иделле в натирании нашей многочисленной коллекции столового серебра. Уздечку я чистила каждый день, седло – раз в неделю, ежедневно скребла шкуру Саси, пока она не начинала блестеть. Я вычищала из его копыт набившуюся в них грязь и смазывала нежные стрелки йодом, чтобы предотвратить воспаление. Я убирала навоз и стелила в стойле свежее сено, меняла воду и кормила своего пони. В восемь утра я давала ему смесь зеленого корма и овса. В четыре часа дня его меню было более легким и состояло только из зерна. Все это я делала каждый день и с большим удовольствием. Никому не приходилось напоминать мне об этих обязанностях.

В юности мама ездила верхом. В дамском седле, которое, по ее словам, казалось ей удобным. Я раз или два попробовала так покататься и пришла в ужас. Без понуканий Саси не двигался с места. Но, сидя в седле боком, я была абсолютно беспомощна.

Сэм любил вместе со мной возиться в конюшне. Особенно часто его можно было там обнаружить днем. Он не ездил верхом, но любил Саси и часто устанавливал для нас замысловатые комбинации препятствий, высчитывая точные расстояния от одного препятствия до другого. Самым главным было направить Сэма в желательное русло, после чего он увлекался и начинал напоминать собаку с костью. Он засекал время и записывал все данные в свой блокнот, включая и то, сколько препятствий мы опрокинули. Помимо этого он выставлял нам оценку по десятибалльной шкале, вынося свое собственное суждение о том, насколько хорошо мы справились.

Иногда, хотя мама считала, что это небезопасно, и запрещала мне это делать, я отводила Саси подальше от дома, снимала седло и убеждала Сэма сесть на спину пони позади меня. Я обожала ездить без седла, как это делали индейцы. Было немножко больно, но и прекрасно. Ничто не разделяло нас с Саси. Я чувствовала каждое движение его мускулов, его настроение – колебание или прилив воодушевления. Саси не думал – он просто действовал. Чтобы хорошо ездить верхом, необходимо было тоже не думать, а действовать, повинуясь инстинктам, и это всегда удавалось мне особенно хорошо.

Чтобы не упасть, Сэму приходилось держаться за меня изо всех сил. Саси, возбужденный непривычным весом, перебирал ногами, выгибал шею и пускался замысловатой рысью. Он знал, чего ожидать, – я ослабляла поводья и позволяла ему скакать галопом, пока он не выбивался из сил. Слышал ли он, как Сэм испуганно, шепча мне в волосы, умолял остановиться? Чувствовал ли он, как я трясла головой, отметая мольбы брата? И наконец, чувствовал ли он, как Сэм расслаблялся, но, когда мы резко сворачивали в сторону, чтобы избежать столкновения с веткой, вскрикивал от испуга, смешанного с наслаждением?

Страх заставляет лошадь бежать быстрее, поэтому мне нравилось использовать страх Сэма, чтобы подзадорить Саси. И я считала, что это идет на пользу Сэму. Я была уверена, что ему необходимо изредка пугаться, чтобы ощутить радость, которую способен доставить риск.

Отец обычно уезжал из дому утром и возвращался с наступлением темноты. Мама большую часть дня проводила в заботах о саде и доме.

Мы с Сэмом любили, когда к нам в гости приезжал кузен с родителями – нашими дядей и тетей. Мама и папа начинали вести себя легкомысленно, а я и Сэм проводили долгие часы в обществе Джорджи. Но мне также нравилось, когда выходные заканчивались и гости уезжали, потому что моя семья снова принадлежала только мне и я снова получала возможность проводить в конюшне столько времени, сколько мне хотелось. При гостях я бывала там меньше – из-за Джорджи, который боялся лошадей.

Папа навещал своих пациентов каждый день, тем не менее я никогда не замечала в нем особенного интереса к людям. Не считая, разумеется, их здоровья, которое не могло не интересовать его. Атвеллы жили на своей тысяче акров почти как на острове. Это было нашей с Сэмом излюбленной шуткой. Но это была не совсем шутка, потому что с таким же успехом нас мог окружать океан.

– Теа?

Я медленно открыла глаза. Надо мной стоял Джорджи. Он приехал накануне с родителями.

– Теа, просыпайся, – прошептал он.

Сэм тихо похрапывал. У меня ужасно болел живот, и мне хотелось спать. Мы спали в моей комнате – Джорджи на второй кровати, а Сэм на полу, хотя я заметила, что на этот раз мама согласилась на такой ночлег не без колебаний.

– Теа, – не унимался Джорджи, – уже почти утро.

– Да, – согласилась я, – а теперь опять ложись спать.

– Даже если мне не хочется?

Я закрыла глаза, защищаясь от голоса Джорджи.

– Пошли со мной вниз, – прошептал он, дергая меня за руку. – Пожалуйста.

– Я не выспалась.

– Все равно пошли.

В тусклом утреннем свете его черты казались мягче. Он с надеждой посмотрел на меня и прижал ладонь к моей щеке. Этот жест удивил меня своей нежностью, но мне было приятно. Я почувствовала, что мое сердце забилось чаще. И тогда я откинула одеяло. Я хотела разбудить Сэма, но Джорджи покачал головой. В основном мы с Сэмом делали то, чего хотел Джорджи. Он был старше и сильнее нас обоих.

– Иди за мной, – произнес он, и мы начали пробираться через спящий дом, из-за тишины казавшийся вымершим.

– Мне надо бы надеть что-то еще, – прошептала я, когда мы вышли из дома.

Стояла осень, приближался День благодарения. Утренний воздух был довольно холодным. Листья во Флориде не меняли цвет, они просто опадали, быстро и совершенно неожиданно. С одной стороны, осенью, благодаря прохладе, я могла ездить верхом и днем, но с другой – темнело очень рано, и тогда приходилось возвращаться в дом.

– Ты не хочешь спать?

Джорджи покачал головой и уселся прямо на землю.

– Мне не спится. Давай, – он похлопал ладонью по земле, – садись.

Я колебалась.

– Я, пожалуй, пойду поздороваюсь с Саси.

– Не ходи. Он, скорее всего, спит.

Я расхохоталась и села рядом с ним, натянув ночную рубашку на колени.

– Лошади спят всего час в день.

– Наверное, я как лошадь.

– Они спят стоя, – продолжала я. – Так что они готовы бежать по первому зову.

– Лошади действительно понимают такие слова? И бегут по первому зову?

– Смотря с кем они общаются, Саси понимает любое мое слово.

Джорджи кивнул, но не улыбнулся. Я видела, что его мысли блуждают где-то далеко. Вид у него был очень задумчивый. Я обратила на это внимание, потому что такое состояние было для него нехарактерным. Обычно он был беззаботным и с ним было легко. Мне казалось, что он никогда не бывает в плохом настроении.

– Как ты думаешь, ты всегда будешь здесь жить? – спросил он.

Мы сидели за домом, и все вокруг было мне близко и знакомо: веранда, где мы будем сидеть чуть позже, пока взрослые будут потягивать свои напитки; застекленные двери, ведущие в маленькую гостиную, где мы проводили вечера, когда в доме не было гостей.

– Я об этом не думала, – пробормотала я и откинулась на траву. Мне все еще хотелось спать. – Наверное, я буду жить там, где будет жить мой муж.

Эти слова мне самой показались странными. Но я действительно знала, что буду жить там, где будет жить он.

– Что, если он заберет тебя на Луну?

Он подмигнул, а я подумала: Джорджи становится прежним.

Я засмеялась.

– Тогда я возьму с собой тебя и Сэма, чтобы вы тоже ее увидели. Но сначала я немного посплю.

– Тогда я тоже посплю. – Он лег рядом со мной. – Приятных сновидений, – добавил он, подражая тете Кэрри.

Он взял меня за руку, и я ожидала, что через мгновение он, как всегда, ее выпустит, но он этого не сделал.

– Спасибо, – пробормотала я и закрыла глаза.

Я уже почти задремала, когда ощутила его легкое прикосновение. Джорджи осторожно провел по моей руке кончиками пальцев. Я открыла глаза и увидела, что он наблюдает за мной и улыбается. Я снова закрыла глаза и попыталась не уснуть, а остаться в этом похожем на транс состоянии между сном и бодрствованием. Прикосновение моего кузена было таким приятным, что я с трудом справлялась со своими эмоциями. Все же я не хотела, чтобы он перестал меня касаться.

А потом солнце оказалось прямо над головой, и я почувствовала, что мои ноги липкие от пота. Даже в это время года солнце, когда стояло высоко, ощутимо припекало.

– Джорджи, – произнесла я и потрясла его за неподвижное плечо. – Мы заснули.

Дядя с отцом сидели на веранде, и на столе перед ними лежал ворох бумаг. Обычно в это время отец посещал своих пациентов. Мы увидели их раньше, чем они увидели нас. Мой отец был стройным, и у него были изящные руки врача. Дядя был плотным, почти круглым. У них обоих были похожие на них сыновья.

Когда я подошла к дяде Джорджу, он посмотрел на меня ничего не видящим взглядом, но я, тем не менее, поцеловала его в щеку.

– Что вы здесь делаете? – спросил отец. Он достал из кармана часы своего отца, с которыми никогда не расставался. Дядя Джордж его из-за этого поддразнивал, называя брата сентиментальным. И в самом деле, почти все мужчины, которых я когда-нибудь видела (не сказать, чтобы я видела много мужчин), носили наручные часы. – Еще слишком рано.

– Мы заснули, – ответил Джорджи.

Я хотела уточнить, но поняла, что отца это не интересует. Когда я спрашивала у папы, подарил ли их отец дяде Джорджу что-нибудь вроде карманных часов, он только улыбался.

– Почему бы вам не вернуться в дом? – спросил он и повторил: – Еще слишком рано. Не разбудите маму.

В июне папе исполнилось сорок лет, и он уже начал седеть. Теперь его темно-русые волосы напоминали перец с солью. Дядя Джордж лысел. Они оба старели, но отец делал это элегантнее.

Когда мы поднялись в мою комнату, я обнаружила на своем белье кровь. Я села на край ванны и ощупала себя. Мои пальцы были покрыты красновато-коричневой пленкой, но кровь была какой-то странной – комковатой и липкой.

Я услышала, как за дверью скрипнул пол. Это встал Сэм. От кузена, который снова свалился в постель, и брата меня отделяла только дверь. Я знала, что Сэм не войдет, не постучав, но все же дверь показалась мне недостаточной защитой. Я положила в трусы полотенце, которое позже сожгла. Маме я об этом рассказала тоже позже. В определенном смысле моя семья была довольно прогрессивной, и это событие не стало для меня неожиданностью. Все же от мысли, что меня могли застать Джорджи или Сэм, мне захотелось провалиться сквозь землю.

Позднее в тот же день мы с Джорджи и Сэмом отправились ловить змею для одного из террариумов Сэма. Я надела один из маминых поясов. Обычно я в это время ездила верхом, но в тот день я объявила за завтраком, что Саси захромал. Мама удивленно посмотрела на меня – Саси был крепким пони, и я отвернулась. Я и подумать не могла о том, чтобы натянуть бриджи поверх штуковины у меня между ног. Тетя Кэрри и мама вернулись в дом, попросив нас быть осторожными. Этот совет они давали нам всегда, независимо от того, чем мы собирались заниматься, и поэтому он ровным счетом ничего не означал.

– Что вы делали сегодня ночью? – спросил Сэм, и я сразу поняла, что он немного обиделся на нас за то, что мы его не позвали с собой.

– Ты о чем? – усмехнувшись, поинтересовался Джорджи.

– Я проснулся, и тебя в комнате не было. Теа тоже исчезла.

– Джорджи не спалось, – сказала я, – и поэтому он меня разбудил! Я не дала ему разбудить еще и тебя.

– Что именно мы ищем? – поинтересовался Джорджи, не обращая внимания на то, что чувства Сэма были задеты.

Но Сэма мое объяснение, похоже, устроило.

– Змей, – ответил он.

– Я точно знаю, что найду змею, – заявил Джорджи и улыбнулся. – Я знаю, где они прячутся.

– Не вздумай ее убивать! – напомнил ему Сэм.

Джорджи перекрестил сердце.

– Слово чести!

Сэм рассмеялся. В прошлом месяце Джорджи случайно растоптал одну из его древесных лягушек, и еще он всегда неправильно хватал ящериц, из-за чего они тут же отбрасывали хвост. Сэм действовал мягче: он умел заманивать ящериц в сложенные пригоршней ладони и аккуратно брать змей за голову, наматывая длинное тело на запястье.

– Бедная змея! – вздохнула я. – Ты и в самом деле веришь в то, что она хочет жить у тебя?

Сэм ухмыльнулся.

– Это лучше, чем быть съеденной змеей покрупнее или птицей.

Джорджи остановился, открутил колпачок фляги и приложил горлышко к губам. У каждого из нас на спине висела такая фляга. Я тоже сделала глоток из своей, наслаждаясь слегка металлическим вкусом прохладной воды. Тетя Кэрри позволяла Джорджи отращивать волосы длиннее, чем это было позволено Сэму, так что мой кузен был похож на дикаря. Его выгоревшие на солнце русые волосы растрепались и торчали во все стороны. Мой брат опустился на колени и стал во что-то вглядываться. Джорджи очень изменился, в отличие от Сэма. Когда он поднимал руки, под мышками виднелись волосы, а когда он потел, от него резко пахло мускусом. Рядом с по-мальчишески тощим Сэмом, позвоночник которого выпирал из-под туго натянутой кожи, он выглядел взрослым мужчиной, плотным и мускулистым.

– Если нам повезет, – произнес, выпрямляясь, Сэм, – мы увидим коралловую змею. Они такие красивые! Я вижу тут следы змей, но не могу сказать, к какому виду они относятся. Хотя поблизости есть вода.

Коралловые змеи жили возле воды. Я это знала от Сэма. А может быть, я всегда это знала.

– Надеюсь, нам не повезет, – сказал Джорджи, – поскольку они ядовитые.

Мы с Сэмом уставились на него. Коралловые змеи действительно были ядовитыми, но они также были очень робкими. И им нелегко было бы прокусить кожу человека, чтобы выпустить под нее хоть немного яда. Мы знали, чего следует опасаться в лесах Флориды, но нас научили не бояться дикой природы. Чем меньше животное, тем больше оно нас боится. А когда я садилась верхом на пони, – объяснял мне папа, – я и вовсе превращалась в устрашающее существо. Змеи слышали наш топот за многие мили, а медведи и пантеры чуяли наш запах задолго до того, как видели нас.

Сэм был очень осторожным натуралистом. Его террариумы населяли абсолютно безобидные рептилии. Он хотел увидеть коралловую змею, а не поймать ее.

– Сразу видно, что ты из города, – вздохнула я. – Риск захлебнуться глотком воды гораздо серьезнее риска быть укушенным коралловой змеей.

– Я лучше рискну со своей флягой, – усмехнулся Джорджи и сделал еще один глоток.

Сэм стал распространяться об особенностях укуса коралловой змеи, после чего для сравнения перешел к карликовым гремучникам, и я зашагала дальше, рассчитывая расшевелить мальчишек. Я не хотела разгуливать вдали от дома слишком долго, поскольку не знала, надолго ли хватит моего пояса.

– Тихо! – прошептала я, заметив подрагивание травы, и указала на это место Сэму.

– Это может быть ящерица, – тихо отозвался он, но все же опустился на колени и на четвереньках двинулся к высокой, по пояс, траве.

Мы с Джорджи наблюдали за ним, стараясь не шевелиться. Сэм умел двигаться бесшумно, как индеец. Мы так не умели. Я затаила дыхание, а Сэм протянул руку и выхватил из травы длинную черную змею с оранжевым ободком на шее. Я гордилась Сэмом – он был очень ловким.

– Молодец, Теа, ты у нас зоркий глаз! – похвалил он, показывая нам брюшко змеи изумительного ярко-красного цвета. – В ней не меньше двенадцати дюймов.

Мы смотрели, как змея извивается в сетке Сэма.

– Diadophis punctatus, – произнес он.

– Диадофис, – обратился к змее Джорджи, – сегодня тебе не повезло.

– Зато повезло мне, – с довольным видом отозвался Сэм.

Я снова посмотрела на змею. Она замерла, как будто смирившись со своей судьбой. Это была крупная, взрослая особь без малейших недостатков. Сэм не собирался держать ее в стеклянном доме вечно, но она этого знать не могла.

Когда я вошла в свою комнату, мама сидела на краю моей незастеленной кровати.

– На твоих простынях кровь, – произнесла она, и я посмотрела туда, куда она указывала.

– Я хотела сегодня тебе рассказать.

Она встала, и я думала, что она выйдет, но она подошла ко мне вплотную и выдернула блузку из пояса моей юбки, прежде чем я успела ей помешать.

– Где ты это взяла? – спросила она.

Ее пальцы касались пояса. Я посмотрела в окно, на огромный дуб, по-отцовски заботливо склонившийся над нашим домом. Папа говорил, что дуб дает нам прохладу летом и защищает от холода зимой.

– Извини, – быстро произнесла я. – Извини.

Она кивнула и взяла мою руку обеими руками, как будто умоляя меня о чем-то. Но я была ее дочерью и не нуждалась в том, чтобы меня умоляли.

– Ты знаешь, что это означает?

– Что я какое-то время не могу ездить верхом.

Она засмеялась.

– Нет. Это означает, что ты можешь родить ребенка.

Меня охватил ужас. Мама улыбнулась мне очень нежно, но я предпочла бы ее гнев. Я предпочла бы все, что угодно, только не эту нежность. Обычно я радостно откликалась на любую мамину заботу, но я не хотела, чтобы тому, что случилось со мной, с моим телом, уделялось так много внимания. И я вообще не хотела, чтобы это случалось. Я об этом не просила.

– Конечно не сейчас, – продолжала она, – но когда-нибудь. Теа, разве это тебя не радует?

Я покачала головой. Мама привлекла меня к себе и прижала мою голову к своей груди.

– О, не надо плакать! Мне жаль, если я тебя испугала. Я только не хочу, чтобы ты подумала, что этого следует стыдиться.

Она еще не договорила фразу, как я отшатнулась от нее.

– Ты никому не скажешь?

– Конечно нет. Это останется между нами. Женский секрет. – Она чуть заметно улыбнулась. – Теа, тебе не следует этого стыдиться. В этом нет ничего стыдного.

Я кивнула. Я не знала, что сказать, и поэтому просто поблагодарила маму, а она, выходя из комнаты, привычно ответила:

– Не стоит благодарности.

Я всегда умела сосредоточиваться на своей цели. Так это называл отец. Мама называла это игнорированием последствий. Я кровоточила уже дважды, впервые больше года назад. И я сохранила это в тайне, потому что происходящие со мной перемены меня смутили. Я не понимала, как может то, чего я ожидала, заставить меня стыдиться своего тела. И я знала, что, рассказав кому-нибудь об этом, я соглашусь с реальностью происходящего. Я бросилась на застеленную кровать, что нам, вообще-то, запрещалось делать, и, уткнувшись лицом в подушку, прислушалась. Я хотела услышать чей-нибудь голос – Сэма, Джорджи или хотя бы тети Кэрри. Это означало бы, что жизнь продолжается и без меня, что мое кровотечение не является чем-то особенным или значительным. Я была девочкой, единственной девочкой в нашем мире. Из маминых слов следовало, что я сильно отличаюсь от Джорджи и Сэма. Впервые в жизни я почувствовала, что у меня уходит почва из-под ног. Я сорвалась с места, и меня будто подхватил порыв ветра. Парящая девочка.

Теперь я понимаю, что облегчение, которое я тогда увидела на мамином лице, означало радость по поводу того, что я все-таки нормальная. Должно быть, ее волновало то, что у ее четырнадцатилетней, почти пятнадцатилетней дочери до сих пор нет менструации. Я уверена, что отец успокаивал ее, объясняя, что я «поздний цветок». Наверняка он произносил именно эти или очень похожие на них слова, и мама с ним соглашалась или не соглашалась, но все равно не переставала волноваться.

Отец вернулся домой позже, чем обещал, и мама ждала его у входной двери. Я боялась, что она расскажет ему о моей менструации, и притаилась за дверью, где они не могли меня увидеть.

– Они ждут на веранде, – сказала мама, и папа кивнул.

– Как они? – Он поставил черный докторский саквояж, с которым никогда не расставался, на пол. – Как они держатся?

– Хорошо, – ответила мама, помогая ему снять белый халат.

– Хорошо?

– Хорошо, Феликс, – мягко, но уверенно повторила она.

Сказанное взрослыми часто было так закодировано, что проникнуть в его смысл не представлялось возможным. И хотя обычно меня не заботили дела взрослых, которые обсуждали мои родители, сейчас в их репликах я услышала что-то еще, что имело отношение к моим тете и дяде, а значит, к Джорджи. А Джорджи мне был далеко не безразличен.

Я выждала пару секунд, а затем проследовала за ними на заднее крыльцо, где взрослые обычно что-нибудь пили перед обедом. Меня удивило то, что я ощутила разочарование, убедившись, что мама даже не упомянула меня в разговоре с отцом. Все сидели в низких металлических шезлонгах зеленого цвета вокруг столика, на котором стояли тарелки с канапе, бутылка шампанского для дам и графин с виски для мужчин. Алкоголь был официально запрещен, и добывание его превратилось в игру, в которую все играли и неизменно выигрывали. У дяди Джорджа в Гейнсвилле был знакомый, который снабжал его – и нас – спиртными напитками. Я любила это время, когда взрослые становились веселыми и расслабленными.

Я подошла к отцу сзади и поцеловала его в макушку. Он улыбнулся, а дядя Джордж подмигнул мне. Джорджи и Сэм сидели на земле, немного поодаль, наблюдая за змеей. Сэм наполнил террариум землей и камнями, в миниатюре воспроизведя бывшее обиталище змеи. Я села рядом с ними.

Тетя Кэрри встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

– Теа, твоему пони лучше?

Я тупо посмотрела на тетю, но тут же спохватилась:

– О да! – поспешно ответила я. – Ему просто нужно пару дней отдохнуть.

– Вот и хорошо.

Она улыбнулась и разгладила юбку на пухлом животе.

Отец наблюдал за мамой, наклонившей бутылку шампанского к своему бокалу и ловко приподнявшей ее, когда пузырьки были готовы ринуться через край. Теперь мы все на нее смотрели, а я думала о том, что она сказала мне днем, о том, что значит быть женщиной. Мне показалось, что это очень женственно – привлекать к себе всеобщее внимание.

– Ну что ж, – произнес дядя Джордж и замолчал.

Он держал в руке трубку, и тонкая струйка дыма, извиваясь, поднималась к небу. Я обожала этот запах. Тут Иделла вышла на веранду с блюдом крохотного лукового печенья в руках. Сэм вскочил и сгреб целую пригоршню, прежде чем она успела поставить блюдо на стол.

– Сэм! – укоризненно произнесла мама.

Но она показалась мне какой-то рассеянной, как и остальные взрослые.

– Она ест. Так сразу! Предыдущая отказывалась от еды несколько дней, – произнес Сэм, не обращая внимания на замечание мамы.

Опустившись на колени возле террариума, он тыкал пальцем в змею, которая и в самом деле поедала червя. Я содрогнулась.

– Ты собираешься добывать для нее еду? – поинтересовался Джорджи. – Тебе придется нелегко.

Сэм проглотил остатки печенья. Я постучала себя пальцем по щеке, показывая ему, что у него там прилипли крошки, но он всецело погрузился в мир змеи. Он умел это делать – всей душой отдаваться животному. Я тоже это умела делать с Саси, но то было нечто другое. Саси был теплокровным, как и я.

Сэм осторожно вытащил змею из террариума и погладил ее по голове. Змея выглядела очень спокойной, даже умиротворенной. Мама говорила, что у Сэма дар успокаивать животных, наводящих страх на других людей. Он опустил змею на пол, и она медленно заскользила по доскам.

– Ей необходимо двигаться, – пробормотал Сэм, ползя на четвереньках за змеей.

– Он заклинатель змей, – сказала я, и Джорджи хотел что-то добавить, но тут мы оба резко обернулись.

Наше внимание привлек странный, но совершенно определенный звук – кто-то всхлипывал. Плакала тетя. Я застыла от ужаса. Я ни разу в жизни не видела ее плачущей. Я лишь однажды видела слезы мамы, когда пришлось усыпить ее лошадь. Отец не плакал никогда.

Я обернулась к Джорджи, но он не сводил глаз со своей матери.

– Это все теперь ничего не стоит? – тихо спросила моя мама. – Вообще ничего?

Тетя закрыла глаза и прижала пальцы к губам. Дядя смотрел на свою трубку, которую он держал перед собой, сжимая ее указательным и большим пальцами. Он всячески избегал встречаться взглядом с мамой. Все молчали. Я обернулась к кузену и увидела, как его щеки и лоб покрываются ярко-красными пятнами. Краснота уверенно расползалась по его светлой коже. Он все знал.

– Майами, – горестно произнесла тетя Кэрри и покачала головой. – Майами.

Так называлось место, куда, сколько я себя помнила, всегда ездил дядя Джордж. Он ездил туда на машине присматривать за какой-то собственностью, которую намеревался со временем продать.

Отец продолжал молчать. Он сидел совершенно неподвижно, держа руки на коленях, и его лицо было непроницаемым. Но я поняла, что эта неподвижность тела и лица кое-что означает: отец был очень зол.

– Скажи ей, Джордж, – прошептала тетя Кэрри. – Скажи ей.

Дядя Джордж посмотрел на жену, и она кивнула:

– Скажи.

– Попросту говоря, как я уже сегодня утром сообщил своему брату, я должен банку больше, чем все это стоит. Это капиталовложение с самого начала было несусветной глупостью, – наконец произнес дядя Джордж. – Но выглядело все очень надежно. Брайан сам называл эти места раем. Элизабет, все пытались урвать там хоть клочок земли. Там хотело жить столько народу… – Он помолчал и со вздохом повторил: – Все выглядело очень надежно.

Когда заговорил отец, его голос звучал тихо, но он отчетливо произносил каждое слово.

– Джордж, в этой жизни все ненадежно. – Ярко-красная овсянка села на перила веранды и что-то чирикнула. Отец повернул голову на этот звук, несколько секунд разглядывал птицу, а потом снова обернулся к брату. – Все ненадежно, – повторил он.

– Особенно спекуляции с землей, – кивнул дядя и издал нервный смешок.

Меня затошнило. Воздух, казалось, сгустился. Взрослые так погрузились в размышления, что не замечали нас с Джорджи. Сэм продолжал ползти за своей змеей.

Джорджи встал и, не спрашивая ни у кого позволения, вышел с веранды на задний двор. Я ожидала, что кто-то из взрослых его окликнет, но они просто смотрели ему вслед, наморщив лбы. Внезапно я так сильно на них всех разозлилась. Мне хотелось им всем – брату, родителям, тете и дяде – сказать, что они конченые дураки.

Я побежала за Джорджи.

– Теа, – окликнула меня мама, но я не обратила на нее внимания.

Я догнала своего кузена и коснулась его плеча.

– Чего тебе надо? – резко развернулся он.

Я не нашлась, что ему сказать. Но его грубость меня удивила. Раньше Джорджи никогда мне не грубил.

– Пойдем в конюшню, – тихо произнесла я.

Я знала, что он пойдет за мной. Когда Саси меня услышал, он тихонько заржал и свесил свою красивую голову через дверцу стойла. Приближалось время его кормления. Я похлопала его по широкому лбу. Я ожидала. Я знала, что когда Джорджи будет готов, он сам заговорит.

Я гладила Саси, нашептывая ему, какой он хороший мальчик. Мне очень хотелось, чтобы на этот раз кровотечение длилось не слишком долго. Я терпеть не могла делать перерывы в верховой езде. Когда это случалось, мне потом приходилось тратить день или два на то, чтобы привести Саси в чувство, прежде чем снова начать тренировки с того места, на котором остановились в последний раз.

– Папа думал, что мы разбогатеем, – заговорил у меня за спиной Джорджи. – Как вы.

Саси осторожно куснул меня за руку. Он был голоден.

– Мы не богатые, – сказала я.

Джорджи как-то жестко и коротко рассмеялся.

– У вас есть ваши апельсины.

Он был прав. У нас действительно были апельсины.

– Теа, ты знаешь, что это такое – заложить дом? – Он подошел ближе и коснулся кончика моей косы. Я задрожала. – Это означает, что папа взял взаймы деньги в банке под залог нашего дома.

– Зачем?

Я едва могла дышать. Палец Джорджи замер у меня на спине, продолжая играть с моими волосами.

– Чтобы купить еще земли, в Майами. Он рассчитывал вскоре ее продать, – продолжал Джорджи, затем перешел на шепот: – Но экономика страны находится в ужасном состоянии, и он не может расплатиться с банком. Поэтому он попросил денег у твоего отца.

Я ощущала дыхание Джорджи у себя на затылке. Я ощущала его запах – резкий, маслянистый, как будто он только что вернулся с прогулки по лесу.

В ужасном состоянии. Именно эти слова употребляли мои родители. Буквально на прошлой неделе отец сказал нам то же самое. Но мы с Сэмом и наши родители жили в совершенно разных мирах. Джорджи незачем было переживать из-за проблем взрослых. Я развернулась и посмотрела кузену в глаза. Он был очень мрачен и ничуть не походил на Божье создание. Я взяла его за руку.

– Они все уладят. Вот увидишь.

Я видела, что Джорджи очень хочется в это верить.

– Можешь мне поверить, – добавила я.

Я хотела показать Джорджи, что мне не страшно. В то время деньги для меня совершенно ничего не значили. Если дядя Джордж хотел занять денег у моих родителей, мне это казалось нормальным, потому что мы были одной семьей, а значит, должны были делиться друг с другом. Кроме того, деньги не были для нас проблемой. Они у нас всегда были, и мы имели возможность купить шелковые портьеры в Орландо, купить еще одного пони или очередной нож из слоновой кости.

– Хорошо, – произнес он. Теперь он стал прежним Джорджи. – Хорошо, Теа, я тебе поверю.

Он поцеловал меня в щеку. Я покраснела, но мне было приятно сделать приятное своему кузену. Я смогла его подбодрить и убедить в том, что деньги – это пустое.

Я верила во все, что тогда сказала своему кузену. Все, что я любила в этом мире, находилось рядом, на расстоянии не более сотни футов: мои родители, тетя и дядя, брат. Мой кузен и пони стояли совсем близко. Чтобы коснуться их, мне было достаточно протянуть руку. Я считала свое видение мира полным и правильным.

Глава шестая

Дождь налетал порывами. Мы с Наари замерли у ворот в манеж, рядом с мистером Альбрехтом, который наблюдал за Леоной, преодолевавшей последние препятствия. Сегодня она справлялась очень плохо. Возможно, ей мешал дождь. Они с Кингом зацепили несколько препятствий, а парочку так и вовсе перевернули.

– Удерживай его голову! – крикнул мистер Альбрехт, пытаясь перекричать шум дождя.

Он держал над собой зонтик, на который с опаской косилась Наари. Сегодня нас оценивали по очереди. Мне предстояло впервые пройти это испытание, но я была спокойна.

Когда Леона закончила выступление, я послала Наари легкой рысью. Дождь отвлекал и ее: она то и дело перебирала ушами. Я прошептала ей на ухо что-то успокаивающее и два раза тронула каблуками ее бока. На какое-то время мне удалось привлечь к себе ее внимание. Мы проскакали мимо Леоны, которая что-то яростно бормотала Кингу.

– Теа, колени! – крикнул мистер Альбрехт.

Я была склонна во время прыжков вздергивать колени.

– Одна минута.

Мистер Альбрехт во время тренировочных заездов засекал время, как это делается на соревнованиях. Я отвела правую ногу назад и чуть тронула Наари каблуком, прося ее перейти на легкий галоп.

– Начали! – скомандовал мистер Альбрехт, когда мы приблизились к первому препятствию.

Я давно, еще до знакомства с мистером Альбрехтом, научилась забывать о своих ошибках. Если бы я продолжала держать их в голове, то могла не справиться с тем, что мне предстояло.

– Вперед! – прошипела я на ухо Наари, и мы перелетели через первое препятствие, едва его не зацепив.

Дождь, похоже, усилился, а может, это я помчалась быстрее. Ветер хлестал меня по лицу. Не было ни грома, ни молний, в противном случае правила Йонахлосси вынудили бы нас укрыться в конюшне. Зато я слышала, как трещат, ломаясь, ветки дубов, те, что послабее. Перед нами пролетел обрывок бородатого мха, и Наари помчалась еще быстрее. Я коснулась ее плеча хлыстом и потуже натянула поводья.

– Держи равновесие! – донесся откуда-то крик мистера Альбрехта.

Я направила Наари к тройной системе, самому сложному препятствию маршрута.

– Два, два, два, – твердила я сама себе.

Между препятствиями было расстояние для двух крупных шагов Наари, не больше и не меньше.

– Да! – завопил мистер Альбрехт. – Gut! – Я его уже едва слышала. – Давай! – донесся еще один крик, и я перелетела через препятствие.

Раз, два – Наари взмыла над вторым препятствием. Я едва ощущала ее под собой, между моими ногами находилась сжатая пружина.

И вот последнее препятствие. Мы почти закончили маршрут. Ветер усилился. И вдруг между вторым и третьим препятствием на нас полетел зонтик мистера Альбрехта. Наари вильнула вправо, и я потеряла правое стремя. Затем я услышала отчетливый звук рвущейся кожи, и мое седло съехало влево. «Лопнула подпруга! – изумилась я и посмотрела в сторону мистера Альбрехта, как будто пытаясь сказать: «Нет, вы это видели?»

Но тут седло сползло еще сильнее. Я не могла поверить в происходящее – как же я теперь смогу сдвинуть седло вправо, если я потеряла правое стремя? Это было невозможно! Внезапно у меня закружилась голова. Мое тело вытянулось почти параллельно земле.

– Поворачивай! – кричал мистер Альбрехт. – Пускай ее по кругу!

Но я так растерялась, что уже не знала, какой у меня повод правый, а какой левый. Я изо всех сил прижимала правую ногу к боку Наари и только благодаря этому еще удерживалась на лошади. Из своего горизонтального положения я видела, что подпруга лопнула не полностью, а значит, мое падение закончилось бы очень плохо – я оказалась бы под копытами Наари, будучи привязанной к ней стременем, в котором продолжала бы оставаться моя левая нога.

– Делай что-нибудь! – в отчаянии закричал мистер Альбрехт. – Что-нибудь!

Наари пронеслась мимо них, и в моем перекошенном поле зрения промелькнула Леона. Она пристально вглядывалась в свою затянутую в темно-синюю перчатку руку, растопырив пальцы и повернув ее ладонью к себе. По предплечью стекали ручейки синей краски.

Сделав неимоверное усилие, я обхватила Наари за шею и рывком выпрямилась у нее на спине. Теперь, когда мир снова принял нормальное положение, я смогла пустить ее по кругу, постепенно замедляя галоп и переводя ее на шаг.

К нам подошел мистер Альбрехт, протягивая к Наари руку, на которую она настороженно косилась.

– Все хорошо, – пробормотал он ей и поднял глаза на меня. – С тобой все в порядке, Теа?

Я кивнула. Я чувствовала себя хорошо. На удивление хорошо. Я знала, что должна испытывать облегчение, но не чувствовала ничего или скорее ощущала полное спокойствие. Со мной чуть было не произошел несчастный случай, но разве не мог он произойти каждый раз, когда я садилась на лошадь?

Леона стояла на том же месте, глядя в нашу сторону, и я поняла, что стала свидетелем ее слабости. Леона не хотела этого видеть. Она испугалась.

– Наари лошадь норовистая, – сказала мне Леона позже, когда мы вернулись в конюшню и начали обмывать теплой водой спины наших лошадей. От них валил пар. – Кинг не такой. Он туповатый. Такой и должна быть лошадь – туповатой и послушной.

– Я предпочитаю умных лошадей, – беспечно отозвалась я.

– Ты предпочитаешь чересчур умных лошадей, на которых подвергаешь себя опасности? Ты потеряла стремя и чуть не упала. Если бы тебе не удалось выпрямиться, она протащила бы тебя по всему манежу.

– Но этого не случилось.

Измученная Наари стояла совершенно неподвижно.

– Но могло случиться, – настаивала Леона. Я хотела ей возразить, но Леона продолжала: – Чем тупее лошадь, тем лучше. – Она хлопнула Кинга по шее. – Теа, наездники, случается, гибнут, падая с лошади. – Она отстегнула повод Кинга от поперечины. Наари вздрогнула от резкого звука, который издал металлический карабин, упав на бетонный пол моечного стенда. – Тебе следует попросить другую лошадь. Но, – добавила она, проводя Кинга мимо нас, – ты этого не сделаешь, потому что слишком гордая. А ведь лошадь – это оружие.

Я замерла, глядя на нее. В это мгновение я поняла, что у меня есть качество, которого нет у Леоны: я была бесстрашной. А это кое-чего да стоило!

– Умные лошади стараются не подвести своего наездника, – произнесла я. – Только их надо завоевывать. Тупые лошади, – я посмотрела на Кинга, – недостаточно любят своих наездников.

Леона пару секунд смотрела на меня, а затем поспешно отвернулась, взмахнув длинной белокурой косой, как хлыстом. Мы обе знали, что я права.

Я соскабливала со спины Наари следы от седла, когда передо мной снова выросла Леона.

– Я хочу кое-что тебе рассказать, – произнесла она совершенно спокойным голосом. – В моей семье все ездят верхом.

Я постучала скребком по стене. На пол упал клочок шерсти.

– Я знаю.

Мы все это знали.

– Да, – продолжала она, – все ездят верхом. – Она помолчала. – Моя сестра подошла к лошади сзади слишком близко. Лошадь ударила ее копытом в голову. Сестра умерла.

Я молчала.

– Она умерла три дня спустя. Это случилось очень давно. Я родилась позже. – Леона показала мне три пальца. – Лошадь была не виновата. Это была вина сестры, которая шла там, где нельзя было идти. Дело не в лошадях, Теа.

Она развернулась и стала удаляться, размеренно и широко шагая.

– Леона! – окликнула я ее.

Она обернулась.

– Что?

– Мне очень жаль, что твоя сестра умерла.

Я сделала шаг вперед, и хотя меня отделяло от этой девочки, от этой утонченной великанши не меньше двадцати футов, она сделала шаг назад.

Леона покачала головой.

– Это было еще до меня.

Глядя вслед удаляющейся Леоне, я поняла, что ее откровения отнюдь не означают, что дверь, ведущая в ее душу, приоткрылась, пусть слегка, но навсегда, как это было с Сисси. Хотя Леона была девушкой властной, она мне нравилась. Несмотря на то что сказала мне Сисси, я ощущала, что между нами существует связь. Мы были лучшими наездницами в лагере.

Мэри Эбботт встала на колени возле моей кровати.

– Теа, – прошептала она, – Теа.

Я открыла глаза. Луны не было, и в домике стояла темень, хоть глаз выколи. Я едва различала бледное лицо Мэри Эбботт. Мне было трудно дышать.

«Что?» – хотела спросить я, но голос мне не повиновался.

– Твое дыхание, – прошептала Мэри Эбботт, – оно меня разбудило.

Я села слишком резко и ударилась головой о днище кровати Эвы, чего со мной не случалось с самого первого дня в лагере. Мои волосы за что-то зацепились, и кожу головы как будто обожгло огнем. Я снова попыталась заговорить, но из моего горла вырвалось что-то напоминающее лай.

– Похоже, с тобой не все в порядке.

Я покачала головой и заплакала. Я не могла говорить и едва дышала. Ложась спать, я ощущала, что слегка простужена. У меня побаливали мышцы, но в целом я чувствовала себя нормально.

Тут ко мне подошла Сисси, отстранив Мэри Эбботт. Она взяла меня за руку, а другой рукой потрогала мой лоб.

– Зови Хенни.

Мэри Эбботт исчезла.

Сисси высвободила мои волосы из металлической сетки над головой.

– Ляг, – прошептала она.

– Теа?

Сверху свесилась голова Эвы.

Я попыталась заговорить. «Все в порядке», – хотела сказать я, но Сисси покачала головой.

– Молчи, – велела она мне.

Сисси не позволили проводить меня до Замка, где я провела ночь в комнате без окон под названием лазарет. Миссис Холмс заглядывала ко мне каждый час. Мой сон был прерывистым и беспокойным. Впервые за несколько месяцев я осталась в одиночестве и не слышала ничего, кроме убаюкивающего шума ветра, раскачивающего ветви деревьев за стеной. Я успела привыкнуть к звукам, которые издавали ночью другие девочки: Гейтс во сне тихонько похрапывала, Сисси изредка что-то говорила, в основном какую-то ерунду, пока Виктория не свешивалась вниз и не трогала ее за плечо. И всякий раз, когда я просыпалась и на какую-то долю секунды мне казалось, что я нахожусь дома и лежу в своей собственной кровати, меня возвращало к действительности шумное дыхание спящих вокруг меня девочек.

Я впала в беспамятство и начала бредить. Вставляя мне в рот градусник и придерживая его кончиком пальца, чтобы я не вытолкнула его языком, миссис Холмс старалась ко мне не прикасаться.

– Не надо, Теа.

Но я не унималась, продолжая вяло сопротивляться.

Ближе к утру мое дыхание стало совсем затрудненным, и у меня поднялась температура. Каждый раз, когда я просыпалась, мне казалось, что я дома.

Еще кто-то вошел в комнату вслед за миссис Холмс. Я увидела четкие очертания фигуры высокого и худощавого мужчины. Наверное, к этому моменту я уже все время бредила.

– Сэм! – позвала я, пытаясь подняться.

– Тс-с, – удержала меня миссис Холмс.

Я знала, что когда маме сообщат о моей болезни, она ко мне приедет. Она не сможет не приехать.

Когда я снова открыла глаза, надо мной стояли миссис Холмс и какой-то мужчина. Я поняла, что это врач.

– Теа, мы слушали твое сердце, – пояснил он.

Я в смущении приложила руку к области сердца, спрашивая себя, поднимал ли он для этого мою сорочку. Даже своим заложенным носом я ощущала исходящий от доктора кисловатый запах. Вместо белого халата на нем был серый костюм. Папа всегда надевал белый халат, посещая пациентов. Но сегодня было воскресенье, и врач приехал сюда только ради меня. Он был низеньким и толстым и подходил миссис Холмс гораздо лучше, чем мистер Холмс. Жена доктора, скорее всего, была высокой и стройной. Так уж устроен мир.

Он взял мое запястье и крепко сжал его пальцами, нащупывая пульс.

– На прошлой неделе она несколько часов ездила верхом под дождем, – пояснила миссис Холмс. – Она промерзла до костей. И еще, – понизив голос, добавила она, – девочка очень скучает по дому.

– Наездница?

– Да, – ответила я.

Миссис Холмс подошла к шкафу и извлекла из него стопку белых полотенец. Когда дверца шкафа закрывалась, я успела заметить в закрепленном на ней зеркале свое отражение. Я была очень бледной.

– Все девочки ездят верхом, – произнесла миссис Холмс, как будто досадуя на неизбежность этого.

Мне показалось, что она сердится на мистера Альбрехта за то, что он разрешил мне ездить под дождем. Впрочем, он ей явно нравился, и в столовой он всегда сидел за одним столом с Холмсами.

– Я не хотела заболеть, – заявила я.

Я была не из тех, кто способен на нечто подобное.

Миссис Холмс ничего на это не сказала. Я уже научилась читать мысли мистера Холмса. Выражение его лица постоянно менялось в ответ на сказанное девочками. Я видела, когда он доволен, возмущен или растерян. В отличие от супруга, миссис Холмс всегда сохраняла полную невозмутимость, и я невольно восхищалась этой ее чертой. Хотела бы я научиться такому самообладанию! Ее одежда была настолько старомодной, что, казалось, принадлежит другой эпохе: юбка до самого пола, камея, наглухо застегивающая ворот блузки под горлом. Холмсы считались прогрессивной парой: они покончили с дамскими седлами, как только возглавили школу, за что я была им безмерно благодарна. Именно Холмсы сподвигли многих девочек подать заявление в женский колледж. И хотя некоторые из них вышли замуж прежде, чем началась учеба, большинство действительно получили образование. И все же миссис Холмс представлялась мне пережитком ушедших времен.

Доктор ощупал мою шею.

– Болезнь – это загадочное и зачастую необъяснимое явление, миссис Холмс. Если мы будем знать ее причину, это будет означать, что мы знаем больше самого Господа. Больше науки.

Миссис Холмс что-то пробормотала, но в этом бормотании я не уловила ни согласия, ни возражения. Доктор улыбнулся и подмигнул мне. Затем он попросил меня сесть в постели и, немного подышав на холодный стетоскоп, прижал его к моей спине. На мне была только ночная сорочка и никакого белья.

Я была практически обнажена перед этим мужчиной. В груди у меня болело, и я с трудом дышала, и тем не менее мне было стыдно.

Закрыв глаза, я делала глубокий вдох, когда доктор меня об этом просил. Я радовалась тому, что я не дома, потому что тогда меня осматривал бы отец и увидел бы меня раздетой. Но если бы я была дома, я бы не заболела!

– Сильная простуда, – провозгласил врач, закончив осмотр.

Он мне понравился. Он встал на мою сторону.

Раздался стук в дверь, и я опустила книгу.

– Войдите, – отозвалась я.

Это был мистер Холмс. Он был в костюме. Жизнь в лагере продолжалась и без меня. Все здесь одевались строго и официально. Мистер Альбрехт надевал к бриджам черный редингот, а женщины-учителя носили платья строгого покроя. Я разгладила одеяло у себя на коленях.

Он уселся в кресло возле моей кровати, которое, казалось, с трудом вместило его сложившуюся пополам высокую фигуру.

– Привет, – произнес он и улыбнулся.

Он был слишком высоким для верховой езды. Ему было бы очень трудно удерживать равновесие. Может, в детстве он и смог бы освоить это искусство. Научить ездить верхом высокого взрослого было почти невозможно. Я знала, что должна испытывать неловкость, впервые в жизни оставшись наедине с мужчиной, который не приходится мне родственником. И все же я ничего подобного не ощущала.

– Привет, как вы себя чувствуете?

– Со мной все хорошо. Вообще-то этот вопрос должен задать я. Тебе лучше?

Я кивнула.

– Что ты читаешь?

Он кивком указал на мою книгу.

– «Хауардз-Энд»[9].

– Ты любишь читать?

– Обожаю!

Он взял в руки книгу и стал рассматривать обложку.

– Я тоже обожаю читать. В мире Форстера столько жестокости и столько доброты! Но я не хочу портить тебе удовольствие от чтения. Я вижу, ты прочитала только половину.

– Но это касается всех книг, верно? – несмело спросила я, однако же зная, что права. – Если в них рассказывается о настоящих людях.

– Пожалуй, да.

Я видела, что мне удалось удивить и порадовать мистера Холмса. Какое-то время мы молчали.

– Теа, я обеспокоен. Миссис Холмс говорит, что ты скучаешь по дому… – Я хотела возразить, но он поднял руку: – Этого не стоит стыдиться, Теа. Многие девочки скучают по дому. Обычно это быстро проходит. Но ты здесь уже два месяца.

Я теребила прядь волос. Поскольку я не мыла голову почти целую неделю, наверное, выглядела ужасно. К тому же я была бледной и растрепанной.

– Но я не скучаю. Я скоро поеду домой.

Он наклонил голову, и я заметила, что он пытается скрыть от меня свое удивление.

– Когда закончится летний семестр, – продолжала я. – На следующей неделе.

Несколько секунд мистер Холмс молчал.

– Теа, – наконец произнес он, – ты не покинешь Йонахлосси на следующей неделе.

– Нет, покину, – упорствовала я. – Это какое-то недоразумение. – Так сказала мама, когда продавец в Иматле заказал для папы не тот тоник для волос. Но я понимала, что мистер Холмс не стал бы мне лгать. Я провела пальцем по обложке книги. – А когда? – спросила я, не глядя ему в глаза.

Не может быть, чтобы они не забрали меня до Дня благодарения! До сих пор праздники мы отмечали все вместе.

– Твой отец оплатил твое обучение на год вперед.

– Год, – повторила я. – Год.

Обложка расплылась у меня перед глазами. Это было непостижимо. Отец ничего мне не сказал. Эту обязанность он возложил на незнакомого человека. Мой отец – слабый человек. Я осознала это совершенно отчетливо.

Мистер Холмс нарушил молчание. Столько доброты было в его голосе!

– Тебя здесь любят. Каковы бы ни были намерения твоих родителей, Йонахлосси – не место для наказания. Право находиться здесь – это привилегия. – Он замолчал, и радость от возможности слышать его голос рассеялась. Я посмотрела на него и слегка улыбнулась, побуждая его продолжать. – Ты можешь относиться к Йонахлосси, как хочешь, но я очень тебя прошу, не надо его ненавидеть. Я надеюсь, что со временем ты его даже полюбишь.

Я молчала. Я не решалась заговорить. Он встал, очевидно, собираясь уйти. Должно быть, он подумал, что я хочу остаться одна. Я этого хотела меньше всего на свете.

– Они знают, что я заболела?

Он не хотел отвечать? Я видела, что он не хочет мне ответить, но он кивнул и сжал губы. Я понимала, что он считает моих родителей ужасными людьми. Он думал о своих собственных дочерях и о том, что, если бы они заболели, он был бы рядом с ними. Я хотела ему сказать, что он прав, что мои родители действительно плохие, но я также хотела, чтобы он знал, что они меня любят, просто он не знает, что я натворила. Он не должен был их осуждать. Никто не может знать, как поведет себя в тех или иных обстоятельствах. Никто, включая его самого.

– Они переживают, – нерешительно произнес он.

Мой смех удивил его. Он выжидательно посмотрел на меня.

– Вы, должно быть, считаете меня дурой, – сказала я, прежде чем он продолжил. – Или деревенщиной.

Дома меня осудили бы за подобное слово. Такое просторечное и грубое.

– Теа, – произнес он, качая головой. Он сидел так близко, что я видела щетину, пытающуюся пробиться сквозь кожу на его щеках и подбородке. – Я ни секунды не считал тебя глупой. Я не претендую на то, чтобы понимать, что происходит в других семьях. – Он замолчал и снова покачал головой. – Прости. Я буду говорить начистоту. Я не знаю твоих родителей, Теа. Я не знаю, каковы взаимоотношения в твоей семье. Но я знаю, что рано или поздно все обязательно утрясется.

Прежде чем уйти, он добавил кое-что еще.

– Книги всегда были для меня большим утешением, где бы я ни находился. В любой момент моей жизни. Я рад, что ты тоже находишь в них утешение.

Когда дверь за ним закрылась и комната снова опустела, я расплакалась, уткнувшись лицом в подушку. В последний раз я так плакала дома. То, что они не сказали мне обо всем сами, означало одно: я практически ничего для них не значу. В груди у меня полыхал огонь, и я с трудом дышала. Я едва успела добежать до мусорного ведра, где меня вырвало. Во рту было горько. Я ничего не ела, и мое тело извергнуло только желчь.

Я открыла шкаф и уставилась на свое отражение в зеркале. За время болезни я превратилась в уродину – бледную, грязную и тощую. Теперь у меня были еще и красные глаза и опухшие веки. Мои губы потрескались. Я была похожа на чудовище. Сейчас меня не узнали бы даже самые близкие люди. Раньше, если я и ночевала вне дома, то только в Гейнсвилле, у Джорджи.

Когда нам с Сэмом было по десять лет и мы считались слишком маленькими, чтобы сообщать нам о трагических событиях, но были уже достаточно взрослыми, чтобы соображать что к чему, какая-то женщина из Иматлы покончила с собой. В холодную ночь она уложила своего малыша спать, укутав его стеганым одеялом. Войдя к нему утром, она обнаружила его мертвым. Он уткнулся лицом в одеяло и задохнулся. Пытаясь защитить ребенка от холода, мать его задушила. После того как она его нашла, после того как мой отец приехал и осмотрел тело, после похорон, соболезнований и череды визитов соседей и доброжелателей она выпила пузырек нашатырного спирта. Отца снова вызвали в этот дом, но, когда он приехал, она уже умерла. Сэм услышал, как он рассказывал маме, что горло женщины было сильно обожжено и что, даже умирая, она продолжала казнить себя.

Сэм нашел меня в амуничнике. Его распирало от волнения, хотя он не вполне понимал смысл услышанного. Я сразу все поняла. Меня мало что могло напугать, но тут мне стало страшно. Я не знала, что человек может проявить такую жестокость по отношению к самому себе.

Я слышала и другие рассказы о людях, решившихся покончить с собой. Некоторые из этих попыток удались, другие – нет. Сейчас в моем распоряжении был целый шкафчик с больничными принадлежностями. Тут были острые ножницы, пузырьки с таблетками, спиртом и дезинфицирующими растворами. Миссис Холмс проявила беспечность, оставив шкафчик открытым, что было на нее не похоже.

Та женщина была молодой. Она недавно вышла замуж. Ей было лет двадцать, а значит, она была лишь немногим старше меня. Я смотрела на себя в зеркало, следя взглядом за своей рукой, все приглаживавшей и приглаживавшей волосы. Я заставила себя остановиться. Я сказала себе, что сейчас остановлюсь, закрою дверцу шкафа и вернусь в постель. Возможно, я даже снова возьмусь за книжку и буду читать с того места, на котором прервала чтение.

Я хотела быть живой. Я хотела жить. Я не была слабой. А значит, я была обязана сделать так, чтобы Йонахлосси стал для меня домом. Только теперь в моем доме не будет моих родителей и брата.

Полоска света упала на одеяло, и я почувствовала, что кто-то стоит у моей кровати. «Сэм! – спросонья подумала я. – Пришел, чтобы по своему обыкновению стащить меня с постели».

– Теа?

– Сисси! – воскликнула я и села на кровати.

– У тебя такой вид, как будто ты увидела привидение!

– Это от неожиданности, – пояснила я, плотнее укутываясь в одеяло.

Бледная фигура Сисси в темноте действительно напоминала привидение.

– Миссис Холмс позволила мне к тебе прийти. Я ее любимица, – пояснила она и кокетливо обхватила себя за щеки ладонями.

Она ожидала, что я засмеюсь, но я не могла смеяться.

Несколько секунд мы обе молчали. Потом я включила лампу, и в комнате стало светло.

– Наверное, она считает, что ты оказываешь на меня благотворное влияние, – наконец произнесла я, отводя глаза.

– Теа, что случилось?

Я мельком взглянула на нее. Похоже, мое состояние ее действительно обеспокоило.

– Родители за мной не приедут. – Ее это явно не удивило. – Ты знала, – добавила я.

– Я догадывалась. И надеялась.

– Я хочу домой.

Меня смутил звук собственного голоса – низкий и напряженный. Я закрыла лицо руками.

– Но почему? – Она осторожно отняла мои руки. – Что там такого хорошего?

Я смотрела на нее, не веря своим ушам.

– Я скучаю по дому, – сказала я. – Я скучаю по брату.

– По брату, который не написал тебе ни одного письма?

– Но он не виноват! – пробормотала я. – Сисси, ты не знаешь, что я сделала.

Сисси не могла меня понять. Мне было жаль ее: она никогда не любила свою сестру так, как я люблю Сэма.

– Так расскажи мне.

Она пристально смотрела на меня. Я не знала, что она может быть такой решительной.

– Но я ничего не хочу рассказывать. – Я в отчаянии прижала ладонь к горлу. – Я хочу вернуться домой.

Она склонила голову.

– Ходили слухи, что тебя прислали сюда из-за мальчика.

– Слухи? – повторила я.

Она усмехнулась.

– Слухи ходят всегда. Кто-то знает кого-то, кто знает кого-то, кто знает твоих родителей. Что-то в этом роде. – Она склонила голову. – Так это правда?

– Да, – ответила я, и с моего языка сами собой сорвались слова, которые были одновременно правдой и ложью: – Меня привезли сюда из-за мальчика.

– Поверь мне, ты здесь не одна такая. – Она нащупала мою лежащую под одеялом руку. Ее пожатие было на удивление крепким. – Мне очень жаль, что ты не можешь вернуться домой. Но подумай о том, что у тебя есть я! – Я не удержалась от улыбки. – А также человек, который передал тебе конфеты. – Она взяла с тумбочки коробку конфет. – Что такого особенного есть у тебя дома? Так или иначе, но через несколько лет ты все равно уехала бы оттуда вместе с мужем.

Она начала развязывать ленту на коробке, но вдруг замерла в нерешительности.

– Сисси?

Она подняла голову.

– Мне нужна твоя помощь.

У некоторых людей душа всегда нараспашку. Сисси была из их числа. «Интересно, каково это? – думала я. – Может, сейчас моя жизнь была бы намного лучше, если бы я не закрывала так старательно душу от окружающего мира?»

– Это касается тебя и Буна? – спросила я.

В нашем домике все знали, что он пишет ей письма и что она ему отвечает. Она показывала мне некоторые из этих писем. И у меня стоял перед глазами его уверенный, мужской почерк.

– Я влюбилась, – произнесла она так серьезно, что я чуть не расхохоталась.

– Как ты могла в него влюбиться? – спросила я. – Ты провела с ним всего один вечер. – Тут мне пришло в голову, что это, возможно, не совсем так. – Или я ошибаюсь?

Сисси отвернулась, и я заметила у нее возле уха небольшой шрам. Наверное, после ветрянки. Я подумала о письме, которое написал мне Дэвид. Оно было коротким и исполненным здравого смысла. Я должна была порадоваться такому письму. Но мальчики означали опасность. Они не умеют себя вести. Я пошла с письмом в Замок и, улучив момент, когда никто на меня не смотрел, бросила его в пылающий камин. От других девочек я знала, что, если я не отвечу, Дэвид не станет мне больше писать. Считалось верхом невоспитанности писать даме, которая не ответила на первое письмо.

Я коснулась запястья подруги.

– Сисси?

– Только один раз, – наконец ответила она.

– Сисси…

Разочарование, прозвучавшее в моем голосе, удивило даже меня.

– Не ругай меня. – Она взяла меня за руку. – Я ничего не могу с этим поделать.

– Но если ты попадешься, тебя отправят домой.

– О, это будет не наименьшей из моих бед. Конечно, дедушка меня убьет. Он тут же выдаст меня замуж за какого-нибудь скучного монровиллского парня. – Она щелкнула пальцами и помолчала. Когда она заговорила снова, ее голос смягчился. – Он это сделает не задумываясь. – Она содрогнулась. – Если я разыграю свою карту правильно, я сама решу, за кого мне выходить замуж. И я не попадусь. Конечно, если ты мне поможешь.

Она стиснула мои пальцы, как будто умоляя меня, как будто быть Сисси и Буну вместе или нет зависело исключительно от меня. И я поняла, что Сисси очень добрая. Она научилась жить в этом мире, любя людей и позволяя им любить себя. И ее любовь не была такой сильной, как моя, или такой отстраненной, как любовь Леоны.

– Конечно, – кивнула я. – Конечно, я тебе помогу.

Она нуждалась в моей помощи, чтобы встречаться с ним в лесу ночью, когда весь лагерь спит. Моя кровать стояла возле окна, в которое мог постучать Бун, извещая Сисси о своем прибытии. А после ухода Сисси мне предстояло перебраться на ее кровать, потому что напротив нее спала Мэри Эбботт, которая просыпалась часто и от любого шороха. Это все придумала я. Сисси восхитилась моей изобретательностью. Я тем более хотела помочь ей, что она, похоже, не осознавала, на какой серьезный риск идет. Один неверный шаг – и Сисси моментально исчезла бы из лагеря, как будто ее и не было здесь никогда.

Неужели во мне было что-то такое, что указывало на склонность к таким вещам? Какое-то качество, о существовании которого я и не догадывалась, но которое делало меня скверным человеком? Для Сисси все это было игрой. И я хотела, чтобы это так и оставалось, потому что она была не такой, как я.

Я думала о женщине из Иматлы, задушившей своего ребенка любовью. Я думала о маме и о том, как она сначала полностью изолировала нас от мира, а потом вычеркнула меня из своей жизни, можно сказать, бросив на съедение волкам. Она знала, что я больна, но даже не позвонила. Отец… Он уступал маме во всем, что касалось нас с Сэмом. Но то, что теперь я все это знала, как и то, что отец не смог даже рассказать мне об этом, а также понимала, что дороги назад нет, облегчало мою задачу. «Разве я могу после этого вернуться домой? – спрашивала я себя. – Каким станет для меня дом? И смогу ли я относиться к нему, как к своему дому?» Вчера миссис Холмс сказала мне, что я могу воспользоваться телефоном. Она меня пожалела. Я стала обдумывать ее предложение, представила себе голоса близких, которые еще ни разу не слышала по телефону. И отрицательно покачала головой.

Они оставили себе Сэма, потому что он не сделал ничего плохого. Но мой бедный брат-близнец понятия не имел о том, в каком мире я теперь живу, о моей жизни среди других людей.

Глава седьмая

Когда через три недели я покинула лишенный окон лазарет, первым, на что я обратила внимание, были деревья, кроны которых являли собой сверкающие палитры красок. Красные и оранжевые листья были яркими и неописуемо прекрасными. «Вот это цвета!» – думала я. Во Флориде листья никогда не меняли цвет. Многие растения там никогда не засыхали – они были вечнозелеными. Я читала об осени в других местах, и Эва как-то рассказывала мне об осенних листьях, но все это произошло так быстро! Пока меня не было, мир превратился в живописное полотно, столь яркое, что на него было больно смотреть.

Я закрыла глаза, защищаясь от буйства красок. Почему меня удивляет то, что эта красота предвещает смерть? Эва рассказывала мне индейскую легенду: четверо охотников загнали на небо медведя и убили его; когда он умирал, его алая кровь пролилась на землю и покрыла листья всех деревьев.

Прежде чем я начала выздоравливать, мне становилось все хуже и хуже. Когда я вышла из лазарета, меня повсюду сопровождал хор девичьих голосов, громко или шепотом благодаривших Бога за мое выздоровление и желавших мне счастья. Всю дорогу от дома Августы до столовой я то ли из-за слабости, то ли от смущения льнула к Сисси. За время моего отсутствия все девочки превратились в незнакомок. Хенни обручилась с юношей из своего родного города. Дядя Кэтрин Хейз убил свою жену и выстрелил себе в висок после того, как узнал, что все его средства, вложенные в железную дорогу, испарились. Одну из учительниц едва не укусил бешеный енот. Мистер Холмс услышал ее крики и подоспел как раз вовремя, чтобы застрелить животное. Миссис Холмс уже во второй раз поймала Джетти со спиртным. Поговаривали, что она пила в одиночестве. Как мужчина. Ей целую неделю не разрешали ездить верхом, что мне казалось еще более ужасным наказанием, чем вышивание платков. Лагерь полнился слухами. А в доме Августы стало на одну девочку меньше: Виктория уехала, вернулась в Джексон в Миссисипи. Магазины одежды, принадлежавшие ее семье, в одночасье разорились. Бизнес ее отца рухнул как карточный домик. Кровать над Сисси теперь пустовала, но Сисси отказалась на нее перебираться. Она заявила, что боится упасть.

Нас стало намного меньше: третья часть девочек разъехалась по домам.

Каждую зиму миссис Холмс покидала Йонахлосси на три недели, чтобы посетить как можно больше женщин, которые, окончив школу, рассеялись по всему Югу. Очевидно, мистер Холмс этого сделать не мог, потому что не был южанином. Как пояснила Сисси, южане любят обмениваться деньгами только с другими южанами. От своего дедушки, который был членом совета школы, Сисси узнала, что в этом году миссис Холмс намеревается потратить на свое турне по сбору средств вдвое больше времени. Но этого никому нельзя было говорить, чтобы люди не подумали, что положение Йонахлосси становится шатким.

– Но ведь, если ее долго не будет, это заметят, – возразила я.

– Если бы ты знала, как мало замечают все эти девчонки! – был ответ Сисси. – Кроме того, все будут радоваться ее отсутствию. Мистер Холмс не наказывает так строго, как она, он гораздо мягче.

Я знала, что я уж точно буду рада ее отъезду. Она знала обо мне все.

Мне было запрещено ездить верхом. За время болезни мышцы моих голеней уменьшились, руки стали дряблыми, а плечи – костлявыми. Если я как следует втягивала живот, мне удавалось руками обхватить себя за талию. Впервые в жизни я стала слабой. Во всяком случае, я такого состояния не припоминала. Наверное, в последний раз я была такой в самом раннем детстве.

Однажды днем, когда все девочки занимались в Зале, я незаметно ускользнула и направилась в конюшню. Теперь вместо того, чтобы наблюдать за птицами, рисовать пейзажи и собирать гербарии, мы изучали историю, литературу и домоводство. И математику, и физику в этом горном анклаве, похоже, просто игнорировали. У нас также практически не было домашних заданий, а то, что нам все же приходилось делать, занимало совсем мало времени. Литературу, которую преподавала кроткая мисс Брукс, я, конечно, любила. Впрочем, рассказывая о тех книгах, которые ей нравились, она воодушевлялась. Наблюдая за ней, я иногда думала, что так, наверное, обычно и происходит – некрасивых девушек часто очаровывают книжные истории.

Собираясь в Зале, девчонки обычно сплетничали или листали журналы. Наари не обрадовалась моему появлению так, как обрадовался бы Саси. Она знала меня недостаточно хорошо. Но мне все равно было приятно ее видеть, вдыхать ее запах, разглаживать челку на ее широком лбу, гладить ее непостижимо мягкую морду. «Как шелк», – подумала я, но нет, она была гораздо приятнее на ощупь.

Я услышала позади себя шаги и обернулась, ожидая увидеть кого-то из конюхов. Но это была малышка Декка Холмс с коротким хлыстом в руках, который она, похоже, протягивала мне.

– Я его нашла, – сказала она.

На ее щеке темнела грязная полоса. Миндалевидные глаза матери и смуглая кожа отца делали ее очень хорошенькой. Ее обычно заплетенные в тугие косички волосы сейчас были распущены и темные, почти черные пряди падали на лицо.

Я взяла у нее хлыст.

– Спасибо, – поблагодарила я девочку и замолчала, не зная, что еще сказать.

– Как это называется? – спросила Декка.

– Хлыст.

Похоже, она не разобрала, и я произнесла слово по буквам. Но она продолжала вопросительно смотреть на меня.

– Хлыст, – повторила она. – Хлыст! – Она протянула руку, и я вернула его девочке. – Для чего он нужен? – спросила она.

– Чтобы понукать лошадь, когда она ленится, – ответила я. Еще один вопросительный взгляд. – Чтобы бить ее. Заставлять бежать быстрее.

– Шлепать? – уточнила Декка.

– Вот именно.

В конюшню вошел симпатичный конюх, и, услышав его шаги, Наари свесила голову через дверцу стойла. Подошло время кормления. Декка отскочила назад, настороженно глядя на Наари.

– Не бойся, – успокоила я ее. – Она просто хочет кушать. Она волнуется так же, как и ты, когда ждешь десерт.

Мне показалось странным то, что девочка, которая выросла рядом с лошадьми, их боится. Я считала лошадей самыми ласковыми созданиями в мире. Но я ни разу не видела, чтобы хоть одна из дочерей Холмсов ездила верхом.

– Хочешь дать ей кусочек сахара? – спросила я.

Декка убрала волосы со лба и кивнула.

Я показала ей, как надо держать руку, чтобы Наари случайно не зацепила ее палец. Декка протянула к лошади раскрытую ладонь. Наари осторожно взяла у нее кусочек сахара и с хрустом разжевала его задними зубами.

– Щекотно! – хихикнула Декка.

Я вернулась в Замок, держа Декку за маленькую липкую ручонку. Похоже, мы подружились. Я ожидала, что общение с ней заставит меня еще острее ощутить тоску по домашним, но этого не произошло. В присутствии Декки я скучала по близким меньше, а не больше. Своей любознательностью и сообразительностью она напоминала мне Сэма. Она была так же наблюдательна, как и он: Сэм постоянно наблюдал за всем, что его окружало.

Миссис Холмс удивилась, когда мы вместе вошли в столовую, но тут же улыбнулась младшей дочери, которая бросилась ей навстречу. Слушая рассказ Декки, она ласково приглаживала ее непокорные волосы. Наверное, все мамы такие: они не умеют просто слушать. Они должны поправлять и расглаживать. Выслушивая своих детей, они одновременно приводили их мир в порядок. И если они делали это умеючи, как, например, миссис Холмс или моя мама, дети этого не замечали. Когда Декка села за стол, ее волосы были уже заплетены в косички, хотя сама она об этом даже не подозревала.

На следующий день я спросила у мистера Холмса, можно ли мне с ним поговорить, и он пригласил меня в свой кабинет, где в первый и последний раз я была, когда отец привез меня в Йонахлосси. Мы прошли мимо Джетти, которая встретилась со мной взглядом и улыбнулась. Джетти мне нравилась. В ней было что-то безыскусное и непосредственное.

Кабинет мистера Холмса был обставлен обтянутой кожей мебелью с медными заклепками. Обитый коричневым бархатом диванчик, на котором я сидела во время своего первого визита, явно предназначался для дам и их детей. Интересно, обратил ли на него внимание мой отец, или он был так озабочен поставленной перед ним задачей – сбыть меня с рук на руки мужчине, которого видел впервые в жизни, что окружающая обстановка исчезла из его поля зрения?

Теперь я сидела в кресле, в котором сидел мой отец, ощущая те же кожаные подлокотники под руками, и спрашивала себя, что он заметил, находясь в этой комнате. Заметил ли он что-нибудь вообще или так сосредоточенно обсуждал дела (меня) с мистером Холмсом, что все остальное перестало существовать?

– Теа, я вижу, что ты чувствуешь себя гораздо лучше.

– Да, спасибо.

Он подпер подбородок рукой. Мне трудно было поверить в то, что такой впечатлительный человек героически убил енота.

– У меня есть идея, – начала я, но это прозвучало слишком по-детски, и я уточнила: – У меня есть предложение.

– Я тебя слушаю, – отозвался мистер Холмс и подбодрил меня: – Продолжай.

Мое заявление его, казалось, позабавило.

– Это касается ваших дочерей. Я хотела бы их учить.

– Чему ты хотела бы их учить, Теа?

В волосах мистера Холмса не было седины, как в шевелюре моего отца, и у него была гладкая кожа без морщин. Ему было лет тридцать. Может, тридцать один год. Этого никто не знал наверняка. Сарабет уже исполнилось одиннадцать, что указывало на то, что он был очень молод, когда впервые стал отцом. Тогда он был всего на несколько лет старше, чем я сейчас. В лагере поговаривали, что миссис Холмс старше мужа, но только я знала ее истинный возраст. Ей скоро должно исполниться тридцать шесть лет – она была приблизительно такого же возраста, как и моя мама. В те времена мужчины очень редко бывали младше своих жен (мой отец был на пять лет старше мамы), и тем сильнее мне нравился мистер Холмс. Такой брак придавал ему в моих глазах благородства. И я прекрасно понимала, почему они с миссис Холмс обзавелись детьми, как только поженились: время жестоко к женщинам.

– Ездить верхом, – немного осмелев, ответила я. То, как пристально и заинтересованно он на меня смотрел, помогло мне продолжить. Я кивнула на рамочку с фотографией у него на столе: три девочки Холмс, все в белых платьях. – Декка сказала, что ни она, ни ее сестры не умеют ездить верхом, но им очень хочется научиться.

– Она так и сказала?

Я кивнула.

– И мне поможет мистер Альбрехт. Я не буду заниматься с ними одна.

– Меня не волнует, будешь ли ты с ними одна, Теа. – Он перевел взгляд на фотографию. – Им необходимо научиться ездить верхом, мы с их мамой тоже так считаем. Особенно это касается Сарабет и Рэчел. Но Декка еще слишком юная.

Я затрясла головой и подвинулась к краю сиденья.

– О нет! – возразила я. – Чем младше, тем лучше. Если она научится этому сейчас, для нее это станет чем-то органичным.

Он посмотрел на лежащие перед ним документы и улыбнулся, как будто вспомнив какую-то шутку. Я ожидала. Я этого хотела. Я очень сильно этого хотела. И я намеревалась воспользоваться добротой мистера Холмса. Во всяком случае, я очень на нее рассчитывала. Я знала, что если кто-то и пойдет мне в этом навстречу, так это он.

– Пожалуйста! – произнесла я. – Я хочу быть с лошадьми. Но мне не позволят ездить верхом, пока я не окрепну.

Я надеялась, что это прозвучало не чересчур жалобно, но, скорее всего, именно так у меня и получилось, поскольку возникло ощущение безысходности. Но чего я ему не сказала, так это того, что хочу быть поближе к его дочкам, потому что скучаю по ощущению семьи. И что его присутствие меня утешает, что, находясь рядом с его дочками, я буду ближе и к нему. Я ни за что не произнесла бы всего этого вслух.

– Ну хорошо, Теа, – сказал он после недолгого размышления. – Ты меня убедила. А я постараюсь убедить миссис Холмс.

Догадался ли он о двойственности моих мотивов? Лошади и девочки, девочки и лошади. Я хотела быть рядом с лошадьми и детьми. Я хотела видеть, как дочки Холмсов научатся любить животных. Я хотела быть на глазах у их отца.

На уроке истории я никак не могла сосредоточиться. Мне даже не удалось вспомнить, где одержал свою великую победу в Гражданской войне генерал Грант.

– Шайло, – ответила вместо меня Леона.

Сэму стало бы за меня стыдно. Он знал подробности всех битв.

За историей последовал французский, после чего нас ждал ланч.

– Увидимся, – кивнула я Сисси, которая болтала с Эвой, и бросилась догонять Леону.

– Не бегать! – крикнула мне вслед одна из воспитательниц.

Судя по голосу, это была Хенни, но я не оглянулась. Замедлив шаг, я начала петлять в толпе направляющихся в столовую девочек. Их было так много! Я успела забыть, как нас много, когда мы все вместе куда-то идем. Я проскользнула слишком близко от Элис Хант, и она бросила на меня возмущенный взгляд. Я беззвучно, одними губами извинилась.

Леона шла, не оборачиваясь, и как будто не слышала моих шагов. Я задыхалась, мои ноги налились тяжестью, а кожа над верхней губой покрылась капельками пота. Я пришла в отчаяние, так как ощущала себя больной и неотесанной.

– Теа, – спокойно произнесла Леона, когда я ее все-таки догнала.

– Привет, – сказала я, подстраиваясь под ее шаг. – Я хотела поблагодарить тебя за конфеты. Они были необыкновенно вкусными.

Я чуть было не сказала «восхитительными». Это была высшая похвала моей мамы, к которой она прибегала крайне редко.

– Не за что. Я попросила маму, и она все устроила.

– Она прислала конфеты из Техаса?

Леона засмеялась.

– Ну да, они ехали через всю страну.

Мы были так близко, что я видела россыпь коротких белых волосков над ее верхней губой, слегка портивших ее безупречное во всех остальных отношениях лицо. Леона повернула голову и посмотрела на меня, как будто почувствовав, что я ее разглядываю.

Я покраснела.

– Конечно, их привезли не из Техаса, – слегка насмешливо произнесла она. – Они бы растаяли. Но это швейцарский шоколад. Ты разбираешься в конфетах?

– Да, конечно.

Мы подошли к входу в столовую, где Леона остановилась и придержала дверь, открытую только что вошедшей в нее девочкой, пропуская меня, как будто она была мужчиной.

Я отыскала глазами наш стол, скользнула на свое место и посмотрела на еду: жареная курица, любимое блюдо всего лагеря, зеленые бобы, жареный картофель. Аппетита у меня не было, но я с удовольствием выпила бы холодного чая. Судя по всему, Хенни, на пухлом пальце которой теперь красовалось кольцо невесты с бриллиантами и рубинами, было поручено следить за тем, как я ем. От взглядов, которые она искоса бросала в мою сторону, мне стало не по себе. Я взяла самый маленький кусочек курицы – крылышко – и лишнюю ложку картошки в качестве компенсации. При мысли о необходимости есть мясо меня затошнило. Лежа в лазарете, я представляла себе свои легкие в виде огромных ломтей красного мяса. Они пульсировали, как будто у каждого из них было свое собственное сердце, и начинали чернеть по краям. В те дни, когда мне становилось хуже, мне казалось, что я вижу, как чернота расползается, подбираясь к центру легких. Когда я чувствовала себя неплохо, чернота отступала.

Я слушала, как Молли засыпает Хенни вопросами о еноте. Я видела, как в другом конце столовой Сисси сочувственно кивает и что-то шепчет на ухо Кэтрин Хейз, которую я узнала даже издали по кудрявым волосам. «Интересно, у ее дяди тоже были такие кудри?» – мелькнула у меня мысль. Мне было ее жаль, но я не знала, любила ли она своего дядю так же сильно, как я своего. И еще я ей завидовала, потому что она была ни в чем не виновата.

Я вернулась к созерцанию содержимого своей тарелки. Перехватив очередной взгляд Хенни, я попыталась ободряюще ей улыбнуться. Пройдет неделя, и я снова стану лишь одной из множества обитающих в Йонахлосси девчонок. Я болела. Я выздоровела. Я снова была среди них.

Глава восьмая

Дорогая Теа,

нам сказали, что ты выздоровела. Я уверен, что горный воздух для тебя полезнее, чем воздух Флориды. И еще там столько других девочек и столько лошадей! У тебя хорошие учителя?

Уже целый месяц от тебя нет писем. Я надеюсь, что твое молчание говорит о том, что ты очень занята.

У нас все по-старому. Я продолжаю давать Сэму уроки, твоя мама целыми днями занимается садом, подготавливая свою драгоценную флору к зиме.

Сжалься над своими родителями и напиши нам письмо. Будь милосердна, Теа, ведь это качество, которое Господь даровал только нам, людям.

Осталось меньше недели до твоего дня рождения. Поздравляю! Вторую половину поздравления я прокричу Сэму. Или ты думала, что я забыл? Тот день стал самым счастливым в моей жизни. В жизни нас всех.

С любовью, папа

Это было действительно так. Я не писала домой с того времени, как попала в лазарет и узнала, что не вернусь домой в конце лета. Я разозлилась на то, что, зная о моей болезни, они все равно за мной не приехали. Но когда гнев утих, я поняла, что смогу выжить в лагере, только если не буду о них думать. Я должна была научиться не скучать по семье. Я должна была жить в Йонахлосси своей жизнью, не задумываясь о том, как стану описывать ее в письмах родителям и брату.

Я положила письмо в ящик туалетного столика, рядом с платком Сэма, который не смогла взять собой в лазарет. Сначала мне его недоставало, но потом потребность в нем отпала.

Если бы я была сильнее, я не стала бы распечатывать их письма, которые приходили раз в неделю. Мама и папа писали мне по очереди. Письма были короткими, а поскольку я на них не отвечала, стали еще короче. После каждого письма я мрачнела, и Сисси это заметила. Но я не была достаточно сильной, чтобы их не читать. В них могли быть какие-нибудь новости о Сэме или даже о Джорджи.

День благодарения в Йонахлосси отмечали весьма скромно, по сути это была более замысловатая версия воскресного обеда. Сисси на целую неделю уехала домой, сокрушаясь, что ей придется пропустить еженедельное тайное свидание с Буном, являвшимся в Йонахлосси каждый четверг. Кроме меня и Мэри Эбботт, в доме Августы никого не осталось, и в столовой тоже царила довольно унылая атмосфера.

– Теа! – позвала меня Декка, когда мы с Мэри Эбботт вошли в столовую.

Я окинула зал взглядом и увидела, что все сидят не на своих привычных местах. Мне было жаль Мэри Эбботт, которая наверняка с радостью присоединилась бы ко мне, но за главный стол без приглашения не садились. Декка сплела свои пальцы с моими и потащила меня за собой, игнорируя Мэри Эбботт, как это способен сделать только ребенок.

Декка подвела меня к столу, за которым уже сидело несколько учителей, а также Элис Хант, видимо, тоже удостоившаяся приглашения. Мисс Брукс улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Мистер и миссис Холмс сидели на противоположных концах стола, как хозяева дома на званом обеде. По сути, так оно и было. Мистер Альбрехт, сидевший рядом с миссис Холмс, увидев меня, улыбнулся. Сисси говорила мне, что мистер Альбрехт и миссис Холмс – друзья. Впрочем, до этого никому не было дела, потому что ни мистер Альбрехт, ни миссис Холмс не были красивыми.

– Садись, – произнесла Декка, указывая на стул рядом со своим.

Сама она уселась, только убедившись, что я уже сижу. Она даже взяла с моей тарелки салфетку и накрыла ею мои колени. Мистер Холмс с улыбкой наблюдал за младшей дочерью.

– Теа, – заговорил он, – я рад, что ты смогла к нам присоединиться. – Ты пользуешься популярностью в семействе Холмсов, и Декка – твоя самая преданная поклонница.

Декка с серьезным видом кивнула, Сарабет улыбнулась мне, но у Рэчел был такой вид, как будто она плакала: ее щеки были покрыты розовыми пятнами.

– Я польщена, – сказала я, и это было правдой.

Элис Хант осталась верна себе и едва взглянула в мою сторону. Я наблюдала за тем, как в столовую входят девочки, среди которых заметила Леону. Ее волосы были стянуты в тугой пучок на затылке. Она смотрела прямо на меня, как будто догадавшись, что я о ней думаю, но выражение ее лица не изменилось. Поговаривали, что ее семья страдает из-за финансовых затруднений. Сисси так и сказала – страдает, как будто недостаток денег был все равно что болезненная рана. Впрочем, это действительно была рана, к тому же очень тяжелая. Но Сисси не верила этим слухам, да и я тоже. То, как держалась Леона, говорило о ее богатстве. Тем не менее она почему-то не поехала домой на День благодарения.

Блузка миссис Холмс была застегнута у горла старомодной поминальной камеей, за стеклом которой лежала искусно заплетенная прядь волос покойницы. Чтобы понять, что это волосы, необходимо было внимательно присмотреться к камее – они больше напоминали лоскут фактурной ткани. Я знала, что в викторианскую эпоху все были помешаны на поминальных украшениях. Тогда многие надеялись, правда тщетно, что, наряду со спиритическими сеансами, они помогут им связаться с умершими. Впрочем, может, и не тщетно. Отец не верил в существование духов, но как он мог наверняка знать, что их нет?

У мамы был поминальный медальон, доставшийся ей от ее прабабушки. Он был изготовлен из чистого золота в память о смерти ее пятилетнего сына. Мои родители тоже для меня умерли. Эта незваная мысль сама собой возникла в моей голове, и мне стало стыдно. Я была плохой девочкой с плохими мыслями.

Миссис Холмс заметила мой взгляд и коснулась пальцами камеи. Мне нетрудно было представить себе, какой хорошенькой была миссис Холмс, пока не располнела.

Мне хотелось знать, носит она камею в память о ком-то или просто для красоты. Мне хотелось знать, как она познакомилась с мистером Холмсом. Предание Йонахлосси гласило, что мистер Холмс бежал с Севера на Юг, хотя никто не знал причины этого. Наиболее экстравагантной была версия, что он проиграл огромную сумму и бежал от кредиторов. Поговаривали также об утраченной любви (не миссис Холмс).

Я полагала, что в День благодарения нам позволят одеться в свою собственную одежду, но даже дочки Холмсов были в накрахмаленных белых блузках. Сарабет уже была достаточно взрослой, чтобы учиться вместе с первогодками, но я сомневалась, что она будет жить вместе с ними в одном из домиков.

Я привязалась к этим девочкам, в особенности к Декке, платившей мне взаимностью. Сарабет, которая пошла в мать, мне казалась хорошенькой, и даже унаследованная ею полнота, на мой взгляд, ее совершенно не портила. Рэчел была тихой и замкнутой. Я надеялась, что смогу научить ее не бояться окружающего мира, ну, хотя бы лошадей. И наконец Декка, жизненный путь которой, казалось, с самого начала был озарен магическим светом. Из всех трех девочек именно она была прирожденной наездницей. Возможно, именно этим объяснялось то, что я любила ее больше, чем сестер.

Внезапно я стала кому-то нужна, и мне нравилось это ощущение нужности. Декка подняла руку, и я заметила на ее тонком запястье браслет, украшенный бриллиантами и изумрудами.

– Какой красивый! – воскликнула я, проводя пальцем по четырехугольным оправам изумрудов, чередовавшихся со сверкающими круглыми бриллиантами. Для Декки это украшение было слишком шикарным. Даже Элис Хант не сводила глаз с браслета.

– Сегодня утром девчонки забрались в шкатулку с моими драгоценностями, – заговорила миссис Холмс. – Декка решила украсить себя наиболее изысканной из них.

Она вздохнула, но было видно, что она не сердится. Должно быть, праздник привел ее в доброе расположение духа. Мне пришло в голову, что по части украшений миссис Холмс обошла мою маму. Но мама хранила все свои самые лучшие украшения в сейфе.

Декка просияла.

– Я изысканная! – выкрикнула она, и Сарабет прижала палец к губам.

Миссис Холмс коснулась руки мужа, мистер Холмс посмотрел на нее, однако было видно, что он погружен в свои мысли. Но потом он резко встал.

Шум в комнате немедленно стих, впрочем, как и всегда, когда он произносил молитву. Только я впервые сидела так близко, чтобы разглядеть, как это происходит. Не успели колени мистера Холмса разогнуться, как в комнате воцарилась тишина.

– Дай руку, – прошептала Декка, увидев, что я продолжаю сидеть, сложив руки на коленях и не замечая ничего вокруг себя.

Судя по всему, за главным столом было принято браться за руки.

Мистер Холмс склонил голову, но его мелодичный и низкий голос звучал отчетливо, доносясь до каждого сидевшего в комнате. Я следила за ним настолько внимательно, насколько это было возможно с наклоненной головой. Он благодарил Бога за нас, за здоровье, за счастье, а по случаю Дня благодарения еще и за дух щедрости и благородства.

– И, пожалуйста, не забывайте о тех, кому в наши дни повезло меньше, чем нам. Да смилуется Господь над ними и над нами!

Он замолчал. Казалось, что он хотел что-то добавить, но слов больше не было. Некоторые девочки начали ерзать на стульях. Наше внимание было очень трудно удерживать сколько-нибудь продолжительное время.

– Нас тоже в последнее время беды не обходят стороной. Вспоминайте в своих молитвах девочек, которым пришлось вернуться домой.

Он снова завладел нашим вниманием. Раньше ни он, ни миссис Холмс не говорили открыто, что эти девочки уехали потому, что их отцы больше не могли оплачивать их обучение. Разумеется, мы об этом знали, но официально это не подтверждалось. Миссис Холмс нахмурилась, но что стало причиной ее недовольства – откровения супруга или грусть по поводу уехавших девочек, – было неясно, во всяком случае мне.

– Аминь, – хором протянули мы.

Не выпуская моей руки, Декка подняла голову и улыбнулась мне. Между двумя ее передними зубами была щель, совсем узкая, и я знала, что, скорее всего, она исчезнет, когда у Декки вырастут постоянные зубы вместо молочных. Вообще-то мне хотелось, чтобы она сохранилась. Декка дернула меня за руку и чему-то засмеялась, прежде чем выпустить мои пальцы. Она всегда играла в какие-то одной ей известные игры. Несомненно, дети беспечны и непредсказуемы, но в этом и заключается их прелесть.

– Какой соус делает твоя мама? – неожиданно спросила Сарабет, пока еду раскладывали по тарелкам.

Мне был ясен скрытый смысл этого вопроса: почему ты здесь, а не у себя дома? Сарабет, похоже, унаследовала и проницательность своей матери.

– Никакой, – ответила я.

– Наша мама делает кукурузный соус, – вставила Декка. – На наш собственный День благодарения.

– Декка, убери локти со стола, – потребовала миссис Холмс.

– Ваш собственный День благодарения?

– Это завтра, – пояснила миссис Холмс. – Девочкам необходимо учиться готовить и накрывать на стол. Им не будут прислуживать всю жизнь. Разумеется.

Говоря это, она поливала мясо на тарелках дочерей подливкой, переводя взгляд с тарелки на ту или иную девочку и обратно. «А где всему этому научатся остальные девочки?» – подумала я. Сама я умела замесить вполне пристойное тесто для пирога и ощипать курицу. В этом году Иделла должна была научить меня варить варенье и консервировать овощи. Но меня мало интересовало приготовление пищи и домоводство в целом.

– Во Флориде едят змей? – поинтересовалась Рэчел. – Или аллигаторов?

Я покраснела. Эва говорила мне, что мой румянец – это проклятие рыжеволосых людей. И хотя мои волосы были не вполне рыжими, Эва утверждала, что именно они причина того, что я по каждому поводу заливаюсь краской.

Миссис Холмс строго посмотрела на дочь.

– Рэчел, такие вопросы неприлично задавать за столом, – заметила она.

Рэчел кивнула. Она не хотела задать неприличный вопрос. Просто иногда очень трудно понять, что прилично, а что нет.

– Все в порядке, – улыбнулась я. – Змей мы не едим, но я ела много крабов. И лангустов.

– Среди нас южанка, – заметил мистер Холмс, подмигивая своим дочкам.

При этих словах Элис Хант встрепенулась, видимо, тоже претендуя на звание южанки.

Я засмеялась.

– Вряд ли.

Зато его дочери в платьях с оборками и буфами, с большими бантами в волосах были типичными маленькими южанками.

– Ты из самого южного штата. Кто ты, если не южанка? – настаивал мистер Холмс.

– Жители Флориды слеплены не из такого теста, как жители других южных штатов.

– Они не обременены условностями социума и цивилизации? Оторви и выбрось?

Мы были единственными, кто разговаривал. Остальные молчали, и внезапно мне показалось, что я нахожусь на сцене. Я привлекла к себе слишком много внимания. Элис Хант деликатно промокнула уголки рта белой льняной салфеткой.

– Я не могу говорить за всех, кто там живет, – произнесла я, стараясь говорить как можно небрежнее. Но это все равно прозвучало довольно холодно и серьезно. – Но Флорида – это особенное место. Кроме того, остальной Юг нас южанами не считает.

Элис Хант кивнула, и мне подумалось, что это первый и последний раз, когда она со мной согласилась. Мистер Холмс посмотрел на меня долгим взглядом. И тут Рэчел, которая до сих пор не прикоснулась к еде, начала плакать. Она скрестила на груди руки и свирепо уставилась на свою тарелку. Мы смотрели на нее, ничего не понимая, пока мистер Холмс не нарушил молчание.

– О, Рэчел! – прошептал он.

Миссис Холмс встала из-за стола.

– Пойдем, милая.

Когда они ушли, за столом воцарилась тишина.

– У Рэчел была трудная неделя, – произнес мистер Холмс, обращаясь ко всем сразу, но никто ничего на это не сказал. Я кивнула, и он с благодарностью посмотрел на меня. – Она очень ранимая.

Леона подошла ко мне в конце обеда, когда я неторопливо шла к выходу из столовой.

– Теа, – окликнула она меня и взяла под руку. Я удивленно посмотрела на нее. – Сегодня полнолуние.

Мы уже спускались по лестнице, и, подняв голову, я увидела, что луна действительно полная.

Я ожидала, что она добавит что-то еще… вроде «как красиво» или «она напоминает мне о доме»… хоть что-нибудь, что объяснило бы мне, почему она держит меня под руку. В ее словах прозвучало неподдельное и совершенно несвойственное Леоне волнение, от которого ее голос едва не срывался. Леона славилась железной выдержкой. Для Йонахлосси, где постоянно кто-нибудь плакал, хихикал, тряс головой в истерике, от восторга или других эмоций, подобное поведение было большой редкостью.

– Идеальный момент для ночной верховой прогулки, – наконец произнесла она и с надеждой посмотрела на меня.

И тут я поняла, что она рассчитывает на то, что я поеду с ней кататься.

В конюшне было пусто, но на всякий случай мы хранили молчание. Мистер Холмс очень огорчился бы, узнав, что я нарушила предписание врача. Но я сомневалась, что сегодня вечером ему вздумается прийти в конюшню. Кроме того, нам нравилось делать вид, что нас могут застать, делать вид, что мы чем-то рискуем. Наша жизнь в Йонахлосси была напрочь лишена риска. Мы могли не учить уроки, курить в лесу, грубить учителям, но за все это нам полагалось лишь предупреждение. Настоящей угрозой нашей репутации и пребыванию в Йонахлосси были только мальчики. Несмотря на все разглагольствования миссис Холмс о необходимости образования, о месте женщины в этом мире, самым серьезным прегрешением считалась доступность.

Мы с Леоной шли на цыпочках, стараясь не стучать по полу твердыми подошвами сапог, хотя нас могли услышать только лошади, которые налегали шеями на дверцы стойл и, насторожив уши и широко раскрыв глаза, с любопытством наблюдали за нами. Я сунула удила в рот Наари и повела ее к выходу из конюшни. Она встревоженно запыхтела мне в плечо, и я шепотом ее успокоила. Я вскочила в седло и ощутила всем телом клубок энергии, неуклюже плясавший подо мной подобно какому-то эльфу-переростку, так, что копыта стучали друг о друга. Лошадь тоже давно не тренировалась.

Леона поскакала по тропе, позволявшей пройти только одной лошади. И хотя Наари это не нравилось и она все время пыталась обойти Кинга, я сдерживала ее, натягивая удила, и привлекала к себе внимание, перенося свой вес то на одну сторону, то на другую.

Тропа вскоре закончилась, и мы выехали на просторную поляну, где, не договариваясь, привстали в стременах и дали нашим лошадям полную свободу. Они летели голова к голове, так близко друг к другу, что наши с Леоной сапоги время от времени соприкасались. Над нами, освещая нам путь, висел лунный диск. Перед нами расстилалось поле, казавшееся бесконечным. Я отпустила поводья. В ушах я ощущала жгучий холод, а голенями – теплые бока Наари. Волосы, которые у меня не было времени заплести в косу, хлестали меня по щекам. Мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. А что еще можно сказать о галопе? Об ощущении, очень близком к страху? Один неверный шаг – и Наари могла сломать ногу, а я, слетев с нее на сумасшедшей скорости, упала бы на землю.

Но любой наездник готов целую вечность скакать галопом. Я знала, что Леона чувствует то же самое. Наари неслась с такой скоростью, что я почти не ощущала ее движений. Отец объяснял мне и Сэму, что история учит никогда не забывать о том, что происходило до нас. И я из своего собственного опыта узнала, что прошлое навсегда остается с тобой. Но несясь галопом в этот вечер Дня благодарения, первого Дня благодарения, который я отмечала не со своими близкими, я знала, что оставляю прошлое позади. И каким бы иллюзорным ни было это чувство, чем быстрее мы скакали, тем больше прошлого оставалось за моей спиной.

Мы с Наари вырвались вперед – она была маленькой и плотной, так что вполне могла бежать быстрее Кинга. Но затем я почувствовала, что Леона нас настигает, и, даже не оглядываясь, поняла, что теперь мы скачем наперегонки. Прежде я просто позволяла Наари свободно бежать, но сейчас прижала голени к ее пульсирующим бокам и осторожно коснулась их шпорами. Этого оказалось достаточно. Она вырвалась вперед, и тяжелое дыхание Кинга начало отдаляться.

После мы с Леоной пешком возвращались через поле, ведя в поводу измученных лошадей. Я еще никогда и ни с кем не скакала наперегонки. Пуская своего пони галопом, я всегда была одна.

– Она очень быстрая, – наконец сказала Леона.

Я поняла, что это наполовину комплимент, наполовину напоминание о том, что моей заслуги в этом нет. Но лошади никогда не скачут наперегонки без жокеев.

– Другие девчонки меня не любят. – Она помолчала. – Они считают меня холодной. – Я поняла, что она говорит о Сисси, которая сказала как-то то же самое, слово в слово. – Мне нет дела до того, что они думают. Мне есть дело только до лошадей.

Пока она говорила, я изучала ее профиль: волевой подбородок, смягченный красивой линией носа. Я опустила взгляд на свои руки – красные и обветренные оттого, что так долго и так крепко сжимала поводья на холоде.

– Я знаю…

Я хотела продолжить, но не могла подобрать слова, и мой голос просто затих, растворился в ночи. Я знала, что это такое – любовь к лошадям. Но я также знала, что такое любовь к людям. Я знала, как это – хотеть и желать чего-то так остро, что все остальное теряет смысл и ты готов пожертвовать всем, всем без исключения. Тому, что этот День благодарения я провела не дома, была причина. А как насчет Леоны? Можно ли верить слухам? Я считала, что нет. Леона была, как обычно, невозмутима и непроницаема. Одним словом, она была сильной.

В эту ночь, лежа в постели, я думала о маме. Я впервые села на лошадь, будучи еще малышкой. Меня запихнули перед мамой, сидевшей на своей старой лошади, Чики. Чики умер, когда мне было семь лет. Больше мама уже никогда не ездила верхом. Раньше я ее из-за этого жалела. Я была уверена, что ей этого очень не хватает. Потеря лошади казалась мне большим горем.

Я не помню, чтобы мне объясняли, почему именно мама оставила верховую езду, но у меня сложилось смутное представление о том, что это каким-то образом связано с изредка мучающими ее болями, которые, в свою очередь, имели отношение к нашему с Сэмом рождению. Но мама не жаловалась.

Чики уже был у мамы, когда она выходила замуж. Он умер, когда ему исполнился двадцать один год. Для лошади он был древним стариком. Его похоронили на пастбище, там, где он упал. Отцу пришлось нанять несколько человек, чтобы вырыть достаточно большую яму. От Чики остались только фотографии. Он был очень красивым, темной масти, с добрыми глазами. Мама его любила. Это так легко – любить лошадь.

Мама говорила, что, когда я в седле, мною руководит голова, а не сердце. А также что это сослужит мне хорошую службу, но не позволит завоевать любовь и преданность Саси. Подобное умозаключение всегда казалось мне чересчур романтичным.

Я повернулась на бок и теперь лежала лицом к окну. За окном было темно, и мне чудилось, что я смотрю в пустоту. Мне хотелось, чтобы сегодня она была рядом со мной. Чтобы она видела, как я парю над землей. Может, тогда она полюбила бы меня? Она смотрела бы на меня, осознавая, что я, ее дочь, способна скакать так красиво, сидеть на лошади и не мешать ей нестись так быстро, как это только допускают время и пространство. Мама, мы как будто парили! Мама, если ты не можешь любить меня головой, то люби меня хотя бы сердцем!

И тут передо мной возникло лицо, и я подумала было, что мысленно вызвала мамин образ. Но нет, это был юноша. Я села на кровати, мое сердце учащенно билось, хотя я уже поняла, что это Бун. Я прислушалась и, с облегчением услышав похрапывание Мэри Эбботт, поспешила выйти наружу.

Бун выжидательно смотрел на меня, и я догадалась, что он, наверное, не получил письма Сисси.

– Ее здесь нет, – пояснила я. – Она в Монровилле.

Я никогда не стояла рядом с ним. Обычно я видела его лишь мельком, узнавала по рыжей шевелюре, и тогда будила Сисси.

Но сейчас он стоял очень близко, и я увидела, что он слегка переменился в лице после моих слов. Я знала, что для того, чтобы добраться сюда, ему приходилось одалживать машину и проводить в пути больше часа. Мы стояли на опушке леса. Он вынул из кармана тонкий портсигар и предложил мне сигарету в полной уверенности, что я ее возьму, и это заставило меня именно так и поступить. Прикрывая рукой сигарету, он прикурил от серебряной зажигалки, и я поняла, почему он так нравится Сисси. Он был очень спокоен и держался одновременно непринужденно и уверенно.

Он прислонился к стволу дерева и наблюдал за мной все так же спокойно. Тем временем я заметила, как стремительно укорачивается моя сигарета, и попыталась сделать затяжку, подражая кинозвездам. В моей семье никто не курил.

Бун улыбнулся.

– Ты никогда не курила? – мягко спросил он.

Я смущенно помотала головой.

– Представь себе, что ты просто дышишь, – произнес он и продемонстрировал, как это выглядит.

– Только с сигаретой во рту, – уточнила я, и он рассмеялся.

Он был одет аккуратно, но не строго. Его выглаженная рубашка не была, как говорится, с иголочки. Ремень обхватывал его тонкую талию не чересчур туго.

Внезапно я представила, что мы с ним встречаемся тайком от Сисси. Если бы она сейчас нас увидела, ей бы это не понравилось.

– Я пойду, – сказала я и бросила сигарету на землю.

Бун шагнул вперед, и на мгновение мне почудилось, что он собирается меня поцеловать. Он носком туфли вдавил сигарету в листья и отступил назад. Я почувствовала себя полной дурой оттого, что увидела то, чего и в помине не было, как всегда, решив, что являюсь объектом желания.

– Теа, – произнес Бун, и меня шокировало то, что он знает, как меня зовут. – Сисси…

Мимо дома Августы прошли две девочки. В одной из них я по голосу узнала Джетти. Я обернулась к Буну.

– Что Сисси?

– Она что-нибудь говорит?

– Она много чего говорит, – сказала я, и Бун улыбнулся.

Мне стало ясно, что он не шутит.

– Ты ей нравишься, – добавила я. – А она тебе?

Он медленно кивнул.

– Я хотел убедиться, что все делаю правильно.

Я улыбнулась, не веря своим ушам.

– Я бы на твоем месте не переживала… Но сейчас ты должен уйти. Нас могут увидеть.

Он снова окликнул меня по имени, когда я отвернулась, собираясь уйти. Я посмотрела на него.

– Дэвид, – произнес Бун. – Он мой друг.

Я и представить себе не могла, что они обсуждают нас так же, как мы обсуждаем их. Но, разумеется, они о нас говорили. Я пожала плечами.

– Посмотрим.

Бун был не из тех, кто наседает, желая добиться своего. Мне он показался очень добрым. Во что бы ни впутались Бун и Сисси (а кто мог это знать наверняка?), по крайней мере, он был добрым. Я надеялась, что он не заставит ее ни в чем раскаяться.

Дорогой Сэм,

я пишу в темноте (луна светит ярко, как солнце, во Флориде такого не бывает). Все остальные девчонки спят.

Тебе испекли апельсиновый торт? Со свечками?

Я бы написала тебе о здешней жизни и о том, как сильно она отличается от всего, что мы знали дома, но я не знаю, с чего начать. Йонахлосси – полная противоположность дому. И здесь так много девчонок!

На прошлой неделе я каталась верхом ночью. Это было так здорово, Сэм! Иногда я забываю, почему нахожусь здесь. Иногда все это просто выскальзывает из моей памяти.

Я еще никогда не писала тебе писем. И не получала их от тебя. Ни разу. Ты узнаешь меня, Сэм, или я уже не похожа на себя? Мне хочется знать, какой теперь ты. Возможно, ты даже не станешь все это читать. Возможно, ты предпочтешь сделать вид, что меня не существует и что я уже никогда не вернусь домой. Я тебя за это не виню, Сэм. Более того, я тебя понимаю.

Я представляю тебя и спрашиваю себя, делаешь ли ты все то, что делал раньше, когда я тоже была дома. Появились ли у вас с мамой и папой новые шутки, приготовила ли Иделла какое-нибудь новое блюдо? Я не могу представить себе, что жизнь может продолжаться и без меня. Это звучит самонадеянно? Я этого не хотела. Я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Когда ты уедешь из дому, ты увидишь, что в мире есть и другие люди, кроме меня. И кроме мамы с папой. Здесь так много девчонок! Сотни. Я никогда не слышала таких имен: Харпер, Роберта, Мэри Эбботт, Леона. Они мне нравятся. Не все, конечно, но многие. Я думаю, что после того, как ты увидишь, сколько других людей живет в мире, ты не будешь меня ненавидеть так сильно, как сейчас. Впрочем, я знаю, что ты меня не ненавидишь. Ты высказался предельно ясно. Ты ненавидишь то, что я сделала. Но, в сущности, Сэм, это одно и то же.

Сейчас я учу ездить верхом трех маленьких девочек. Хотя одна из них не такая уж и маленькая – ей двенадцать лет. Но моей любимице Декке семь лет. Она напоминает мне тебя – тоже умеет обращаться с животными. Лошади влюбляются в нее с первого взгляда. Она совсем еще ребенок и ничего не знает. Она задает очень странные вопросы! Вчера она спросила у меня, почему я девочка, а не мальчик, как будто это зависело от меня. Я мало что помню из того времени, когда нам было по семь лет. Но я помню тебя.

Ты и представить себе не можешь, как мне бывает одиноко!

Я заканчиваю письмо, пока совсем не расклеилась. Но прежде я должна спросить: наш кузен продолжает выздоравливать?

Твоя сестра Теа

Я знала, что существует большая вероятность того, что мама первой прочтет мое письмо. Она может даже не отдать его Сэму. Я надеялась, что отдаст, но не была в этом уверена. Впрочем, она считала, что у ребенка должно быть личное пространство, называя это автономией, как будто мы понимали, что это означает. Мама читала книги по воспитанию детей и отмечала те места, которые должен был прочесть отец. Она считала себя прогрессивной матерью. Свидетельством прогрессивности ее взглядов была свобода, которой пользовались мы с Сэмом. Она желала вырастить независимо мыслящих и действующих людей.

Мама прислала мне на день рождения подарок. Она написала, что это подарок от всех, хотя я сомневаюсь, что Сэм имел к нему хоть какое-то отношение. Жемчужные серьги-слезки с бриллиантами. Они были маленькими, но очень красивыми. Я спрятала их в ящик туалетного столика, никому не показав. Это были ее серьги, и она надевала их по особым случаям. Я не понимала, почему она прислала их мне. Неужели она считала, что у меня будет возможность надевать их здесь? Может, и будет – на танцы, но она не могла этого знать. Этот подарок что-то означал. Каким бы щедрым он ни казался, я понимала, что за ним стоит, – нежелание видеть меня. Это были всего лишь серьги. Серьги, которые она все равно никогда не носила.

– С вашим днем! – всегда восклицала мама, когда мы приходили завтракать, после чего целовала в висок сначала Сэма, а затем меня. – С днем рождения тебя и тебя!

В прошлом году на наш день рождения Иделла испекла торт с корицей и апельсиновой глазурью. Она каждый год сама готовила апельсиновое масло по рецепту моей прабабушки. В прошлом году мне подарили новое платье и две книги (подарок отца), а мне хотелось французские духи, увиденные в журнале, и я была разочарована тем, что мне их не подарили. «Но для кого ты собиралась ими душиться? – спросила, улыбаясь, мама. – Для Саси?»

В прошлом году в это время все только начиналось. Сэму подарили охотничью винтовку. Точно такую же получил и Джорджи, хотя это был не его день рождения. Сэм хотел химический набор, который он тоже увидел в журнале, а не винтовку. Он был ужасно разочарован, когда ему вручили длинную коробку, совершенно определенно, с винтовкой.

Мои родители всегда так поступали – дарили Джорджи такой же подарок, что и Сэму. И мой кузен, а также тетя и дядя всегда были в этот день с нами, празднуя наш день рождения. Точно так же, как мы вместе с Джорджи праздновали его дни рождения. Но даже его дни рождения всегда отмечались у нас дома, и торт ему пекла Иделла, хотя тетя Кэрри отлично готовила. Нам это никогда не казалось странным. Разумеется, все всегда хотели быть именно в нашем доме. Вообще-то мы жили очень дружно, но замкнуто. Даже соседи дяди Джорджа и тети Кэрри воспринимались нами как чужаки, претендующие на нашу частную жизнь. К тому же за нашим домом расстилались бескрайние просторы, где можно было играть во что угодно.

В этом году я никому не сказала о своем дне рождения, даже Сисси, которая очень обрадовалась тому, что Бун признался мне, что она ему сильно нравится.

– Вот видишь! – воскликнула она. – Он меня любит.

И мне пришлось согласиться с тем, что все действительно на это указывает.

«Интересно, что подарили на день рождения Сэму?» – думала я. Я должна была отправить ему вместе с письмом книгу. Книгу, в которой кто-то совершает ошибку и расплачивается за последствия. Но об этом говорилось во всех любимых мною книгах: «Портрет леди»[10], «Обитель радости», «Эпоха невинности»[11]. Кроме того, Сэм не стал бы читать присланную мной книгу.

В Йонахлосси дни рождения праздновались после обеда, и каждая девочка получала кусок огромного торта. К счастью, мой день рождения прошел незамеченным. Наверное, поскольку шли приготовления ко Дню благодарения, он отошел на второй план. Или миссис Холмс не захотела, чтобы я праздновала день рождения. Так или иначе, но я вздохнула с облегчением.

Глава девятая

В прошлый День благодарения я провела утро в комнате для гостей в доме дяди Джорджа и тети Кэрри. Я спала и время от времени бегала в туалет, чтобы вырвать, поскольку меня тошнило. Я слышала, как возятся в кухне тетя и мама. Сэм и Джорджи бегали вверх и вниз по лестнице. Я обожала суету приготовлений к празднику и проклинала как свое недомогание, так и отца, который, будучи врачом, тем не менее не сумел меня вылечить.

Я дремала, находясь где-то между сном и явью, когда, открыв глаза, увидела Джорджи, который сидел рядом со мной на краю кровати.

– Ты пришел меня навестить.

– Ага, – расплылся в улыбке Джорджи. – Пришел.

Возможно, потому, что я перед этим спала и мой мозг еще не успел включиться, возможно, потому, что я болела и мне наконец стало немного лучше, одним словом, я не могу этого объяснить, но при виде сидящего рядом со мной кузена меня охватила неописуемая радость. Я почти парила над кроватью, и кожу на моих руках даже покалывало от избытка чувств. Его улыбка казалась мне дорогой в иной мир.

– Я рада, – сказала я и не узнала собственного голоса. Я коснулась его руки, лежащей на одеяле. – Спасибо.

– Сэм тоже пришел, – добавил он, и я наконец осознала, что мой брат тоже здесь, сидит на стуле в углу комнаты.

Они оба пришли меня навестить и высвободить из болезненного полусна. Тут в дверь постучал дядя Джордж и сказал, что пора идти вниз. И хотя я уверена, что мы все так и сделали, я также уверена, что целый вечер грезила, продолжая испытывать слабость и пытаясь понять, почему я так обрадовалась появлению Джорджи. Я жаждала удержать это ощущение, испытывать его как можно дольше.

* * *

Тетя Кэрри изумительно готовила, и папа не упускал случая ее за это похвалить. Мама готовить не умела. Она вообще мало интересовалась едой – ковыряла то, что лежало у нее на тарелке, съедала только половину порции – и не считала нужным тратить время на ее приготовление. Ее худоба была частью ее красоты. Благодаря изящной фигуре она привлекала к себе внимание везде, где бы ни появлялась. На такую женщину, как моя мама, невозможно было не смотреть. Мамина красота была хрупкой и очень нежной: лебединая шея, выступающие скулы, глаза, в которых постоянно шла борьба между желтым и зеленым цветами.

Тетя Кэрри была некрасивой. В юности она, наверное, выглядела как типичная девушка со Среднего Запада: пшеничного цвета волосы, синие глаза, складная фигура. Сколько я ее помнила, она была коренастой (так называла это мама) и постоянно боролась с лишним весом. Мне хотелось знать, что стало с ее фигурой после обрушившейся на них беды: лишилась ли тетя Кэрри аппетита или, напротив, еда стала для нее утешением? Поэтому когда я в Йонахлосси думала о ней, представляла ее себе то стройной женщиной с впалыми щеками вместо некогда круглых, то толстой и расплывшейся, с утонувшей в складках кожи шеей и пухлыми запястьями. Я не верила в то, что она не изменилась и выглядит так же, как и тогда, когда я видела ее в последний раз.

На следующее после Дня благодарения утро я проснулась рано. Как бывает, когда болеешь, чувство времени сбилось. Мне стало лучше. Я спала на кровати, а Сэм и Джорджи – на полу. Сев в постели, я увидела, что Джорджи уже нет в комнате. Мой брат был похож на холмик, накрытый старым синим стеганым одеялом. Во всем, что касалось оформления дома, тетя Кэрри особыми талантами не отличалась. Комната для гостей с ее соперничающими друг с другом цветочными узорами гораздо лучше смотрелась бы с однотонными стенами и гладкими портьерами. Я пощупала пуховое одеяло – винного цвета хлопок, расшитый золотыми медальонами. Все в этой уродливой и неуютной комнате было бордового цвета – шторы, стулья, восточный ковер на полу, а ко всему еще и мрачноватая мебель красного дерева. Мама все чаще покупала мебель в стиле арт-деко, для которого характерны чистые линии и простой дизайн. Дом тети Кэрри был как будто из прошлого века.

Все же в этом доме присутствовал некий шарм, но главное в нем жили мои родственники.

Дверь отворилась, и пробившийся сквозь шторы луч света упал на лицо моего кузена. Я хотела, чтобы он пришел, – и вот он здесь. Я вдруг занервничала, глядя, как он входит в комнату и как-то слишком плотно закрывает за собой дверь, которая глухо стукнула. Я была уверена, что мама сразу придет узнать, как я себя чувствую. Но она не пришла.

Джорджи уже почти сбросил свой детский жирок, и теперь у него была атлетическая фигура. Из нескладного подростка он вдруг превратился в широкоплечего юношу. Моя фигура все еще представляла собой кожу да кости.

– Ты проснулась? – спросил он.

– Почти.

Я приподняла одеяло, и он забрался под него и лег рядом со мной.

– Я съел кусок пирога на завтрак.

– Не мог подождать всех остальных?

– Я и с вами поем, – усмехнуся Джорджи. – Не волнуйся.

Он повернулся на бок, лицом ко мне, и я почувствовала на себе его взгляд. Я закрыла глаза. Одеяло зашуршало. Джорджи коснулся пальцем моей переносицы и провел им до кончика носа.

– Какой хорошенький носик, – шутливо произнес он.

Я хихикнула и натянула одеяло на лицо. Рука Джорджи оказалась в ловушке. Он опустил ее на мое горло, и мое дыхание участилось. Впрочем, в подобной интимной ситуации, в которой очутились мы с Джорджи, не было ничего необычного. Мы росли вместе и были очень привязаны друг к другу. Но это было что-то другое, и я уже тогда это понимала. Я не видела лица Джорджи, а его рука продолжала согревать мое горло. Его пальцы шевельнулись, и я задрожала. Повернувшись на бок, я укрыла одеялом нас обоих с головой и посмотрела на него. Теперь его рука лежала у меня под щекой, а глаза были закрыты. Мы лежали так близко, что я ощущала на своем лице его влажное дыхание с легким запахом перца. Я отчетливо слышала каждый его вдох и выдох. Когда я положила руку на плечо Джорджи, он не шелохнулся. Я повернулась и почувствовала, что мои соски затвердели под ночной сорочкой. Чтобы быть ближе к нему, я выгнула спину, и в эту секунду раздался стук в дверь. Вошла мама.

– Подъем! – пропела она, и я резко села, покраснев и сбросив одеяло с Джорджи, который свернулся клубочком и притворился спящим.

Мама замерла в ногах кровати, окинув взглядом меня, а затем Джорджи. Я скрестила руки на груди, хотя понимала, что ей ничего не видно.

– Теа, тебе уже лучше?

Выражение ее лица осталось спокойным и непроницаемым.

Еще в прошлом месяце мы с Джорджи спали в одной постели. Мы не сделали ничего дурного.

– Да, спасибо. Я хочу кушать.

– Отлично, – сказала она. – Джорджи, почему бы тебе не проснуться и не спуститься со мной на кухню? Тебя зовет твоя мама.

Мама никогда не умела лгать. Она произнесла это неестественно высоким голосом, а каждое слово прозвучало как вопрос.

После того как они ушли, я еще какое-то время сидела в постели, приходя в себя после такого потрясения.

– Доброе утро, солнышко, – протянул Сэм, и я вздрогнула.

Я забыла, что он тоже здесь. Он лежал на тюфяке, подперев голову рукой.

– Ты проснулся?

– Похоже, да.

Его голос звучал странно, и он не смотрел мне в глаза, а уставился на какую-то точку возле двери. Ему была отлично видна вся кровать, и я спросила себя, как давно он не спит. Угрюмость в его голосе заставила меня почувствовать себя так, как будто меня поймали с поличным второй раз подряд.

Мы позавтракали, и я с облегчением отметила, что угрюмость Сэма развеялась. Они с Джорджи весело соревновались, кто съест больше блинчиков.

– Сэм, – улыбнулась тетя Кэрри, – тебе тоже пора расти.

Услышав это, мама покосилась на тетю Кэрри, но других признаков напряжения я не отметила. Никто не произнес слово Майами, и это радовало. Я слышала об этом месте в связи с принадлежащими нашей семье апельсиновыми рощами, но никогда там не бывала. Теперь Майами стал символом неосмотрительности дяди Джорджа.

Чтобы закрепить мой желудок, папа заставил меня сделать глоток шампанского. Я махала Джорджи в заднее окно автомобиля, пока Сэм не потянул меня за рукав и не усадил рядом с собой. Я охотно повиновалась. Я чувствовала себя виноватой, хотя и не понимала почему. У меня было чувство, что я сделала что-то нехорошее, но не знала, что именно.

Сразу после Дня благодарения мама с Иделлой спустились в подвал и вернулись оттуда с украшениями: стеклянными игрушками, такими хрупкими, что нам не позволялось к ним прикасаться; четырьмя вручную вырезанными из дерева северными оленями, приобретенными через каталог; высоким стройным Сантой, выточенным из цельного куска дерева; серебряным рождественским набором, передающимся из поколения в поколение в роду моего отца, с выгравированными на основании каждой фигурки испанскими именами – Хосе, Мария, Хесус.

На следующий день, когда мы с отцом сидели за уроками в лоджии, мы услышали топот и грохот – мама вместе с Иделлой украшали дом.

– Может, им нужна помощь? – поинтересовался Сэм, держа палец на странице, чтобы не потерять место, где он остановился.

Отец оставил его вопрос без ответа, а я продолжила читать: мы занимались моей обожаемой мифологией. Эти веселые боги на своих небесах приводили меня в восторг. Читать мы должны были про себя и не переговариваться. Отец строго следил за соблюдением этого правила, настолько строго, насколько он вообще способен быть строгим.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с Сэмом. Он бесстрастно смотрел на меня. Я опустила глаза и вернулась к мифу о Нарциссе.

На мне было старое мамино платье – хлопчатобумажное, с квадратным вырезом. Оно было мне свободно и болталось на моей фигуре. Для своего возраста я была среднего роста, но очень худой. Поскольку я редко видела других девочек моего возраста и могла по-настоящему сравнивать себя только с мамой, я не осознавала, что по достижении определенного возраста девочки не превращаются сразу в женщин, а проходят через промежуточный период неуклюжести. Возможно, я даже не замечала этого. Я носила старые мамины домашние платья, потому что чувствовала себя в них более взрослой.

Отец закрыл книгу, давая понять, что урок окончен.

– Хорошо, – произнес он, – вы можете заняться другими, более важными делами. Например, помочь маме.

Он улыбнулся. Мы с Сэмом встали. Я подошла к отцу и, прежде чем выйти из комнаты, поцеловала его в лоб. Наклоняясь к нему, я ладонью прижала платье к груди. Наполовину девочка, наполовину женщина.

* * *

Позже я помогала маме оборачивать рождественской зеленью перила веранды, а затем украшать окна. Солнце стояло в зените. В тот день оно палило нещадно как никогда. Мне было очень жарко, собственная кожа казалась мне чересчур тонкой, подмышки и лоб были мокрыми от пота. Мама все делала быстро и старательно. Папа говорил, что она умеет работать лучше любого мужчины. Мама все чаще привлекала меня к работе по дому. Она говорила, что я должна всему научиться, что ведение домашнего хозяйства – это искусство. И, конечно же, я не возмущалась вслух: мы никогда не оспаривали распоряжений родителей, особенно если они исходили от мамы.

Закончив, мы вышли на лужайку перед домом и залюбовались делом своих рук. Мама всегда любила этот момент – накрыв праздничный стол, она пару минут его разглядывала, восхищаясь его красотой, любуясь изящными блюдами и накрахмаленными салфетками.

– Это похоже на брови, – заметила я, кивая на гирлянды над окнами. – Густые брови. Как будто дом за нами наблюдает.

Меня не устраивало то, что мне приходится выполнять всю эту утомительную работу, пока Сэм гуляет и делает все, что ему вздумается.

Я ожидала, пока мама закончит разглядывать дом. Она явно хотела что-то сказать, но не решалась, что было совершенно ей несвойственно: мама никогда не колебалась.

– Джорджи поживет у нас какое-то время, – наконец произнесла она.

Я ничего на это не сказала. Джорджи часто у нас жил. И все же я чувствовала ее беспокойство. Я думала, что она собирается затронуть тему денег. Но мне не было дела до денег.

– Это чертовски глупо, – сказал отец маме, когда они думали, что мы не слышим.

Но мы, я и Сэм, все слышали. Подслушивать было очень легко – они до сих пор не знали, что дверь в их спальню не служит препятствием для звуков. Впрочем, обычно нас не интересовали их вечерние беседы.

– Заболела мама тети Кэрри. Ей придется пожить у нее.

«У нее» означало в Миссури, крохотном городке на Среднем Западе, о котором мы слышали, что он просто ужасен: маленький, некрасивый, без зелени и очень пыльный.

– Это означает, что Джорджи пробудет у нас несколько недель, – продолжала мама, – и на этот раз он будет спать в комнате Сэма. С Сэмом.

– Почему он не может жить у себя дома, с дядей Джорджем?

На самом деле я хотела видеть Джорджи, но разозлилась на маму. Я не понимала, почему Джорджи и Сэм должны спать отдельно. Мы всегда спали в одной комнате. Но я знала, что таким поведением могу только навредить себе.

Мама не стала ругать меня за недовольный тон. Она просто стояла и задумчиво смотрела на меня. Но затем она посерьезнела, и я опустила взгляд на свои туфли.

– Дяде Джорджу необходимо быть в Майами.

Этого было достаточно, я все поняла. Она могла не продолжать. Но она продолжила:

– У него там дела с его банком. А Джорджи приедет сюда, потому что шестнадцатилетний мальчик не может остаться один на целую неделю. Он возьмет с собой школьные учебники.

Я подняла голову. Мама смотрела на меня очень строго, как всегда, когда от нас требовалась покорность. Если бы здесь был Сэм, он бы ковырнул носком ботинка землю или пожал плечами, замаскировав этот жест засовыванием рук в карманы. Но я просто смотрела маме в глаза.

Я отвела взгляд и посмотрела вдаль, на изумительный вид, открывавшийся с лужайки перед нашим домом. Дубовый лес, в который время от времени вклинивались ровные ряды апельсиновых деревьев. Многие мили густой зелени. Плоская равнина, лишающая ощущения перспективы. Но мне всегда нравилось это отсутствие дали. Все казалось таким близким, хотя на самом деле это было не так.

– Почему мне нельзя спать в одной комнате с ними? – спросила я, пытаясь не расплакаться.

Она внезапно привлекла меня к себе, и я не смогла отстраниться.

– Не плачь, – сказала она и пригладила мне волосы.

Она знала, как сильно мне это нравится. Я смягчилась.

– Теа, – пробормотала она, – ты взрослеешь.

– Нет.

– Это естественно. Это жизнь. Ты понимаешь?

Она взяла меня за подбородок и приподняла мое лицо так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза.

– Я такая же, как и раньше.

– Нет, ты другая. Вы по-прежнему будете близки, ты, твой брат и Джорджи. Но есть вещи, которые тебе больше делать нельзя. Ты понимаешь?

Я кивнула.

– Пожалуйста, скажи это вслух.

Это прозвучало ласково, но твердо.

– Да.

– Теа, дорогая! – Она потрепала меня по щеке. – Все будет хорошо. Это всего лишь на ночь.

Я выскользнула из ее объятий и побрела прочь.

– Веди себя хорошо, – крикнула мне вслед она.

Эта фраза произносилась так часто, что давно утратила всякое значение.

В тот день я вымещала злость на Саси. Он вяло прыгнул через крестовину, видимо, не успев разогреться, и я, развернув носки наружу, ткнула его в бока шпорами. Эта проблема возникала на протяжении последних двух недель. Через крестовину он прыгал неуклюже и неохотно. Впрочем, трудности существуют всегда. В их преодолении и заключается смысл постоянных усилий наездника. И достижения зависят как от него самого, так и от его коня, а если точнее, от их характеров. Отец называл меня одержимой. В исполнении каждого элемента я стремилась достичь совершенства. А мой пони был всего лишь животным и, конечно же, не мог хотеть того же, что и я. Зато он мог хотеть угодить мне, но сегодня он такого желания не проявлял.

А потом это закончилось, как всегда, очень быстро, как все мои ссоры с ним – мы ссорились серьезно, но почти сразу мирились.

Обернувшись в седле, я разглядывала следы от хлыста на боках Саси, как вдруг заметила, что на ограде манежа сидит Сэм. Он поставил ногу на верхнюю перекладину и оперся о колено подбородком. Я не знала, когда он появился и видел ли он, как я перехватила хлыст в руке, чтобы удары были более мощными. Знал ли он, что этого делать нельзя? Мама знала. Она бы тут же меня остановила. «Нет, нет, нет!» – резко понижая голос, произнесла бы она.

Я дернула за повод, и Саси пошел вперед, понурив голову. Я его вымотала. Но он об этом забудет. Возможно, уже забыл. Но он не забудет своего страха. Воспоминание о боли сменится недоверием. С лошадьми всегда так: они не способны запоминать события, зато запоминают ощущения, и эти воспоминания уже ничем не вытеснить.

– Завтра приезжает Джорджи.

– Я знаю, – ответила я.

Я попыталась улыбнуться, но у меня ничего не вышло – это было выше моих сил. Я смотрела на Сэма, на его опиравшуюся о верхнюю перекладину ногу. Мне нельзя было так задирать ноги, даже в бриджах. Подобная поза считалась недопустимой для девочки. Из книг я знала, что существуют другие близнецы, идентичные. Интересно, как бы это было, если бы Сэм тоже был девочкой? Подобная мысль пришла мне в голову впервые. Тогда нам обеим пришлось бы спать отдельно от Джорджи. У нас обеих началась бы менструация.

Сэм, склонив голову, пристально смотрел на меня – он явно пытался прочесть мои мысли. Я улыбнулась. Представить Сэма девочкой было невозможно. Я была единственной девочкой в семье.

– Я буду спать отдельно от тебя и Джорджи, – сказала я, натягивая поводья и останавливая Саси, который охотно повиновался.

Сэм кивнул.

– Я знаю. Мама мне сказала. – Он помолчал. – Теа, мы будем только спать отдельно.

Я снова тронулась с места, чтобы Сэм не увидел, что я покраснела. То, что мама сказала об этом Сэму, привело меня в ярость. В конце концов, мы не один и тот же человек!

– Теа, – позвал Сэм, но я не обернулась.

Саси смирно и устало стоял на развязках, пока я обмывала его, все еще напряженного, теплой водой. Я провела пальцами по вздувшимся полоскам от хлыста на его задних ногах. Мне было стыдно. Я обняла Саси за мокрую шею, и он опустил голову. Он меня любил. Я слышала, как в крепкой груди моего пони бьется его большое сердце. Все мои тетрадки были изрисованы набросками его красивой морды. «Прости, – хотелось сказать мне, – прости меня». Но я знала, что извиняться бесполезно.

Мне было стыдно и перед Сэмом.

Обычно, садясь в седло, я вела себя спокойно и была справедливой, даже если меня что-то расстраивало. Я пообещала себе, что это больше не повторится. Что я буду держать себя в руках. Я сказала себе, что в следующий раз буду вести себя иначе, но что толку от обещаний, данных уже после того, как все улеглось?

* * *

– Прячьтесь! – сказал Джорджи и закрыл глаза руками, переплетя пальцы.

Мы с Сэмом бросились в разные стороны, стараясь делать это как можно тише. Воздух был свежим и прохладным, хотя солнце светило ярко. Во Флориде стоял великолепный зимний день.

Я на цыпочках, чтобы не стучать каблуками о цементный пол, вошла в конюшню. Мы играли уже несколько часов. Я устала и хотела есть, но ни за что не предложила бы прекратить игру первой.

– Привет, – шепнула я Саси, который стоял у кормушки, бесстрастно жуя сено.

Я уже пряталась здесь раньше, но надеялась, что Джорджи об этом забыл, потому что мне было лень искать другое место. Я проигрывала. У нас была сложная система подсчета очков. Чем опаснее было место, тем выше оно ценилось. Правила никогда не менялись, но мы постоянно придумывали новые. В итоге с годами смысл игры негласно свелся к беспрерывному риску.

Мы были уже слишком взрослыми, чтобы этим заниматься. Джорджи было почти семнадцать, нам с Сэмом только что исполнилось по пятнадцать. Но Джорджи предложил поиграть, и Сэм загорелся.

Я присела на корточки в ближнем углу стойла, под кормушкой. Такое место стоило мало. Сэм, скорее всего, уже сидел на верхушке дуба. Я смотрела на тонкие ноги Саси. Каждый раз, когда он глотал, мышцы его горла двигались волнообразно.

В окошке дверцы стойла показалось лицо Джорджи. Он подкрался так бесшумно, что я ничего не услышала. Я вжалась спиной в холодный угол, мысленно умоляя Саси не двигаться.

– Эй, – произнес Джорджи и неуверенно почмокал губами.

Саси мотнул головой.

Джорджи выждал пару секунд и исчез. Я выбралась из стойла и на цыпочках двинулась к выходу. Дойдя до конца конюшни, я выглянула из-за двери, вместо того чтобы броситься бежать. Это была моя тактическая ошибка.

Джорджи, кравшийся вдоль внешней стены конюшни, увидел меня и улыбнулся.

– Я знал, что ты спрячешься здесь, – заявил он.

Я сделала шаг назад, скрывшись из виду.

– Даже не пытайся! – крикнул он мне. – Я не хочу бегать.

Я все равно побежала, чтобы выскочить из конюшни на противоположном ее конце. Но, несмотря на то что я могла потягаться с Джорджи в скорости (для девочки я была очень быстрой), у него было преимущество – он находился снаружи.

– Я же сказал тебе, что не хочу бегать, – сказал он, встречая меня у выхода.

Я развернулась, надеясь убежать, но было слишком поздно. Он схватил меня за платье, и мне пришлось остановиться. Я ожидала, что он меня отпустит и начнет искать Сэма, но он потянул меня к себе.

– Что я тебе говорил?

Я подняла глаза. Это было не по правилам.

– Иди за Сэмом, – буркнула я.

– Я сказал тебе, чтобы ты не пыталась убежать.

Джорджи положил обе руки мне на плечи и прижал меня к стене. Я слышала, как Саси ритмично жует сено.

Я расслабилась. Джорджи стоял так близко, что я видела редкую светлую щетину над его верхней губой. Я не знала, что он уже бреется.

– Ты плохо поступила, Теа, – произнес он и улыбнулся.

Я тоже улыбнулась, а Джорджи тут же исчез – отправился искать Сэма.

Я не находила себе места. Улегшись спать одновременно с Сэмом и Джорджи, я долго слушала, как они разговаривают за стеной. Потом наступила тишина, но я все еще не спала. Я ощущала прикосновения к своей груди ночной сорочки, свои набухшие соски и гладкую, гладкую кожу.

Обычно я лежала в постели, пока меня не смаривал сон. Но сегодня мне хотелось на воздух. Я постояла у двери комнаты мальчиков, прислушиваясь к их похрапыванию. Они спали.

Застекленные двери, отделявшие гостиную от лестничной площадки, были очень хрупкими – сплошное стекло и тонкие медные переплеты, но я умела отворять их бесшумно. Рождественская ель вздымалась к потолку. Нам даже пришлось срезать верхушку, чтобы поместить туда ангела – безликого и безволосого, окутанного золотой сияющей накидкой. Кузен Иделлы каждый год привозил нам ель. Я плотнее укуталась в одеяло, пытаясь унять дрожь.

Каждый раз, когда мне случается увидеть рождественскую ель, украшенную плохо сочетающимися друг с другом игрушками, меня охватывает ощущение неловкости. Мамина ель всегда была прекрасна. Ее украшали лиловые и красные стеклянные шары. Они были выдуты вручную и поэтому имели слегка неправильную форму. На каждом из них было видно место, где стеклодув запечатал шар из горячего стекла. Эти шары были такими тонкими, что казались жидкими, когда ель была освещена.

Чтобы осветить ее, мама использовала свечи, десятки свечей в специальных стеклянных подсвечниках. Это было опасно, но прекрасно. Тогда уже вошли в моду электрические огни. Они были разноцветными – красными, синими, оранжевыми и зелеными, но мама ненавидела это разноцветье, считая его вульгарным.

Кто-то вышел на площадку, а затем начал спускаться по лестнице. Скрипнула седьмая ступенька, и я поняла, что это Джорджи. Мы все знали об этой ступеньке и переступали через нее, чтобы не шуметь.

– Тс-с! – прошептала я, когда он открыл дверь.

Но он зацепился бедром за острый язычок замка. Я резко втянула ртом воздух. Дверь задрожала, издав знакомый дребезжащий звук, который не мог не разбудить маму. Если бы она нас застала, то решила бы, что я веду себя плохо. И было бы бесполезно оправдываться, твердить, что я не сделала ничего дурного, что Джорджи спустился вслед за мной. Она мне все равно не поверила бы. Глядя на Джорджи, который прошел мимо меня, направляясь к входной двери, я это понимала совершенно отчетливо. Сначала я пришла в ужас, а затем разозлилась на своего кузена.

– Остановись! – зашипела я, но Джорджи уже сделал шаг наружу.

Он оглянулся и поманил меня за собой. Я бросилась к двери. Я должна была успеть к ней до того, как она громко закроется за Джорджи.

– Что ты делаешь? – прошептала я, осторожно прикрывая за собой дверь.

– Смотрю на луну, – совершенно спокойно ответил он.

– Смотри на нее из окна.

Он пожал плечами и обернулся ко мне.

– Не хочу.

Его голос звучал сонно. Когда он посмотрел на меня, его взгляд показался мне рассеянным и расфокусированным.

Я взглянула на луну, полную и яркую.

– Ты долго собираешься здесь стоять? – спросила я.

– А что?

– Мне холодно.

– Ты меня разбудила, – сказал он.

В этот свой приезд он постоянно был в плохом настроении и много времени проводил в комнате Сэма в полном одиночестве. Он говорил, что читает, но я знала, что Джорджи не любит читать.

– Как я тебя разбудила? Я прошла очень тихо.

– Теа, я всегда знаю, где ты, – сказал он.

– Только Бог знает, где я, – мягко возразила я.

– Он и сейчас нас видит? – так же мягко спросил Джорджи.

Он сделал шаг ко мне. Еще один. И вот уже его лицо всего в дюйме от моего, и я ощущаю его густое молочное дыхание.

– Конечно, – ответила я, хотя уже забыла, о чем мы говорили.

Он коснулся моих волос, затем его рука легла мне на шею.

Мы смотрели друг на друга. Одеяло сползло с моих плеч, мне было холодно в одной сорочке. Я широко раскрыла глаза, так как веки сами опускались. Лицо Джорджи опухло от сна, и его черты казались совсем детскими. И он выглядел таким милым! За время отсутствия тети Кэрри его волосы стали еще длиннее. Сейчас они падали ему на глаза, из-за чего он выглядел в равной мере беспутным и застенчивым.

Он приблизил свое лицо к моему и поцеловал меня в губы. Потом он коснулся пальцами моей щеки и поцеловал меня еще раз, на этот раз раздвинув мои губы своими.

Я понимала, что мы целуемся, но я никогда не видела, чтобы кто-то так целовался. При нас папа целовал маму в щеку. Люди в моих книжках целовались, но такое там не описывалось. Проникший в мой рот язык Джорджи был таким теплым, и это было одновременно странно и чудесно, и удовольствие как будто крылось именно в непривычности.

В моем доме удовольствие никогда не связывалось с чувством вины. А то, что я ощущала сейчас, – напоминающий живое существо язык Джорджи у меня во рту, его знакомое чуть ли не с рождения лицо так близко, как никогда раньше, – все это было истинным наслаждением.

Глава десятая

Дочери Холмсов ожидали меня у двери моего домика.

– Привет, – почти хором произнесли они и завладели моими руками.

Реверансы делать они перестали после первой недели нашего общения. Вместе с ними возле домика стоял мистер Холмс. Сунув руки в карманы, он с веселым видом наблюдал за девочками. Я улыбнулась ему, и он наклонил голову в знак приветствия. Я не разговаривала с ним уже несколько недель, прошедших после Дня благодарения.

Я замечала, как косятся на нас другие девочки. Теа Атвелл с дочками Холмсов и мистером Холмсом впридачу.

Пока мы шли, ему то и дело махали девочки, с которыми я ни разу не общалась: Роберта, Лора Боннелл, Хэтти. Мистер Холмс отвечал им кивками, продолжая держать руки в карманах.

У конюшни я поставила Лютера и Брайта на развязки, и девочки принялись старательно скрести лошадей, останавливаясь только для того, чтобы постучать скребком о стену конюшни, стряхивая шерсть. Брайт был старым черным пони с мудрыми глазами. Я наблюдала за работой девочек и указывала на пропущенные участки. Мистер Холмс старался держаться подальше от обеих лошадей, но особенно от Лютера. Мне это казалось странным – все знали о дурном характере большинства пони и ласковости больших лошадей. Сегодня у девочек было приподнятое настроение. Декка подняла ногу Брайта и указала мистеру Холмсу на его нежную стрелку. Потом она показала отцу, как надо вычищать из копыта грязь. Челка Брайта запуталась, и Рэчел осторожно ее расправила.

Оседлав лошадей, мы повели их к манежу. Мистер Холмс остановился за оградой и наблюдал за нами в позе, которую, похоже, обожали все мужчины, – облокотившись на верхнюю перекладину и поставив согнутую в колене ногу на среднюю.

Мистер Холмс смотрел, как выполняет свое задание Декка. То же самое в ее возрасте делала я. Он с таким интересом наблюдал за дочерью, что наклонился вперед, как будто забыв о своей боязни лошадей.

– Декка, у тебя такие крепкие ноги! – заметил он, когда девочка проезжала мимо, и Декка, польщенная, кивнула.

Немецкий друг моего отца, мистер Бух, когда-то сказал мне, что в профиль я похожа на турчанку. Это сравнение привело меня в восторг. Мне нравилось думать, что я выгляжу, как девочка из далекой страны. Но я скрывала это от Сэма, чтобы он не обвинил меня в тщеславии. Любой девочке необходимо было знать, что она хорошенькая, что она красивая, но она должна была делать вид, что ее это не волнует.

Мне хотелось знать, что думает о моем профиле мистер Холмс. Видел ли он когда-нибудь турчанок? Скорее всего нет.

– Смени ногу, – скомандовала я Декке, которая училась привставать во время движения рысью. – Хорошо, – похвалила я.

Мы выработали свой собственный язык, вернее, девочки освоили мой язык. Пока никто из них не упал, не возникло ни одной опасной ситуации. Учась ездить, я только и делала, что падала, но, к счастью, самыми серьезными травмами были растяжения лодыжек. Но я падала, потому что была сорвиголовой, а за мной никто не следил. Девочки Холмс все время были под присмотром.

– Молодцы, девчонки! – сказал дочерям мистер Холмс.

Декка и Сарабет от похвалы просияли, а Рэчел втиснулась между Деккой и отцом и взяла его за руку.

Декку это возмутило, но мистер Холмс протянул ей вторую руку.

– У меня две руки, – напомнил дочери мистер Холмс, а я подумала о том, что мы с Сэмом были совсем другими, – эти девочки постоянно соперничали друг с другом и беспрестанно, во всяком случае в моем присутствии, старались привлечь к себе внимание отца или идти хоть немного впереди сестер.

Позже девочки стояли в широком коридоре конюшни, возле привязанных к развязкам Лютера и Брайта, и скребли их шкуры, удаляя следы седел. Я стояла в амуничнике, откуда могла наблюдать за ними, и чистила уздечки, стирая с них пот и обрывки травы.

– Девочки всегда это делают? – спросил мистер Холмс.

Я вздрогнула.

– Что вы сказали?

– Прошу прощения. Я вошел без стука. – Он подошел ближе, наблюдая за моей работой. – Девочки всегда этим занимаются?

– Они умеют это делать, и Сарабет отлично справляется с этим, но Рэчел и Декка еще слишком маленькие.

– Настолько маленькие, что не могут почистить лошадь?

– Им не хватает сноровки.

Мистер Холмс кивнул и снова перевел взгляд на уздечку у меня в руках. От него исходил какой-то густой маслянистый запах. Я была большим специалистом по чистке уздечек. Пряжки на моих уздечках блестели, как и налобные ремни. Он издал какой-то звук – вздох? – и опустился на крышку сундука. Я втирала специальную мазь в поводья и ожидала, что он скажет что-то еще. Но ни один из нас больше так и не заговорил. Я видела его боковым зрением, и мне казалось, что он внимательно меня разглядывает. Наше молчание мне даже начало нравиться. Оно было дружеским и непринужденным, но в то же время мы остро осознавали присутствие друг друга.

Мама научила меня заботиться об упряжи, и я знала, как сделать жесткую кожу мягкой, умела продлевать жизнь всего необходимого для верховой езды снаряжения. Я всегда хорошо заботилась о своей упряжи и гордилась этим умением. Это радовало маму, потому что делало меня похожей на нее: мы обе ценили порядок.

Девочки входили и выходили из конюшни. Вошла Леона с переброшенным через руку потником, пропитанным потом Кинга, и, увидев меня, наклонила голову. После нашей ночной скачки она немного потеплела: чаще встречалась со мной взглядом в Замке и едва заметно кивала, проходя мимо меня. Однажды, проходя мимо меня в купальне, она даже пробормотала, что ночная скачка пошла Кингу на пользу. Когда мы закончили ухаживать за лошадьми, мистер Холмс проводил нас до Площади.

– Я уверен, что мы все скоро увидимся снова, – прощаясь, произнес он, и девочки нестройным хором поблагодарили меня за урок.

Начал накрапывать дождь.

Я помахала им рукой.

– Это такая замечательная возможность, – произнес у меня за спиной мистер Холмс, когда я хотела уйти, – для моих девочек. Благодаря тебе они учатся обращаться с лошадьми.

– Не стоит благодарности, – отозвалась я и вспомнила свой первый день в Йонахлосси, отца рядом с собой и незнакомого мужчину – мистера Холмса.

Я была не таким хорошим учителем для девочек, каким была мама для меня. Она всегда знала, что я захочу попытаться исполнить и как перенесу свой вес в седле. Она предвидела, что я потяну за правый повод вместо левого, и знала, как на это отреагирует Саси. Это предвидение превращало ее в невероятно хорошего учителя. Я это поняла только сейчас. Я не могла предположить, что сделают эти девочки, но, конечно же, мама знала меня лучше, чем я дочек Холмсов. Ее предвидение не ограничивалось пределами манежа: она знала, когда Сэм выполнил задание по арифметике небрежно и поспешно и что я вытерла разлитый суп чистым полотенцем. Мама знала все. Но она не знала о Джорджи. Все это произошло прямо у нее под носом.

Я повернула возле Мастерса – очаровательного домика под березовой кровлей – и присоединилась к остальным девочкам, возвращавшимся из манежей. Возможно, мама отправила меня сюда, поскольку была зла на себя за то, что не понимала, что происходит в ее собственном доме. За то, что не знала меня настолько хорошо, как ей казалось. За то, что не вмешалась и не остановила все это.

Меня догнала Сисси, которой не терпелось выслушать рассказ о том, как директор школы наблюдал за тренировкой своих дочерей. Я улыбнулась ей – мне было радостно в окружении других девочек. Я была одной из них. Нам предстояло заскочить в домик и быстро переодеться, но у нас было слишком мало времени, чтобы смыть с себя запах лошадей.

В канун Рождества только я осталась в доме Августы. Даже семья Мэри Эбботт наскребла достаточно денег, чтобы на праздники забрать ее домой. Почти все девочки, оставшиеся в лагере, получали стипендию. Впрочем, у некоторых были свои причины остаться в Йонахлосси: в этом году их родители отправились путешествовать или они жили слишком далеко, чтобы ехать домой на столь короткое время. Именно эту отговорку использовала я, и в моем случае она звучала вполне правдоподобно: Иматла, что во Флориде, действительно находилась очень далеко от конного лагеря для девочек Йонахлосси.

Отбой прозвонили несколько часов назад, но я никак не могла уснуть. Передо мной даже не стоял вопрос, поеду я домой на каникулы или нет. Я знала: разумеется, не поеду. Этим вечером мы пели в Замке рождественские гимны и песенки, наряжали огромную ель. Мне даже удалось избежать расспросов девочек Холмс, потому что все, кто остался, сидели вместе, за одним большим столом, и Холмсы сидели на противоположном от меня конце стола. К концу обеда Декка перебралась ко мне на колени, но она была слишком маленькой, чтобы интересоваться тем, почему я не уехала.

Я услышала снаружи какой-то шум и подумала, что это снова Бун, который не знает, что Сисси уехала домой. Но, конечно же, это не мог быть Бун. Наверняка он сейчас был дома, в кругу своей идеальной семьи, и все они обменивались идеальными подарками.

Кто-то засмеялся, но этот смех показался мне зловещим. И раздался он сразу за моим окном.

Я услышала его снова, тот же самый пронзительный смех, и меня пробрало до костей (одно из маминых выражений), я очень осторожно выглянула из окна и увидела спину девочки, в белой ночной сорочке. Пальто на ней не было, а ее волосы были всклокочены. Она повернулась, и я узнала в этой коренастой девочке Джетти.

Наспех одевшись, я схватила пальто Сисси и выскочила из домика.

– Джетти, – прошептала я, – почему ты здесь?

Я протянула ей пальто, но она помотала головой. Ее глаза остекленели, а в руке она держала бутылку с янтарного цвета жидкостью.

– Мне и без этого тепло, – заявила она. – Мне не нужно пальто.

Я прижала палец к губам.

– Почему? – еще громче спросила она. – Что может случиться?

Я накинула пальто Сисси ей на плечи и отняла у нее бутылку. Она была какой-то заторможенной и не успела воспротивиться.

– Если тебя увидит миссис Холмс, – сказала я, – у нее случится припадок.

Джетти улыбнулась.

– Я просто попрошу Хенни, и она меня выручит. Она любимица миссис Холмс. Они слеплены из одного теста. Верни мне, пожалуйста, бутылку.

Я села рядом с ней.

– Если ты не станешь снимать пальто.

– Договорились. – Она сделала глоток из горлышка, как мужчина. – Теа Атвелл. Твое прибытие наделало столько шума! Кэтрин Хейз рассказывала всем, что ты угодила в какую-то историю с мальчиком. – Джетти, развернувшись ко мне, откровенно меня изучала, окидывая взглядом с ног до головы. Я плотнее укуталась в пальто. – А теперь им нет до тебя никакого дела. Так уж устроен мир.

– Ты пьяна, – сказала я.

– Ты права. – Она засмеялась своим странным смехом. – Я знаю, почему ты не дома, но знаешь ли ты, почему я не дома? Я тебе скажу, – продолжала она, – если ты умеешь хранить тайны.

– Умею, – осторожно ответила я.

Я не была уверена, что хочу знать тайны Джетти.

– Мой отец потерял работу. Поэтому теперь мне придется выйти замуж. А я этого не хочу. – Ее голос звучал все яростнее. – Этого я хочу меньше всего. Но мама говорит, что у меня нет выбора. А Хенни называет меня эгоисткой. А ты что об этом думаешь?

Она приблизила свое лицо к моему, и я заметила тонкий шрам у нее на виске.

– Мальчик, за которого ты выходишь, он хороший?

– Он вообще не мальчик, – ответила она. – Он мужчина. Он старый. Богатый. Разбогател на табаке. И он неплохой, но они мне вообще не нравятся. Мужчины. Со мной что-то не так. Я хотела бы жить одна.

У нее сморщилось лицо, и мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я снова отняла у нее бутылку и поднесла горлышко к своим губам. Я сделала глоток и поперхнулась. Напиток оказался очень крепким.

– Я тебе еще кое-что скажу, – сказала Джетти и разрыдалась. – Я не хочу уезжать, – всхлипывала она. – Я не хочу уезжать отсюда. Я не понимаю. Ведь мы не голодаем. Мы же не из Аппалачей!

Она уставилась куда-то вдаль.

Йонахлосси, островок богатых девочек посреди бедности. Я подумала о Доуси, о ее семье. Мы собрали коробку еды для «фабричных девушек»: ветчина, картошка. Миссис Холмс сказала, что ее доставят как раз к рождественскому обеду.

– Теа, – пробормотала Джетти, – стоит повзрослеть, и жизнь становится такой трудной!

– Может, так даже лучше, – задумчиво произнесла я.

– Что?

– Не любить мальчиков. Мужчин. От них одни неприятности.

Она долго смотрела на меня.

– Не будь дурой, Теа, – наконец пробормотала она.

Я улыбнулась и вылила остаток жидкости на землю. Джетти смотрела, не пытаясь мне помешать. Если бы она продолжала пить, ей стало бы только хуже. Она поднялась и, пошатываясь, пошла прочь. Она была похожа на пони – такая же маленькая и крепкая.

– Не забудь! – крикнула она. – Это секрет!

Я провела пальцем по губам и сделала вид, что выбрасываю ключ.

Когда на следующее утро я проснулась, мир вокруг был белым.

Я натянула ботинки и, не надевая пальто, шагнула в глубокий снег.

– Привет, – раздался чей-то голос, и я увидела мистера Холмса, который шел через Площадь с гаечным ключом в руках.

Я помахала ему и прижала к груди скрещенные руки. Надо было одеться, прежде чем выскакивать из домика. Мои руки от холода покрылись цыпками. Мне нужны были перчатки, но я не хотела ничего просить у мамы.

– Поздравляю с Рождеством! – произнес мистер Холмс. – У нас лопнула труба, – добавил он, показывая мне ключ. – В Замке нет воды, а наш рабочий уехал на праздники домой.

Подойдя ко мне, он остановился. В снегу позади него тянулась одинокая цепочка следов.

– Я никогда в жизни не видела снега, – сказала я. – Вот он какой, снег!

– Правда? – Он огляделся, окинув взглядом белоснежные окрестности. Крыши, деревья и горы – все было белым. – Я люблю холод, – признался он.

На нем было старое пальто без верхней пуговицы.

– Он, наверное, напоминает вам о доме, – предположила я.

– Ты не забыла? – обрадовался он. – Да, он напоминает мне о Бостоне.

– Я видела только жару. Но это, – я кивком указала на снег, – так красиво!

А Сэм не мог этого видеть. Он был далеко.

– Моя мама говорила, что, когда идет снег, это означает, что Бог сердится, но я всегда воспринимал это иначе.

– Если он не сердится, что же он чувствует при этом?

Мистер Холмс рассмеялся, выпустив белое облачко пара.

– Просто размышляет. – Он помолчал. – А тебе, похоже, нравится в Йонахлосси, Теа.

Я кивнула. Мне было холодно, но я не хотела уходить. Я начала что-то говорить, но запнулась.

– Что ты хотела сказать? – спросил он.

Над губой мистера Холмса краснел маленький порез. Он поранился, когда брился. Они всей семьей будут праздновать свое собственное Рождество, прежде чем вместе с нами пообедают в Замке. Я хотела быть там, с ним. Я хотела, чтобы он меня пригласил. Внезапно я осознала, что мне этого хочется очень сильно. «Пригласи меня! – мысленно взмолилась я, пока он выжидательно смотрел на меня. – Пригласи меня!»

Но, конечно же, он не мог меня пригласить. Я не носила фамилию Холмс. «Может, это мое последнее Рождество не дома», – подумала я и тут же поняла, что это не так. Я увидела много одиноких и пустых праздников в своем будущем. Я не знала, где буду находиться, но знала, что моих близких рядом не будет.

Мистер Холмс продолжал с любопытством разглядывать меня.

– Мне здесь нравится, – сказала я и замолчала. Я боялась, что мой голос меня выдаст. – Но я также скучаю по дому.

Его это, похоже, не удивило.

– Конечно скучаешь, Теа. Конечно ты скучаешь.

На Рождество родители подарили мне кашемировое пальто темно-бордового цвета с посеребренными пуговицами. «С Рождеством и с Новым годом! Будь счастлива, милая Теа!» – чужим почерком было написано на открытке. На ярлыке я прочла название магазина одежды в Эшвилле. Прижав пальто к себе, я подошла к зеркалу. Мои волосы вспыхнули на темном фоне. Я расплела косу и сжала пальцами прядь. Волосы отрастали очень быстро и на ощупь были густыми и упругими. В серебристом зеркале отражалась странная картина: мои припухшие от сна глаза, пересохшие от мороза губы, вызывающего цвета шикарное пальто. Я коснулась зеркала. Мама даже не видела это пальто, не знала, какого оно насыщенного цвета. Это был экстравагантный подарок, совершенно не в мамином и не в моем стиле. Должно быть, ее мучило чувство вины за то, что она не забрала меня домой даже на Рождество. Она не знала, что я не поехала бы, даже если бы они меня позвали.

Я запихнула пальто в один из пустых ящиков.

В прошлое Рождество мы не обменивались подарками. Мама заранее предупредила об этом меня и Сэма. И хотя я принялась недовольно ворчать, мама напомнила мне, что семью Джорджи измучили проблемы – она так и сказала: измучили, – и мы не должны создавать им еще одну проблему. Кроме того, добавила мама, нам не нужны рождественские подарки, у нас и без того есть все, что нам необходимо, не так ли? И что мне оставалось делать, кроме как согласиться, хотя я рассчитывала на новую уздечку и новые бриджи?

За несколько дней до Рождества мы устроили костер. Тетя Кэрри вернулась из Миссури, потому что ее маме стало лучше. Мы долго стояли вокруг костра, а может, мне так показалось. Отец ласково обнимал меня за плечи. Мама и Иделла вынесли из дома кружки с какао.

– О нет! – воскликнула тетя Кэрри, проводя ладонью по пухлому животу.

Пока я пила, я наблюдала за своим кузеном, изо всех сил делая вид, что не смотрю в его сторону, что я вообще ни на что не смотрю и ничем не интересуюсь. Он держался рядом с Сэмом, и мне казалось, что он чуть ли не заглядывает ему в рот. Мы никогда не пили какао, оно было слишком сытным. Сделав несколько глотков, я ощутила тяжесть в животе и вылила остаток в костер. Я чувствовала, что мама на меня смотрит, и сосредоточилась на костре – клубах дыма и потрескивающих сучьях.

В тот вечер все молчали. Так и хочется предположить, что мы все знали, что стоим на грани каких-то перемен.

Джорджи держался от меня подальше, пока костер не начал гаснуть и мужчины решили, что больше не будут подбрасывать в него дрова. Мне было слишком жарко, и я сидела фута на два дальше от огня, чем все остальные. Джорджи отошел от своей мамы и опустился на колени рядом со мной, но продолжал молчать, и меня это радовало. Сначала я держала руки скрещенными на груди, потому что было довольно прохладно, но потом согрелась и оперлась ладонями о прохладную траву. Джорджи отклонился назад и накрыл мою руку своей сухой ладонью. Это не было смелым жестом, потому что этого никто не видел. Мы сидели так десять, а может, пятнадцать минут, и все, что я успела почувствовать за это короткое время, – предвкушение, удовольствие, жутковатый восторг – все это было новым и непривычным. Прошла неделя с того момента, как кузен меня поцеловал, а я уже стала другим человеком. Или не другим человеком, но человеком, у которого были совершенно другие интересы, и мне казалось, что это одно и то же.

Мы больше не целовались и даже не говорили об этом. Но теперь Джорджи постоянно меня касался, а в конюшне брал меня за руку, как будто это было самым естественным жестом в мире. Мы перешли к этим отношениям вполне непринужденно, но теперь мне хотелось большего.

На следующий день я в одиночестве сидела на ступеньках переднего крыльца. В моих грезах место Саси занял Джорджи. Я не знала, что можно так много думать о чем бы-то ни было. Практически я думала о нем постоянно.

Дверь у меня за спиной скрипнула. Я обернулась. В дверном проеме стоял Джорджи. Это показалось мне каким-то волшебством. Я надеялась, что он меня найдет, и он меня нашел. Было что-то необыкновенное в том, как он ухаживал за мной в моем собственном доме, как он постоянно меня находил. Теперь, когда я его видела, когда он был рядом, в паху у меня пульсировало, а между ногами почти мгновенно возникала какая-то скользкая влажность. Он улыбнулся мне в ответ, но стоял, склонив голову, и я не могла понять, он смущается или скрывает свое самодовольство.

Он сел рядом со мной и накрыл ладонью мою руку.

– Нас могут увидеть, – прошептала я.

– Все на задней веранде.

Он поцеловал меня в лоб, и я, потрясенная, отпрянула, хотя и не могла понять, что меня так испугало – то, что он так дерзко целует меня там, где нас могут увидеть, или удовольствие от прикосновения его губ к моему лбу.

– Джорджи!

– Разве я не имею права поцеловать свою кузину в лоб? – вызывающе спросил он.

Он казался таким большим рядом со мной! Если бы я его не знала и случайно встретила в городе, то приняла бы за молодого мужчину, а не за мальчика.

Я коснулась его щеки. Мне нравилось, что моя рука у его лица кажется маленькой.

– Ты брился сегодня утром?

Меня взволновало то, что я имею право задать такой вопрос.

– Брился.

Он не позволил мне отнять руку и прижал ее к своей щеке, после чего поцеловал ладонь у основания большого пальца. Я не понимала, где он всему этому научился. Я совершенно не знала этого Джорджи.

Я провела большим пальцем по его губам. Он нежно его прикусил, и у меня перехватило дыхание. Я отвернулась, потому что внезапно все это показалось мне чересчур необыкновенным. От удовольствия у меня даже голова закружилась. Заросли плюща перед домом расплылись перед глазами, но затем на самой границе поля зрения возникло совершенно отчетливое пятно. Оно быстро приобрело конкретные очертания. Это был мой брат. Я вытерла руку о юбку и встала. Джорджи тоже вскочил на ноги, и я помахала Сэму, который подошел незаметно, обойдя дом. Он кивнул нам, не вынимая рук из карманов. «Вытащи хоть одну руку, – думала я. – Вытащи ее и дай мне понять, что ты что-то заметил».

Я прижала руку ко рту и обернулась к Джорджи.

– Не волнуйся, – успокоил он меня. – Сэм ничего не видел.

Но это была всего лишь догадка. Ни один из нас не знал наверняка, видел ли что-то Сэм.

В канун Рождества я сидела за обеденным столом между Джорджи и Сэмом.

На мне было шелковое платье золотистого цвета, которое, по словам мамы, оттеняло мои рыжеватые волосы. Я надела его в последний раз – оно уже стало мне тесновато в лифе, и я понимала, что, когда мне представится следующая возможность надеть такое сверкающее, предназначенное исключительно для вечеринок платье, я из него уже вырасту. Но я хотела надеть его еще хоть раз и проигнорировала мамино предложение выбрать другой наряд.

Я также набросила на плечи мамин норковый палантин. Мама его мне одолжила как будто бы для придуманного мною маскарадного костюма. В каком-то смысле так это и было, только теперь мне казалось, что палантин скорее принадлежит мне, чем ей. На прошлое Рождество мне было четырнадцать лет и за столом сидели те же самые люди.

Папа прочитал короткую молитву. Джорджи нашел под столом мою руку и на несколько секунд задержал ее в своей ладони. Украдкой обежав взглядом сидящих за столом, я убедилась, что все склонили головы. Последняя часть молитвы была посвящена апельсиновым рощам. В этом не было ничего необычного. Мама громко выдохнула.

– Аминь! Давайте все вместе восславим цитрусовые деревья, – поддержал отца дядя Джордж.

Папа смотрел на бокал с вином. Я знала, что он раздумывает над тем, как ответить на это, и бокал нужен ему лишь для того, чтобы выиграть время. Мне казалось, что отец всегда стремится выиграть время, используя тысячи уловок, позволяющих ему обдумать ответ.

– Это острота? – спросил он.

Слово «острота» показалось мне таким формальным, как будто отец процитировал Шекспира, и мне стало не по себе.

Джорджи внимательно наблюдал за взрослыми. Я хотела, чтобы он смотрел на меня, а не на них. Я коснулась его руки под столом.

– Я имею право молиться за все, что захочу, разве не так, Феликс? – спросил дядя Джордж.

Сегодня дядя был напряжен, впрочем, как и все остальные. «Сгустившееся напряжение можно было резать ножом», – вертелась у меня в голове услышанная где-то фраза.

Рука Джорджи лежала у меня на колене. Даже сквозь платье я чувствовала, какая она горячая.

– Я тебя прошу, – обратилась мама к отцу.

– Пожалуй, ты прав, – согласился тот.

Джорджи двигал пальцами вверх и вниз по моему колену так осторожно и так ритмично, что я едва не застонала. Он делал это так долго – три, может, четыре минуты, что я перестала понимать, где лежит его рука. Выше, на бедре? Нет, ниже. Слишком высоко, недостаточно высоко.

Я положила руку на его пальцы и заставила его прекратить. Это было безумие – трогать друг друга на виду у всех, да еще рядом с моим братом. Мои бедра дрожали. Взрослые обсуждали рождественскую процессию в Гейнсвилле, о которой мама прочитала в газете. Они намеренно выбрали такую ничего не значащую тему, чтобы развеять мрачное настроение, воцарившееся за столом. И хотя это не помогало, а у тети Кэрри был такой вид, будто она может в любую секунду расплакаться, я поблагодарила Бога за то, что хоть это отвлекло их внимание. «Благодарю тебя, Господи, за рождественские процессии!» – пробормотала я, и Джорджи тихонько засмеялся, а Сэм как-то странно на меня посмотрел.

Я никогда не придавала значения снам. В детстве Сэм часто просыпался от кошмаров. Он задыхался и тяжело дышал, я держала его за руку, и все, что он мог мне рассказать, – так это то, что он падал с высокого утеса и проснулся за мгновение до удара о землю.

Я ему не особенно верила, потому что не могла себе представить, чтобы что-то подобное происходило в голове моего брата-близнеца. После костра я быстро заснула, и мне приснился Джорджи, который меня трогал. Он ласково погладил меня поверх трусиков, потом нажал сильнее, потом вставил в меня один палец. Потом два. Я проснулась, не понимая, где нахожусь. Удовольствие было таким острым, что я подумала, будто все еще сплю. Я была на грани. Я сунула пальцы туда, где во сне были пальцы Джорджи, и удивилась тому, какой твердой была моя плоть под кончиками пальцев и как остро я ощущала свои прикосновения. Потом я коснулась себя поверх трусиков, как это делал Джорджи. Я была мокрой, и трусики насквозь пропитались этой влагой. Яркие искры вспыхивали перед моими закрытыми глазами. Еще и еще, а потом я уже ничего не ощущала, кроме быстрой и сильной пульсации в паху. Я потерла лоб тыльной стороной кисти. Мне было необходимо вымыть руки.

Это удовольствие еще не успело превратиться в тайну. Я его впервые испытала и не знала, что его принято стыдиться.

Сэм разбудил меня на следующее утро, осторожно похлопав по плечу. Сначала я думала, что это Джорджи.

– Если ты хочешь кататься верхом, то тебе пора, – сказал он.

– Хорошо, – пробормотала я.

– С Рождеством! – спохватился он.

– С Рождеством, – ответила я.

Я села на кровати, протирая заспанные глаза. Сэм наблюдал за мной. Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ, но его улыбка была какая-то не такая. На мгновение мне показалось, что Сэм проник в мою голову, увидел мой сон и теперь знает о Джорджи.

Сэм склонил голову, и на меня волной нахлынуло облегчение: он ничего не знал.

Я покачала головой и снова улыбнулась, чтобы дать ему понять, что все хорошо, и хотя Сэм кивнул, я поняла, что он со мной не согласен.

Я хотела испытать новое препятствие, которое соорудила для Саси. В манеже команды следовало отдавать незаметно. Все должно было выглядеть так, как будто между наездником и лошадью существует полное и молчаливое согласие. Но за пределами манежа Саси слушался только тогда, когда я дергала повод и резко перемещала свой вес, била его ногами по бокам и кричала. Это выглядело очень некрасиво, зато откровенно.

Я оставила шпоры в конюшне. Когда я прижала ноги к его бокам, подавая команду, которую Саси обычно старался игнорировать, он вдруг пустился резвой рысью, выгнув шею, насторожив уши и обращая внимание на все, что угодно, только не на меня.

Именно для этого я сюда и приехала: необходимо было подчинить его себе. Я хотела, чтобы он преодолел самое высокое препятствие из всех, через которые до сих пор прыгал. И я хотела этого не ради себя, а потому, что прыжок был нацелен в нечто великое и непознаваемое.

Едва развернув пони, я поняла, что предоставила ему слишком много всего – слишком длинная прямая, слишком много времени и возможность для него – свернуть, а для меня – утратить над ним контроль. Но я ощутила, как он подобрался, готовясь к прыжку.

– Да, да, да, – шептала я в такт его галопу.

Коса хлестала меня по спине, поле зрения сузилось, и я осознавала только, как гулко стучат по земле копыта Саси и как стремительно сокращается расстояние между нами и препятствием. Теперь я полагалась только на свой инстинкт. Никто не может научить наездника выбирать момент для взлета над землей.

– Давай! – произнесла я, и мы взлетели.

Мне так хотелось, чтобы Джорджи был здесь и видел нас! Тут левое плечо Саси опустилось, и я рухнула на мокрую траву. Но я не выпустила поводья, я крепко сжимала их в кулаках.

– Все хорошо, – увещевала я Саси, – все хорошо.

Он попятился, пытаясь волочить меня за собой. Он был испуган, но также понимал, какая ему представилась возможность: если бы ему удалось отделаться от меня, он мог бы убежать, подчиняясь голосу, звучащему из глубины его мозга. Этот голос требовал от него вырваться на свободу любой ценой.

Но я крепко держала повод. Я любила этого пони и не отпустила бы его ни за что на свете. Когда он успокоился, я снова села в седло и снова направила его к препятствию. Как я и ожидала, мы преодолели его без сучка, без задоринки. Вот как был устроен мой мозг! Я была бесстрашной в подобных ситуациях и знала, что другие на моем месте ни за что во второй раз не сели бы на лошадь. Я была уверена, что высшие силы не допустят, чтобы Саси потерял равновесие дважды за один день. Это было невозможно. Время от времени наездники падали, потому что так было положено. Иначе и быть не могло, поскольку лошадь заставляли выполнять задачи, которые никогда не ставила перед ней природа. Одно падение приходилось на сто чистых прыжков.

После того как Саси остыл и я скормила ему утреннюю порцию овса, я на цыпочках пробралась наверх. Подкравшись к двери брата, я заглянула внутрь. Сэм спал на кровати, а Джорджи на матрасе на полу. Я удивилась тому, что они спят отдельно – кровать Сэма была широкой, на ней хватало места для двоих. Руки и ноги Сэма торчали в стороны под самыми нелепыми углами. Его взмокшие от пота волосы прилипли к щеке. Стеганое коричневое одеяло свалилось на пол, а простыня запуталась между его ног.

Я какое-то время смотрела на него, но не осознавала, что видела. Я смотрела просто потому, что он был там. Я перевела взгляд на Джорджи, укрытого пуховым одеялом Сэма. Он не вспотел. Возможно, на полу было прохладнее. Он спал как-то чопорно, вытянув руки вдоль тела и выпрямив ноги со слегка развернутыми в стороны ступнями и торчащими вверх пальцами.

Джорджи повернулся, и я увидела нечто коричневое, когда он сбросил одеяло. Он что-то прошептал, почти простонал, и тут в отверстие в пижамных штанах я увидела его эрегированный пенис. Он был темнее, чем остальная кожа, и отливал лиловым. Я никогда не видела голого мужчину и ни с кем не обсуждала мужскую анатомию, но каким-то образом понимала, что пенис моего кузена эрегирован.

Я отвернулась и прикрыла дверь. Мне было стыдно, но это было неоднозначное чувство. Он не должен был мне это показывать. Я не должна была этого видеть. Но ведь он спал, он этого не хотел!

А потом меня охватило чувство, противоположное стыду. Я обладала властью, потому что знала некую тайну. Этот момент принадлежал только мне и никому больше.

Глава одиннадцатая

– Сегодня вечером придет Бун, – прошептала мне Сисси. – Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно.

Миссис Холмс уехала, и риск снизился. Все знали, что дисциплина в лагере держится на ней. Она уехала в воскресенье, после молитвы, и должна была отсутствовать целых шесть недель. Когда она вернется, уже будет весна, что казалось совершенно невозможным: все, за исключением вечнозеленых растений, было мертво.

За окном расстилалась черная ночь. Мы только что вошли в период, который Сисси называла затишьем, – в февраль. Солнце садилось к пяти часам, и на обед мы шли в полной темноте. Сисси говорила, что это самое скучное время в году, когда ничего не происходит. Но мне нравились тишина и спокойствие.

Я снова ездила верхом. Мне пришлось набрать восемь фунтов, прежде чем миссис Холмс позволила мне сесть в седло. Я бы возмущалась гораздо громче, если бы уже не ездила тайком.

Мне предстояло еще некоторое время учить дочек Холмсов, пока они не присоединятся к миссис Холмс в доме ее матери в Новом Орлеане. Мистер Холмс поручил нам написать своим матерям и попросить их посетить собрания в своих клубах садоводов, где должна была выступать миссис Холмс. Подразумевалось, что все наши мамы являются их членами. Но моя мама входила в Общество камелий.

Понаблюдав за мистером Холмсом, я решила, что отсутствие жены никак на нем не сказалось.

Раз или два в неделю мистер Холмс присутствовал на уроках, которые я давала девочкам. Я не знала, когда следует ожидать его появления на краю манежа. Но я его ждала, хотя себе в этом не признавалась.

В ту ночь я лежала без сна, пока не услышала стук камешков, брошенных в окно Буном. Он бросал осторожно, но очень точно. Судя по звуку, он каждый раз попадал в одно и то же место.

На третьем камешке я приподнялась.

– Сисси! – прошептала я, тряся ее за худенькое плечико. – Сисси! – зашипела я снова и сжала ее руку. Она спала одетая.

Она медленно открыла глаза и вздрогнула, увидев меня.

– Это я, – прошептала я и прижала палец к губам, ощущая ее теплое кисловатое ночное дыхание.

Мне казалось, что такая чувствительная девушка в столь деликатной ситуации должна была спать очень чутко, а то и просто лежать, будучи не в состоянии заснуть. Она встала и вышла из домика.

«Мы любим друг друга, – сообщила она мне, пытаясь объяснить всю серьезность ситуации. – Мы не можем жить не встречаясь». Я улыбнулась. Даже любовь всей своей жизни она заставляла ждать. Эта девушка всюду опаздывала.

– Сисси?

Я проворно нырнула в постель Сисси. Сегодня не было луны.

– Что ты делаешь? – сонным голосом протянула Мэри Эбботт.

Я прислушалась, чтобы убедиться, что она снова уснула. Из всех девочек именно она все рассказала бы воспитателям. Не назло, а просто потому, что была такой. У нее было странное понятие о мальчиках и мужчинах, вообще о представителях противоположного пола, как их ни называй.

Для меня они не были загадкой. Я заснула, размышляя о них, воображая себя на месте Сисси. До сих пор они только целовались. Но они на этом не остановятся. Они не смогут удержаться. Разумеется, Бун этого захочет: он парень, у него соответствующие желания, он ничего не может с этим поделать.

Когда я проснулась, Сисси стояла надо мной. Ее волосы намокли. По крыше стучал дождь. Я вернулась на свою кровать, но долго не могла заснуть, представляя себе объятия Сисси и Буна.

Угроза, висевшая над нами этой ночью без сна и отдыха, так и не реализовалась: Мэри Эбботт не упомянула о том, что она что-то слышала ночью.

На следующее утро, когда я шла в конюшню вместе с укутанными в шарфы дочками Холмсов, Сарабет радостно улыбалась.

– Наш папа сегодня придет, чтобы посмотреть на меня! – лучась счастьем, сообщила она.

Я сжала ручонку Декки, и девочка удивленно посмотрела на меня. Из-за недосыпания у меня кружилась голова, но слова Сарабет и меня наполнили счастьем. Я напомнила себе, что должна быть осмотрительнее. Но чего мне было остерегаться? Я не была в него влюблена, хотя по нему вздыхала половина лагеря. И неудивительно – ведь он был единственным мужчиной на многие мили вокруг, не считая конюхов, а их никто не брал в расчет. Но мне нравилось то, что он разговаривает со мной, как со взрослой.

– На нас, – поспешила уточнить Сарабет, но Рэчел уже успела обидеться и, прищурившись, недовольно смотрела на сестру.

Теперь, когда Сарабет озвучила истинные намерения своего отца, она могла позволить себе быть доброй. Были моменты, когда Рэчел казалась мне злобной, но характер Сарабет оставался для меня загадкой. Они были детьми, сестрами, которые ссорились из-за мелочей. Мы с Сэмом никогда не ссорились. Если верить маме, это подтверждало предопределенность нашего появления в этом мире. Она ссорилась со своими братьями и сестрами. Папа ссорился с дядей Джорджем. Но мы с Сэмом были близнецами, двумя сторонами одной монеты.

Я продевала удила в рот Лютера, когда мистер Альбрехт сообщил нам, что в нашем манеже прошлой ночью упало дерево, сломав ограду. Я замерла, и железо стукнуло о зубы Лютера. Он затряс головой.

– Все нормально, – заверил меня мистер Альбрехт, поглаживая морду Лютера. – Дерево маленькое, и большая часть манежа по-прежнему доступна.

Сарабет вела Лютера, а Декка – Брайта. Они прошли мимо упавшего дерева.

– Похлопывай его по шее, – сказала я Декке, когда она проводила пони мимо дерева. – Разговаривай с ним.

Внезапно Брайт вскинул голову, щелкнув поводом.

– Там птица, – показала в гущу ветвей упавшего дерева Рэчел. Я заметила на ее кисти тонкую красную царапину. – Мне кажется, она ранена.

Я опустилась на колени в песок. Между ветвей сидела сова, такая коричневая, что почти сливалась с листьями. Она явно была очень напугана, потому что сидела совершенно неподвижно и даже не крутила своей странной формы головой. Видимо, летать она не могла. Если бы здесь был Сэм, он бы знал, что делать, и сразу сказал бы, можно ли вылечить птицу. Я почему-то решила, что нельзя.

– Что нам делать? – заныла Рэчел.

– Оставь ее в покое! – произнесла я, возможно, слишком резко.

Настроение было испорчено. Мистер Холмс собирался присутствовать на этой тренировке, а тут эта сова! Если она попытается выбраться из ветвей, лошади перепугаются.

Я приняла решение. Сарабет уже садилась на Лютера. Декка тянула вниз стремя.

– Девочки, – обратилась я к ним, – не приближайтесь к этому дереву. Птица ранена. Она может испугать лошадей. Держитесь от нее подальше.

Они все послушно кивнули, даже Рэчел.

Я стояла в центре манежа, пока девочки разогревались. Боковым зрением я видела Сарабет, но сосредоточила свое внимание на Декке, которая уже освоила рысь.

Рэчел сидела на ограде, зацепившись своими тонкими ногами за перекладину. Вначале она, как обычно, сидела тихо, и ее бледное лицо было спокойным. Сегодня ее волосы были заплетены в косички, отчего она казалась совсем маленькой. У всех девочек были отцовские волосы – темные и блестящие.

Затем я боковым зрением заметила, что Рэчел спрыгнула с ограды и идет вдоль нее. Она двигалась, как обычно, робко, но в то же время быстро.

– Рэчел?

– Я хочу посмотреть на дерево.

Снова этот ноющий тон.

– Разве ты забыла, что я сказала? Ты испугаешь лошадей.

Я изумленно покачала головой.

– Я только посмотрю.

Я махнула Декке, чтобы она перевела Брайта на шаг.

– Рэчел, – начала я, стараясь говорить строго.

Она делала вид, что ничего не слышит. Ее тонкая фигурка была устремлена вперед. Сарабет остановила Лютера и выпрямилась в седле, наблюдая за сестрой.

– Я только посмотрю, – продолжала ныть Рэчел. – Мне скучно до смерти.

– Сейчас будет твоя очередь.

Рэчел продолжала идти, явно игнорируя мои слова.

– Рэчел!

Я повысила голос. Она посмотрела на меня, наклонив голову, и я поняла, что она бросает мне вызов. У меня внутри все похолодело.

– Рэчел, вернись. Немедленно.

Она улыбнулась, и на мгновение я испытала облегчение. Она явно решила сделать вид, что пошутила. Но затем сделала еще один шаг.

– Папа идет, – пробормотала Сарабет.

Рэчел снова уселась на ограду и приняла выжидательную позу. Мистер Холмс улыбнулся. Он думал о чем-то своем и вытянул руку вперед, как будто пытаясь предотвратить вопросы.

Я в мрачном расположении духа обернулась к Декке. Мне ведь так хотелось порадовать мистера Холмса!

– Пусти его рысью, – попросила я девочку.

Декка ударила лошадь ногами по бокам.

– Мягче, – напомнила я ей. – Осторожнее. То, о чем ты его просишь, должно быть вашим секретом. Никто не должен этого замечать.

– Мне скучно, – очень тихо, чтобы не услышал отец, пробормотала Рэчел.

Декка выполнила свое задание, и я обернулась к Сарабет, забыв о Рэчел.

– Сожми колени крепче, – скомандовала я. – Расслабь локти.

– Декка просто сидит и ничего не делает, – заявила Рэчел.

– Рэчел, – произнес мистер Холмс, – довольно!

Она скривилась, как будто собираясь заплакать. Меня порадовало то, что мистер Холмс рассердился. Рэчел это заслужила.

– Поехали, Декка.

Я подвела Брайта к краю манежа, туда, где стоял мистер Холмс, чтобы Сарабет могла проскакать по диагонали.

– Рэчел, – обратилась я к девочке, проходя мимо, – подожди еще немного, и ты будешь кататься десять дополнительных минут. Я хочу, чтобы твой отец кое-что увидел.

Рэчел меня проигнорировала. «Пусть ждет!» – злорадно подумала я.

– Она учится менять ногу. Видите, как она двигает ногами? Правую назад, левую вперед.

Смена ноги была сложной задачей, и на самом деле Сарабет этот прием еще не освоила, но Лютер был так хорошо обучен и так послушен, что даже обезьяна могла заставить его это сделать.

– И он ее меняет, – сказал мистер Холмс.

– Да, – кивнула я.

– Кажется, что он подпрыгивает.

Мистер Холмс барабанил пальцами по ограде в такт галопу Лютера. Смена ноги была приемом, который был способен оценить даже человек, совершенно не разбирающийся в лошадях. Это действительно походило на подпрыгивание. Я заметила, что мистер Холмс грызет ногти. В те времена мужчины не носили обручальных колец, и поэтому я почти ничего не могла сказать о нем, глядя на его руки, не считая того, что они не загрубели от верховой езды, или другого вида спорта, или от тяжелой работы.

– Она молодец, – произнесла я.

Мистер Холмс кивнул. Я хотела, чтобы он больше радовался успехам дочери, тому, что она уже многое умеет. Но он выглядел рассеянным.

Я отстегнула корду от удил Брайта.

– Спешиваешься? – спросила я у Декки.

И тут все это произошло, причем очень быстро. Я спросила Декку, спешивается ли она, но это был скорее приказ, чем вопрос. К счастью, я научила ее вынимать обе ноги из стремян, прежде чем перебросить одну ногу через седло.

– Рэчел! – почти крикнул мистер Холмс. Его низкий голос вонзился в холодный воздух. – С меня довольно. Довольно!

Я поняла, что мистер Холмс имеет в виду какие-то прошлые провинности Рэчел. Она плохо вела себя сегодня или в последние дни.

Подняв голову, я увидела, что Рэчел нет на ограде манежа, а мистер Холмс быстро идет к ней. Я ухмыльнулась. Но я никогда не видела, чтобы мистер Холмс был так зол, и это меня напугало. Рэчел попятилась в ветви дерева, не сводя взгляда с отца.

– Нет! – сказала она, вначале тихо, а затем стала повторять это все громче и громче, пока ее голос не превратился в пронзительный визг. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет!

Она казалась одержимой. Эта девочка была слишком взрослой для истерик.

– Птица! – вскрикнула Декка, когда сова вылетела из ветвей, а затем резко опустилась почти до земли и рывками полетела к Лютеру. Лютер тут же попятился, выгнул шею и насторожил уши.

– Теа! – дрожащим голосом крикнула Сарабет. Вопли Рэчел почти заглушали ее слова. – Что мне делать?

Я бросила повод Брайта и поспешила к Лютеру, обращаясь к нему тихо, успокаивающим тоном. Боковым зрением я видела, что мистер Холмс опустился на колени перед Рэчел, держа ее обеими руками за плечи.

– Все хорошо, – бормотала я. – Все хорошо.

Но когда я уже почти подошла к Лютеру, сова выровнялась и пролетела рядом со мной, так близко, что я могла ее коснуться. Ее крыло было надломлено.

– Теа!

Я обернулась. Сарабет показывала на ворота, которые я оставила открытыми. Брайт, пятясь, вышел из них, и я увидела, что его раздувшиеся ноздри пылают, а белки глаз сверкают. Уши он плотно прижал к голове. Он пятился очень быстро, а затем привстал на дыбы. Декка упала ему на шею.

– Сползай на землю, – завопила я. – Сползай!

Рэчел не умолкала, и мне пришлось кричать во весь голос, чтобы Декка меня услышала, но все равно крик был недостаточно громким.

Тут Брайт, как я и предвидела, сорвался с места и понесся к конюшне. То, что я оставила ворота открытыми, было самой ужасной из всех возможных ошибок. На такое был способен только новичок. И я отчетливо помнила, как это произошло, этот момент беспечности, промах из той же категории, что и незатянутая подпруга.

– Теа, – произнес мистер Холмс, и его голос звучал почти спокойно. – Останови его.

Я бросилась бежать, но Брайт уже скрылся из виду. Завернув за угол, я увидела, что он уже скачет во весь опор, распластавшись над землей, как всегда делают лошади, когда они насмерть перепуганы. Декка прильнула к лошади. Теперь она могла упасть, только если бы сама этого захотела. Но она оцепенела от ужаса.

Все, кто в это время находился в манежах, замерли. Около дюжины лошадей стояли, насторожив уши и пытаясь определить причину паники. Элис Хант смотрела на меня, а не на Брайта, и ее лицо превратилось в маску ужаса. То, что мне удалось добиться такой реакции от Элис Хант, которая никогда ни на что остро не реагировала, перепугало меня еще больше. Леона в упор смотрела на меня, хотя ее лицо оставалось бесстрастным. Она покачала головой, как будто с самого начала знала, что эти уроки закончатся катастрофой.

Мистер Альбрехт перемахнул через ограду и бежал ко мне с криком:

– Поверни его, поверни его, поверни его, поверни его! – Эти слова обрели какой-то странный ритм, и начало казаться, что мистер Альбрехт кричит: «Пырни его, пырни его, пырни его». От паники он проглатывал целые слоги.

– Останови его! – раздалось у меня за спиной. – Останови его скорее!

Это требование было совершенно бесполезным. Декка издала жуткий, похожий на стон звук. Я зажала уши руками. Но тут Брайт добежал до конца тропы и резко свернул налево. Декка свалилась в противоположную сторону, направо. Он не ударил ее копытами по голове, что тоже было большой удачей, ведь он легко мог ее зацепить. Она упала очень аккуратно, почти грациозно соскользнув с седла.

Мистер Холмс бросился к дочери. Обгоняя, он зацепил меня за плечо, и я упала.

– Вызови врача, – крикнул на бегу мистер Холмс. – Скорее!

Глаза Декки были закрыты, как будто она уснула.

Я вскочила и побежала. Это было одно стремительное движение. Я лишь однажды оглянулась на девочек и их лошадей, застывших, подобно статуям. Сарабет спешилась и тихо плакала, стоя рядом с Лютером. Она даже не повернула голову, когда мимо нее пробежал мистер Альбрехт, преследовавший убежавшего Брайта, которого необходимо было срочно найти, пока он не заблудился в горах.

Я выбежала из леса на Площадь и истошно закричала:

– Хенни!

Я кричала до тех пор, пока рассерженная девушка не выскочила из домика воспитательниц.

– Декка ранена, – выдавила я из себя, и Хенни тоже закричала, требуя, чтобы выбежавшая вслед за ней Доуси срочно вызвала врача.

Мы бросились бежать обратно через лес. Хенни настолько меня опередила, что я вскоре потеряла ее из виду. Ее быстрота меня удивила. Мне казалось, что у меня в груди все кипит, и с каждым вдохом я издавала клокочущие звуки. Я перешла на шаг и попыталась отдышаться. Мне хотелось, чтобы начался дождь или снег или поднялся ветер. Все, что угодно, лишь бы не ощущать этого ужасного одиночества. Я обхватила себя обеими руками.

Никто не заметил меня, когда я вышла из леса. Девочки и их лошади исчезли. Мистер Холмс продолжал стоять на коленях возле Декки. В таком положении он казался совсем маленьким. Мистер Альбрехт прижимал ладонь к ее лбу. Рядом с ним стояла открытая аптечка. Пузырек с йодом перевернулся и разлился. Сарабет сидела рядом на корточках, раскачиваясь взад и вперед.

Я сосредоточилась на узоре, нарисованном ручейком йода на грязно-бежевом песке. Это был сложный орнамент, случайный, а потому совершенно невероятный. Но крови не было.

Я подошла к Сарабет и пригладила ее темные волосы, высвободила зацепившийся за косу лист. Кто-то увел Лютера в конюшню. Верхняя губа Сарабет была покрыта слизью, девочка бесшумно плакала. Я никогда никого не утешала, кроме Сэма, я только и делала, что утешала его, во всяком случае, когда мы были маленькими и практически неразлучными. Думая о Сэме, я подошла к Сарабет и обняла ее. Я удивилась, обнаружив, как сильно она нуждается в утешении. Она положила голову мне на плечо и обеими руками крепко обхватила меня за талию.

– Все будет хорошо, – шептала я.

Я сомневалась, что Сарабет меня слышит, но надеялась на то, что позже эти слова всплывут в ее памяти. Я знала, что она мне поверит, ведь она была еще ребенком. Папа тоже всегда говорил мне, что все будет хорошо, и я ему верила.

Рэчел нигде не было видно. Я на ее месте тоже спряталась бы. Она отомстила не той сестре. Из всех сестер Рэчел больше всех нуждалась в том, чтобы ей сказали, что все будет хорошо, что ее мир и семья не рухнули. Но тот, кто сказал бы ей это, солгал бы. И я решила, что это точно буду не я. У меня на это не хватило бы духу.

Глава двенадцатая

Слух о падении младшей из сестер Холмс стремительно разнесся по лагерю. За Мастерсом стояла незнакомая машина. Ее припарковали там не случайно. Это был автомобиль врача, и те, кто не знал о его приезде, могли его и не заметить. Я знала, что Декка травмирована. Вопрос был лишь в том, насколько тяжело. Она потеряла сознание. Я понимала, что это плохой признак.

Возвращаясь из купальни, куда я ходила, чтобы смыть с себя грязь и песок, я увидела компанию младших девочек, в том числе и Молли. Они о чем-то яростно шептались. Молли помахала мне, и когда я нехотя махнула в ответ, подбежала ко мне. Она все еще была долговязой и длинноногой, как молоденькая кобылка. От холода ее щеки раскраснелись. Ее волосы были наспех собраны в узел. Если бы ее увидела миссис Холмс, она немедленно отослала бы ее в домик, велев привести себя в порядок.

– Теа! Говорят, Рэчел сошла с ума! Говорят, она попыталась убить Декку! – Ее голос сорвался на визг.

Несмотря на свой невысокий рост, я была выше Молли. Я наклонилась и пальцами обхватила ее запястье, ощутив ее хрупкие, как у птички, косточки, туго обтянутые тонкой кожей.

– Молли, – сказала я, – это чушь. Ты меня поняла?

Молли медленно кивнула, и я заметила, что ее глаза заблестели от волнения. Я совершила глупость. Мне следовало рассмеяться, отмахнувшись от этого слуха, как от назойливой, но безвредной мухи.

Я выпустила руку Молли. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Что еще мне ей сказать, чтобы она сообщила это своим подружкам, замершим поодаль в ожидании новостей? Молли не пользовалась в лагере особой популярностью, но сплетни разлетались стремительно, с легкостью преодолевая все социальные границы. Мимо с равнодушным видом прошла Кэтрин Хейз, но я видела, что она ловит каждое слово, чтобы броситься в свой домик и без малейшего колебания поделиться услышанной информацией. Я злобно покосилась на Кэтрин, лицо которой скрывала волна кудряшек. О ней самой совсем недавно сплетничали в лагере, так что она должна была бы с сочувствием отнестись к Рэчел. Но с момента смерти ее дяди прошло уже два месяца, и разговоры о нем и о несчастьях, свалившихся на Хейзов, поутихли. На другой стороне площади я увидела мисс Брукс, уткнувшуюся носом в книжку. От взрослых не было никакого толку.

Но в любых слухах всегда содержится частица правды, иногда совсем ничтожная. Не было, наверное, человека, не слышавшего криков Рэчел. А как насчет меня, подвергнувшей опасности девочку, которую я так любила, только потому, что хотела покрасоваться перед ее отцом? Я обернулась к Молли.

– Это был несчастный случай, – громко, но совершенно напрасно произнесла я.

В прошлый раз, когда со мной произошло нечто ужасное, я тоже попыталась оправдаться, тоже громко и совершенно напрасно. Но теперь я была умнее. Во всяком случае, я не вела себя как полная дура. Я укрылась в доме Августы и притворилась спящей, не желая общаться даже с Сисси, которая раз или два подходила ко мне, ожидая, что я обернусь. Наконец она ушла, как и все остальные, обедать. Жизнь продолжалась. Она всегда продолжается. Декка могла быть при смерти, но в Йонахлосси все равно трижды в день кормили его воспитанниц. Когда дома я видела, как мама каждое утро заправляет мою кровать, а отец после завтрака уезжает к своим пациентам, мне это казалось ужасно жестоким.

Я никак не могла отогнать мысли о кузене, хотя обычно мне это удавалось, и моя жизнь в Йонахлосси не имела ничего общего ни с Джорджи, ни с Сэмом, ни вообще с кем-либо из моих родственников. Я видела Джорджи, когда открывала глаза и когда их закрывала. Но он был не таким, каким я его видела в последний раз, а таким, каким он был в свои лучшие времена. Мама была бы разочарована. Я поняла, что главное достоинство Йонахлосси заключается в том, что все здесь кардинально отличается от того, что окружало меня дома. А теперь эти два мира каким-то зловещим образом сливались в один. Но почему? Что их объединяло? Я, Теа Атвелл, девушка, порочная в полном смысле этого слова.

«Теа, – снова и снова слышала я голос Сэма. – Теа, Теа, Теа!»

Я села на кровати и впилась ногтями в свой лоб. Мне хотелось, проткнув кожу и череп, вонзить их в свой мозг и вырвать все воспоминания о Джорджи и о том дне. Ну а как же моя душа? Я знала от папы, что, хотя наши воспоминания хранятся в мозгу, причиной существования воспоминаний является душа. Но у меня не было ни единого шанса добраться до души. Боль от ногтей, пусть и совсем незначительная, помогала отвлечься и приносила облегчение.

Я все еще лежала в постели, когда Мэри Эбботт принесла мне с обеда булочку. Она опустилась на колени возле моей кровати и развернула свой вышитый платок, в который она завернула булочку.

– Возьми, – прошептала она.

Вошли другие девчонки: Эва, Гейтс, а затем Сисси, которая остановилась, высоко вскинув брови, за спиной Мэри Эбботт.

– Спасибо.

Булочка была холодной и липкой. Когда эти булочки были теплыми, они таяли во рту. Остыв, они становились невкусными.

– Не за что.

Мэри Эбботт продолжала сидеть возле меня. Она наматывала на палец прядь своих волос и отводила глаза в сторону. У нее на лбу виднелась красная полоска, натертая шерстяной шапочкой. Внезапно вид этой странной девочки привел меня в ярость.

– Тебе что-то нужно?

Она, совершенно не удивившись, посмотрела на меня.

– Ты будешь есть булку?

Я покачала головой.

– Ну и ладно, – прошептала Мэри Эбботт.

Остальные девочки готовились ко сну. Я смотрела на сливочного цвета плечи Эвы, на ее усеянную темными родинками спину, на тонкие пышные волосы Сисси, которые она только что закончила расчесывать, на изящный золотой браслет на ее запястье, означавший, что Бун придет и сегодня, второй вечер подряд. Мне казалось, что должно произойти что-то ужасное. Это витало в воздухе.

– Мистер Холмс пришел перед обедом и произнес речь. Я подумала, тебе это интересно. Разве нет? – внезапно осмелев, спросила Мэри Эбботт и коснулась моей руки своими холодными липкими пальцами.

Я отняла руку и кивнула.

– Я так и думала. – Она улыбнулась, но эта улыбка была адресована не мне. Она сама с собой заключила пари и выиграла его. – Он прочитал молитву и попросил нас молиться за Декку и его семью. А потом он попросил нас помолиться за тебя, Теа. – Она помолчала. – За тебя и Декку.

Сисси смотрела на нас со своей кровати. Но Мэри Эбботт уже всецело завладела мной.

– Ты рада, что он попросил нас молиться за тебя?

– Я польщена, – ответила я и закрыла глаза. – И я устала.

Хотя в том, что мистер Холмс упомянул меня в своей молитве, не было ничего необычного, его просьба почему-то показалась мне предательством. Он меня ненавидел. Почему он вообще подпустил меня к своим детям? Он что-то знал о моей жизни во Флориде. Он знал достаточно, чтобы понимать, что мне нельзя доверять. Но теперь он меня ненавидел. Иначе и быть не могло, ведь из-за меня пострадала одна из его девочек. Он не мог иначе относиться ко мне.

– Я надеялась, что ты обрадуешься, – продолжала Мэри Эбботт. – Когда я сюда шла, я думала, что ты будешь счастлива. – Она заговорщически склонилась надо мной. Ее дыхание было сухим и горячим. – Потому что он не сердится.

– Оставь меня в покое.

Я постаралась произнести это холодным как лед голосом.

Мэри Эбботт попятилась, но прежде наклонилась ко мне так быстро, что я не успела заслониться рукой, и впилась в мои губы своими.

Я провалилась в сон без сновидений. Мне было жарко, и все мое тело чесалось. Я десятки раз просыпалась. Мне было страшно. Меня необъяснимым образом пугали высокие двухъярусные кровати и девочки в белом на них. Окружающее представлялось мне незнакомым. Потом я заставила себя успокоиться. Иногда стоит большого труда сохранять рассудок, убеждая себя в том, что весь огромный мир не настроен против тебя. Я говорю, что заставила себя успокоиться, но на самом деле мой мозг сжалился надо мной и решил не срываться с петель, как он это сделал в дни, предшествовавшие моему приезду в Йонахлосси, когда я плакала, пока мои глаза не превратились в уродливые мешки в моем черепе.

– Теа.

Я испуганно села в постели.

– Все хорошо, все хорошо, – успокоила меня Сисси. – Ты в полном порядке.

– Мне жарко.

– Ты горишь? – она тыльной стороной кисти потрогала мой лоб. – Нет. Ты говорила во сне.

– Что я сказала?

– Ничего. Что-то невнятное. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я кивнула.

– Ты что-нибудь слышала о Декке? – спросила я.

Она покачала головой.

– Я сегодня вечером молилась. Я уже так давно не молилась… – Она замолчала. – Что случилось? Говорят, что Рэчел попыталась убить Декку, что она сошла с ума.

– Сова, – прошептала я.

– Сова? – повторила она. Поскольку я молчала, она продолжила: – Приехал врач. Мистер Холмс, наверное, не находит себе места.

– Мистер Холмс совсем один, – пробормотала я. Эва пошевелилась на кровати над нами. – Я совсем забыла, – прошептала я, прикрыв рот ладонью. От моих пальцев пахло сбруей.

– Теа, я должна идти. Приехал Бун.

– Пожалуйста, не уходи! – взмолилась я.

– О Теа, – прошептала она. – Я должна. Но я вернусь.

Она встала. Ее волосы прикрывал воротник пальто, перчатки торчали из карманов, как руки. Я ощутила неприятный приступ ревности: мне так хотелось быть Сисси, которая идет на свидание с влюбленным в нее мальчиком!

Сисси выждала пару секунд, а затем нетерпеливо показала на свою кровать.

– А! – шепнула я и перебралась в ее постель.

Мне было немного обидно – на меня сегодня свалилось столько всего, и все же мальчик был важнее.

После того как она ушла, я встала, надела пальто и вышла из домика. Потом, испугавшись, что я разбудила Мэри Эбботт, заглянула в домик через окно. Мэри Эбботт безмятежно спала. Голова и рука Эвы безжизненно свисали с края кровати. Я не видела Гейтс, но знала, что она спит, как всегда, свернувшись калачиком.

Моим спящим соседкам и в голову не приходило чего-нибудь бояться в Йонахлосси. Все девочки отлично понимали, что опасность таится внутри семьи и причина ее – либо любовница отца, либо сложные взаимоотношения матери и свекрови, либо попытавшаяся покончить с собой кузина. Но без семьи любая из нас была просто пустым местом.

Если что-нибудь случится с Деккой, младшей из сестер и любимицей семьи Холмсов, это будет означать, что Рэчел сломала жизнь не только этой одаренной девчушки, но и свою собственную.

Я с удивлением отметила, что сразу за Площадью, возле Мастерса, горит фонарь. Он не освещал Площадь, но был заметен с нее на тот случай, если что-то произойдет и кому-то из девочек понадобится помощь.

Я зашагала на свет, с трудом вытягивая ботинки из грязи, с каждым шагом издавая отвратительный чавкающий звук. Не считая этого, вокруг царила мертвая тишина. Во Флориде никогда не бывало так тихо – всегда что-то шуршало, попискивало или подвывало.

Было холодно, воздух был неподвижен, небо – темным, но надо понимать, насколько темным. Звезд почти не было. Газовые фонари по краям Площади всегда, даже днем, горели ровным светом, но перед таким мраком их свет был бессилен. Поэтому мне казалось, что маленький огонек в окне Холмсов что-то означает. Этот огонек пробудил во мне что-то неподдающееся осмыслению, и мне захотелось на него пойти. Я хотела оказаться в том доме. Это желание было таким острым, что я не могла дышать.

Я бросилась бежать, неуклюже шлепая по грязи. Но в двадцати футах от Мастерса я остановилась. Я была вне себя и понимала, что могу наделать глупостей. Но я также знала, что должна с ним поговорить.

Я наклонилась, и меня вырвало в грязь. У меня кружилась голова, и я уже не понимала, где я и что со мной. Сразу за Мастерсом начинался лес, который покрывал и склоны гор. Я могла бы исчезнуть в этом лесу. Кто огорчился бы, если бы я это сделала? И как скоро мое отсутствие стало бы для кого-то облегчением? Я уже практически не жила жизнью своей семьи. Я проявила беспечность, позволив желанию заслонить все остальное. Закрыв глаза, я попыталась остановить бешено вращающийся вокруг меня мир. Если Декка неизлечимо больна, я исчезну в этом лесу. Если мистер Холмс меня возненавидел, если я разрушила еще одну семью, я покину это место.

«Я думала, мы знаем друг друга, – сказала мама в тот еще более ужасный день, когда я вошла в спальню родителей. Она лежала на застеленной кровати, и желтый свет заходящего солнца озарял ее лицо. Ее голова была откинута на подушки под странным углом. – Ты не та девочка, какой я тебя считала».

Кто же я в таком случае? Когда ко мне прижимался Джорджи, я теряла голову. Я вела себя с ним безрассудно, и даже если бы обе мои покойные бабушки подслушивали у двери, мне было бы на это наплевать – столько наслаждения доставляло мне ощущение прижимающегося ко мне юношеского тела, его тискающих меня настойчивых рук, легкое скольжение его прыткого языка и едва заметное давление пениса, упиравшегося в ткань брюк.

– Довольно! – произнесла я, вздрогнув от звука собственного голоса.

Это был мой испытанный прием, и я часто пускала его в ход.

И поскольку мне было свойственно вести себя безрассудно, я быстро преодолела расстояние, отделявшее меня от входной двери дома Холмсов, обратив внимание на то, что миссис Холмс или кто-то из девочек заботливо прикрыл старыми простынями горшки с розмарином по обе стороны двери и аккуратно обвязал их тесемками. Как я и ожидала, дверь была незаперта. Я медленно ее отворила и скользнула внутрь, в теплый густой мрак прихожей. Ведущая наверх лестница была безупречно чистой, на стенах висели семейные фотографии в отполированных до блеска серебряных рамках. Портреты меня удивили: для меня Холмсы были семьей без прошлого, хотя я и понимала, что прошлое есть у всех, и я даже знала некоторые подробности их прошлого – моя мама и Бостон.

Свет падал откуда-то сверху.

Я вдруг поняла, что уже много месяцев не поднималась по лестнице жилого дома. Я забыла, какими скрипучими бывают эти ступеньки. К тому же я все еще была в ботинках. В глубине души я надеялась, что ступеньки заблаговременно известят хозяев о моем появлении. Дойдя до верхней площадки, я стряхнула с плеч пальто.

Сосновый пол в конце коридора был залит ярким светом.

Я прошла мимо закрытых дверей, за которыми, наверное, спали Декка и ее сестры.

Первым делом я заметила его книги. Их было так много, что комната напоминала библиотеку, в которую я однажды заходила в Гейнсвилле вместе с Джорджи и Сэмом. Сегодня все, что я видела, напоминало мне об этих мальчиках.

Мистер Холмс стоял перед окном у письменного стола и читал газету. Он перевернул страницу, и я увидела какую-то зернистую фотографию, хотя и не смогла разглядеть, что на ней изображено. По моему мнению, место для письменного стола было выбрано неудачно: мистер Холмс не видел входящих в комнату, а все его вещи, книги, письма и фотографии выгорали на солнце. Но я понимала, почему стол стоит именно там: глядя в окно, мистер Холмс видел все, что происходит внизу, девочек, идущих через Площадь, а вдали – горы. Неизменные горы. Я коснулась дверного косяка.

– Кто…

Он обернулся и удивленно уставился на меня. Он был полностью одет – белая выходная рубашка и брюки из ткани в елочку. На ногах у него были украшенные монограммой шлепанцы.

– Теа, ты не должна была сюда приходить, – сказал он.

Он положил газету на стол, и я отметила, что этот мужчина сильно отличается от моего отца и дяди Джорджа. Да, собственно, и от Сэма с Джорджи тоже. Он совершенно меня не знал, в этом и заключалось основное отличие между ними.

– Как Декка? – спросила я.

Мистер Холмс наклонил голову, будто пытаясь как следует разглядеть меня. Я опустила голову. На меня очень давно никто так пристально не смотрел.

– Теа, ты беспокоилась? Прости. Я должен был тебе сообщить. Декка сломала ключицу. Еще одна травма – порез на руке – незначительная. Доктор очень обрадовался тому, что она не ударилась головой.

Йод понадобился для раны на руке. В глазах у меня все расплылось.

– Теа?

Но я не могла поднять глаза. Ее голова…

– Теа, посмотри на меня.

Он произнес это твердо, и я вспомнила, что он по-прежнему директор моей школы. Поэтому я подняла голову и увидела, что мистер Холмс держит в руке бокал. Виски.

– Ее рассудок не пострадал, – прошептала я.

Он медленно кивнул.

– Я оставила ворота открытыми, – пробормотала я. – Я была невнимательна.

Он поставил бокал и пересек комнату. Затем он велел мне сесть в мягкое кресло возле письменного стола и, пододвинув стул, показавшийся мне очень маленьким и легким, сел напротив меня.

– Теа, – начал он, – Декка будет в полном порядке. Мы все испугались, но она легко отделалась.

– Она могла серьезно покалечиться, – произнесла я и подумала о Рэчел.

– Это верно, но все обошлось.

Я снова попыталась заговорить, но он поднял руку.

– Все обошлось, – повторил он. – Это было просто стечением обстоятельств. Поблагодари Бога за счастливый исход, и не будем больше об этом.

В моем мозгу неожиданно закрылась какая-то дверь. Мое восприятие мира изменилось. «Стечение обстоятельств, – думала я. – Все это было стечением обстоятельств».

– Я не могу связаться с Бет. Она где-то в Алабаме, но я не знаю, где именно. Сегодняшний день с самого утра не задался. Наши спонсоры отказываются от своих обязательств. Наши благотворители ничего не жертвуют. – Он улыбнулся и сделал еще один глоток виски. Обычно он был гораздо сдержаннее, чем сегодня. Наверное, таким он бывает, оставаясь наедине с женой. Хотя откуда мне это знать? Возможно, Генри Холмс всегда сдержан и скрытен.

– А хуже всего то, что я их не виню. – Он покачал головой. В его голосе появились горькие нотки. – Прости, Теа. Ты всегда кажешься мне старше своих лет.

– Рэчел? – произнесла я вопросительным тоном.

– Рэчел, – повторил он и замолчал. – Рэчел вне себя.

– Вы на нее сердитесь?

– Да, – ответил он, – конечно, сержусь.

– Не надо.

– Но, Теа, как же она поймет, что поступила дурно, если я не буду сердиться?

– Она совершила ошибку, – заговорила я, наклонившись вперед и чувствуя, как румянец взбирается по моей шее и расползается по щекам. – Ошибку! – Я думала о брате и кузене, о том, какими я их видела в последний раз. Все это было ошибкой. – Раз это стечение обстоятельств, не наказывайте ее. Она извлекла из случившегося хороший урок.

Мистер Холмс удивленно смотрел на меня. Он допил виски и поставил бокал на пол, у своих ног.

– Ты так думаешь? – Он теперь держался раскованнее, чем обычно. Алкоголь плюс отсутствие жены. – Мне хотелось бы в это верить. Но родители никогда не знают, какие уроки извлекают их дети.

Где-то хлопнула дверь, и мистер Холмс повернул голову, прислушиваясь. Он хотел встать со стула, но я схватила его за рукав. Он посмотрел на меня.

– Не надо ее ненавидеть.

– Родители не могут ненавидеть своего ребенка, Теа.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я заставила себя выдержать его взгляд.

Он не отводил глаз, я тоже. А потом я встала и надела пальто. Внезапно я осознала, как это все неприлично. Я сидела перед мужчиной, не приходящимся мне родственником, в одной ночной сорочке, даже без халата. И все же я не хотела уходить. Я хотела остаться и быть с ним, пойти туда, куда пойдет он. Я хотела, чтобы рядом со мной всегда были мистер Холмс и его книги.

– Мне следует уйти, – произнесла я. – Простите мне мое вторжение.

Он кивнул и сделал шаг ко мне. Он стоял так близко, что я ощущала его запах, запах помады для волос. Это напомнило мне о том, как он пришел ко мне в лазарет и сказал, что я еще полюблю Йонахлосси. Он хотел меня утешить. Но я поняла это только сейчас, несколько месяцев спустя.

– Рэчел не плохая. Она совершила ошибку. А это… – он поднял глаза к потолку, как будто подыскивая нужные слова, – не одно и то же.

Сказав это, он ушел, оставив меня разглядывать его кабинет и книги. Они аккуратными рядами стояли на полках и стопками громоздились на столе. Между их страницами были заложены тонкие полоски бумаги – закладки. Одна раскрытая книга лежала на диване.

Я подошла к дивану и взяла книгу в руки, коснулась страниц, которые он перелистывал, погладила корешок. Я могла себе представить, как мистер Холмс погружается в другие миры, не покидая этого кабинета.

Глава тринадцатая

Дорогая Теа,

тебе понравилось пальто? Как вы отметили Рождество? Твой отец говорит, что нам необходимо на какое-то время уехать, но куда мы поедем? Я хочу быть только здесь. Я не чувствую себя одинокой. Твой отец работает больше, чем когда бы то ни было. Даже если все вокруг меняется, люди не перестают болеть и умирать. Мне даже кажется, что они стали это делать гораздо чаще. Болеть и умирать.

Теа, мне очень хочется тебя увидеть. Мне очень хочется, чтобы все было иначе. Я не должна была разлучаться с тобой, ведь ты еще ребенок. Вы все трое еще дети, которым пришлось так рано повзрослеть. На этом я остановлюсь. Тебя удивляет, что я пишу это? Ты не знала, что твоя мама может быть такой сентиментальной?

Я обрезала все розы, замульчировала все клумбы, удалила все сухие цветы и побеги. Я работала целыми днями. Возможно, даже слишком много. Сэм мне помогал. Твой брат по-прежнему остается твоим братом. Конечно же, это не все, что я могла бы тебе сказать, но мне больше ничего не приходит на ум. Я знаю, что ты написала ему письмо. Я знаю, что он тебе не ответил. Теа, он еще не пришел в себя. Надеюсь, я поступаю правильно, говоря тебе об этом. Я не хотела задеть твои чувства, просто пытаюсь объяснить, что чувствует он.

С Джорджи все в порядке. Сэм сказал мне, что ты о нем спрашивала.

Одевайся теплее. В этих горах так холодно. Не езди верхом слишком много. Береги свое здоровье.

С любовью, мама

Мы вместе с Сисси сидели в Зале на вытертом красном бархатном диване, и я читала мамино письмо. Я была измучена. После моего ночного визита в Мастерс прошло уже три дня, но я все еще плохо спала по ночам.

Климат Иматлы не подходил для роз. Он был слишком жарким и влажным. Но мама их обожала. Она постоянно с ними возилась, и когда они зацветали весной, это было так прекрасно, что невозможно было предположить, что им здесь не место.

Она задела мои чувства. Она знала, что она их заденет. Я была унижена, растоптана. Одно дело знать, что каждый из членов твоей семьи продолжает жить своей жизнью, и совсем другое – думать, что они все объединились против тебя.

Кэтрин Хейз начала наигрывать что-то жизнерадостное на рояле. После несчастного случая с Деккой все девочки притихли. Они плакали друг у друга на плече, расхаживали с унылым видом и бросали грустные взгляды в сторону Мастерса. Но их хватило только на один день. Сейчас Джетти стояла возле мольберта и, глядя в окно, писала акварельными красками горный пейзаж. Со своего места на диване я видела, что Марта Ладю, которая расположилась рядом с ней, лениво перелистывает страницы журнала и что пейзаж Джетти очень плох. Похоже, Марту Ладю ничто не интересовало, кроме французского языка и способов быть красивой.

На следующий день после того, как я сходила в Мастерс, мистер Холмс во время утренней молитвы сообщил всем, что Декка сломала ключицу и что она скоро выздоровеет. Обращаясь к нам, он выглядел совсем измученным. У него были усталые глаза. С тех пор он почти перед каждым приемом пищи появлялся в столовой. В его отсутствие главной была мисс Меткалф, учительница французского. Это стало причиной того, что я впервые за все время своего пребывания в Йонахлосси обратила на нее внимание. Я ее относила к категории скучных женщин, как и почти всех учительниц и девчонок. Она была некрасивой, но не безобразной, милой, но неинтересной. Должно быть, она заходила в Мастерс и общалась с мистером Холмсом. Должно быть, она его сочувственно выслушивала. Это все хотела делать я. Я хотела его утешать. Теперь я чувствовала себя так, как будто он немного мой. Он впустил меня среди ночи в свой кабинет. Он меня утешал, но мне этого было мало. Теперь я хотела большего. Больше впусканий и больше утешений.

Вчера Хенни уехала вместе с Сарабет и Рэчел. Она должна была сопровождать их во время путешествия на поезде в Новый Орлеан, где жила их бабушка и где они должны были воссоединиться с матерью. Декка не смогла с ними поехать из-за травмы. Впрочем, до отъезда обе девочки ели в общей столовой, когда там обедал их отец, и хотя я внимательно всматривалась в лицо Рэчел в поисках следов переживаний, я их не обнаружила. Более того, она была весела. Но я понимала, что все могло закончиться иначе. Я пыталась радоваться счастью Холмсов. Я пыталась сглотнуть зависть, при виде них подступавшую к горлу.

Отъезд Сарабет и Рэчел меня обрадовал. Я знала, что это низкое и мелочное чувство, но я хотела быть ближе к мистеру Холмсу, а в их отсутствие этого было легче добиться. Он считал меня хорошей. По крайней мере он не считал меня плохой. И то, что у него сложилось обо мне такое мнение, заставляло меня засомневаться: возможно, я не такая плохая, как думала?

Это было так легко – сидеть здесь, среди всех этих девочек, которые не знали ни о моем визите в Мастерс, ни о моих мыслях, ни о том, что среди них находится одержимая.

– Я снова здесь, – произнесла Сисси и упала на диван.

Она вытащила из сумки пачку писем Буна, что делала всякий раз, когда ей было скучно.

Некоторые из девочек, в их числе и Гейтс, делали в Зале уроки. Но на самом деле от нас этого не требовалось. Мы знали, что мальчикам ставят отметки и что для них это что-то означает, хотя что именно, мы себе не представляли. Мы всему учились на уроках. Нам рассказывали о войнах, засухах и голоде, о королях и королевах древности, о привычках президентов. Но эти знания были поверхностными. Считалось, что нам необходимо знать о самих событиях (ведь каждая из нас была благовоспитанной дочерью мужчины, который мог позволить себе ее образование), но не о том, как и почему они произошли. Таким образом, нам не рассказывали ничего, что делало бы все эти факты интересными.

В лагере оценивали наши навыки наездниц, но никто не ожидал, что мы станем профессиональными спортсменками. Мы тренировались для того, чтобы кататься ради развлечения. Кроме того, многие из нас по окончании школы возвращались в такие места, где девушкам и женщинам не позволялось садиться в мужское седло.

Те немногие девочки, кто по-настоящему интересовался учебой (в нашем домике это была Гейтс), популярностью в лагере не пользовались. Их рвение означало, что они стремятся к чему-то непривлекательному и туманному, что их не устраивает то, что у них уже есть. Считалось, что гораздо лучше быть обаятельной и остроумной, как Сисси, чем любить книги.

Я смотрела, как Сисси подносит письмо к лицу, а затем отводит руку с ним, как будто пытаясь убедить свой мозг в том, что она видит его в первый раз. Мне хотелось знать, как она будет выглядеть, когда вырастет. Будет ли она казаться такой же юной? Обаяние Сисси, ее тонкие запястья, ее пушистые, легко спутывающиеся волосы, сейчас рассыпавшиеся по спине подобно вееру, ее длинная шея – все это казалось мне каким-то непреходяще детским. Никто не сомневался в том, что Сисси прелестна. Но она была прелестна, потому что выглядела совершенно безобидной.

Мне хотелось понять, как бы я себя чувствовала, если бы была Сисси. Я представила себе, как Бун нежно, но настойчиво мнет ее груди. Сисси улыбнулась своим мыслям, и я увидела руки Буна и ощутила знакомое томление в низу живота. Повернув голову, я наблюдала за тем, как Джетти рисует бесформенный горный пик, пока это ощущение не ушло.

Сисси ни за что не пошла бы к мистеру Холмсу посреди ночи. Ей это даже в голову не пришло бы. Она выбрала себе нормального кавалера. Бун был из хорошей семьи, в том смысле, что его родители были состоятельными людьми. Самыми серьезными препятствиями для них являлись их юность и то, что Бун был не вполне южанином и его семья не относилась к алабамской аристократии. Он был из Эшвилла, что, по словам Сисси, было неплохо, но не замечательно. Впрочем, насколько я поняла, у него было достаточно денег, чтобы они компенсировали эти недостатки. Мне казались смехотворными все эти нюансы иерархии, тонкости взаимоотношений в обществе. Хотя Сисси в разговорах со мной и высмеивала эту суету, я видела, что на самом деле она относится к подобным условностям очень серьезно.

Выйдя на улицу, я обняла себя за плечи, защищаясь от холода. Мое старое пальто было мне уже маловато. Я щурилась на солнце, пока не вошла в лес. Там было темно. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, раскрасили землю причудливым и, как мне показалось, зловещим в своей случайности и изменчивости узором.

На месте падения Декки не осталось никаких следов. Йод уже давно испарился. Брайт в стойле мирно жевал сено. Упавшее дерево тоже убрали. Я остановилась возле стойла Брайта, и он с любопытством пофыркал в мою ладонь. Он уже забыл о том, что произошло. В его памяти не сохранилось ни малейшего следа этих событий. Я уже в который раз позавидовала глупости лошадей.

Мы по очереди преодолевали маршрут из препятствий, разработанный мистером Альбрехтом. Я была предпоследней и наблюдала за тем, как девочки, одна за другой, совершают одну и ту же ошибку. Между вторым и третьим препятствиями они скакали либо слишком медленно, либо слишком быстро и в результате сбивали перекладину.

– Молодец, Теа! – пробормотал мистер Альбрехт, когда я проезжала мимо него.

В этот момент я увидела мистера Холмса, который шел вдоль манежа, явно направляясь ко мне. Я запаниковала, и меня бросило в жар, но я жаждала этой встречи.

– Привет, Теа, – улыбнувшись, сказал он.

– Мистер Холмс. – Я склонила голову.

Он облокотился на ограду, приняв такую знакомую мне позу, и после паузы произнес:

– Декке гораздо лучше.

Он посмотрел вдаль, потом на другие манежи, и я поняла, что он подошел ко мне на одну минуту, прежде чем продолжить обход манежей, где он, конечно же, остановится поболтать с другими девочками. Ревность все еще была для меня новым, а потому непривычным и странным чувством. Дома мне некому было завидовать и нечего хотеть. Все желаемое у меня либо уже было, либо я могла это легко получить.

– Декке одиноко? – вырвалось у меня. Я попыталась говорить спокойнее. – Я хотела спросить, она скучает по сестрам?

– Думаю, что да. Она ведь самая младшая и впервые осталась одна.

– Мне знакомо это чувство, – кивнула я.

– Ты тоже младшая? – спросил он.

– Нет, – покачала я головой, радуясь тому, что он знает обо мне намного меньше, чем я предполагала, и одновременно испытывая разочарование по той же самой причине.

Он выжидательно смотрел на меня, ожидая пояснений.

– У меня есть брат-близнец.

– А, – ничуть не удивившись, произнес он.

Похоже, это его даже не заинтересовало. Должно быть, он только то и делал, что узнавал что-нибудь о воспитанницах своей школы. Он выпрямился, собираясь уйти.

– Можно мне навестить Декку? – выпалила я, торопясь воспользоваться этим шансом. – Посидеть с ней?

Он молчал, но я видела, что ему это приятно. Родители любят, когда другие люди интересуются их детьми. Наверное, мама и папа тоже радовались, когда кто-то обращал внимание на нас с Сэмом. Но это случалось редко и только когда мы выезжали в город.

– Она обрадуется. Спасибо, Теа. – Он собрался было идти, но обернулся. – Чуть не забыл. Я хотел сказать тебе, что с Рэчел все в порядке. И все просто счастливы, поскольку Декка не сильно пострадала.

«Интересно, что он помнит о той ночи?» – подумала я. Я вела себя так бесстыдно, но его это, похоже, не смутило.

Я смотрела, как он уходит, сначала размахивая своими изящными неугомонными руками, потом сложив их за спиной, потом сунув в карманы. Я уже поняла, как называется это чувство, свившее гнездо у меня в сердце, а теперь и в голове. И от этого мне стало гораздо лучше. Я не была испорченной. Кроме меня, то же самое чувствовали очень многие девчонки. Все было очень просто и совершенно безобидно. Это было просто увлечение. Со мной это случилось впервые. С Джорджи события происходили одно за другим и сами собой. От меня тогда ничего не зависело. Но это было мне подконтрольно. Это было всего лишь увлечение.

Я развернула Наари и увидела, что Леона стоит у ворот, наблюдая за мной. Я поспешно стерла с лица расплывшуюся по нему дурацкую улыбку.

Я отправилась к Декке в этот же день, когда все остальные девочки были в Зале, занимаясь или делая вид, что занимаются. Домработница Холмсов встретила меня у двери. Я шагнула в прихожую и стала расшнуровывать ботинки.

– Не стоит разуваться, – произнесла домработница.

Это была молодая девушка со светлыми, с золотистым отливом волосами, заплетенными в косу, и россыпью веснушек на щеках. Когда она заговорила, я увидела, что у нее кривые зубы. И все же она была хорошенькой. У нее был изнуренный вид и бледное лицо, что характерно для жителей Аппалачей. Я знала, что у горцев большие семьи и что для них кровосмешение – обычное дело. Сисси рассказывала, что браки между двоюродными братьями и сестрами считаются у них нормальным явлением. «Да на ком еще им жениться?» – хотелось спросить мне. Ведь они были изолированы от всего мира, живя в ущельях и долинах, куда не были проложены дороги, и никогда не встречаясь с чужаками. Единственными парнями, доступными местным девушкам, были их собственные кузены.

– Я натопчу.

После того как я сняла ботинки, она провела меня наверх.

В комнате Декки было ужасно холодно. Я порадовалась, что не оставила внизу пиджак и шарф. Я нащупала в кармане перчатки, которые мне одолжила на зиму Сисси, но подумала, что было бы невежливо их надеть, пусть даже в присутствии всего лишь ребенка и домработницы.

– Ей не холодно? – прошептала я, потому что Декка спала.

Домработница помедлила, как будто размышляя, ответить мне или нет.

– В постели грелки, – наконец произнесла она.

Она ушла. Я села в кресло, явно предназначенное для посетителей. Я была уверена, что мистер Холмс тоже в нем сидит. Сидит часами, из которых складываются целые дни.

Декка была укутана в розовые одеяла.

Ее длинные ресницы смотрелись драматически на фоне бледной кожи. Ее волосы, такие темные, что казались почти черными, лоснились. Я подумала, что мистер Холмс, наверное, понятия не имеет, как ухаживать за волосами девочки, как вообще ухаживать за ребенком такого возраста. Я коснулась ее нежного лба. Декка пошевелилась, но не проснулась.

Если бы он вошел в комнату, пока я сидела возле его дочери, это было бы чистой случайностью. Меня невозможно было бы обвинить в чем-то дурном. Меня невозможно было бы обвинить в бесстыдстве. Это была бы совершенно случайная встреча. Я хотела снова быть рядом с ним. Я хотела, чтобы он разговаривал со мной, о чем-то меня спрашивал и отвечал на мои вопросы.

Я знала, что приду и завтра, и послезавтра тоже. Натянув перчатки, я откинулась на спинку кожаного кресла. Оно было большим и удобным, предназначенным для кого-то более крупного, чем я. Это было мужское кресло. Вся остальная обстановка была такой же, как и в домиках, – умывальник, письменный стол, туалетный столик.

На стене висела салфетка, на которой зелеными нитками была вышита молитва «Отче наш». Маму эта комната привела бы в ужас. Тут было чисто, нигде ни пылинки, но неуютно. Я сняла перчатку и пощупала одеяло Декки, верх которого был сшит из какой-то грубой ткани с широкой красной каймой. Эта комната как будто находилась вне времени, возможно, из-за скудности обстановки. Если бы не лампа, я могла бы представить, что перенеслась на сто лет назад. Отражал ли этот дом вкусы миссис Холмс или он всегда был таким, а миссис Холмс привнесла лишь незначительные детали? Картины, возможно, посуду? Мама просто не смогла бы жить в доме, который ей не принадлежит.

Примерно через час домработница проводила меня вниз, подала мне ботинки и закрыла за мной дверь, умудрившись полностью меня проигнорировать. Весь этот час Декка спала.

Я подняла глаза на окна второго этажа, надеясь увидеть мистера Холмса. Шторы были задернуты, защищая помещение от холода. Но даже если бы они были раздвинуты, освещенные солнцем окна были непроницаемы для чьих-либо взглядов.

Прошло три дня, но мистер Холмс так ни разу и не появился. Я поинтересовалась у домработницы, где он, но она лишь пожала плечами.

– Об этом надо спросить у самого мистера Холмса, – был ее ответ.

Мне почудилось, что она произнесла это с вызовом, но так ли это было? Возможно, это были нотки злорадства: как я могла его о чем-то спросить, если его не было дома, когда я приходила? Когда мы встречались в столовой (а мне показалось, что он старательно избегает этих встреч), он держался отстраненно. В конце концов я поняла, что мне не кажется, – он и в самом деле меня избегал. И тут включилось мое воображение, рисовавшее ситуации, в которых он очень хотел меня видеть, в которых нас что-то связывало. Пока я не могла сказать, что именно, я этого не знала. Если бы, выражаясь мамиными словами, я была хорошей девочкой, то заставила бы себя все это прекратить, снова начала бы жить жизнью Йонахлосси и, вместо того чтобы каждый день являться в дом мистера Холмса, стала бы ходить вместе с Сисси в Зал. Но я уже не знала, какая я девочка.

Я играла с Деккой, читала ей или пела песни. Не считая моего первого визита, она не спала. По ночам я лежала без сна. Я вставала, когда Бун начинал бросать свои камешки, и будила Сисси, резко тряся ее за плечо. Бун, такой красивый и милый, ждал Сисси в темноте, подобно ловушке, рассчитывая, что она в нее попадется. Я лежала в постели Сисси и слушала, как она на цыпочках крадется к выходу. Она это делала так громко! В эти моменты я ее ненавидела. Я ненавидела и Буна за то, что он заставляет ее вести себя, как воровка.

Я ненавидела девочек из дома Августы за то, что они находят мои визиты в Мастерс странными.

– Ты там просто сидишь? – как-то вечером поинтересовалась Мэри Эбботт, догнав меня по дороге в купальню. – Зачем?

Разве это не было ясно? Ясно до боли? Видимо, не было. Ответ на этот вопрос был известен только мне.

И сейчас я лежала без сна и знала, что мне в эту ночь не уснуть. Мне было жарко. Я сгорала от желания.

«Ты меня любишь?» Я представила себе, как Сисси задает этот вопрос. «Ты меня любишь? Меня?»

«Ты меня любишь?» Он мог бы задать мне этот вопрос.

«Почему ты меня так долго сторонился?»

«Потому что я тебя любил все это время», – ответил бы он. Он положил бы руку мне на грудь, просунув ее под платье. Эти тонкие длинные пальцы внутри меня, касаются меня, нащупывают потайные места… Эти непривычные касания, близость.

О! Я прикусила подушку, и под моими закрытыми веками вспыхнули искры. Если бы это длилось дольше… дольше, дольше. Ах, если бы! Но все всегда кончалось очень быстро.

Я дышала часто и глубоко. Мои руки и ноги безвольно лежали на простынях. Я вытерла влагу между ног носовым платком и оставила его там.

Теперь я могла уснуть. Я закрыла глаза, и мне совершенно не было стыдно. Мистер Холмс. Мистер Холмс. Мистер Холмс. Когда я закрывала глаза, я видела только его.

Дорогая мама,

пальто мне очень понравилось, большое спасибо. Оно такое чудесное, что я не знаю, куда его надевать. Здесь холодно, но красиво. Пожалуй, холод лучше жары. Он не мешает ездить верхом сколько захочется. Ты знала, что я уже снова езжу верхом? Я не знаю, о чем еще написать. Я думаю, писать больше нечего. Холодно, я езжу верхом, и в лагере все по-прежнему. Каждый день, кроме воскресенья, мы делаем одно и то же. И все воскресенья повторяют друг друга, так что все идет своим чередом.

Тебе здесь не понравилось бы. Мне так кажется. Зимой здесь совсем нет зелени, не считая вечнозеленых растений. Но ведь они не в счет? Все умирает, и до весны повсюду один и тот же цвет – белый. Я никогда не видела ничего, кроме красочной и влажной Флориды. Я думала, что это то, что мне нравится больше всего. Но на самом деле оказалось, что я просто не видела ничего, кроме Флориды. Мне хотелось бы увидеть пустыню и Крайний Север. Кто знает, что мне понравится больше всего?

Миссис Холмс была твоей подругой? Я не знала. Я не знала, что у тебя есть подруги. Я бы написала больше, но мы постоянно так заняты, что у меня нет свободного времени. Не беспокойся обо мне. Вообще не думай обо мне.

* * *

– Папа разговаривал по телефону, – сообщила мне Декка. – С мамой.

Я читала ей книгу, которую она очень любила. Книга называлась «Винни Пух». Домработница сказала мне, что Декке нельзя двигаться. Но Декка уже снова стала сама собой, и единственным напоминанием о падении с лошади была повязка, поддерживавшая ее правую руку, чтобы ключица правильно срасталась. Я знала, что в моих посещениях нет особой необходимости. И хотя я говорила себе и всем остальным, что хожу сюда ради Декки, на самом деле я приходила ради себя. Я хотела его видеть.

– Да? – сказала я.

– Да. Папа был сердит.

Я попыталась скрыть удивление. Мистер Холмс должен быть более осмотрительным. Но Декка явно не знала, что означал его гнев.

– Почему он был сердит, Декка?

– Когда вернутся мои сестры? – жалобным тоном спросила она.

Я поняла, что она по ним скучает. Она не понимала, почему их нет. Я понимала. Бун рассказал Сисси, что один мальчик из академии Харрис вернулся в школу с чемоданом, полным денег, которые ему было велено спрятать. Он спрятал их в своем матрасе. Это было так тупо – устраивать там тайник, что я сомневалась, стоит ли верить в правдивость этой истории. Но банки и в самом деле разорялись, и мы все это знали. Дядя одной из девочек был управляющим Первого Национального банка в Шарлотте, который закрылся в минувшем декабре. Все же у родителей того мальчика деньги были, в конце концов, он учился в Харрисе, а не работал где-нибудь в шахте. Но его отец не знал, как поступить с этими деньгами, как их сохранить.

В мире было предостаточно денег, чтобы мы все могли находиться в Йонахлосси, ездить на наших лошадях и носить нашу белую одежду. Я спрашивала себя, держит ли мама деньги, вырученные от продажи цитрусовых, в банке. Наверняка это так и было. Я и представить себе не могла маму, прячущую деньги в мебели или среди своих вещей. Но я поняла, что на самом деле я этого не знаю. Мне совершенно ничего не было известно о финансовых делах моей семьи. И я никогда этого не знала. Сколько я себя помнила, мы всегда жили на доходы от продажи цитрусовых. Невозможно было представить себе Атвеллов без их апельсинов. Теперь я поняла, что они дают нам некоторое преимущество, возможность чувствовать себя лучше тех, кто не располагает средствами, поступающими из весьма экзотического источника.

Мама ни за что не использовала бы слово «лучше». Мы просто были не такими, как все. Мы были уникальными.

– Теа?

Я перевела взгляд на Декку, которая с любопытством меня разглядывала.

– Они скоро вернутся, – успокоила ее я.

Я ненавидела себя за столь неопределенный ответ, но что еще я могла ей сказать?

Мистер Холмс сердился, разговаривая по телефону. Я пожертвовала бы левой рукой за возможность узнать, что его рассердило. Но Декка была слишком мала, она могла что-то напутать или неправильно понять. Возможно, мистер Холмс был огорчен, а не рассержен.

«Интересно, что она помнит о том случае?» – подумала я. К счастью, она была слишком юной, чтобы осознавать степень вины Рэчел в том, что произошло.

Декка взяла в руки куклу. Волос у нее на голове явно не хватало, одежда была покрыта пятнами. Должно быть, сначала она принадлежала Сарабет, потом Рэчел и только после этого досталась Декке. Мне никогда и ничем не приходилось делиться с Сэмом. Я не увлекалась куклами, но они у меня все равно были. С полдюжины кукол, не меньше.

Декка что-то шептала кукле. Я попыталась вслушаться, но вдруг мне стало стыдно, и я отпрянула. Шестнадцатилетняя девушка хочет знать, что бормочет шестилетний ребенок! Я не имела права лишать Декку ее секретов.

Если бы наша жизнь не была такой безмятежной, если бы мы не располагали мамиными деньгами… Столько «если»! Но я никогда не задумывалась над подобным вариантом. В этом случае отцу пришлось бы жить в городе, где было больше пациентов, способных оплатить лечение. Мама не смогла бы держаться сама и держать нас в стороне от остального мира. Мы могли бы жить в нескольких часах езды от Гейнсвилла. Мы могли бы встречаться с нашими родственниками только раз в год, на Рождество.

Мы не смогли бы дать им денег. У нас их просто не было бы. Мы не смогли бы им помочь. Мы не были бы лучше других. Мы не считались бы такими везучими.

Надеялись ли мои родители на то, что я извлеку для себя какой-то урок? Они думали, что отправляют меня в совершенно безопасное место. Подальше от мужчин, подальше от двоюродных братьев. Джорджи. Джорджи, наверное… Я отогнала мысли о Джорджи. Я встала. Декка все еще играла с куклой. Комната по-прежнему казалась мне уродливой и неуютной. Я по-прежнему находилась в этом доме наедине с его ребенком.

«Я думала, мы знаем друг друга, – сказала мне мама. И позже: – Все будет хорошо. Просто делай, что тебе говорят, делай то, что мы тебе говорим, и все наладится».

Если бы родители оставили меня дома, я могла бы извлечь для себя какой-то урок. Может, мне и захотелось бы радовать прежде всего их, а не себя. «Если я смогу заставить мистера Холмса полюбить себя, то все будет хорошо», – подумала я.

Глава четырнадцатая

Когда мы в следующий раз поехали в Генсвилл, было очень холодно. Состояние мамы тети Кэрри резко ухудшилось, и она внезапно умерла. Мы поехали, чтобы выразить им свои соболезнования. Я обернула шарфом шею и голову, оставив только глаза. Я смотрела на пролетающий мимо пейзаж, в который изредка вкрапливались дома, казавшиеся мне совершенно одинаковыми – рассыпающиеся в труху доски, черные квадраты окон без стекол.

После Рождества я видела Джорджи всего три раза. Обычно мы гораздо чаще встречались с Атвеллами из Гейнсвилла. Но прежде я никогда не подсчитывала количество наших встреч. А теперь… теперь я хотела видеть своего кузена больше, чем когда-либо чего-либо хотела.

Мама сосредоточилась на дороге. Она лишь недавно начала водить машину. Почти все, что делала, мама умела делать хорошо, но вождение в число ее талантов не входило. У этой новой машины было заднее сиденье, что казалось мне верхом роскоши. Сейчас Сэм сидел впереди, рядом с мамой, а я растянулась на ворсистом сиденье позади них. У Сэма была напряжена спина. Он побаивался скорости.

Утром я рылась в маминой сумочке в поисках флакона духов, который она обычно там держала. Я обнаружила неподписанный и незапечатанный конверт, в котором лежал чек на самую большую сумму, которую я когда-либо видела, выписанный на имя Джорджа Атвелла. Неразборчивая подпись отца вгрызлась в тонкую бумагу.

Я нанесла духи на кожу за ушами, как это всегда делала мама. Когда-нибудь Джорджи станет Джорджем Атвеллом. Он утратит свое детское прозвище, но что он будет делать? Стану ли я его женой? Я оперлась рукой о стол. Я не думала, что мне хочется быть его женой. Но из книг я знала, что обычно парень и девушка женятся после того, как поцелуются.

На последнем отрезке пути домов не было. Наверное, их все засосало болото. Оно с обеих сторон подступало к самой дороге. Если бы мы остановились, из зарослей капустной пальмы и сорго тут же начали бы выбираться животные. Рыси прятались, и мы очень редко их видели, но в теплые дни на обочине дороги часто грелись на солнце покрытые бородавчатой, почти черной шкурой аллигаторы, время от времени лениво щелкая челюстями и демонстрируя свои невероятно белые зубы, словно предостерегая (а как еще можно было это расценить?) путешественников.

Возможно, мне только показалось, но на этом участке дороги мама прибавила скорости и даже не притормаживала, по своему обыкновению, перед ямами, из-за чего машину неимоверно трясло. Папа этот отрезок пути обожал, считая пейзажи Центральной Флориды с их болотами и лесами самыми живописными в мире.

У дома Джорджи мы вышли из машины и остановились, ожидая, пока мама возьмет вещи – книгу для тети Кэрри и большую коробку с едой: бобы, хлеб, испеченный Иделлой, консервация. «Неужели семья Джорджи не может обойтись без нашей еды?» – удивлялась я. Коснувшись мешочка с бобами, я вопросительно посмотрела на маму.

– Просто мне захотелось их угостить, – сказала она.

Я направилась к дому. Возможно, я это только вообразила, но он показался мне мрачным и нуждающимся в срочном ремонте. Я смотрела на подоконники, с которых облущивалась краска, на держащуюся на честном слове водосточную трубу. Но ведь не могло же все полететь в тартарары так стремительно?

– Джорджи у соседей, – сообщила нам тетя Кэрри, проведя нас в гостиную. – Он скоро вернется, – добавила она, увидев мое лицо, на которое я тщетно пыталась натянуть радостное выражение.

Я была в отчаянии. Ведь я ожидала этого много недель!

– Примите мои соболезнования в связи с вашей утратой, – произнесла я фразу, которой научила меня мама.

Тетя Кэрри одной рукой обняла меня за плечи и прижала к себе. По сравнению с худой и угловатой мамой она казалась плотной и надежной.

– Теперь у меня нет ни папы, ни мамы, – сказала она.

На последнем слове ее голос неожиданно стал выше, как будто она задавала мне вопрос, и я поняла, что она едва сдерживает слезы.

– Кэрри, – заговорила мама, подводя тетю к стулу. – Все будет хорошо.

– Ты правда так думаешь, Элизабет? – Она одними губами улыбнулась маме. – Ты говоришь, совсем как наш президент.

Я поняла, что из-за последних событий в стране тетя Кэрри была зла на власть.

Мама издала нервный смешок, а мы с Сэмом поспешили улизнуть.

– Пойдем гулять, – предложил он, но на этот раз мне не хотелось таскаться за Сэмом, изучая природу.

– Я устала, – сказала я, хотя это было неправдой.

Сэм пристально посмотрел на меня – я всегда ходила с ним, и я отвела глаза.

– Хорошо, – согласился он, – я пойду сам.

Я видела, что он обиделся.

Мне было его жаль, но не настолько, чтобы пойти с ним гулять. Я вошла в комнату тети и дяди, где мне никто не мешал думать. Их постель была незастелена. В моем мире все кровати, как правило, были застелены.

Я прижалась лбом к стеклу и проследила взглядом за скрывающимся в лесу Сэмом. Накануне вечером мы не легли спать в обычное время, а засиделись допоздна, по очереди вслух читая друг другу детектив Агаты Кристи, который мы уже читали тысячу раз. Я почти все время проводила с Сэмом и считала, что он не должен на меня сейчас обижаться. Я посмотрела на свои руки. Вчера вечером я аккуратно подстригла и натерла маслом ногти. Это были не детские руки. Я встала и собрала волосы в узел. Потом я снова их распустила и уложила десятью разными способами, в конце концов расчесав на боковой пробор.

Я уснула на кровати тети Кэрри и дяди Джорджа. Когда я открыла глаза, передо мной стоял Джорджи, и мне показалось, что я во сне вызвала сюда своего кузена.

Я протянула руку. Сон меня успокоил. Мои пальцы сияли в мягком свете лампы.

– Где Сэм?

– В саду. Мама показывает твоей маме и Сэму свои первые азалии. – Он помолчал. – Мы услышим, когда они войдут в дом.

Он погладил мою руку. Я смотрела на него. Он продолжал ласково поглаживать мою руку большим пальцем, и я едва сдерживала стон.

Кончиком пальца он осторожно обвел мою бровь.

– Какая хорошенькая.

– Как тебе кажется, Сэм знает?

Он покачал головой.

– Думаю, что нет.

Пока мне этого было достаточно. Я посмотрела в окно и с удивлением обнаружила, что, пока я спала, на улице совсем стемнело.

– Ты выглядишь таким взрослым, – произнесла я.

Это действительно было так. Он стоял, небрежно сунув одну руку в карман. Вторую он положил на мою кисть и медленно, но настойчиво ее массировал. Я села и поцеловала его. Он наклонился и приоткрыл губы, проникнув языком в мой рот.

– Открой рот, Теа, вот так.

Я сделала то, о чем он попросил. Он отвернулся, и сначала я не поняла, что он делает, но потом увидела, что он снимает пиджак. Мысль о том, что он снимает одежду и хочет остаться со мной, меня взволновала. Он уже снова смотрел на меня. Я встретилась с ним взгядом. Он раскраснелся и тяжело дышал. Я была спокойна. Во всяком случае, спокойнее, чем Джорджи.

– Иди ко мне, – позвала я.

– Да, – сказал он, – да, да.

Он лег на меня, опершись на локти. Я хотела, чтобы он был ближе, и изо всех сил нажала ладонями на его спину. Сначала он сопротивлялся, но потом уступил и прижался ко мне. Я этого хотела. Он прижимался все сильнее, и я протянула руку и нащупала его твердый пенис. Наощупь он оказался не таким, как я ожидала. Он был набухшим и очень мягким. Я попыталась расстегнуть брюки…

– Нет, нет, – прошептал он, – не надо. Просто пощупай меня сквозь брюки.

И я начала его щупать так, как он хотел, сначала осторожно, но он прижимался к моей ладони все сильнее и сильнее, и я все сильнее щупала его. Я проводила пальцами по всей длине, и Джорджи стонал, одновременно целуя меня. Он стонал и стонал.

Я горела желанием. Я прижималась к нему тем местом, где горело мое желание. Я поворачивалась так, чтобы он нажимал все сильнее и сильнее. Я прижималась и прижималась. И когда это произошло, это было по-другому, это было быстрее. Когда я кончила, Джорджи все еще двигался, лежа на мне и целуя меня, целуя мою шею и грудь.

– Ой.

– Что? – спросил он.

Я покачала головой. Он не знал, что я только что сделала. Джорджи резко встал. Брюки у него в паху стояли дыбом. Это тоже сделала я.

– Нам надо идти вниз, – прошептал он. – Они могут что-то заподозрить.

Я села и распустила волосы.

– Ты такая хорошенькая. – Он опустился на колени и положил голову мне на колени. Я пальцами расчесывала его волосы. Мы услышали, как хлопнула дверь, выходящая в сад. Раздались чьи-то шаги. – Что, если нас застанут?

– Я думала, что тебя это не очень волнует, – сказала я.

– Не волнует, – отозвался он. – Действительно не волнует.

– Меня тоже.

В тот момент я была уверена в том, что никто ничего не узнает. Я чувствовала, что подобное им и в голову не может прийти. Недоступность нашей тайны, казалось, подтверждало то, что мы находимся в комнате его родителей.

И это действительно было так: спустившись вниз, мы поняли, что наши мамы ничего не заметили. Джорджи спустился первым, я же выждала минут десять. Я отсчитывала секунды вслух, потому что часы дяди Джорджа и тети Кэрри были не заведены.

Когда я спустилась, мама уже собирала вещи. Сэм со скучающим видом сидел на стуле. Но я встретилась с ним взглядом и улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

По пути домой я притворилась, что сплю на заднем сиденье, чтобы никто не мешал мне думать о кузене.

– Сэм, с тобой все в порядке? – спросила мама.

Значит, она тоже это заметила – Сэм был непривычно молчалив.

– Сэм? – Мама повернулась, чтобы посмотреть на него, и машина вильнула. – Ненавижу эту технику, – пробормотала потрясенная мама. – Сэм, почему ты молчишь? Если ты мне не скажешь, мне придется посмотреть на тебя еще раз.

Я улыбнулась. Когда Сэм заговорил, я поняла по его голосу, что он тоже улыбается.

– Джорджи…

Я изо всех сил прикусила губу. Он мог рассказать о нас маме прямо сейчас, и тогда все закончится. И в это мгновение, когда мы с мамой ожидали следующих слов Сэма, я почти хотела, чтобы он ей рассказал.

– Сегодня он не обращал на меня внимания, – скорбно закончил Сэм.

Я вздохнула с облегчением. Его настроение не имело ко мне никакого отношения. Радость тут же сменилась чувством вины: сегодня не только Джорджи, но и я не обращала на Сэма внимания.

– Семья твоего кузена сейчас переживает не лучшие времена, – помолчав, сказала мама.

Я почувствовала, что она обдумывает, как сформулировать свой ответ так, чтобы Сэм понял.

– Почему?

– Сэм, они могут лишиться своего дома.

Мои глаза сами собой распахнулись. Мне так хотелось заговорить, но я не стала вмешиваться в их беседу. Мне казалось, что тем самым я предам Джорджи.

– Но этого не случится, – продолжала мама, – потому что мы щедрая семья и с радостью им поможем. Для этого и нужны родственники. Но твоему дяде очень трудно принимать по сути милостыню. Джорджи все это знает, и ему тоже сейчас нелегко. Очень жаль, что он так с тобой обошелся, но поставь себя на его место. Я думаю, ему тяжело тебя видеть. Ты его смущаешь.

Внезапно мне стало ясно, почему мы не видели их почти месяц.

Сколько я себя помнила, у нас всего было гораздо больше, чем у семьи моего кузена. Во-первых, нас, детей, было двое. В те времена один ребенок в семье обращал на себя внимание. Мой папа был умнее. И в сравнении с тетей Кэрри моя мама неизменно выигрывала. Она была из обеспеченной семьи с обширными связями. К тому же, в отличие от тети, она была красавицей. Я все это знала, но не придавала этому значения. И у меня не было кузины-конкурентки, с которой я была бы вынуждена соперничать в красоте, изяществе и уме.

Но, конечно же, мама ошибалась: Джорджи игнорировал Сэма не потому, что испытывал неловкость или был мелочным. Просто ему не был нужен никто, кроме меня.

– Угу, – протянул Сэм. – Только Теа его не смущает.

Я улыбнулась. Сэм был прав. Но тут снова заговорила мама:

– Теа девочка.

Я уж было подумала, что она хочет сказать, что, будучи мальчиком, Джорджи не может игнорировать такую хорошенькую девочку, как я.

– Она не принимается в расчет.

Мне показалось, что из моих легких вышибли весь воздух. Мое сердце билось так громко, что я была уверена: мама это слышит. Но я заставила себя успокоиться. Я знала, как это делать, благодаря Саси. Лошади чуют страх.

Хижины, мимо которых мы проезжали на обратном пути, были освещены горящими каминами. Я хотела разглядеть признаки нищеты, но не знала, на что нужно обращать внимание. Внезапно я разозлилась на родителей за то, что они всегда отгораживали меня от реальной жизни.

«Мама ошибается, меня надо принимать в расчет», – думала я. Я попыталась расслабиться и позволить звуку рассекаемого машиной воздуха убаюкать меня. Я кое-что значила. Меня звали Теодора Атвелл, и я кое-что значила для Джорджи Атвелла.

Глава пятнадцатая

Эта новость пришла от бывшей воспитательницы лагеря, которая теперь жила в Далласе, но продолжала дружить с Хенни. Семья Леоны потеряла все свои деньги. Мы только и слышали, что нефть ее отца прокисла, хотя понятия не имели, что это означает. Еще говорили, что теперь эта нефть стоит меньше питьевой воды. Это нам было понятно. «Они потеряли все», – сказала Хенни, но, похоже, даже ей эта новость не доставляла удовольствия.

– Где они будут жить? – спросила я у Сисси, когда мы, укутавшись в зимние халаты, шли в купальню.

Она покосилась на меня.

– Теа, им придется изменить образ жизни, а не жилище. Дом останется при них.

Когда мы вошли в купальню, я обвела помещение взглядом в поисках Леоны, которая иногда бывала здесь в это время, но увидела только стайку первогодок, Молли в их числе. Летом нас заставляли купаться через день, а зимой – раз в три дня. У миссис Холмс были высокие требования к гигиене.

Ожидая, пока Доуси наполнит мне ванну, я думала о том, каким образом жизни теперь придется довольствоваться Леоне. Она не сделала ничего дурного, ничего непростительного. Теперь она будет вынуждена покинуть это место. Ей придется отказаться от лошадей, во всяком случае от лошадей, подобных Кингу, который стоил целое состояние. Возможно, она не сможет поступить в женский колледж.

Доуси сделала знак, что ванна готова, и приняла у меня халат, когда я ступила в воду. После нескольких первых недель я избавилась от застенчивости. Доуси столько раз приходилось пробовать рукой воду, что ее кисть покраснела. Возможно, теперь Леоне придется в чем-то себя ограничивать, чего ей никогда не приходилось делать прежде, но она не станет служанкой, как Доуси. Она никогда не будет голодать. Наверняка у ее семьи найдется какой-нибудь богатый родственник, который сможет им помочь.

Жизнь Виктории, Леоны и остальных девочек, вынужденных уехать домой, конечно же, изменится. Вокруг них не будут роиться толпы богатых поклонников. Им придется проявить большую осмотрительность в выборе женихов. Все выпуски журнала «Лейдис Хоум Джорнал», которые присылали нам мамы, изобиловали статьями о подработках, с помощью которых женщины могли помочь семье: стирка, шитье и прочее. Меня это смешило. Как будто это могло помочь матери Леоны спасти утраченное состояние! Как будто тетя Кэрри смогла бы расплатиться с банком, удвоив площадь своего сада. То, что жены могут заработать хотя бы малую часть того, что теряли их мужья, было чистой воды вымыслом.

Я поняла, что нашим учителям, прежде внушавшим нам жалость ввиду того, что они не располагают такими же, как у нас, возможностями, на самом деле повезло. У мисс Брукс было ее жалованье, а также жилье и питание. Она целыми днями говорила о книгах, а не размышляла о том, как удержать свою семью на плаву. Наверное, сейчас они все радовались тому, что не обременены детьми.

Все последующие дни мы наблюдали за Леоной, ожидая, что она проявит слабость, что она дрогнет. Но ее поведение не изменилось. И постепенно мы, как это свойственно девчонкам, утратили интерес к ее истории. Если что и изменилось, так это то, что она стала держаться еще надменнее. Наблюдая за тем, как она верхом на Кинге играючи преодолевает препятствие за препятствием, непринужденно проходя весь маршрут, а затем покидает манеж, не удостаивая нас даже кивком, мы начинали сомневаться в том, что просочившиеся в Йонахлосси слухи имеют под собой хоть какое-то основание. Все же при виде Леоны мы вспоминали и о нашем шатком положении – весы судьбы могли качнуться в любую сторону. Если даже отец Леоны разорился, что говорить о наших отцах? А что будет с нами? Теперь этот вопрос постоянно темной тучей висел над нашими головами.

Однажды вечером Эва выключила свет в нашем домике, зажгла свечи и вытащила говорящую доску «уиджа», позаимствованную у кого-то из первогодок. Девчонки-первогодки просто помешались на этих досках. Из-за дождя и ураганного ветра мы не могли ездить верхом и целыми днями не выходили из помещения.

– Это запрещенная штука, – произнесла Гейтс, мельком взглянув на доску. – И к тому же ужасно глупая.

Тем не менее она вместе со всеми села в круг и осторожно коснулась кончиком пальца деревянного указателя в форме сердца. Мы сидели на вылинявшем восточном ковре, который лежал на полу посреди домика. Я рассеянно теребила его разлохматившийся край. Во всех домиках полы были застелены такими коврами. Я знала, что они дорогие, и размышляла о том, что мистеру Холмсу стоило бы их продать, чтобы оплатить обучение хотя бы одной девочки.

– Мой папа говорит, что это демонические доски, – произнесла со своей кровати Мэри Эбботт. – Не надо этого делать!

– О, Мэри Эбботт, – вздохнула Эва, – зачем так мрачно? Мы просто развлекаемся.

– Кого будем вызывать? – спросила Сисси.

– Мою бабушку, – предложила Эва. – Только она была такой скучной при жизни. Я не думаю, что смерть сделала ее более интересной.

– Эва! – воскликнула Гейтс.

Эва лениво приподняла брови и улыбнулась. Я подавила смешок.

– Как насчет тебя, Теа? – спросила Сисси. – Может, у тебя есть кто-то, кого ты хотела бы вызвать? Ты знаешь кого-нибудь, кто умер?

Этот вопрос отозвался в моем мозгу подобно звону колокола. Может, Джорджи умер? На мои глаза навернулись слезы. Но нет! В последнем письме мама написала, что он в порядке.

– Нет, – ответила я и через силу улыбнулась. – Мне никто не приходит на ум.

Сисси продолжала смотреть на меня, пытаясь встретиться со мной взглядом.

– Как насчет бывшей воспитанницы Йонахлосси? – предложила я, чтобы нарушить тишину.

– Какой именно? – спросила Гейтс.

Она сидела очень целомудренно, сложив ноги так, как нас учили на уроках этикета на тот случай, если мы попадем в ситуацию, когда не будет стульев.

– Летти Симс, – сказала Эва. – Это девочка, из-за которой нам не разрешают плавать в озере. Она утонула, – пояснила она.

– Когда? – спросила я.

– В прошлом веке, – ответила Сисси. – Давно. – Она ободряюще улыбнулась. – Очень давно.

Я улыбнулась в ответ, давая ей понять, что со мной все в порядке. В свете свечей Сисси выглядела очень таинственно. Впрочем, то же самое можно было сказать обо всех нас. Я не была настолько впечатлительной, чтобы меня мог испугать рассказ об утонувшей в прошлом веке девочке.

Мы все осторожно коснулись деревянного сердца.

– Дух оккультизма, – начала Эва, и Сисси хихикнула. – Дух оккультизма, – снова начала она, – пожалуйста, позволь нам побеседовать с мисс Летти Симс, которую, как нам известно, все называли Симси. Мы хотим задать ей вопрос. Почтительно.

Сердце сдвинулось с места. Разумеется, оно это сделало. Кто-то из нас его толкнул. Я смотрела на озаренные мерцающим светом свечей лица и думала о том, какой вопрос задала бы я, если бы могла спросить о чем угодно, зная, что получу правдивый ответ.

З-А-Д-А-Й-Т-Е-О-Д-И-Н-В-О-П-Р-О-С-Е-С-Л-И-Э-Т-О-Н-Е-О-Б-Х-О-Д-И-М-О-Н-О-Т-О-Л-Ь-К-О-О-Д-И-Н.

«Это все веснушчатые пальцы Гейтс, – подумала я. – Ей не терпится с этим покончить».

– Мне страшно! – заскулила на своей кровати Мэри Эбботт.

– Тс-с, – отмахнулась Эва. – Она не собирается нам вредить.

Руки Сисси дрожали. «Неужели они действительно в это верят?» – думала я. Мы с папой читали статью об оккультизме. В ней говорилось, что это просто способ поверить в то, что все солдаты, которые не вернулись с Великой войны, на самом деле не умерли. Я попыталась встретиться взглядом с Гейтс, но она не отрывала глаз от доски.

– Это глупо, – заявила я. – Кто-то из нас двигает указатель.

Я хотела отнять руку, но Сисси покачала головой.

– Прошу тебя, Теа, – прошептала она, – подожди.

– Тогда поспешите. Задавайте вопрос.

Ветер хлестал по стенам нашего домика, который внезапно показался нам очень хрупким, как будто был сделан из бумаги. Ветка ударила в стекло, и Эва ахнула. Когда нам с Сэмом было по семь лет, он боялся ведьмы Кейт, терроризировавшей семью Беллов. Он говорил, что она может прикинуться кем угодно (змеей, птицей, маленькой девочкой) и распознать ее можно только по зеленым глазам. Эту легенду рассказал Сэму Джорджи, перепугав его насмерть. Мама рассердилась на Джорджи за то, что он впустил в нашу жизнь внешний мир. Еще много лет Сэм пристально вглядывался в лица всех людей, с которыми мы встречались. К счастью, их было не так много и ни у кого из них, к его облегчению, не оказалось зеленых глаз.

– Вопрос? – напомнила я.

– У меня есть вопрос, – заявила Гейтс, удивив нас всех.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

– Будет ли у нас все хорошо?

Ее голос едва заметно дрогнул. Это случилось впервые и уже никогда не повторится, во всяком случае в моем присутствии.

В ту зиму я стремительно прогрессировала как наездница. Холод, похоже, шел мне на пользу. Во всяком случае, тут можно было ездить очень долго, не опасаясь, что лошадь перегреется. Я окрепла и ездила все быстрее. Я безупречно преодолевала все препятствия на маршрутах, которые разрабатывал для нас мистер Альбрехт. Как правило, с первой попытки. Мои ноги уже не болели по окончании урока. Мышцы на моих руках затвердели. Эва подрезала мне волосы, и теперь они едва доставали до плеч, благодаря чему я выглядела взрослее. Когда я разглядывала себя в зеркале над умывальником, мне нравилось то, что в нем отражалось. Мне нравилась девочка, в которую я превратилась. Возможно, это было только мое воображение, но, глядя в зеркало, я ощущала превосходство над прежней Теой. Теперь я была гораздо решительнее и увереннее в себе.

В столовой я съедала все, что мне накладывали в тарелку. Хенни наблюдала за этим, выпивая стакан за стаканом холодную воду. Она не была толстой. До этого пока не дошло. Она была пухленькой, кругленькой. Но всем было ясно, что скоро она станет очень толстой. Это было предопределено судьбой.

Иногда я спрашивала ее о свадьбе. И это ей было очень приятно. О, мне было совсем нетрудно втереться в доверие к Хенни. О своем женихе она рассказывала гораздо меньше, чем о цветах, о тележках с десертами и платье из Нью-Йорка. Марте и Джетти предстояло исполнять роль подружек невесты. «Интересно, переживает ли простушка Хенни, думая о том, что рядом с ней будет стоять красавица Марта?» – размышляла я. Мисс Меткалф хранила молчание, когда Хенни говорила о своем грядущем супружеском счастье. Я с изумлением осознала, что она завидует Хенни.

Я спросила ее об их новом доме, в который молодожены должны были въехать сразу после свадьбы. Хенни развернулась ко мне, тем самым исключив из разговора всех остальных девочек за столом.

– Теа, ты сама узнаешь, что это такое. Ты узнаешь, сколько радости существует в мире!

Ее горячее дыхание слегка пахло шоколадом. Такая формулировка показалась мне очень странной. Как будто счастье парит в пространстве. Бесконечное количество счастья. Как будто было необходимо всего лишь расположиться в нужном месте, чтобы его поймать.

Когда мистер Холмс все же появился, через неделю моих визитов к Декке, это произошло совершенно буднично. Так часто случается: ты ждешь и ждешь, а потом то, чего ты ожидала, происходит, но все остается по-прежнему. Я не могла понять, эта будничность меня разочаровала или обрадовала. Думаю, и то и другое.

Мы с Деккой сидели внизу, играя в домино на журнальном столике. Я пила чай и наблюдала за стаканом с молоком, которое должна была выпить Дека, – он стоял на самом краю столика, и я опасалась, что девочка собьет его локтем. Я уже дважды попросила ее быть осторожнее, но всему есть предел. Проведя столько часов в обществе Декки, я знала, сколько раз можно предостерегать ребенка.

В этой комнате были дорогие вещи: коллекция крохотных лиможских шкатулок в стеклянном шкафчике, шесть серебряных визитниц на приставном столике, на крышках которых были выгравированы различные инициалы. Написанная маслом картина: девочка, сидящая в поле, пасущаяся вдалеке овца – это как-то перекликалось с сюжетом романа «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[12]. Не считая визитниц с инициалами, тут не было никаких личных вещей, и снова я задумалась над тем, принадлежит ли что-нибудь из всего этого Холмсам. Возможно, существовал некий фонд, которым мог распоряжаться каждый директор Йонахлосси? Но, с учетом существующих проблем, этот фонд наверняка уже должны были заморозить. Даже если бы кризис не сказался на этом фонде, пользоваться им было бы неприлично.

– Ходи.

– Извини, – пробормотала я, – извини, дай подумать…

Но думать мне было не над чем. Я никогда в жизни не играла в домино, зато девочки Холмс, по всей вероятности, играли в него чуть ли не с самого рождения. Это была скучная и бесконечная игра.

Декка была в летнем платье, а это означало, что одевал ее отец. Декка бывала упряма, особенно в том, что касалось одежды. Поскольку это платье не соответствовало времени года, мне было нетрудно представить, что она настояла на нем, а мистер Холмс уступил капризу дочери.

Я была в форменной одежде, но уже не обращала на это внимания, поскольку привыкла к тому, что на первый взгляд мы все выглядим совершенно одинаково. На мне не было никаких украшений.

Декка встала. Я перестала теребить свои волосы.

Я была тщеславна. Мне было шестнадцать лет, и никогда в жизни я так не заботилась о своей внешности, как тогда.

– Папа дома, – провозгласила она и закружилась на месте.

– Декка, – одернула я ее, – веди себя хорошо.

Каждое его появление было отмечено какой-нибудь трагедией. На этот раз это было молоко.

– Декка!

Я пришла в ярость. Я так долго ждала этого момента, и вот мы встречаем мистера Холмса пролитым молоком. Эмми куда-то исчезла, и я не знала, как ее позвать, чтобы это не показалось грубостью с моей стороны.

Декка подбежала к отцу, а я занялась вымакиванием молока собственной юбкой.

– Несчастный случай? – спросил мистер Холмс и подхватил одной рукой Декку.

Свободную руку он протянул мне, и я, приняв его помощь, встала.

– Эмми! – позвал он.

Она появилась так быстро, что мне стало ясно: она только того и ждала.

– Мы просто…

– Играли?

Я кивнула и посмотрела направо, в окно. Все было бесцветным и серым. Зима ушла, а весна только готовилась прийти.

– Играли.

Я чувствовала, что все мои надежды идут прахом.

Декка казалась такой маленькой, сидя на руке отца. Эмми суетилась вокруг пятна на ковре, подтирая, промокая и ощупывая.

– Уже все хорошо, Эмми.

Хотя он явно был чем-то встревожен, его обращенные к Эмми слова прозвучали очень мягко. Она тут же встала, присела в реверансе и, не поднимая глаз, попятилась к двери.

Я не собиралась ничего говорить. Я хотела, чтобы заговорил он. Я ждала и ждала, но первой подала голос Декка:

– Я выигрываю в домино.

– Не хвастайся.

– Она не хвастается. Это правда.

Я улыбнулась Декке, которая расплылась в ответной улыбке.

Мистер Холмс опустил Декку на пол, но она прильнула к его ноге. Он положил ладонь ей на макушку и осторожно высвободил ногу из ее ручонок.

– В самом деле? – с улыбкой поинтересовался он.

Декка неуверенно кивнула. Она видела, что взрослые смеются. Иногда это было хорошо, а иногда – нет.

– А теперь иди наверх, – сказал он Декке. – Пожалуйста, – добавил он, предвидя ее недовольство. – Я скоро поднимусь к тебе.

«Сейчас мы останемся одни!» – ликовала я. Мне хотелось знать, считает ли он меня хорошенькой. Я мысленно умоляла его посмотреть на меня, заметить, какая я, но он был рассеян и невнимателен.

Декка поцеловала меня в щеку, и я вспыхнула от смущения. Она была так близко, что я ощущала запах ее волос и прижавшееся ко мне худенькое плечико.

Мистер Холмс потрепал Декку по макушке, когда она проходила мимо него, и улыбнулся, глядя ей вслед. Я поняла, что даже если она и не была его любимицей раньше, то уже стала ею.

Мне казалось, что если и есть в этой комнате кто-то лишний, так это я. Я вторглась на территорию мистера Холмса, и мне было ясно, что это вызывает у него досаду. Иногда воспитательницы встречались здесь с мистером Холмсом, и тем не менее дом Холмсов оставался их личным прибежищем и был недоступен для учениц. Мистер Холмс расположился в кресле, и я поняла, что мешаю ему.

– Ну что ж… – начала я, собираясь откланяться.

О чем я только думала? Неужели я рассчитывала на то, что мистер Холмс в меня влюбится? Вот так, увлекшись, девочки попадают в дурацкие ситуации. Я решила, что больше никогда никем не увлекусь, что, прежде чем кого-то полюбить, сперва удостоверюсь, что это чувство будет взаимным. Я поняла, как важно контролировать свое сердце.

– Садись, садись, – произнес он, – прошу тебя.

Он указал на стул, и я поняла, что ошибалась. Он, похоже, искренне хотел видеть меня в своем доме. Я все это себе не придумала.

В этот момент в комнату снова вошла Эмми. В руках у нее был поднос, который она поставила на журнальный столик. Она осторожно и педантично наполнила мою чашку. Для этого необходимо было поднять чайник, поддерживая его под донышко, наклонить его, не позволяя руке дрожать. Налить. Решительным движением выпрямить руку, чтобы капли кипятка не успели оторваться от слабеющей струи и упасть на фарфоровый поднос, или, Боже сохрани, на серебро, на котором все видно, или, и того хуже, на леди, которой наливается чай.

Эмми ни разу не подняла голову и не посмотрела на меня. Ее движения были точными и уверенными. Она-то имела полное право находиться в Мастерсе.

Она подала мистеру Холмсу высокий прозрачный бокал и вышла. У меня пересохло во рту, но меньше всего на свете я хотела чаю.

Мистер Холмс сделал большой глоток из своего узкого бокала, опустошив его наполовину. Он казался бледным, но это могло объясняться быстро сгущающимися сумерками, погружающими нас в темноту.

Зазвонил колокол. Все девочки до сих пор были в Зале. Я подумала о Сисси, вероятно ожидающей моего возвращения. Но я никуда не собиралась идти.

– Время уроков, – произнес мистер Холмс.

Это прозвучало так небрежно, как будто мне не о чем было беспокоиться. Он осушил бокал до дна.

Сверху донесся шум воды – Эмми напускала ванну для Декки.

– Одну минуту, Теа, – тихо произнес он и вышел из комнаты.

Мистер Холмс вернулся со стеклянным графином. Похожие графины стояли у нас в гостиной.

Мне показалось, что он сейчас посетует на то, что после отъезда миссис Холмс успел приобрести дурную привычку.

Он стоял в другом конце комнаты, смешивая себе напиток в запотевшем бокале, поставленном на деревянную крышку рояля. Я подумала, что там останется мокрый след. Он был мужчиной и не обращал внимания на круги от бокалов. Но нет, он взял бокал и смахнул влагу рукавом пиджака.

Затем он сел и принялся разглядывать напиток в бокале. Сверху донесся какой-то звук, и мы одновременно подняли глаза. Наши взгляды встретились, и я ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Я училась держаться в присутствии мужчины естественно и непринужденно. Когда я снова подняла глаза, мистер Холмс смотрел в бокал, помешивая напиток пальцем.

– Теа, – произнес мистер Холмс и снова замолчал.

Он отряхнул мокрый палец, а затем его понюхал. Внезапно мне стало не по себе. Все эти жесты были очень интимными и не предназначались для моих глаз. Он сделал очередной большой глоток.

Я очень разнервничалась, и поэтому с языка слетело первое, что пришло мне в голову. Выскочило, как одна из древесных лягушек Сэма.

– Миссис Холмс еще не собирается возвращаться?

Вот именно этого говорить было нельзя. Это прозвучало так, как будто ее отсутствие меня возмущает, хотя на самом деле это меня радовало: если бы она была здесь, меня бы в этом доме сейчас не было, в этом я не сомневалась.

Он медленно кивнул.

– Я вот думаю, не отправить ли мне к ней и Декку, несмотря на перелом и шину. Но мне кажется, что без нее мне будет очень одиноко.

Я улыбнулась. Я с трудом представляла себе, как ребенок может рассеять одиночество взрослого человека, но, поразмыслив, решила, что мы с Сэмом скрашивали мамино одиночество.

– Она вернется через месяц, – продолжал он. – Надеюсь, что мне удастся все здесь держать в своих руках до этого времени.

Он сделал еще глоток и поморщился, как это делают взрослые, когда пьют крепкие алкогольные напитки. Эта гримаса на самом деле означала, что им нравится вкус того, что они пьют. Я это поняла, наблюдая за дядей Джорджем.

– Пожертвования поступают?

Он поднял на меня удивленные глаза.

– Вы как-то раз сказали, – поспешила пояснить я, – что суммы пожертвований меньше тех, на которые вы рассчитывали.

– Да, да, Теа. У тебя великолепная память.

– Вообще-то не очень, – возразила я. – А вот у моего брата действительно отличная память. Он знает названия всех растений и животных, многие сотни названий.

– Твой близнец, – кивнул он. – Я тоже кое-что помню.

Я почувствовала, что мои щеки заалели от удовольствия. Запомнив одну маленькую подробность из моей жизни, он меня осчастливил. Я уже и не помнила, когда в последний раз так радовалась.

Он прикончил напиток и опустил руки на колени, обхватив бокал пальцами.

– Да, дела у Бет идут неплохо, спасибо. Она справляется с этим лучше, чем я. Я не умею разлучать людей с их деньгами. Знаешь, благодаря чему они охотнее делают пожертвования?

Я покачала головой.

– Благодаря лошадям. – Видя мое изумление, он расхохотался. – Во всяком случае, женщины питают к ним слабость. Девочек, которые получают стипендию, придется отправить домой, если финансирование будет недостаточным. Но это никого не волнует. А вот стоит заговорить о затруднительном положении лошадей, и – он щелкнул пальцами – тут же выписываются чеки.

– Затруднительное положение лошадей?

Я не хотела оказаться в одном ряду с женщинами, которых он явно презирал, но я должна была понять, что он имеет в виду. Я не знала, что буду делать в Йонахлосси, если не смогу ездить верхом.

– О Теа, я не хотел тебя напугать. У нас не собираются забирать лошадей. – Он вздохнул. – В любом случае, сейчас их уже никто не купит. Но их содержание обходится недешево. Из-за засухи цены на зерно взлетели до небес. Никогда не думал, что мне придется вникать в экономику сельского хозяйства. Лошади очень много едят. Впрочем, я уверен, что тебе это хорошо известно.

– Да, они большие животные.

Мне было понятно стремление защитить животное, не способное за себя постоять, не имеющее родителей, на которых можно опереться. Я уж точно с большей готовностью пополнила бы фонд кормления лошадей, чем фонд обучения девочек.

– Мне не стоило докучать тебе всем этим, – произнес он.

– А вы мне вовсе не докучали.

И это было правдой. Я хотела сказать ему, что мне, напротив, очень интересно, потому что этот взрослый мир, в котором я никому не приходилась дочерью или племянницей, был мне совершенно незнаком.

– Теа Атвелл из Флориды. Такая серьезная. Ты была серьезным ребенком?

– Я не знаю.

Обычно мистер Холмс был весьма сдержан. Его неожиданная общительность казалась мне напускной и спровоцированной алкоголем.

Он рассмеялся.

– Не знаю, что на меня нашло. Послушай, – продолжал он, наклоняясь вперед и вращая бокал в пальцах, – я хочу поблагодарить тебя за помощь. Мне тебя послало небо. Не знаю, что бы я без тебя делал.

– Нет худа без добра, – пробормотала я, и, вопреки моим ожиданиям, мистер Холмс не засмеялся, а кивнул, как будто соглашаясь со мной.

Шагая к своему домику, я наслаждалась тишиной и покоем, царящими на территории лагеря. Я вспоминала, как его рука скользнула по моему плечу, когда мы прощались. Она там задержалась или мне это только показалось? Нет, она задержалась, он не хотел ее убирать. Он наклонился ко мне и поблагодарил меня, и я почувствовала себя бесконечно счастливой! Это был совершенно потрясающий момент.

В этот вечер на обед нам подали густое и совершенно безвкусное рагу. Я удивилась тому, что кухня Йонахлосси произвела на свет нечто столь безрадостное, однако съела все без остатка. Когда мы доедали десерт (песочное печенье, сытное, но тоже скучноватое), мистер Альбрехт встал и попросил нас разбиться на конные группы. Мистер Холмс сидел рядом с ним.

– Зачем? – спросила я у Молли.

– Для подготовки к весеннему турниру, – ответила она. – До него осталось совсем немного.

– Но ведь еще только февраль!

– Надо много чего сделать. А потом, сразу после турнира, будет Весенний бал.

– Ты ничего об этом не слышала? – спросила Хенни. – Все соревнуются и все смотрят. Это так чудесно! А воспитательницы пьют шампанское вместе со взрослыми и наблюдают за заездами.

– Это и в самом деле чудесно! – подтвердила Молли. – Вместо ланча устраивают пикник, а потом все наряжаются и готовятся к танцам.

В столовой образовался водоворот девочек, пытающихся разыскать свою группу. Я увидела Леону, рассекающую комнату по абсолютно прямой линии. Девочки расступались в стороны, издали заметив ее приближение, как будто она была молотилкой, а они пшеницей. Ее семейные проблемы заставили нас еще больше с ней считаться. Я вспомнила фотографию Леоны на стене возле кабинета мистера Холмса. Большинство людей на фотографиях не были похожи на себя: камера делала их слишком мрачными и до неузнаваемости чопорными. Сэм часто повторял, что люди смотрят в объектив с таким видом, как будто им показывают нечто ужасное. Но Леона во плоти нисколько не отличалась от своих изображений. Она прошла мимо, как будто не замечая меня, и я зашагала следом.

Мы нашли свободный стол и расположились за ним. Наша продвинутая группа должна была разрабатывать маршрут для девочек из группы среднего уровня. Гейтс начала набрасывать тройную систему, и мы склонились над схемой, следя за движениями ее белой руки, летающей над большим листом бумаги. Джетти всматривалась в рисунок и что-то одобрительно шептала.

Мистер Альбрехт сидел рядом с мистером Холмсом за главным столом. Я радовалась этому, потому что могла разглядывать мистера Холмса, отмечая каждую деталь: накрахмаленный воротничок, часы, коротко подстриженные волосы. Дело в том, что их стол стоял под таким углом, что сам он меня не видел.

Мистер Альбрехт что-то рисовал в воздухе. Мистер Холмс кивал, опершись локтями на стол, но это было нормально: со стола уже убрали всю посуду, да и мужчинам было позволительно иногда так поступать. Затем мистер Альбрехт скрестил руки на груди, слушая мистера Холмса. Потом они замолчали, наверняка потому, что мистер Альбрехт не относился к числу людей, которые умели говорить ни о чем. У их стульев были подлокотники, которых наши стулья были лишены, поскольку мы были девочками, а не директорами и даже не мужчинами. Я наблюдала за их бесстрастными, как маски, лицами. Они не смотрели ни на кого и ни на что в отдельности, а просто сидели, устремив взгляды в пространство, в котором мельтешили воспитанницы Йонахлосси.

Тогда мне даже не приходило в голову, как нелегко приходилось взрослым мужчинам в окружении сотен девочек, настолько для них недоступных, что мы смело позволяли себе флиртовать с ними. Мы могли игриво взять мистера Альбрехта под руку в амуничнике, задержать свои пальцы в его ладони, когда он помогал нам спешиваться. А вот он ничего такого не мог себе позволить. Никто из нас не воспринимал мистера Альбрехта как мужчину, видимо, потому что он не был ни молод, ни богат, ни красив. Но мы с ним флиртовали просто потому, что он был там же, где мы. Скорее всего, он трогал себя по ночам, когда мы лежали в постелях в своих домиках, а он у себя дома, в городе. Думаю, он, занимаясь этим, представлял, как белые волосы Леоны падают на ее обнаженную спину, вспоминал обтянутые тонкой белой блузкой пышные груди Эвы. Он мысленно накрывал ладонью сначала одну грудь, потом вторую, она хотела расстегнуть свою блузку, но он ей не позволял, наслаждаясь тем, как твердеют ее соски под хлопчатобумажной тканью. Она не надела свое плотное белье, и между его ладонью и ее грудью не было ничего, кроме тонкого хлопка.

– Теа! – оторвала меня от моих фантазий Леона.

– Да, – уверенно произнесла я, хотя понятия не имела, чего они от меня хотят.

– Ты не возражаешь против тройной системы?

Я хотела было пожать плечами, но вместо этого кивнула. На прошлой неделе у меня были проблемы с тройной системой.

– Нет, – ответила я, поражаясь ее спокойствию.

Ее мир, мир ее семьи кардинально изменился, но по ней этого нельзя было заметить.

Тут мимо нас прошла Марта, держа в руке схему, набросанную ее группой. Она была в одной группе с Сисси. Хотя она значительно превосходила Сисси как наездница, безмятежность в седле ей только мешала. Этим вечером в ее ушах поблескивали маленькие бриллианты. Я проводила ее взглядом. Она вся сверкала, искрилась, вспыхивала и казалась существом из иного мира.

Похоже, мистер Холмс тоже разглядывал Марту, при этом его лицо оставалось спокойным. Я не желала признаваться себе в том, что Марта красивее меня, хотя, разумеется, я знала, что это так. Я знала, что все воспитанницы Йонахлосси, задай им такой вопрос, указали бы на Марту как на самую красивую девушку в лагере. Но я также знала, что не существует способа измерить красоту и что, возможно, во мне есть что-то особенное, способное привлечь мистера Холмса.

Он как раз повернул голову, и прошла пара секунд, прежде чем я осознала, что он перехватил мой взгляд. Я поспешно и смущенно отвела глаза в сторону.

– Как тебе наш план, Теа? – не унималась Леона.

– Я полагаю, – заговорила я, окинув взглядом разложенные на столе наброски, – что все это просто идеально.

Леона улыбнулась.

– Мы тебя не отвлекаем?

Мои щеки вспыхнули. Все смотрели на меня. Леона развернулась на стуле и многозначительно посмотрела в сторону стола, где сидели мистер Холмс и мистер Альбрехт. Я покачала головой. Я не хотела так легко уступать Леоне, но не видела другого способа побыстрее от нее отделаться.

– Вот и хорошо, – кивнула она. – Мы не хотели бы тебя отвлекать.

Гейтс догнала меня, когда я собрала свои вещи и пошла к выходу. Этюдник она несла под мышкой.

– Теа, – начала она, понизив голос. Ее щеки раскраснелись под густой россыпью веснушек. – В прошлом году победила Леона. Она стала самой младшей победительницей турнира за всю историю Йонахлосси.

– Я знаю, – ответила я.

Да и кто этого не знал?

Гейтс медленно кивнула.

– В таком случае тебе, наверное, известно, как сильно она хочет выиграть снова. – Она коснулась моей руки. – Просто будь осторожна, – уже шепотом закончила она.

Забота Гейтс меня очень удивила. Обычно она держалась в стороне от склок и интриг.

Мы посмотрели на Леону, которая в одиночестве сидела за столом, изучая набросок Гейтс. Она полностью отдалась этому занятию. Впрочем, Леона ко всему подходила со всей серьезностью.

– Кто знает, возможно, еще до турнира она нас покинет, – пробормотала Гейтс, но вместо радости меня охватило разочарование.

Леона была моей единственной реальной соперницей.

В этот вечер я вскрыла конверт с маминым письмом. Сисси ушла на свидание с Буном. Мое предыдущее письмо было очень дерзким, и я это понимала. Я обращалась к маме как к равной, что на самом деле было совсем не так.

Дорогая Теа,

в твоем последнем письме легко улавливался гнев. Разумеется, я тебя понимаю. Да, я дружила с Бет Холмс. Тогда ее звали Бет Бабину. Она родом из влиятельной новоорлеанской семьи. Ее отец был богат как Крез. Вряд ли они так же богаты и сейчас, но кто знает? Мы с ней давно потеряли связь. Я со всеми потеряла связь. Хочешь знать почему? Все, что мне было нужно, я получала от тебя, Сэма и вашего отца. У меня могло быть и двадцать подруг, да хоть тридцать. Но лучшая подруга женщины – это ее семья. Я не рассказала тебе до твоего отъезда о том, что знакома с Бет, потому что моя голова была забита другими проблемами. Теа, это не было заговором. Я и представить себе не могла, что это может тебя задеть. Честное слово.

Мы продали дом. Как ни удивительно, на него нашелся покупатель. Я думала, что желающих не будет, но твой отец оказался прав: люди с деньгами еще не перевелись. К счастью, мы входим в их число. Сейчас я собираю все наши вещи. Мы переезжаем в Орландо, где будет работать твой отец. Возможно, со временем мы переедем еще дальше на юг, в Майами. Все это так неопределенно. Нам необходимо увезти отсюда Сэма. Мы должны начать жизнь заново – так, как ты начала ее в Йонахлосси.

С любовью,

мама

Дочитав письмо, я тут же разорвала его на мелкие кусочки. Меня не удивило то, что кто-то захотел купить наш дом. Он был прекрасен. Он был идеален. Меня шокировало то, что родители на это пошли. Что у нас его больше нет. У меня не укладывалось в голове, что мама согласилась его покинуть.

Рвя письмо, я знала, что поступаю очень глупо. Все равно никто, кроме меня, этого не видел. Я думала о том, что завтра мне придется, ползая на четвереньках, достать из-под кровати обрывки, которые, конечно же, туда залетели. Другие девочки могли поинтересоваться, что это я делаю, и мне пришлось бы измышлять очередную ложь, чтобы выгородить свою семью.

Моя следующая мысль была о Саси. Я знала, что моего пони продадут, поскольку я его уже переросла, но я старалась об этом не думать. Будем ли мы жить в Орландо на ферме? Или в таком месте, где из окон будет виден дом соседа или обоих соседей? Кому продадут Саси – мальчику или девочке? Пойдет ли Сэм в Орландо в школу? И неужели она считает меня полной дурой? Ведь я прекрасно понимала, что меня отправили в Йонахлосси не для того, чтобы я начинала тут новую жизнь, а только потому, что это был способ от меня избавиться.

Если бы мне кто-то рассказал об этом год назад, я бы ему не поверила. Чтобы отец бросил своих пациентов? Чтобы мама отказалась от своего дома? Но сейчас я в это верила. И я знала, что самое худшее из того, что могу сделать, – это молчать. Ей будет больнее всего, если я не отвечу на ее письмо.

Я боялась, что он больше не придет. Но он пришел. Уже на следующий день. Как и накануне, он отправил Декку наверх, за что я ему была очень благодарна. Но в то же время меня это пугало.

– С Деккой все в порядке?

Я кивнула. Он огляделся в поисках своего напитка. Один бокал он уже прикончил. Я ожидала, что его голос начнет срываться, а жесты станут менее точными. Алкоголь превращал мистера Холмса в мальчишку.

Присматриваясь к нему, я заметила, что сустав его мизинца распух и как будто чем-то растерт, а чуть повыше запястья кожа у него более сухая. В своих грезах я этого не видела. Точно так же было с Джорджи. Я мечтала о наслаждении, которое буду испытывать, ощущая его прикосновения. Но когда он это делал, я обращала внимание на самые неожиданные детали – на то, какой костлявый у него локоть, на то, что от него пахнет прелым сеном.

– Ты слышала о семье Леоны? – спросил он.

Я удивилась. Он никогда не говорил со мной о других девочках. Это было не по правилам.

– Да, – ответила я, – все слышали.

– Неужели? – Он улыбнулся и начал теребить запонку. С виду это были старинные запонки. Наверное, достались ему от отца или деда. – И что же все слышали?

Его тон меня смутил.

– Это не мое дело, – сказала я.

Я не хотела, чтобы он считал меня излишне любопытной.

– Разве это соображение когда-нибудь кого-нибудь останавливало? В таком месте, как это, совершенно неестественно не интересоваться делами других людей.

Все это происходило так быстро! Милый и добрый мистер Холмс менялся на глазах, превращаясь в совершенно ужасного типа.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– О, разумеется, ты все понимаешь. Ты только и делаешь, что за всеми наблюдаешь, разве не так? Ты наблюдаешь за этими глупышками. Они рассказывают тебе о своих горестях, и ты их слушаешь, но ничего не рассказываешь о себе.

– Я бы не сказала, что они так уж часто мне что-то рассказывают.

– Ты за ними наблюдаешь. Я это знаю, потому что иногда наблюдаю за тобой. Я вижу, как ты крадучись ходишь по лагерю, незаметно скользишь мимо девочек – и все замечаешь… – Он помолчал. – Теа, твое лицо все время неподвижно. Ты держишься особняком. Что должны думать о тебе другие девочки?

Я с трудом сдерживала слезы.

– Вряд ли они обо мне вообще думают.

Я чувствовала себя совершенно беззащитной. Мамино письмо пришло почти неделю назад, но до сих пор каждое ее слово ранило и жгло. Я и представить себе не могла, что если еще когда-нибудь увижу свой дом, то только глазами постороннего человека. Он был потерян для меня навсегда. Будет ли следующий хозяин Саси любить его так же сильно, как я? Мне это казалось невозможным. Я проводила с Саси больше времени, чем с Сэмом. По тому, как он настораживал уши, я знала, испуган он или просто взволнован. По тому, как он пощипывал меня за плечо, я понимала, он сердится или заигрывает со мной.

– Вряд ли ты на самом деле так думаешь.

Если бы он был моим другом, я бы спросила у него, почему он так жесток со мной? Так безжалостен? Но он не был моим другом.

Я встала.

– Мне пора идти.

Какой же я была дурой! Я не стала ни доверенным лицом мистера Холмса, ни его другом. Я была всего лишь глупышкой и сплетницей, ни больше ни меньше. Нет, все обстояло еще хуже: мистер Холмс был уверен, что я считаю себя лучше других. Но все было как раз наоборот! Сначала у меня мелькнула эта мысль, но в следующее мгновение явилась другая, которая и показалась мне истинной: я действительно лучше остальных. Я не позволяла себе чересчур привязываться к лагерю, потому что в глубине души считала себя лучше всех этих девчонок. Я знала больше, чем они, понимала больше, и вообще, меня ожидала совершенно иная жизнь.

Я прошла мимо него к шкафу, где висело мое пальто, и начала вертеть ручку. Я не знала, как его открыть. Я никогда его сама не открывала. Где эта Эмми? Она должна была находиться здесь. Она должна была прервать этот разговор, остановить мистера Холмса. Я хотела сказать ему, что то, что меня ожидает иная жизнь, совершенно не означает, что эта жизнь будет лучше, чем у других. В моменты отчаяния я была готова отдать все, что у меня есть, за возможность исправить то, что я натворила.

В ушах у меня шумело, и я услышала его, только когда он остановился у меня за спиной. Я приросла к месту. Ни за что на свете я бы не обернулась и не посмотрела ему в лицо. Он провел пальцем по моему позвоночнику.

– Ты всегда держишься очень прямо, даже когда крадешься. Я не говорил тебе, что прежде всего я обратил внимание на это, когда ты приехала сюда с отцом? На то, что у тебя идеальная осанка! – Его палец продолжал опускаться по моей спине и замер у самого копчика. – Вряд ли я тебе это сказал. Не думаю, что у меня была такая возможность, верно? Теа, Леоне придется уехать. Все рухнуло. И продолжает рушиться. У меня даже с грамматикой проблемы.

Его голос смягчился.

Я обернулась к нему, и он коснулся моей щеки.

– Прости, Теа. Похоже, я способен поступить низко. Это все неправильно, – произнес он и быстро вышел из комнаты.

Я открыла шкаф, только когда услышала его шаги наверху, в комнате Декки. Я пыталась застегнуть пальто, но мои руки тряслись. Обе руки. Ужасно тряслись. Раньше мои руки никогда не дрожали.

Я вышла наружу и направилась к своему домику. Там больше никого не было. Я знала, что девочки сейчас в Зале, и это меня радовало. Все было в полном порядке. Наши аккуратно сложенные ночные сорочки лежали в ящиках. Тщательно закрученные флаконы с лосьонами и духами стояли на умывальниках. Доуси еще утром застелила наши постели, а затем поправила их после тихого часа. В домиках находились наши личные вещи – фотографии в рамочках, картинки из журналов, пурпурные бархатные коробочки с украшениями. Мы, подобно призракам, населяли эти домики, которые на самом деле нам не принадлежали.

Я чувствовала себя обманутой. Меня привлекла его доброта, а теперь эта доброта исчезла, но я все равно его хотела. Я хотела его еще сильнее, если только это было возможно.

Я не стала даже прикрываться. Здесь никого не было. Никто не видел, как я вздернула юбку до пояса, поставила ноги в грязных туфлях на стеганое одеяло и начала двигать рукой так резко, что потом у меня там саднило. Никто меня не слышал. Никто не видел пятно крови. Никто не поинтересовался, почему я так долго смотрела в окно, что я там так высматривала. Ничего, ничего.

Я подсела к туалетному столику, оседлав стул, как лошадь. Я ездила верхом, даже когда не сидела на лошади. Я постоянно думала о лошадях. Я проводила в седле не больше двух часов в день, а остальное время ходила по земле, как обычная девочка. Но даже моя походка была немного неровной, как будто я сошла на сушу с корабля.

Я была на подъеме. Я преодолевала все препятствия с запасом в дюйм. В два дюйма. Мистер Альбрехт использовал меня в качестве примера для девочек из других групп. «Вот как это должно выглядеть!» – говорил он. Однажды он мне сказал, что я не грациозная всадница и не ласкаю взоры, зато моя техника безупречна.

Я хотела победить. Леона вела себя так, что мне это только помогало хотеть у нее выиграть. Как выяснилось, она была дружелюбной, пока я не окрепла после болезни. А теперь, когда я представляла собой угрозу для нее, она не замечала меня, встречаясь со мной в Замке. На прошлой неделе я видела, как она над чем-то посмеивается, болтая с Джетти. Я улыбнулась Джетти, но она повернулась ко мне спиной, а Леона окинула меня долгим оценивающим взглядом. Затем она что-то прошептала Джетти на ухо, и крепкая спина последней затряслась от смеха. Я опустила глаза и быстро осмотрела себя, но вроде бы все было в порядке. Мои щеки горели. Я обернулась к Эве и задала ей какой-то дурацкий вопрос, пытаясь казаться беспечной.

Я поняла, что многие девочки постоянно переживают по поводу того, что говорят о них другие. Но я впервые испытала это странное ощущение, когда тебе интересно, что о тебе думают, но в то же время ты не желаешь этого знать.

Близкие отношения с Сисси пошли мне на пользу. Я была популярна, потому что она была популярна. Я впитывала ее сияние, а затем выдавала его за свое собственное. Тем не менее я мало с кем была знакома.

Как-то за обедом Молли начала поддразнивать меня за мой серьезный вид. Однажды в Зале я сказала что-то смешное, развеселив компанию девчонок, в которой была и Сисси, и я увидела, как они поражены тем, что у меня, оказывается, есть чувство юмора. А теперь мистер Холмс сказал, что я хожу по лагерю крадучись. Кто, кроме меня, ходит крадучись? Звери и преступники.

Возможно, Леона и Джетти потешались над моим угрюмым видом? Или они считали меня гордячкой?

Во время тренировки Леона дважды меня подрезала. И тогда я сделала нечто совершенно странное: я рысью проскакала перед Кингом, так близко, что у меня на сапоге остались брызги его слюны. Я заметила это, когда чистила сапоги, и не переставала себе удивляться.

То, что лучшими наездницами в лагере являются сразу две девочки третьего года обучения, само по себе было необычно. Но еще более необычным было то, что Леона стала лучшей в прошлом году, обучаясь только второй год. Кроме Гейтс, Леоны и меня, в нашей группе были только выпускницы. И хотя Гейтс была очень элегантной наездницей, в седле она вела себя слишком суетливо и расчетливо, чтобы достичь настоящего успеха.

Но теперь я хотела войти в историю Йонахлосси. Я хотела, чтобы мной восхищались. Я хотела, чтобы моя фотография висела на стене возле кабинета мистера Холмса. Я хотела, чтобы он проходил мимо меня по десять раз в день, каждый раз входя в кабинет и выходя из него. Я хотела, чтобы люди смотрели на меня и думали, что я хорошенькая. Но мне этого было мало. Я хотела, чтобы они думали, что я что-то умею делать очень хорошо, ведь это удается далеко не всем людям за всю их жизнь.

«Неужели я хочу слишком много? – спрашивала я себя. – Неужели, я не должна его хотеть?» Да и да. В глубине души я знала, что была бы гораздо счастливее, если бы не хотела так много.

Глава шестнадцатая

– Когда мы поедем в Гейнсвилл? – спросила я у мамы, когда мы меняли постельное белье на моей кровати.

– Я не знаю. Как ты смотришь на то, чтобы мы делали все это немного быстрее?

Я забрала простыни у мамы и бросила их на пол, увеличив гору грязного белья.

– Ну хорошо, – вздохнула я, – как ты думаешь, мы скоро туда поедем?

Мама посмотрела на меня, но я видела, что ее мысли блуждают где-то далеко.

– Может быть, Джорджи может приехать к нам?

Она развернула простыню, прижала ее подбородком и ладонью разгладила складки. Все это она сделала одним движением. Мама так ловко все это делала. Она за одну секунду сворачивала блузку, меньше чем за минуту отутюживала отцовскую рубашку. Мы уже три недели не видели семью Джорджи. Почти месяц. Я понимала, почему мы так долго не встречались с ними. Мама четко объяснила причину этого Сэму. Но я хотела видеть своего кузена. Я так сильно хотела его видеть!

– Почему это не делает Иделла?

Меня раздражали быстрые и ловкие мамины руки, летающие над моей постелью, моей личной постелью, заправляя углы простыни, снимая с нее невидимые пушинки и пылинки.

– Ну вот, готово. – Она выпрямилась, не обращая внимания на мое ворчание.

– Папа будет сегодня с нами обедать?

Она обернулась ко мне, прижав к груди штору, которую только что сняла. В полосе света кружились пылинки.

– Этого я тоже не знаю.

– Нас, наверное, никто не хочет видеть.

Она перестала складывать шторы.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Мне скучно.

Она села на кровать рядом со мной. От нее пахло кофе и лавандовой зубной пастой. Оглядев мою комнату, она заговорила:

– Этот дом очаровывает людей. Я всегда так считала. Он такой красивый. Он просто… изумителен. Пойми, Теа, ты больше никогда в жизни не будешь жить в таком доме. Ты должна его любить.

– Я его люблю, – отозвалась я.

– Когда-нибудь ты встретишь мужчину, которого полюбишь. Тебе захочется уехать с ним, – продолжала мама, не слушая меня и как будто читая мне волшебную сказку. – И тогда тебе придется создавать свой дом.

– Мама! – Я дернула себя за волосы.

Я ненавидела, когда она этим занималась – перекручивала мои слова. Мне вспомнились крепкие руки моего кузена. Мне были нужны только они, а вовсе не муж. Но она продолжала, как будто в трансе:

– Ты обязательно повстречаешь своего мужчину, Теа.

Мама встала, и я увидела гусиные лапки в уголках ее глаз, морщинки, оставленные беспокойством на ее лбу. Я ничего не ответила. Я не собиралась с ней делиться сокровенным.

– И тебе придется выбирать очень тщательно, чтобы не ошибиться. Это будет похоже на игру и может показаться чем-то веселым и забавным. Но на самом деле это не так. Это далеко не так.

– Ты говоришь о себе? – спросила я. – Для тебя это было невеселым?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Слово невеселый тут не подходит, Теа. У меня все было замечательно. Посмотри на результат.

Она величественным жестом обвела комнату, остановив руку, дойдя до меня, как будто желая сказать: «Ты, у меня есть ты». Пожалуй, в этом она была права.

* * *

Но семья Джорджи к нам все же приехала, причем уже на следующей неделе. Мама, как ни в чем не бывало, сообщила нам эту новость за завтраком. Возможно, в этом действительно уже не было ничего особенного. Деньги, которые взял у нас взаймы дядя Джордж, подправили то, что было необходимо подправить. Как замазка, как сено, которым я затыкала щели в стене конюшни.

Мы встретили их на крыльце. Последовал обмен приветствиями. Меня целовали, мной восхищались.

– Погода просто идеальная, – изрекла мама.

И погода действительно была идеальной. Перед тем как погрузиться в умопомрачительную летнюю жару, мы могли насладиться изумительной, но короткой весной. Но мама считала разговоры о погоде скучными. Ее оживление было, конечно же, напускным.

Разговаривая с тетей и дядей, я старалась не смотреть в сторону Джорджи.

Взрослые ушли, и мы, как обычно, остались втроем. Я провела ладонями по своей заднице, чтобы убедиться в том, что кровь не протекла на платье. Это было такое привычное движение, что я его даже не замечала. У меня не было менструации, но, по словам мамы, у меня были нерегулярные месячные, а значит, они могли начаться в любой момент. «Другие матери так же пристально следят за всем, что происходит с телами их дочерей?» – спрашивала я себя.

– Пойдемте гулять, – предложил Сэм. – Я возьму палатку, Иделла упакует нам ланч, и…

Пока Сэм излагал свой план, я впервые встретилась взглядом с Джорджи. А точнее, он встретился взглядом со мной. Я искала в его глазах хоть какой-то знак.

Я изнемогала от желания. Было ли это томление похотью? Я не знала, как это следует называть.

– Сэм, – произнес Джорджи, отводя глаза в сторону, – нет. Сегодня я никуда не пойду. Я буду сидеть в доме и делать уроки.

Это прозвучало небрежно, что делало слова Джорджи еще более жестокими. Я мгновенно во всем раскаялась. Я хотела, чтобы Джорджи был добрым. Я не хотела, чтобы он обижал Сэма. Я хотела, чтобы все было, как раньше.

– Почему? – удрученно спросил Сэм.

Он посмотрел на меня, потом на Джорджи, как будто пытаясь сложить картинку. Но я не хотела быть одним из пазлов. Внезапно я разозлилась на Джорджи. Он не должен был дразнить Сэма. Он не должен был его огорчать.

Мы оба ожидали, что скажет Джорджи. Я ничего не хотела говорить. Прежде мне следовало определиться, на чьей я стороне, а я этого не знала. Я посмотрела на Сэма. Мама только вчера подстригла его золотистые волосы. Потом я перевела взгляд на Джорджи, который спокойно разглядывал Сэма.

– Почему? – передразнил он его. У меня все перевернулось в животе. Я буквально ощутила, как что-то переворачивается под самой кожей. – Потому что я не хочу играть в первопроходцев. Я вообще ни во что не хочу сегодня играть.

– Джорджи! – воскликнула я, и они оба посмотрели на меня, мой брат и мой кузен. Я покачала головой. – Ничего, Сэм, я пойду с тобой.

Я встала.

Теперь головой затряс Сэм, но было уже поздно.

– Нет, – сказал он, – я пойду сам.

– Теа, – окликнул меня Джорджи, когда Сэм скрылся в доме.

Но я была так разгневана, что меня тошнило.

– Зачем ты это сделал? – спросила я. – Зачем?

Он начал что-то говорить, но я не желала его слушать. Я скользнула в дом, стараясь ступать бесшумно, – на тот случай, если взрослые находятся где-то поблизости. Я хотела пойти за Сэмом, но он уже исчез. Я могла бы его найти, если бы захотела. Я знала все места, куда он мог отправиться. Но смысла искать его не было, ведь он не хотел, чтобы его нашли.

* * *

Взрослые расположились на веранде, и я украдкой потягивала шампанское из маминого бокала. Дядя Джордж сказал, что четыре часа дня где-то считаются временем коктейлей. Одна из сестер тети Кэрри сильно сдала, зато другая после смерти матери держалась молодцом, чего никто не ожидал.

– Никогда не знаешь, как тот или иной человек будет себя вести, пережив такую утрату, – вздохнула мама.

– Где мальчики? – спросил дядя Джордж.

– Гуляют, наверное, – ответила я.

После утренней ссоры я не видела ни одного из них.

– Охотятся, – со вздохом произнес отец.

Он смотрел на свой бокал, как-то по-детски обхватив его ладонями.

– Калечат беззащитных и невинных, – добавил дядя Джордж и уронил стеклянную пробку от графина на полированную столешницу журнального столика из красного дерева, за которым невероятно трудно было ухаживать. Столешницу приходилось покрывать специальным составом и натирать до тех пор, пока красноватая древесина не превращалась в зеркальную поверхность, расплывчато отражающую склонившегося над ней человека.

Но папа хотел сказать, что они ищут животных для террариумов Сэма, а не пытаются их убить. Впрочем, они не делали ни того ни другого.

– Ой! – шепотом произнес дядя Джордж, пролив виски на ковер.

Мама хотела ему помочь, но он отмахнулся. Он не стал растирать виски салфеткой, что могло испортить ковер, а просто ловко и быстро промокнул разлитую жидкость.

– Здорово это у вас получилось, – заметила я.

– Теа! – резко одернул меня отец.

Я отвернулась. Сегодня я была не в себе и не могла быть снисходительной к дяде Джорджу, на которого был так похож его сын. Я сомневалась в том, что это возможно, но где-то на задворках моего сознания притаилась мысль: Джорджи разыщет Сэма, расскажет ему о нас, и на этом все закончится.

Дядя Джордж расхохотался.

– Все нормально. Налью-ка я себе еще, раз уж я здесь. – Он хмыкнул и налил полный бокал.

Мы все некоторое время сидели молча. Папа смотрел в свой бокал. Мама разглядывала ковер. Я знала, что больше всего на свете ей хочется как следует его отчистить. Наблюдая за Сэмом и его животными, я хорошо усвоила принцип самосохранения. Джорджи ничего не расскажет, потому что ему это тоже выйдет боком.

– Теа, – заговорил дядя Джордж, и папин бокал дрогнул в его руках при звуке голоса брата. – Теа, – ты становишься необыкновенно хорошенькой.

– Спасибо.

– Она выглядит в точности так, как выглядела в этом возрасте ее мама. Вылитая Элизабет. Вы согласны?

Отец покосился на меня и пожал плечами.

– Честно говоря, я не знаю. Ты не забыл, что я не видел Элизабет в этом возрасте? Так же, как и ты.

– Он прав, – подала голос мама и коснулась кончика моей косы.

Я знала, что она пытается отвлечь отца от его мыслей, но мне не хотелось, чтобы она ко мне прикасалась. Кроме того, я не была на нее похожа. Я знала, что никогда не буду такой красивой, как она. И меня это вполне устраивало. В конце концов, какие это дало ей преимущества? Дом в глухомани.

– У нее мои волосы и лоб Феликса. Она все больше становится на него похожа.

Отец улыбнулся, как будто какой-то шутке, понятной только им двоим.

– Это очень интересно, – продолжала она, – смотреть на фотографии и видеть, как ты меняешься с каждым годом.

– В самом деле? – вступила в разговор тетя Кэрри. – Я всегда считала, что, разглядывая свои фотографии, мы упражняемся в тщеславии. Кроме того, это очень скучно.

Я ошеломленно смотрела на тетю. Я никогда не слышала, чтобы она разговаривала с мамой в подобном тоне.

Мама наморщила лоб и сделала вид, что больше всего на свете ее интересует край ее бокала с шампанским. Она едва сдерживала слезы. Тетя Кэрри пристально смотрела в камин, пустой и вычищенный. Мужчины просто тупо смотрели перед собой.

Молчание нарушил отец.

– Теа, ты очень хорошенькая, – произнес он. – Умненькая и хорошенькая девочка.

– Весь мир будет у ее ног, – поддержал его дядя Джордж неестественно громко, стремясь помочь брату рассеять охватившее всех уныние.

– Готов поспорить, что через год у тебя уже будет десятка два поклонников, – продолжал дядя Джордж. – А то и три.

– Я так не думаю, – шутливо отозвался отец. – Только не в моем доме!

– Не нужны мне никакие поклонники, – заявила я.

– Твое отношение к этому изменится, – закивала тетя Кэрри.

Ее голос звучал так странно, что я задалась вопросом, сколько она уже выпила.

– Изменится! – подтвердил дядя Джордж. – Обязательно изменится.

Где-то хлопнула дверь.

Первым на веранде появился Сэм. Он сразу направился к столику и сгреб целую пригоршню сырного печенья. Затем он дернул меня за конец косы. Я испытала такое облегчение, как будто мне предоставили второй шанс, когда я уже все считала потерянным.

– По одному, – напомнила ему мама, и Сэм кивнул, продолжая запихивать в рот печенье.

Появился Джорджи. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся. Потом он сел рядом с Сэмом (на пол, потому что стульев в комнате больше не было), и они, судя по всему, продолжили начатый раньше разговор о каком-то месте для купания в Гейнсвилле. Тут взрослые тоже заговорили обо всем и ни о чем. А я так обрадовалась, что Джорджи ничего не рассказал Сэму, что едва не разрыдалась.

Но со взрослыми все равно что-то было не так. Они были напряжены и рассеянны. Я заметила, что Джорджи только делает вид, что слушает моего брата. На самом деле все его внимание было приковано к взрослым. Он, затаив дыхание, прислушивался к их разговору. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся мне так, что у меня мурашки по спине поползли. То, как мгновенно он переключился со взрослых на меня, было свидетельством существующей между нами связи.

И тут я поняла, что моя семья ни в коем случае не должна узнать о моей тайне. Деньги, деньги, вмешавшиеся туда, куда они не имели права вмешиваться, едва не разрушили наши отношения. Я поняла, что неуместная любовь будет иметь гораздо более тяжелые последствия. Нет, они ничего не должны были знать. Но это не означало, что я остановлюсь.

Я целый час лежала поверх одеяла в давно уснувшем доме. Мое нетерпение уже сменилось отчаянием, когда дверь моей комнаты приотворилась и Джорджи сделал мне знак идти за ним. Он был в своей обычной одежде. Я подумала, что он ведет себя чересчур беспечно – мой брат не мог этого не заметить. Нам удалось спуститься по лестнице, не скрипнув ни одной ступенькой. Остатки лаймового пирога переехали из столовой на кухонный стол и теперь представляли собой нелепую липкую массу.

Джорджи едва не хлопнул входной дверью, и я подавила вспышку гнева. Я успела поймать дверь и осторожно ее притворила.

Сгустившийся туман отделял весь мир непроницаемой мутной завесой. Я замедлила шаг и стала ступать осторожнее. Джорджи шел впереди. Он в конце концов скрылся в тумане и появился в моем поле зрения только когда я его догнала.

Мы оба шли босиком, и, ступая по невидимой в тумане земле, я опасалась пораниться обо что-нибудь острое. Но эти опасения не могли заставить меня вернуться в дом за туфлями, как и задержаться для того, чтобы обуться, перед тем как выйти наружу. Опасений было недостаточно, чтобы заставить Джорджи ждать.

Он время от времени исчезал в тумане и снова появлялся. Я видела то его руку, то плечо, то вообще ничего не видела. Он был для меня незнакомцем, и только это позволило мне стать девочкой, которая с такой легкостью пошла на то, что стало позором для моей семьи.

Дойдя до конюшни, я сначала подошла к Саси. На мгновение земля ушла у меня из-под ног, потому что мне показалось, что он исчез. Но потом я увидела, что он лежит. Саси спал, аккуратно сложив под собой тонкие ноги.

– Теа!

Я обернулась и приложила палец к губам, но Саси уже поднимался. Я в который раз изумилась тому, какое невероятное у лошадей тело, какие у них изящные и совершенно неподходящие для такого тела ноги.

– Зачем ты это сделал? – спросила я.

– Что я сделал?

– Не прикидывайся дурачком.

Я положила ладонь ему на грудь и ощутила, как она вибрирует в такт биению его сердца.

– А, ты об этом. – Он коснулся моего пальца. Может, ему этого было достаточно, чтобы тоже ощутить, как бьется мое сердце? – Иногда он бывает таким ребенком! – Я хотела что-то сказать, но он коснулся моих губ, затем сунул палец мне в рот. У пальца был вкус пыли, и мне это понравилось. – Не переживай, я больше не буду его обижать.

А я и не переживала. Теперь моя голова была занята совсем другим. Саси насторожил уши, с любопытством глядя на нас. А потом Джорджи начал целовать меня в шею, потом лизать ее. В ушах у меня стоял оглушительный рев, а он мял мои груди своими толстыми пальцами. Рев постепенно стих, превратившись в отдаленное жужжание. Джорджи запустил пальцы мне в волосы, как бы нежно их расчесывая. Я подумала о маме, которая была единственным человеком, который это делал до него.

– Ты, несомненно… – произнес он и замолчал, расстегивая верхнюю пуговицу моей ночной сорочки и запуская руку за ее ворот, – …очень красивая, – закончил он.

Когда мы подошли к пустому стойлу, он отодвинул задвижку и втолкнул меня внутрь. На твердом земляном полу уже лежало одеяло, которое Джорджи взял в доме. Это было хорошее одеяло из маминых запасов.

Я указала на одеяло.

– Не забудь его забрать. Мама заметит.

Он покачал головой и задвинул задвижку, издавшую знакомый металлический скрежет. Он обернулся ко мне. Эрекция вздыбила его брюки, и это напоминало какой-то нарост или опухоль. Он затолкал меня в угол и прижался ко мне пахом. На нем были плотные шерстяные брюки – зимние брюки. Моя ночная сорочка была сшита из тонкого хлопка. Я чувствовала все очень остро, а его ощущения были притуплены. Закрыв глаза, я со второй попытки расстегнула брюки Джорджи. Сунув руку внутрь, я снова изумилась тому, какой мягкий и нежный на ощупь его пенис.

Там, где должен был находиться мой мозг, мелькали яркие вспышки. Мы лежали на одеяле. Джорджи лежал на мне, и моя сорочка была вздернута до пояса. Пенис Джорджи касался меня. Он был скользким, так как я была мокрой, а Джорджи раздвинул мои ноги и прижал пенис к скользким складкам. Затем он стал очень большим, и я ощутила, как у меня между ног зарождается боль. Я не хотела, чтобы это произошло. Не сейчас. Не так. Поэтому я одним ловким движением перевернула Джорджи на спину. Он удивился. Я и сама удивилась, но тут же обвила ногами его бедро и начала очень быстро двигаться, одновременно обхватив его пенис пальцами и быстро двигая рукой. Я стремилась двигать рукой и бедрами в одном ритме, но у меня это не совсем получалось. Я делала одновременно два дела, и ни одно из них не получалось так, как надо. Поэтому я задвигалась еще быстрее, и острое томление у меня между ног немного стихло, прежде чем внутри что-то взорвалось, и на секунду я выпустила пенис Джорджи. В глазах у меня немного прояснилось, и я увидела, что Джорджи смотрит на меня, закинув руки за голову, как будто любуясь небом в ясный солнечный день. Я улыбнулась ему. Я начала с того же места, на котором закончила.

Я помню, что впервые в жизни почувствовала себя взрослой.

Все утро я играла в гольф с Джорджи и Сэмом, а когда перед ланчем вошла в дом, то сразу увидела маму, которая все утро провела наверху. Дядя Джордж и отец куда-то уехали, а тетю Кэрри в этот приезд почти не было видно.

Мама улыбнулась мне и вернулась к газете. Очки, с помощью которых она читала напечатанное мелким шрифтом, сползли на самый кончик носа. Я взяла с блюда, которое оставила на столе Иделла, три бутерброда.

– Ты не собираешься сегодня ездить верхом?

– Мы играем в гольф. – Я не хотела говорить ей, что у меня началась менструация. Это было мое личное дело. – Мы еще только учимся играть, – добавила я.

Она сунула руку под стол. Я не понимала, что она делает, пока не заметила, что через ее руку теперь переброшено одеяло.

– Это было на улице, – произнесла она, пальцем поднимая очки на переносицу.

Она ненавидела очки, но отец сказал, что если она не будет ими пользоваться, то окончательно испортит себе зрение.

– Да?

– В конюшне. Может, Сэм и Джорджи брали его, когда ходили на свою охоту? Это не ты его туда положила? Сэм должен знать, что хорошие одеяла брать нельзя. Этим одеялом когда-то застилали сиденье в экипаже. Оно старше вас с Сэмом, вместе взятых.

Я кивнула и отнесла Сэму и Джорджи бутерброды. Потом я подошла к крыльцу и, пробормотав что-то насчет почты, уселась на ступеньки. Я смотрела на дорогу, по которой ездили только два раза в день (папа уезжал на работу, а потом возвращался домой), и думала о том, какая я дура. Я вела себя как дура. «Дура, дура, – твердила я себе в отчаянии. Меня томили грусть и безысходность. – Вот что такое безысходность, – прошептала я себе. – Прекрати немедленно».

Если Сэм что-то заподозрит, если он не сможет больше держать это в себе и раскроет нашу тайну маме… Если даже Сэм ничего не скажет, а мама что-то заметит сама… Если она выглянет в одно из сотен или даже тысяч окон, которыми мог похвастать наш дом… Мы не экономили на этом, папа говорил, что мама любит свет… Если бы она заглянула в наш с Джорджи мир и в этот момент в этом мире он коснулся бы моей щеки, поцеловал бы меня или прикусил мой большой палец… Если, если, если…

Глава семнадцатая

Когда я его увидела в следующий раз, все повторилось: он отправил Декку наверх и взял из рук Эмми бокал с напитком. Прежде чем заговорить, он несколько секунд сидел молча.

– Девочки начинают подавать заявления на следующий год.

– У вас безжалостный и суровый отбор?

Он улыбнулся.

– Бывает и так.

– Нас отобрали из тысяч кандидаток?

– Тебя это не касается, но да, нам приходится выбирать.

Сверху послышался строгий окрик Эмми, истерический смех Декки. Девочка часто так вела себя днем. Как лошадь, которую много дней не выпускали из стойла. Несколько мгновений спустя я услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь. В окно было видно Эмми, ведущую Декку через Площадь.

Мистер Холмс сидел в своем кожаном кресле. Я сидела на диване, в двух или трех футах от него.

– И как же вы выбираете?

Я положила ладонь на диванный валик, как будто стремясь сократить разделяющее нас расстояние.

– Учитываем семейные связи. Берем тех девочек, у кого здесь училась сестра или кузина. Смотрим на семью. Стараемся предоставлять равные шансы жителям всех штатов. Хотя у нас никогда не было никого, кто жил бы севернее Сент-Луиса. Ну и, наконец, мы, разумеется, смотрим на саму девочку. Стараемся выяснить, чего ожидают родители от ее пребывания здесь и чему хочет научиться за это время она сама.

– Чего ожидают ее родители, – эхом повторила я.

– Да. Они пишут письмо, а потом отвечают на вопросы на бланке заявления. Обычно это делает отец. Ты ожидала, что это происходит как-то иначе?

Я молчала.

– Это невыносимо, когда всё решают за тебя. Но я полагаю, что тебе к этому не привыкать.

Он прекрасно понял, что я имела в виду. Он сформулировал это точнее, чем это удалось бы мне. Но сегодня он держался очень отстраненно.

– Раньше у меня все было иначе. – Я улыбнулась, услышав собственные слова. Почему я выгораживаю отца? Но мистер Холмс выжидательно смотрел на меня, и я продолжила: – Я никогда с этим не сталкивалась. Мне никогда не казалось, что за меня всё решают. Пока меня не отправили сюда.

– Сюда, – повторил он и погрузился в свои мысли.

– Вам тут нравится? – спросила я, чувствуя, что он отдаляется от меня.

– Да, – наконец ответил он. – Нравится. Я говорю себе, что в этом быстро меняющемся мире образование женщин становится делом жизненно важным. Но, если честно, я получил эту должность случайно, и мне живется здесь неплохо. Девочкам здесь тоже хорошо. Хотя, будь моя воля, я, наверное, не расставался бы с книжкой. – Он закрыл глаза и потер виски. – В юности люди не думают о том, что у них не будет выбора и что им придется смириться с той жизнью, которая ожидает их впереди. Но, – тут он поднял голову и посмотрел на меня, – со мной именно так и произошло.

Я встала и подошла к нему. Я сделала это быстро, чтобы мой разум не успел меня остановить. А потом я села рядом с ним, втиснувшись в узкое пространство, остававшееся между ним и подлокотником кресла. Но что заставило меня сделать то, что я сделала вслед за этим? Если бы я встала и отошла или просто продолжала бы сидеть, ничего не делая, я уверена, что мистер Холмс ко мне даже не прикоснулся бы. Да, он в прошлый раз ко мне прикоснулся. Но сегодня он держался так, как будто не собирался больше этого делать. Сегодня мне казалось, что он хочет изгладить из своей памяти вчерашнее. А я не хотела этого. Если бы он изгладил из памяти свое прикосновение ко мне, что ж, он изгладил бы и меня, и то крохотное место в его жизни, которое я с таким трудом заняла. И поэтому я положила руку ему на колено и уткнулась лицом в его пиджак.

Он не отстранился. Удовольствие, которое я ощутила, было необычайным, и мне показалось, что я этого не вынесу. Сначала он напрягся, но постепенно расслабился. Если бы какая-нибудь девочка вошла в комнату и увидела нас, она была бы потрясена, но потом решила бы, что мистер Холмс меня утешает, что я чем-то расстроена, а он пытается меня успокоить.

Хотя, возможно, я себя обманывала. Возможно, она сразу поняла бы, что здесь происходит.

– Это чудесное место.

– Да, Теа. – Он коснулся ладонью моей щеки. Его голос дрожал. – Нам нельзя, – прошептал он.

– Все хорошо, – пробормотала я в его рубашку.

Я не ошиблась в его чувствах.

Он встал и посмотрел на меня сверху вниз.

– Ты принесла мне успокоение. Я не знаю почему. Так не должно быть. Ты знаешь, как все сейчас плохо? – Его лицо исказила страдальческая гримаса. – Теа, школа может закрыться. Будем надеяться, что миссис Холмс сотворит чудо, но мы просим людей поделиться деньгами, которых у них нет, или деньгами, которые они хотят придержать на черный день. – Он покачал головой. – Будем надеяться, что у нее это получится. Будем надеяться, что это просто самый трудный год в жизни каждого из нас. Тебе повезло. Твой самый трудный год наступил так рано. Тебя ждут годы надежд и радужных ожиданий.

Я рассмеялась и встала, и теперь мы стояли лицом друг к другу. Мистер Холмс и я. Он поднял руку, и я подумала, что он хочет ко мне прикоснуться. Но он лишь смахнул волосы со своего лба, и я увидела, что его рука дрожит. Меня охватил безумный восторг. Я была счастлива. Его рука дрожала из-за меня.

– Теа, почему ты смеешься? – тихо спросил он. – У многих людей рушатся жизни. Чего ты хочешь? Я знаю, чего хочу я. Хочу именно сейчас. Если бы все не было так плохо, может, я хотел бы этого меньше. Но безысходность толкает людей на отчаянные поступки. Разве не так? Скажи мне, что это правильно.

Вместо ответа я его поцеловала. Но, даже целуя его, я изумлялась собственной дерзости, одновременно радуясь ей же. Он был настолько лучше Джорджи! Он был твердым и мягким одновременно. Джорджи бывал грубым. Мистер Холмс стоял и смотрел на меня. Потом он сделал шаг назад, и я не могла понять, он пятится или приглашает меня последовать за ним.

– Отведи меня куда-нибудь, – прошептала я.

Он пару секунд смотрел на меня, а потом повернул голову и посмотрел в окно. Я понимала, что он принимает решение.

– Куда бы ты хотела пойти? – очень серьезно спросил он.

Если я не ответила, то только потому, что его вопрос не нуждался в ответе. Потому что я совершенно точно знала, куда я хочу пойти с ним, – куда угодно.

В конце концов, через сто, а может, двести секунд он повел меня наверх, в свой кабинет. Он двигался быстро и как-то неуклюже, как будто изумляясь тому, что события этого дня приняли такой оборот. Он закрыл за нами дверь, и я мельком взглянула на книги в шкафах вдоль стен, прежде чем он уложил меня на диван. Он привлек меня к себе. Его рука так нежно легла мне на спину, что я едва не лишилась самообладания. Я застонала, и он меня поцеловал. Затем он лег на меня сверху. Он целовал мой рот, мое лицо, мою шею. Меня еще никогда так не целовали. Я чувствовала себя беспомощной, потому что мои вытянутые вдоль тела руки были прижаты к дивану его весом. Но меня восторгало это ощущение беспомощности.

Мистер Холмс стал моим утешением. Но тем же самым стала для него я. Мы утешались друг другом.

Леона догнала меня, когда я возвращалась из Мастерса в дом Августы. Я попыталась ее проигнорировать, но сегодня она не желала, чтобы ее игнорировали.

– Погода меняется, – сказала она, подстраиваясь под мой шаг. Я не ответила. – Я хочу навестить Кинга, – продолжила она, когда мы почти дошли до моего домика. – Не хочешь пойти со мной?

Большинство девочек уже разошлись по домикам. Из верхней одежды на мне была только легкая кофточка, которую я застегнула, так как немного замерзла. Целый день собиралась, но так и не разразилась гроза. В воздухе ощущалась напряженность.

Я все еще ощущала на себе вес тела мистера Холмса. Я ощущала его и пока шла через Площадь, и сейчас, стоя возле домика и раздумывая, что ответить Леоне. Я думала, что на мне не могли не сохраниться какие-то следы того, что мы только что сделали. Хотя я стала другой.

– Зачем ты меня зовешь с собой? – спросила я.

– Зачем? Просто я подумала, что тебе тоже этого хочется. Я просто подумала…

– Прекрати. Я считала, что уж ты-то не способна на лицемерие. Поэтому прекрати, прошу тебя.

В ее позе что-то неуловимо изменилось.

– Хорошо, – невозмутимо произнесла она.

Она смерила взглядом группку проходящих мимо девочек. Ее невозмутимость приводила меня в ярость. Я снова ощутила желание прикоснуться к ней, сделать ей больно.

Она наклонила голову.

– Кажется, у тебя теперь слишком много дел, – произнесла она. – Ты такая занятая девушка, Теа. – Она замолчала, и я поняла, что сейчас она скажет мне самое худшее, то, ради чего ко мне подошла. – Ты не напомнишь мне, почему тебя выгнали из дому?

Я стояла перед ней, потеряв дар речи, чувствуя себя ужасно глупо и осознавая, какой беспомощной сейчас выгляжу.

Я заметила Сисси, которая спускалась по ступеням Замка, и едва не бросилась бежать, прошмыгнув мимо Леоны и торопясь догнать подругу. Этот разговор заставил меня потерять самообладание.

– Я совсем забыла, – крикнула мне вслед Леона. – Ты же теперь не девушка. Ты очень взрослая. Верно, Теа? Ты так много времени проводишь в обществе взрослых.

«Ты, кажется, скоро уезжаешь?» – едва не вырвалось у меня. Но я не смогла этого сказать. Это было бы слишком низко даже для меня.

Мы смотрели вслед Леоне, быстро скрывшейся за деревьями.

– Она хочет навестить Кинга, – пробормотала я.

– Ты не слышала? – спросила Сисси.

– Чего я не слышала?

Я думала, что сейчас она скажет мне, что миссис Холмс возвращается в Йонахлосси.

– Насчет Леоны.

– Нет.

У меня даже голова закружилась от облегчения. У меня еще было время.

– К началу лета она уедет. Она уедет, а Кинг останется здесь.

– О нет! – ужаснулась я.

Она не сделала ничего дурного, но ее все равно разлучат с ее лошадью. Мне пришлось оставить Саси, но я его практически уже переросла. И все же это сделало меня глубоко несчастной. Но какая-то часть меня злорадствовала, когда я узнала о беде Леоны. Она была такой гадкой. Возможно, поэтому с ней случались такие жуткие вещи.

– Это ужасно, – сказала я, потому что Сисси ожидала от меня чего-то еще.

– Не так ужасно, как все остальное, что случилось с ее семьей, – отозвалась Сисси и с любопытством посмотрела на меня.

Хотя я не могла с ней согласиться, я промолчала. Я считала, что именно это самое ужасное из всего того, что случилось с Леоной. В этом у меня не было ни малейших сомнений.

* * *

Когда я в следующий раз увидела мистера Холмса, он снова провел меня в свой кабинет и закрыл за нами дверь. Я потянулась к нему, но он перехватил мою руку на полпути. И даже это касание его пальцев привело меня в восторг.

Он держал мою руку, как будто останавливая ребенка. Я понимала, что он делает. Он спрашивал, не хочу ли я остановиться. Но я не хотела останавливаться.

– Эмми ушла? – спросила я.

– Ушла, – эхом отозвался он. – С Деккой.

Я поцеловала его, и мысль о том, что мы можем остановиться, что мы больше не будем прикасаться друг к другу, растаяла, как облачко дыма.

Он поцеловал меня в шею и расстегнул верхнюю пуговицу моей блузки. Его рука дрожала, и я ее коснулась.

– Теа, ты так прелестна! – звонким, дрожащим голосом произнес он.

Он прижал мою ладонь к своей щеке и на пару секунд задержал ее там, вглядываясь в мое лицо. Никогда прежде я не ощущала на себе такого изучающего, такого пристального взгляда.

Потом я отняла руку и стала расстегивать блузку. Тем самым я начала открываться ему, и этот момент, преисполненный нежности, не был похож ни на что из того, что мне уже приходилось переживать. Мистер Холмс коснулся моих грудей, а затем прижал меня к себе и скользнул вниз, опускаясь передо мной на колени.

Мир сегодня был темным и зимним. Во Флориде никогда не бывало таких дней. Из окна его кабинета я видела только горы, весь лагерь находился вне пределов видимости.

– Теа, – произнес он, сжимая мои руки своими, – ты этого хочешь?

Его голос был таким добрым и ласковым. Я хотела сделать ему приятное. Я хотела, чтобы он сделал мне приятно.

Я кивнула.

– Да, – ответила я, и мне показалось, что мой голос вот-вот сорвется. – Да.

Приподняв край моей юбки, он положил руку мне на бедро и скользнул выше, коснувшись трусиков.

– Сними их, – пробормотал он, и я позволила ему сначала снять с меня чулки, а затем и трусики. Я была расслаблена и ощущала сонливость, но не усталость. Он гладил внутреннюю сторону моего бедра.

Чтобы удержаться на ногах, я положила руки ему на плечи. Он поднял на меня глаза, и я поняла, что все это развивается необычайно стремительно для нас обоих.

– Раздвинь ноги.

Я повиновалась. Он ввел палец внутрь, и я напряглась.

– Тебе больно?

Я покачала головой.

– Иди сюда, – прошептал он и увлек меня к себе на ковер.

Он лег рядом со мной и расстегнул брюки. Он снова вставил палец в меня, потом еще один и поднял мою юбку.

– Теперь я тебя вижу, – прошептал он. – Ты такая…

Он погладил меня по лбу. Его голос был мягким и расслабленным.

– Красивая.

Он улыбнулся:

– Ты собираешься сама себе делать комплименты? Я хотел сказать кое-что другое. Ты такая…

Я ожидала. Он ввел пальцы еще глубже, и это было так необычно и так приятно!

– Исключительная, – произнес он. – Красивая, конечно, но красивых девушек много. Постарайся быть не просто красивой, Теа.

– Хорошо, – ответила я. – Я постараюсь.

Он вынул пальцы, и я коснулась его, но он покачал головой.

– Нет, просто лежи. Просто лежи рядом со мной.

– И будь исключительной.

– Да.

Он снова ввел пальцы в меня и начал трогать себя. Он смотрел на меня, пока не кончил. На мгновение его лицо исказилось, как от невыносимой боли. Он закрыл глаза и выругался.

После мы лежали рядом на ковре.

– Можно, я о чем-то вас спрошу?

– Надеюсь, это будет простой вопрос? – произнес мистер Холмс и похлопал меня по руке.

Я улыбнулась. Теперь все было очень просто. Если бы я могла лежать здесь вечно, я бы это сделала. В этот момент я была готова закрыть дверь в свою прошлую жизнь, забыть все, что в ней было.

– Теа? – ласково произнес он.

– Мистер Холмс…

– О господи! Умоляю тебя, называй меня Генри.

Я повернулась и посмотрела на него. Он положил руку мне на бок.

– Ты такая сильная.

– А ты знаешь, что миссис Холмс знакома с моей мамой?

– Да.

Я ожидала, что это его напряжет, – момент был неподходящий, чтобы упоминать миссис Холмс, – но он был спокоен.

– Как тебе кажется, ты когда-нибудь уйдешь?

Он долго молчал.

– Прости, – наконец пробормотала я. – Никогда…

– Да нет, все нормально. В каком-то смысле. Покину ли я когда-нибудь Йонахлосси? Разумеется, я и сам себя об этом спрашиваю. С одной стороны, мне здесь нравится. В юности я больше всего на свете хотел уехать из Бостона. Я ненавидел этот город. И я в конце концов уехал.

Он, похоже, погрузился в размышления.

– Куда ты поехал? – спросила я.

– В Новый Орлеан. А потом мы оказались здесь. Я думал, что на Юге все будет иначе, и это действительно так. Но мне этого оказалось недостаточно. – Он повернулся ко мне. – Мне кажется, по-настоящему уехать из дому просто невозможно. А ты как думаешь?

– Я вообще не хотела уезжать, – ответила я. – Я любила свой дом.

Он взял в руку прядь моих волос и начал их разглядывать.

– Когда ты сюда приехала, у тебя были такие длинные волосы. А потом ты их отрезала, как и все. – Он улыбнулся. – Ты должна помнить, что, когда взрослеешь, грехи юности кажутся далекими и нереальными.

Я молчала. Я думала о маме, папе и брате. О Саси. О моем первом пони, который у меня был до Саси и который уже много лет как умер.

– Ты хоть иногда видишься с родными? – спросила я.

Он покачал головой.

– После смерти моего отца мы с Бет встречались в Филадельфии с моей матерью. Когда Сарабет была совсем крохотной. Но после этого – нет.

– Что ты сделал?

Наверное, у меня изменился голос, потому что он приподнялся, опираясь на локоть, и коснулся моей щеки.

– Теа, Теа. Я ничего не сделал. Родители хотели, чтобы я стал тем, кем я быть не мог. Я их очень разочаровал. На то, чтобы это понять, у меня ушли годы. Они тоже меня очень разочаровали. – Он смотрел на меня. – Теа, я не знаю, что ты сделала, но ты сюда приехала, чтобы твои родные могли обо всем забыть. Чтобы ты смогла все забыть. Чтобы, когда ты отсюда уедешь, то, что случилось, уже для тебя не существовало.

– Я разрушила свою семью.

– Я в этом сомневаюсь, – мягко произнес он. – Если твоя семья разрушилась, это произошло не из-за тебя.

– Они мне доверяли.

– Кто?

– Мои родители, брат.

– Возможно, твой брат тебе доверял. Но только не твои родители. Родители никогда не доверяют своим детям. Я не знаю, что там у вас произошло, и ты мне можешь об этом не рассказывать. Я долгое время считал, что стал позором для своей семьи. Но семья заинтересована в том, чтобы заставить ребенка в это поверить.

Он говорил тихо, но решительно. В Йонахлосси он вел только семинар для старших девочек по литературе. Возможно, именно таким тоном он разъяснял характеры персонажей книг своим ученицам. Казалось, для него очень важно, чтобы я поняла, что он имеет в виду.

Я кивнула, но промолчала.

– Ты действительно поняла? Тебе шестнадцать лет. И тебе кажется, что нет ничего важнее того, что думают о тебе твои близкие. Но это не так. Они защищают свои собственные интересы. Очень часто ребенок являет собой реальную угрозу этим интересам. Мне очень жаль, что я не знал этого раньше.

– Теперь ты это знаешь.

– Это вопрос? Знаю. Да, я это знаю. – Он помолчал. – У тебя есть брат, верно? Они и его куда-то отослали?

Но я понимала, что на самом деле это не вопрос.

– Еще у меня есть двоюродный брат, – произнесла я.

– И где он сейчас?

Я покачала головой.

– Я не знаю, – наконец сказала я.

За окнами смеркалось. Мистер Холмс поцеловал меня в лоб и прижал к себе.

– Итак, твой брат дома. Твой кузен неизвестно где. А ты здесь. Со мной. – Он провел пальцем по моим губам. – Теа, они от тебя отказались. Они отправили тебя сюда, а твоего брата оставили себе. – Я хотела возразить, но он покачал головой. – Не верь им, – тихо произнес он. – Никогда не верь тому, что о тебе говорят.

Я взяла его руку и положила ее себе между ног. Он вопросительно посмотрел на меня, но потом понял. Сначала его пальцы были холодными. Он знал, что ему нужно делать, лучше, чем Джорджи. Он знал, как опереться на локоть, чтобы смотреть на меня. Он медленно двигал пальцами, и я не смущалась, как раньше. Я могла смотреть на него.

– Теа, ты очень мокрая. И исключительная.

В его голосе было что-то неуловимое. Я пыталась понять, что это, но не могла.

– Быстрее, пожалуйста.

– Конечно.

Я коснулась своих грудей и закрыла глаза. Он умело и очень бережно вел меня по этому пути. Он не двигал рукой ни слишком быстро, ни слишком медленно. Я застонала. Я могла себе это позволить, потому что в доме никого не было. Я выгнулась под его рукой, и он ласково прижал меня к полу. Мои глаза были закрыты, но я все равно видела. Передо мной стремительно мелькали, сменяя друг друга, мама, брат, Саси, а затем Джорджи, Джорджи, Джорджи. И его рука исчезла. Все исчезло. Остались только яркие вспышки и лицо моего кузена.

Я открыла глаза и остановила его руку. Он внимательно смотрел на меня. Я прижала его голову к своей груди, и мы какое-то время так лежали, пока я не услышала звон колокола. Я попыталась задержать лицо Джорджи в памяти. Впервые за долгое время мысли о нем не причинили мне боли.

* * *

Итак, я знала, что это закончится, я знала, что миссис Холмс вернется. Уже был конец февраля. Она должна была вернуться к середине марта. Но я всегда умела не думать о том, чего не могла изменить. Мне казалось, что на меня смотрит Господь. Его поле зрения настолько сузилось, что не охватывало ничего, кроме примостившегося среди гор Йонахлосси. Я очень сильно чего-то хотела, потом я это получила и поэтому чувствовала себя все лучше и лучше.

Зима уходила. Сползала с гор подобно второй коже. Доуси убрала пуховые одеяла, всю зиму лежавшие в ногах наших кроватей. Из шкафов исчезли наши желтые и синие шарфы и свитера. Мы тоже оттаивали. Весенний воздух всех делал красивее, свежее, добрее.

Каждый день после ланча я заходила в Мастерс. Наши дни начали казаться мне годами. А еще мне казалось, что мы знаем друг друга уже много лет. Мистер Холмс один за другим снимал с Йонахлосси слои, недоступные пониманию Сисси. Она была одной из девочек и не могла знать того, что знал мистер Холмс. Он сказал мне, что им с миссис Холмс хорошо известно о пьянстве Джетти. Миссис Холмс давно отправила бы ее домой, если бы не Хенни, убедившая ее в том, что оставить Джетти в лагере – ее христианский долг. Он рассказал мне, что Йонахлосси оставляет себе Кинга в качестве оплаты за обучение Леоны, за которую уже больше года ничего не платили. Он рассказал мне, что дела у отца Кэтрин Хейз идут далеко не так хорошо, как думает Кэтрин, что за ее обучение заплатил дедушка, а ее дядя застрелился, чтобы избежать неминуемого ареста. Ему нравились девочки из Кентукки, потому что они ломались и манерничали меньше других. «А еще девочки из Флориды», – с улыбкой добавил он.

– Они мне тоже нравятся.

* * *

Я ушла с урока французского раньше, потому что плохо себя чувствовала. Меня беспокоил живот – болезненные спазмы, неприятный период месяца.

Доуси, стоя ко мне спиной, мыла пол. Она напевала какую-то песню без мелодии, но я была уверена, что она слышала, как я вошла. Я ожидала, что она обернется, чтобы поздороваться со мной, но она терла тряпкой по одному и тому же месту. Со спины она выглядела почти как одна из нас.

– Доуси?

Только тут она обернулась, но ничего не сказала.

– Я хочу ненадолго прилечь.

Я едва не спросила у нее, можно ли мне это сделать.

Она кивнула и стояла, глядя на меня, пока я снимала ботинки и на цыпочках кралась по мокрому полу. Она не предложила мне свою помощь. Теперь мои чулки были мокрыми. Я легла на спину и стянула их с ног. Стеганое одеяло под подошвами босых ног показалось мне необычным. Закрыв глаза, я притворилась спящей.

Вчера мистер Холмс был грустен. Он сказал, что я быстро забуду это место. Но я и представить себе такое не могла.

От мистера Холмса пахло джином. «Можжевельник, – сообщил мне он. – Аромат вечнозеленых растений». Если бы мы поженились, на нашем свадебном портрете мы никому не показались бы необычной парой. Мистеру Холмсу был тридцать один год. Женщины часто выходят замуж за мужчин вдвое старше себя. Его волосы были густыми и блестящими. Эва говорила, что она готова жизнь отдать за такие волосы. Его спина была по-мальчишески прямой, а губы красными. Мой юный возраст выдавали походка, речь и неуверенные жесты. Но когда я стояла неподвижно, я выглядела старше.

Резкий звук. Я подскочила от неожиданности. У меня пересохло во рту.

– Ты что-то говорила, – сказала Доуси.

Она мыла пол под кроватью Мэри Эбботт.

– Правда? – Я встала и налила себе в стакан воды. – Что я говорила?

– Ерунду. Бессмысленные слова.

На мгновение я испугалась, что проболталась. Прошла неделя с тех пор, как я встретила на Площади Леону. Теперь мы избегали друг друга, как будто придя к какому-то соглашению. Я вспоминала все свои посещения Мастерса. Она не могла ничего знать. Я подумала об Эмми. Но Леона была не из тех, кто стал бы разговаривать со служанкой. Мне хотелось бы, чтобы между нами существовало взаимопонимание, чтобы она знала, что мне известно о Кинге и что мне ее жаль. Но Леона не нуждалась в моей жалости.

– Доуси, ты знакома с Эмми? Из Мастерса?

Она улыбнулась, вернее, усмехнулась. Я хотела повторить свой вопрос, но она меня опередила:

– Она моя сестра.

Доуси обернулась ко мне и впервые посмотрела мне в глаза. Ее «ленивый» глаз метался из стороны в сторону.

– Я не знала.

Она снова принялась за работу.

– Я не знала, – повторила я.

Мне следовало догадаться. Я наблюдала за тем, как Доуси проводит тряпкой по письменному столу, осторожно обходя резные украшения (она все делала тщательно и быстро), и внезапно поняла, что они о нас говорят.

– Но у тебя русые волосы. – Я помолчала. – Вы с ней не похожи.

И это действительно было так: Эмми была хорошенькой, а Доуси – нет.

– Ты похожа на свою сестру? – поинтересовалась она.

– У меня нет сестры.

– Ни одной? – удивленно спросила Доуси.

Я покачала головой.

– У меня есть брат. И мы с ним похожи. Мы близнецы.

– Брат-близнец? – Я впервые слышала, чтобы она что-то произносила таким довольным тоном. – Как это?

Я улыбнулась.

– Мы вместе с рождения, – ответила я. – Это как будто в мире есть еще одна ты.

– Я не уверена, что мне этого хотелось бы.

– Это не зависит от того, хочешь ты этого или нет. Это просто… так есть.

Доуси молчала. Я наблюдала за ее «ленивым» глазом. «Интересно, можно ли это исправить? – думала я. – Может, есть какие-нибудь корректирующие методы? Или это на всю жизнь? Интересно, что она видит? Кажется ли ей мое лицо неподвижным или оно мечется так же, как и ее глаз?» Но, конечно, Доуси никогда не вылечит свой глаз, даже если это в принципе возможно.

Я вдруг осознала, что откровенно разглядываю ее.

– Сколько у тебя братьев и сестер? – спросила я.

– Двенадцать, – ответила она и повторила: – Двенадцать.

Я была потрясена. Я не смогла бы назвать даже двенадцать родственников. Включая семью Джорджи и моих близких, у меня их было только семь.

Доуси улыбнулась моему изумлению.

– Чем же они занимаются? – спросила я.

– Чем они занимаются? – эхом отозвалась она.

Доуси пожала плечами, и я поняла, каким порочным кажется Эмми и Доуси конный лагерь Йонахлосси. Отец Мэри Эбботт, проповедник, написал дочери о двух маленьких мальчиках, которые жили недалеко отсюда, в горах. Они умерли оттого, что поели ядовитых ягод. Все остальные девочки подумали, что мальчики просто не знали о том, что ягоды ядовитые, но, разумеется, им это было известно. Живя во Флориде, я абсолютно точно знала, какие ягоды можно есть, а какие отправят меня прямиком на тот свет. И, конечно же, эти мальчики проводили в лесу столько же времени, сколько и я, если не больше. Они съели их, потому что умирали от голода. Мне хотелось попросить у Доуси прощения, но за что? За ее невезение, злую судьбу?

Тем временем она наклонилась и засунула туго скатанную тряпку под стол. Мне показалось, что она медлит. Я помогала маме делать уборку, и мне была знакома безысходность, порожденная тщетностью этого занятия. Это была энтропия замкнутой системы, как объяснил мне однажды отец, подбросив монетку.

– Тебе нравится заниматься уборкой?

Доуси засмеялась. Это был дурацкий вопрос. Мама любила убирать, приводить в порядок окружающий ее мир. Но мир, окружающий Доуси, ей не принадлежал. Он принадлежал нам. Я отвернулась, чтобы обуть ботинки и выйти, но тут она заговорила:

– Я отношусь к этому нормально.

Но она лгала, и мы обе это знали.

Сегодня он был грустным и сидел, чуть ли не трагически глядя в бокал с джином. Его рубашка была застегнута криво, и, хотя мистер Холмс был трезв, такая деталь придавала ему игривый вид.

– Пойдем в лес.

Я встала, и мистер Холмс пошел за мной. Я знала, что так и будет, потому что он находился в пассивном состоянии.

Я немного волновалась, проходя через комнаты, которые видела впервые, – через столовую в гостиную с выходящими на крыльцо застекленными дверями. Возле окна стоял стол, уставленный бутылками с узкими горлышками. Я подошла к нему. Это было удивительное зрелище – в бутылках, подобно моделям кораблей, росли различные экзотические растения, которых я никогда в жизни не видела.

– Это все Бет. – Мистер Холмс остановился у меня за спиной. Я вспомнила, что миссис Холмс любит возиться в саду. Он взял одну из бутылок в руки. – Она заказывает семена по почте.

Я знала, сколько внимания требуют эти растения: особые инструменты, тщательный уход. Я не думала, что миссис Холмс способна на такое волшебство.

Задняя веранда явно предназначалась для приема гостей – в углу имелся бар, а перед ним сгрудились несколько столиков, окруженных стульями. Я представила себе, как отцы учениц выходят сюда вместе с мистером Холмсом, чтобы полюбоваться видом и поговорить. О чем? О предназначении этой школы. О цели и содержании образовательных программ для женщин. О том, о чем никогда не говорим мы, девочки.

Я больше не хотела находиться там, куда приходили отцы, чтобы поговорить с мистером Холмсом о своих дочерях.

– Пойдем в лес, – повторила я.

– У меня ужасно болит голова.

– Свежий воздух поможет, – сказала я.

Он открыл сетчатую дверь, выходящую в раскинувшийся сразу за верандой лес. Земля была каменистой, но это было даже хорошо, потому что мистеру Холмсу пришлось бы предложить мне руку, а сегодня он, похоже, избегал ко мне прикасаться.

– Иногда я приезжаю сюда на Наари, – сказала я. Мистер Холмс промолчал. Я все еще избегала говорить при нем о лошадях. – Гораздо приятнее взбираться на ней.

Он засмеялся.

– Тебе лучше? – с надеждой в голосе поинтересовалась я.

– Уже терпимо. Когда я был ребенком, мне приходилось лежать на полу в полной темноте и ждать, пока пройдет головная боль. Всегда на полу. По неизвестной причине мне так было легче. В этом не было никакой логики. Иногда она проходила моментально, иногда длилась несколько дней.

– И ты по нескольку дней лежал на полу?

– Так обычно и бывало. – Он остановился и прислонился к дереву. – Моя гувернантка сидела за дверью и никого не впускала в комнату. Я не выносил ни малейшего шума.

Я закрыла глаза и представила себе маленького мистера Холмса. Он лежал на полу, терзаясь жестокой головной болью, а его английская гувернантка охраняла дверь.

– У тебя была гувернантка?

– Да. Ты удивлена? Моя семья была очень богатой. Она до сих пор очень богата. Ну, чуть менее богата, чем раньше, наверное. Но я уверен, что они по-прежнему на плаву.

Он жестко усмехнулся.

Я не была удивлена, потому что знала, что он из богатеев.

– Мои родители были очень состоятельными людьми. Большую часть года они жили в Европе. У меня была гувернантка. Меня дважды исключали из Гарварда. А потом я встретил Бет. – Я открыла глаза. – Все остальное, как говорят, обычная история. – Его голос изменился. Теперь он звучал холодно и отчужденно.

– Все остальное, как говорят… – я замолчала.

– Все остальное – обычная история, – повторил мистер Холмс. – Я разочаровал своих родителей.

– Я тоже, – прошептала я.

– Но в жизни бывают вещи и похуже.

Я молчала.

– Теа, в юности мы больше всего на свете боимся разочаровать родителей. Нам кажется, что ничего хуже этого просто быть не может. Но это не так. Поверь мне, это совершенно не так.

Я кивнула. Некоторое время мы шли молча. Было тепло, в воздухе пахло весной. Иногда меня возмущала необходимость всегда носить юбку – я никогда не могла играть так же беспечно и безудержно, как Джорджи и Сэм. Но сейчас юбка оказалась очень удобным предметом одежды – она позволяла мне делать гигантские шаги и не отставать от мистера Холмса. Я подумала, что мне было бы жарко в брюках, особенно шерстяных брюках вроде тех, которые были на мистере Холмсе. Они душили бы меня и сковывали бы мои движения.

– Что в таком случае хуже разочарования родителей? – осторожно поинтересовалась я. – Чего надо бояться больше всего на свете?

– Разочаровать себя, – быстро ответил он. – Разочаровать себя, – повторил он и добавил: – А ведь это так легко сделать!

Я и так и сяк крутила эту фразу в уме. Подобная мысль никогда не приходила мне в голову. Какое отношение ко всему этому может иметь мое разочарование? Мои родители разочаровались во мне. А также мой брат и мои тетя с дядей. Это слово вдруг потеряло всякий смысл, как это случается со словами, если их повторяешь раз за разом. Разочарование. Что оно вообще означает? Как вообще можно разочаровать себя? Я в любом случае остаюсь сама собой. Я Теа, я девочка, дочь, кузина, сестра, а теперь еще и друг.

– Ты разочаровал себя? – спросила я.

Он рассмеялся.

– Столько раз, что уже и не сосчитать.

Я смотрела ему в затылок. Несколько секунд он молчал. «Какой он сильный!» – подумалось мне. Мы взбирались по крутой тропинке, но его дыхание не участилось, а ноги уверенно ступали по камням.

Мне казалось, что мы покончили с этой темой, но он продолжил:

– Если бы я смог все изменить и, как говорится, заново прожить свою юность, я бы поступал иначе. Но я думаю, что это касается всех без исключения. Самое сложное – это не вываляться в навозе. – Папа тоже так говорил. Мистер Холмс повернул голову, продолжая говорить. Я слушала его, глядя на его профиль. – Прошлое – это прошлое, Теа. Я надеюсь, тебе уже кто-нибудь это говорил. Но если нет, что ж… это стоит запомнить.

Мистер Холмс остановился, дойдя до группы деревьев, и шагнул на тропинку, которой я раньше не замечала. «Тайная тропинка для наших тайных отношений», – взволнованно подумала я. Деревья расступились, и над нами открылось небо. Я подумала, что половина проступков здесь совершается именно в такую погоду. А причина второй половины проступков – воспоминания о такой погоде. Я коснулась его рукава, мягкого под кончиками моих пальцев.

– Что думает Эмми? Куда мы, по ее мнению, ушли? – спросила я.

– Я не знаю, Теа. – Он покачал головой. – Тебе следовало бы находиться в Зале вместе с остальными девочками, а не здесь со мной.

– Но я хочу быть здесь.

Мы снова замолчали. Я знала, что если он заговорит, то может просто отправить меня к остальным, тем самым оборвав нашу связь.

Но вместо этого он наклонился и осторожно поднял полупрозрачную змеиную кожу.

– Уже и змеи выползают из нор.

Я потянулась к коже, длинному и грязному цилиндру.

– Это старая кожа.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Во Флориде полно змей, – пояснила я.

– Ты их не боишься?

– Не особенно. Не трогай их, и они тебя не тронут.

Я потянулась к нему и поцеловала его. Я целовала его страстно, направляла его язык, прижималась к нему все сильнее.

– Можем сделать вид, что мы тут совсем одни, – прошептала я.

– Но это так и есть.

Мистер Холмс поцеловал меня в шею, и внезапно мы оказались на земле. Он лежал на мне. Моя юбка была расстегнута, а пиджак сброшен. Я потянулась к его брюкам. Я смотрела на мистера Холмса на фоне самого синего неба, какое я только когда-нибудь видела, и чувствовала себя необыкновенно счастливой оттого, что он здесь, со мной, что я снова получила то, что (и я это знала) мне не предназначалось.

– Нет, – прошептал он, но вместо того, чтобы встать, лизнул мою грудь, потом живот и продолжил опускаться все ниже.

Его рот прижался к моим трусикам, и я попыталась сесть. Он поднял голову и, сильно нажав ладонью на мое плечо, снова заставил лечь и расслабиться. «Что ты делаешь?» – хотелось спросить мне. Но я чувствовала, что, если я заговорю, все тут же и закончится. Мои бедра дрожали, и мне казалось, что его язык проникает в меня. Это было невозможно, ведь правда? Но он представлялся мне таким большим, и он двигался, и я положила руки ему на голову, как будто благословляя его.

Глава восемнадцатая

Сисси догнала меня, когда я возвращалась из конюшни. Обычно я ее поджидала, но в последнее время начала выскакивать из домика еще до колокола с тихого часа, а после урока верховой езды поспешно прогуливала Наари, давая ей возможность остыть, и убегала. Мне было нетрудно избегать Сисси, которая всегда и всюду опаздывала. Теперь я делала все, что вздумается. Иногда я даже не склоняла голову во время молитвы и наблюдала за мистером Холмсом. Он делал мелкие движения руками, несмотря на то что, пока он говорил, его глаза всегда были закрыты. Я однажды попыталась сделать это в лесу. Я закрыла глаза и начала разговаривать с деревьями. Но это было так же странно, как если бы я шла по лесу с завязанными глазами.

– Ты всегда спешишь, – произнесла Сисси. – Мне никогда не удается тебя поймать.

Она не скрывала своего раздражения.

Я пожала плечами. Со всех сторон нас окружали девочки. Я открыла рот, чтобы ответить, но снова его закрыла. На самом деле мне нечего было ей сказать.

Сисси пожала плечами, и я в изумлении уставилась на нее. Я поняла, что она меня передразнивает.

– Что? – Она снова пожала плечами. – Мы почти не видимся, и тебя это совершенно не заботит. Я забыла, когда ты в последний раз спрашивала меня о Буне.

Вот она о чем! Я испытала облегчение, как ни странно, смешанное с разочарованием.

– Я знаю, что он продолжает приходить, – напомнила я ей. – Разве не я тебе помогаю? Сплю в твоей кровати, пока тебя нет?

Она схватила меня за руку и потащила в лес.

– Теа, перестань. – Ее голос сорвался. – В последнее время ты витаешь в облаках. Ты вообще перестала приходить в Зал.

– Все равно никто там не занимается.

– Я не об этом. – Я начала было оправдываться, но Сисси продолжала: – Ты слишком много времени проводишь в Мастерсе. По лагерю ходят слухи.

Я ожидала, что она скажет еще что-то. Но она молчала.

– Что же говорят? – спросила я.

– Говорят, что ты помешалась на мистере Холмсе, что ты без памяти в него влюбилась.

Я засмеялась, но это был неестественный смех.

– Сисси, – произнесла я, пытаясь изобразить изумление. – Я хожу туда ради Декки. Она меня зазывает.

Я говорила с такой интонацией, будто это что-то доказывало. Но я вздохнула с облегчением. То, что сказала мне на Площади Леона, было сплетнями, не более того.

– Теа, не надо! – повысила голос Сисси. – Я твоя лучшая подруга. Не делай этого.

Несмотря на все свои переживания, я была тронута тем, что она считает себя моей лучшей подругой. Сисси стояла прямо и казалась такой маленькой и хрупкой. Я взяла ее за руку.

– Мне просто нравится там бывать. С Деккой. С мистером Холмсом тоже. Мы разговариваем. Он меня понимает.

– И что он о тебе понимает? – Теперь она стискивала мои пальцы и жалобно на меня смотрела. – Тебя ведь прислали сюда из-за мальчика?

Я кивнула. Я сама ей это говорила. Казалось, это было так давно, как будто в другой жизни. Я тогда только привыкала к Йонахлосси и отчаянно нуждалась в подруге.

– Мистер Холмс не мальчик, – сказала Сисси.

Я отняла руку.

– Я знаю.

Мы помолчали. Если бы я решилась довериться Сисси, я бы спросила у нее, что именно она имеет в виду, о чем она догадывается.

– А как же Дэвид? – спросила Сисси.

– Дэвид? – растерянно повторила я.

Я почти забыла о нем.

Сисси смотрела на меня. Мимо прошли Эва и Гейтс. Я улыбнулась им поверх плеча Сисси.

– Он не… Мне очень жаль.

– О, не извиняйся. Думаю, все было бы намного проще, если бы он тебе нравился. Гораздо веселее. Ты только бывай с нами чаще. – Голос Сисси звучал уже совершенно нормально. – Пожалуйста.

Я уже видела раньше, как Сисси это делает. Она решала, что стычка окончена, и завершала разговор именно таким образом, как будто задувая свечку. У нее был особый дар – она никого не удостаивала ссоры с собой. Но со мной она никогда себя так не вела. В этом не возникало необходимости.

Я до конца дня думала о Дэвиде. Я переходила с места на место, кивала то одной, то другой девочке, осознавая, что я не такая, как они, что у нас с ними разные желания и что я невероятно усложнила свою жизнь без всякой на то необходимости. И я собиралась усложнить ее еще больше. «Но почему? Почему, Теа, почему?» – беспрестанно звенел у меня в ушах мамин голос.

Я знала почему. Я была умной девочкой. Дэвид был мальчиком, и он, как и любой другой мальчик на его месте, напоминал бы мне о Джорджи. С мальчиками было покончено.

Внезапно Йонахлосси превратился в цветочный ковер. Иберийка[13] раскрасила поля за манежами во все оттенки розового, Площадь окаймлял гадючий лук, а сами манежи были окружены моими любимыми, высаженными в аккуратные клумбы нарциссами. Посадкой луковиц еще до отъезда руководила миссис Холмс. Однажды вечером Хенни отметила, что миссис Холмс – гениальный цветовод, и я не могла с этим не согласиться.

У нас нет будущего. Я ожидала, что мистер Холмс может в любую минуту произнести эти слова, но он молчал. Я знала, что скоро все закончится. И я знала точную дату, знала, как это произойдет. Миссис Холмс вернется, и мы просто перестанем встречаться.

У нас не было будущего. Мистер Холмс мог бы это сказать. Мог бы подготовить меня к неизбежному. Но я не была наивна. Меня можно было назвать подлой, трусливой, коварной, но только не наивной. Почему я так вела себя сначала дома, а теперь в Йонахлосси? Я рисковала всем, будучи достаточно взрослой и далеко не глупой. Но я ничего не могла поделать с желанием, подкатывающим к самому горлу. Я не могла и не хотела от него избавляться.

Мама была бы разочарована. Если бы она узнала, чем я занимаюсь, она бы меня возненавидела. Но если мои родные смогли с такой легкостью от меня отречься – вышвырнуть меня из своего дома, из своих сердец, – разве не имела я права действовать точно так же? Я не была слабой. Внутри меня скопилось столько желания, столько потребности в любви! Я чувствовала, как это желание взрывается и множится во мне при каждом прикосновении мистера Холмса.

Да, с Джорджи я тоже испытывала нечто подобное, но то была малая часть чувства, которое я испытывала к мистеру Холмсу. Он научил меня тому, что это желание способно делиться, что оно меняется в зависимости от объекта. «Известно ли это маме? – спрашивала я себя. – Знает ли об этом отец?» Потому что человек, который желал только одного человека, который был отстранен от всех остальных, знать об этом не мог.

Я подумала о том, что мне сказал мистер Холмс. Он считал, что мои родители от меня отказались. Он их не знал. Он не знал, как нежен мой отец, каким прелестным сделала наш дом моя мама. Он не знал, как мы любили друг друга.

Глава девятнадцатая

Джорджи был в Миссури с родителями. Мама сказала, что мы, возможно, увидимся с ним на следующей неделе, но я не могла уточнить дату, не вызвав у мамы подозрения.

Я проснулась, хватая ртом густой горячий воздух. Часы на тумбочке показывали половину четвертого, и это означало, что через час рассветет и я смогу отправиться на верховую прогулку.

Летом каждый из нас обзаводился второй кожей, слоем влаги и пота, окутывавшем нас постоянно. А лето только началось.

Мир за окном выглядел мертвым и равнодушным. Ветер не шелестел травой, сверчки не терли лапкой о лапку и не нарушали неподвижность своим скрипом. Я села на ступеньку и расстегнула верхнюю пуговицу ночной сорочки, что нисколько не помогло. Я закрыла глаза и подумала о кузене, о том, как он трогал меня в прошлый раз, как я трогала его, как мы оба чему-то учились.

– Теа, – раздался сзади голос Сэма.

Мне незачем было оглядываться, чтобы узнать, что он сидит в кресле-качалке.

– Сэм?

– Ты не испугалась? – спросил он.

Судя по всему, он проснулся уже давно. Он всегда любил пугать людей. Иногда он выпрыгивал на них из-за дверей, иногда сидел, притаившись, в кустах и неожиданно вскакивал, когда кто-то проходил мимо.

– Кто еще тут мог быть? – На несколько секунд этот вопрос повис в воздухе между нами. – Тебе не спится?

– А кому спится? Эта жара, наверное, побила все рекорды. Во всяком случае, мне так кажется.

– Она никогда их не бьет. Рекорды.

– Ну да, – согласился он, – не бьет.

Мы помолчали. Сэм вздохнул.

– Ты завтра будешь уставшим, – произнесла я.

– Я просто буду спать. Так что я ничего не потеряю.

– Пожалуй.

– Теа, я хочу уехать. Я хочу путешествовать.

Его голос показался мне странным. Я обернулась и посмотрела на него. Он был в своей обычной одежде и развалился в кресле-качалке, разбросав в стороны босые ноги. Он смотрел куда-то вбок, и, глядя на его профиль, я вдруг отметила, что мой брат становится красивым. Наши черты больше подходили для мужского лица, и как мужчина он обещал стать красивее, чем я как женщина. Я поспешила отогнать эту мысль. Мне было пятнадцать лет. Я хотела быть красивой. Я не хотела, чтобы кто-то был красивее меня. Даже мой близнец. Или в особенности мой близнец.

– А ты разве не хочешь? – спросил он, поворачиваясь ко мне.

Мама говорила, что сходство некоторых близнецов уменьшается с возрастом. Похоже, нам с Сэмом это не угрожало.

– Куда бы ты хотел поехать? – ответила я вопросом на вопрос.

Мой брат никогда не говорил мне о своем желании уехать. Ни разу в жизни.

– Я думаю, мне хотелось бы уплыть куда-то на корабле, – заявил он, и я не удержалась и рассмеялась.

Сэм отвернулся.

– Прости, – пробормотала я. – Просто я представила тебя на корабле. Ты хотел бы быть матросом?

Он молчал.

– Сэм, – начала я, – мне очень жаль…

– Ничего тебе не жаль. Да и вообще, если бы я уехал, ты бы только обрадовалась, разве не так?

Его голос был непривычно высоким. И я поняла, что на самом деле Сэм никуда не хочет ехать. Он вообще не хотел, чтобы хоть что-то в нашей жизни изменилось.

– Почему ты считаешь, что я обрадовалась бы, Сэм? – тихо спросила я. – Ты мне нужен.

– Я тебе нужен? – Настала его очередь смеяться. – Для чего я тебе нужен? Ты целые дни не слезаешь с Саси. Тебе вообще никто не нужен.

– Это неправда, – возразила я.

Но, как ни странно, его слова совершенно не задели меня. Мне казалось, что я должна обидеться, но мне не было обидно.

– Да, пожалуй, это неправда, – согласился Сэм. – Тебе нужен наш кузен.

Я откинулась назад, прислонившись спиной к теплым кирпичам. Внезапно я почувствовала себя совершенно обессиленной. Я чувствовала, что Сэм стоит позади меня. Мне казалось, что он хочет вернуться в дом, но вместо этого он сел на ступеньку рядом со мной. Я смотрела на его спину: его плечи становились все шире, в то время как моя спина как будто сужалась.

– Сегодня нет луны, – бесцветным голосом произнес он.

Я покачала головой, хотя он меня и не видел.

– Помнишь, ты раньше думал, что там живет индеец?

– Ты тоже в это верила.

Он лег рядом со мной, и я поняла, что он, как и я, наслаждается предутренней прохладой.

– Теа?

– Да.

– Ты когда-нибудь размышляла над тем, как это – быть мертвым?

Я задумалась. Сэм осторожно провел рукой по моим глазам.

– Закрой их. – Я закрыла. – Вот так ты себя тогда и чувствуешь, – заключил он.

– Ничего подобного.

– Попробуй уснуть. Когда спишь, это очень похоже на смерть.

Я попыталась отогнать все мысли и ни о чем не думать. Я пыталась не думать о Джорджи, пыталась убаюкать свой рассудок, погрузив его в неподвижность. Я хотела порадовать брата.

– Мне кажется, это не работает.

Сэм не ответил, но я чувствовала, что он не спит, а только пытается уснуть.

– Интересно, кто из нас умрет первым.

– Я, – отозвался он, – это буду я.

Я молчала. Жить без Сэма… Можно ли это будет вообще назвать жизнью? Я понимала, что сначала умрут мама и папа, хотя и не знала, в каком порядке. В этом был смысл. У них была жизнь до меня, а я буду жить после них. Но ни Сэм, ни я никогда не существовали поодиночке. И вдруг это совместное существование показалось мне настолько же обузой, насколько и радостью. Или, возможно, это не было ни тем ни другим. Оно было просто фактом.

– Теа, попытайся еще раз.

Я послушала Сэма и закрыла глаза. И что же я увидела? Старое мамино одеяло для экипажей, которое было таким тяжелым, что она с трудом удерживала его на руке. Я попыталась прогнать этот образ, но мне это не удалось. Я пыталась представить себе что-то другое – Саси, Джорджи, какие-то бытовые мелочи. Но я снова и снова видела одеяло. Обычно мне отлично удавалось выдергивать из мозга то, о чем я не хотела думать.

Я задремала. Солнце вставало очень медленно, и я плотно закрыла глаза, защищаясь от света и пытаясь погрузиться в забытье. Внезапно я ощутила, как это – стать ничем. И это было отсутствие такого масштаба, что я его не воспринимала, а могла лишь ощутить ужас осознания этого.

Я открыла глаза и села, повернувшись к Сэму, который мирно спал. Моя рука зависла над его плечом. Я должна была его разбудить, должна была сказать ему, что мне страшно. Я знала, что он поможет мне понять почему. Но затем я снова уронила руку на кирпичи. Я хотела отделиться от Сэма. Я хотела испытать что-то, чего он не знал. И поэтому я еще целый час провела на крыльце, под солнцем, которое, поднимаясь, припекало все сильнее и сильнее.

Я должна была разбудить Сэма и спасти его и себя от солнечного ожога, с последствиями которого мы красовались всю последующую неделю: наши руки и лица стали ярко-красными, потом розовыми, потом облезли. Но я его не разбудила. Мое лицо было краснее слева, как будто я нанесла на левую щеку румяна. Она была повернута к солнцу, пока я наблюдала за братом. Он хотел, чтобы я последовала за ним туда, где он тогда находился. Но я этого не сделала. Я не смогла. Я смотрела на него, и мне становилось все понятнее, что существуют места, куда я не пойду за Сэмом и куда он не пойдет за мной.

Сэм снова и снова говорил: тебе нужен наш кузен. Мы любим его по-разному. Джорджи с его плотной талией и широкой грудью – то, что Сэм видел. То, чего Сэм видеть не мог, – дорожка волос, рассекающая его тугой живот.

Мы любим его по-разному, но в чем заключается это различие? Мои отец и мать любят друг друга и спят в одной постели. Я люблю маму, папа любит меня. Брак означает, что ты навсегда сделал кого-то членом своей семьи. Такой брак был мне понятен. В Библии Иаков женился на дочерях своего дяди Рахили и Лие, и это было просто ликование. Дважды ликование. Мне это было не нужно. Я хотела быть рядом с одним человеком, с одним-единственным мужчиной.

Это ведь было очень давно. В начале времен все, должно быть, приходились друг другу родственниками. Пример брака между кузеном и кузиной в современном мире – это союз Чарлза Дарвина и Эммы Веджвуд. Историю их брака отец вплел в свою лекцию с тем, чтобы позабавить нас и вызвать интерес к предмету. Мне хотелось знать, приходилась ли Эмма родственницей владельцу знаменитой фарфоровой фабрики. Но ни мама, ни папа этого не знали. Поэтому, как бы страстно ни желала я это узнать, в тот период жизни это оказалось невозможным[14].

Каким-то образом история Эммы и засела в моем юном сознании. Мистер Дарвин тщательно взвесил все преимущества и недостатки брака и навсегда связал свою жизнь с жизнью мисс Веджвуд. Брак означал, что заработанные им деньги придется делить на двоих и что у него будет меньше времени для занесения в каталог всех неизвестных видов флоры и фауны. Мисс Веджвуд была уже внесена в каталог, она была известна, а мистера Дарвина мало интересовало то, что он уже знал. В огромном и неутомимом мозгу мистера Дарвина способность любить была обращена на огромное количество обитателей созданной Господом Земли.

Если бы мама узнала, что я делаю, она могла бы захотеть выдать меня замуж за Джорджи. А я не желала выходить замуж за своего кузена. Я не желала жить в Гейнсвилле. Я не желала (и я очень стыдилась этой мысли) быть бедной. Но я все равно хотела своего кузена. Я хотела его очень сильно. Я пыталась объединить это желание с желанием замужества. Я тщетно пыталась понять, как можно хотеть одного, но не хотеть другого.

Это была моя самая долгая разлука с Джорджи. Сначала мне все это виделось в другом свете, но, должно быть, та ночь в стойле что-то изменила в моем сознании, так как внезапно я совершенно отчетливо поняла, что делаю. И страшно испугалась, что кто-нибудь может об этом узнать. Я по-прежнему жаждала видеть своего кузена, жаждала ощущать его прикосновения, но теперь эту жажду умеряла осторожность. Возможно, все это объяснялось очень просто: я стала старше. Я увидела, как мама разворачивает свое драгоценное одеяло, вытягивая его из-под стола, и это внезапно включило в работу мой мозг. Все могло зайти слишком далеко, и тогда я уже не была бы девственницей. Это первое ужасное последствие. Второе – то, что, если бы об этом узнали, на мне никто не захотел бы жениться. Я могла зачать ребенка. Мы могли зачать ребенка. Это было бы еще одним последствием. Я содрогаюсь при мысли о том, что меня ожидало бы, если бы это произошло.

Мама показала мне одеяло, и в отсутствие Джорджи оно стало для меня вспышкой в ночном небе, внезапно и с ужасающей четкостью появившейся в поле моего зрения.

Потом Джорджи вернулся, и мы отправились в Гейнсвилл на чай. Только я и мама. Сэм был чем-то занят. Месяц назад его отсутствие стало бы для меня настоящим подарком судьбы, но сейчас мне хотелось, чтобы он был рядом. Джорджи пил с нами чай, смотрел на меня так, что это невозможно было не заметить, но мама и тетя Кэрри почему-то ничего не заметили. Я ела булочку, а мне казалось, что мой рот набит пылью.

Позже мы с ним пошли наверх. Он сел на незастеленную кровать и похлопал ладонью рядом с собой. Я неохотно подошла. Мне никогда не нравилась его комната.

– Ты по мне скучала?

– Да.

– Мои кузины там совсем не такие, как здешние кузины, – произнес он, и я удивленно на него посмотрела.

Примерно то же сказал за обедом его отец. Но, разумеется, отец и сын говорили о разных вещах. Джорджи наклонился, чтобы поцеловать меня, и его глаза уже были закрыты. Я подставила ему щеку.

– В прошлый раз ты оставил в стойле одеяло.

– Неужели?

– Мама его нашла. Мы могли попасться.

Он разгладил простыню между нами; хотя его руки были совсем близко, он еще ни разу ко мне не прикоснулся. Я слышала, как бьется мое сердце. Он водил пальцами по простыне, рисуя узор, который то приближал его руку ко мне, то снова ее отдалял.

– Джорджи, – произнесла я, понизив голос почти до шепота.

– У нашей родни в Канзас-сити дела очень плохи, – сказал он. – Все переехали в бабушкин дом. – Он искоса посмотрел на меня. – Хорошо, что она умерла.

– Не говори так.

– Как? Это же правда. Они все фермеры, у них нет профессий, которые могли бы их прокормить. В отличие от наших отцов. То есть в отличие от твоего отца. Люди всегда болеют, верно? Но там уже несколько месяцев не было дождя. Они в безвыходном положении.

Я остановила его руку и сжала ее обеими руками. Это был мой Джорджи, которого не знал никто, кроме меня.

– Прости.

– Ты знаешь, насколько все бедны? Папа говорит, что это только начало, что перед тем, как дела пойдут на поправку, станет еще хуже. Коровам на пастбищах нечего есть. У них позвоночники выпирают из-под кожи.

Я содрогнулась.

– Их необходимо пристрелить. Чтобы они не мучились.

– Теа, они не могут этого сделать. Это будет конец. Ты только подумай: им нужны их коровы.

– Дождь скоро пойдет. Так всегда бывает.

– Один Бог ведает, когда он пойдет.

– Или океан. Океан решает, когда идти дождю.

– Скажи это моим дядьям. Посоветуй им обратиться к океану.

Я не хотела, чтобы он подумал, что я бессердечная.

– Я понимаю, что все это ужасно.

– Это действительно ужасно. – Он положил голову мне на плечо, чего никогда прежде не делал. Обычно я прислонялась к нему. Я погладила его руку, наблюдая за тем, как от моего прикосновения встают дыбом покрывающие кожу волоски. – Когда я был там, думал только о тебе. Я так хотел быть с тобой!

– Вот ты и со мной.

– Я имел в виду не так, иначе. – Он провел пальцем по моему бедру. – Ты хочешь быть со мной иначе?

Я окинула взглядом комнату – потрепанное одеяло, брошенное на пол вместо ковра, неровные доски пола, подержанный письменный стол, фотопортрет незнакомого мужчины в рамочке, наверное, кого-то из родственников тети Кэрри. Под кроватью стоял небольшой запертый на ключ ящик, в котором хранились его сокровища: серебряный доллар, отполированный камень из Ормонд-Бич, открытка из Торонто.

Это было все его имущество. Но теперь у него была еще и я.

– Тебе незачем отвечать на этот вопрос, – пробормотал он, уткнувшись лицом в мою шею. – Просто побудь здесь со мной.

Я приехала в Йонахлосси в конце июля, когда до конца лета оставалось не так много времени. Во Флориде июль всегда был самым тяжелым месяцем. Жара была такой вязкой и тягостной, что каждый год отнимала не меньше десятка жизней. И еще там были совершенно невыносимые насекомые. Они жужжали и кусались, причем пытались добраться до тебя всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Раздеваясь, я находила комаров даже в нижнем белье или между бедрами.

Джорджи должен был приехать в гости на Четвертое июля[15]. Я ожидала приезда кузена со смешанным чувством – с нетерпением и страхом.

Дядя купил в Гейнсвилле на лотке целую коробку фейерверков. Я не знаю, почему это пришло ему в голову, – мы их никогда не запускали. Я видела лицо своего отца, когда дядя Джордж продемонстрировал свой сюрприз. Все поняли, что он не обрадовался.

– Подарок, – произнес дядя Джордж. – Подарок.

Мой отец промолчал, а мне стало жаль дядю Джорджа. Я разозлилась на отца за такое его недоброжелательное отношение к брату.

– Очень хороший подарок, – сказала мама, спеша прервать неловкое молчание. – Очень хороший.

Но было уже поздно.

Иногда, вспоминая те выходные, а это бывает часто, я как будто заново просматриваю все, что тогда произошло, и не вижу в этом ничего особенного. Возможно, все это нельзя считать нормальным, но, во всяком случае, в этом не было ничего неожиданного или необыкновенного. Те выходные навсегда изменили жизнь моей семьи, но это произошло бы в любом случае. Мы с Сэмом поступили бы в колледж. Джорджи нашел бы себе жену. Дети покинули бы родителей.

Но бывают моменты, когда я вспоминаю те выходные и вижу вместо себя незнакомую девочку. И тогда я начинаю сомневаться в том, что те события действительно произошли.

Меня не оставляло ощущение того, что кто-то за нами следит. Я была очень осторожна. Я старательно игнорировала Джорджи, когда нас мог кто-то видеть, включая Сэма. Сэм смотрел на меня понимающе, когда я не смеялась шуткам Джорджи и даже не улыбалась. Обрадовать Сэма было так легко!

Мы запускали фейерверки поздно вечером, когда уже совсем стемнело. Мой дядя в шутку молился о том, чтобы луна куда-нибудь скрылась. Сэм и Джорджи отнесли коробку на самый край поля, за конюшню. Джорджи подпрыгнул и, щелкнув в воздухе каблуками, что-то выкрикнул. Сэм улыбнулся и я, помимо воли, тоже. Но я тут же похолодела, сообразив, что Джорджи взбудоражили не фейерверки, а я. То, что, по его мнению, мы собирались сделать позже. Я посмотрела на маму, которая наблюдала за исчезающими в темноте моими братом, дядей и кузеном.

– Я надеюсь, он будет осторожен, – сказала мама, и я не поняла, о ком она говорит.

Если бы только она знала, она могла бы попросить быть осторожной меня, она могла бы меня остановить, пока я не зашла слишком далеко. Мы их уже не видели, но я услышала, как Джорджи что-то крикнул Сэму, наверное, дал какое-то указание. Звук его голоса срикошетил о мой мозг и взволновал меня, пробудив желание, которое дремало где-то внутри меня.

– Я много лет не видел фейерверков, – тихо произнес отец.

Я коснулась его руки. Он перевернул ее ладонью вверх и сжал мои пальцы. Его было так легко любить!

– Твои родители запускали их, когда ты был маленьким?

– Я не помню.

Мне это показалось странным. Я думала, что человек должен помнить, видел он фейерверки в детстве или нет. Но я сидела тихо, чувствуя, что отец хочет тишины. Я подумала, что запомню эту ночь, хотя, возможно, когда-нибудь эти воспоминания потускнеют, станут смутными, вылинявшими от времени. Мысль о том, что они могут просто исчезнуть, показалась мне невыносимой.

Мы услышали свист, и мама испуганно вскочила. Потом раздался громкий хлопок – и по небу разлетелись разноцветные брызги.

– Все хорошо, Элизабет, – произнес отец, и мама снова села на стул.

– Теа, тебе нравится? – спросила она.

Я посмотрела на небо.

– Да.

Тетя Кэрри сидела очень тихо. Я взглянула на нее, и мне захотелось крикнуть: «Ты должна знать, ты должна была остановить своего сына, не позволить ему свалиться в эту яму!»

Я ушла, не дожидаясь возвращения мужчин. Необходимо было навестить Саси, который, как я и предвидела, был очень встревожен. Я немного с ним побыла, но успокоить его было невозможно. Я водила его по манежу, позволяла ему пастись, но трава его не интересовала. В воздухе пахло гарью, и я не могла объяснить ему, что все это делается ради забавы, что реальной угрозы не существует.

Когда я вернулась, мама сказала мне, что будет укладывать дом спать. Я впервые слышала от нее эту фразу. Должно быть, она прочитала ее в одной из своих книг. Я нашла ее в гостиной, где она задергивала шторы, и предупредила ее, что еще немного побуду на улице, присмотрю за Саси. Она попросила меня не ложиться спать слишком поздно, и я пообещала ей это, хотя собиралась лечь в конюшне, если мне не удалось бы успокоить Саси. Возможно, Джорджи был в соседней комнате – в кухне или прихожей – и услышал наш разговор, или он зашел ко мне и, не обнаружив меня в постели, догадался, что я в конюшне. Ведь мы уже в ней встречались. Нетрудно было предположить, что я снова буду ждать его там.

Я дремала – не то чтобы спала, но и не бодрствовала, – когда раздались его шаги. Я наблюдала за своим кузеном, пока он разыскивал меня. Саси успокоился, но был измучен тревогами вечера и стоял совершенно неподвижно, головой в угол, где находилась я. Любовь к нему разливалась в моей груди и комом замирала в горле.

Джорджи прошел мимо стойла. Его лицо было покрыто потом. Пару секунд спустя он снова прошел мимо, но на этот раз остановился у входа, опершись локтями о дверцу.

– Я тебя нашел, – улыбнулся он.

Саси вздрогнул, вздернул голову и подошел к дверце. Джорджи попятился.

– Я не пряталась.

Я стояла рядом с Саси и гладила его шею, расчесывая пальцами спутанную гриву. В последнее время я не слишком хорошо за ним ухаживала.

– Теа?

Я повернула голову и посмотрела на своего кузена, который едва не подпрыгивал от нетерпения. Он поманил меня, и я к нему подошла. После всего, что мы с ним делали, это было вполне естественно. Я охотно пошла за ним, и, как только я вышла из стойла, он прижал меня к холодной кирпичной стене. Прохлада, которую я сразу ощутила сквозь платье, была очень приятной. От него пахло потом, и он прикусил мою губу. Я отвернулась от него, и он начал обеими руками собирать мое платье, поднимая его все выше и выше. Он прижался своим эрегированным пенисом к моему обнаженному бедру. Я снова посмотрела на него и увидела, что он смотрит на себя. Его возбуждало зрелище его вздыбившейся плоти, прижатой к моей ноге.

– Джорджи, – произнесла я, – подожди.

– Почему?

Он взял меня за руку и повел в пустое стойло, где мы с ним были в прошлый раз. Его голос стал более низким, чем минуту назад. Я отвела волосы с его лба и улыбнулась ему.

– Все хорошо.

– Ты, – произнес он, – ты такая хорошая.

В тот момент я была готова на все, что угодно. Я отвернулась от него и расстегнула пуговицы на платье. Он уже стоял у меня за спиной, стягивая платье вниз по моим плечам. Джорджи целовал меня в шею и гладил мои груди, а потом развернул меня к себе.

Он приподнял мой подбородок указательным пальцем и посмотрел мне в глаза.

– Ты в порядке?

– Нет.

– Я тебе помогу. Тебе будет лучше.

Но я хотела, чтобы он спросил меня, почему я не в порядке. Я хотела, чтобы он отдавал себе отчет в том, чем мы рискуем. Джорджи выглядел таким беспечным! Он совершенно не понимал, чем нам это все грозит. Он не отводил взгляда. «Спроси! – мысленно кричала я. – Спроси, спроси, спроси». Вместо этого он просунул руку мне между ног, продолжая на меня смотреть. Он был очень нежен. Он замер с полуулыбкой на губах, и я поняла, что он меня провоцирует. Это сработало.

– Не останавливайся, – попросила я.

Он расстегнул ремень, и все это было так приятно. Я его хотела, я в нем нуждалась, и то, что я испытывала в тот момент, не было удовольствием. Это было обещанием удовольствия, зудящим местом, по которому было совершенно необходимо пройтись ногтями. «Возможно, – думала я, чувствуя его рядом, ощущая, как он раздвигает мои бедра и проводит кончиками пальцев по моим соскам… – Возможно, – думала я, когда он входил в меня, – возможно, достаточно и того, что Джорджи попытается понять меня позже, потому что сейчас между нами существует эта потребность, а когда мы закончим, этой потребности уже не будет».

– Расслабься, – прошептал он, и я попыталась расслабиться.

Теперь мне было больно, но я понимала, что боль – это часть удовольствия. Я не должна была этого делать. Я вела себя очень плохо, и теперь меня наказывали. Теперь мне все стало совершенно ясно. Я смотрела через окно стойла на черную, черную ночь. Я ощущала ткань рубашки Джорджи. Положив руки ему на плечи, я притянула его к себе. Если бы хлопнула дверь! Если бы мама вышла на заднее крыльцо и позвала меня!

Передо мной промелькнуло лицо Сэма. Не такое, каким оно часто было в последнее время, – сердитое, обиженное, – но такое, каким оно было раньше. Лицо мальчика, который слишком остро чувствует весь окружающий мир.

– Вам надо поменяться! – часто повторяла мама, как будто маленькие девочки лучше приспособлены выносить тяготы мира.

Джорджи наклонился и, как нетерпеливый пес, лизнул мою грудь. Я содрогнулась и заставила его выпрямиться. Я чувствовала себя исключенной из того, чем он сейчас занимался. Он был внутри меня, но фантазировал что-то свое, что требовало моего присутствия, но не моей любви.

Мама была права. Я была очень похожа на мальчика в том смысле, что не умела задумываться о последствиях. Я вспомнила палатку, которую мама позволила нам поставить между нашими кроватями, когда мы были маленькими. Сэм сжимал мое лицо своими пухлыми ручонками.

– Теа, – говорил он. – Теа!

Джорджи качнулся, вжимаясь в меня, один раз, другой, и он казался таким большим внутри меня, невообразимо большим. Затем он опустил голову мне на грудь и глубоко вздохнул. Все закончилось очень быстро.

Чего тогда хотел Сэм? Я не могла этого вспомнить, как ни старалась.

Я скользнула вниз по холодной стене и села на пол. Джорджи стоял надо мной, запихивая рубашку в брюки и застегивая ремень. Глядя, как он совершает эти самые обычные действия, я вдруг почувствовала себя очень одинокой. Я обхватила голову руками.

– Теа?

– Что мы наделали!

– Разве ты не понимаешь?

Мне трудно было в это поверить, так это было возмутительно, но в его голосе слышалась насмешка.

– Я не об этом.

Он сел на пол рядом со мной.

– Это ведь совершенно естественно, – произнес он.

– Я это воспринимаю иначе, – сказала я, качая головой.

– Правда?

– Мы должны были подождать.

Я смотрела в сторону.

Джорджи засмеялся.

– Почему? – спросил он. – Ждать было незачем. Уж во всяком случае нам.

Я была обнажена, а мой кузен полностью одет. Он рисовал какой-то узор на опилках и, казалось, размышлял над тем, что еще он может сказать. Это было очень непохоже на моего кузена, который никогда не думал перед тем, как заговорить.

– Мы ошиблись, – прошептала я.

– Я тебя ни к чему не принуждал.

Я снова покачала головой. Он ничего не понимал.

– Дай мне платье, – сказала я, указывая туда, где оно лежало.

Джорджи принес платье, и мне показалось, что он двигается, как совершенно незнакомый человек. Он стоял рядом, глядя на меня сверху вниз.

– Разве ты не понимала, что должно произойти?

Похоже, его это действительно интересовало. Я отчаянно хотела побыть одна.

Я остро ощущала, что отдала слишком много за эти девяносто, максимум сто секунд. И в эти полторы или две болезненные минуты все происходило исключительно ради удовольствия Джорджи. Я отчетливо видела наше будущее – мы сделаем это еще с десяток раз, ну, может, два десятка, а потом Джорджи с этим покончит. Нашим отношениям придет конец. Мальчики вполне на такое способны. Я поняла это, глядя на своего кузена, который стоял надо мной с уверенным и беззаботным видом. Этот мир принадлежал мальчикам.

– Мы все равно не можем пожениться, – произнес он. – Теа, ты думала, что мы поженимся?

– Я не знаю, о чем я думала, – ответила я. – Но не об этом. – Я обвела рукой стойло с потемневшими от плесени стенами. Каждое лето мне приходилось их отскабливать. Джорджи проследил взглядом за моей рукой, остановив его там, где остановилась рука: на нем самом в одежде, которую купили ему мои родители. Это были его единственные хорошие вещи. Мои щеки горели. – Это грязно.

Он опустился возле меня на колени и коснулся моей щеки.

– Это не так.

– Это так, – отрезала я, отталкивая его руку. – Именно так. В твоей семье все так.

– В моей семье?

Я чувствовала, как слова толпятся в моей голове, готовые вырваться наружу. Я прижала платье к груди, понимая, как мне со всем этим покончить. Теперь мне было его жаль. Он выглядел таким глупым и растерянным. Но я не хотела его жалеть. Я вообще не хотела иметь с ним ничего общего. Я хотела умыть руки, и в тот момент это казалось мне возможным: я могла покончить с этим навсегда.

– Ты, как твой отец, – произнесла я очень быстро. Я представила своего доброго и мягкосердечного дядю и почувствовала себя очень скверной девушкой. Но у меня не было выбора. – Твой отец пришел к моему отцу так же, как ты пришел ко мне, умоляя меня что-то тебе дать. Ты такой же жалкий, как и он.

Я прижимала платье к груди, и в тот момент мне больше всего на свете хотелось быть одетой. Мой кузен смотрел в окно стойла, в черную как смоль ночь, которую не рассеивали огни. Меня тошнило. Мне хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Но, глядя на профиль своего кузена, я понимала, что это никогда не закончится. Мы были родственниками, мы не могли избавиться друг от друга.

Я опустила глаза. Когда я снова их подняла, лицо Джорджи изменилось. Оно стало злобным. А чего я ожидала? Я задаю себе этот вопрос сейчас, много лет спустя, несмотря на то, что уже слишком поздно и ничего нельзя исправить.

– Посмотри на себя, – произнес он, и его взгляд скользнул по моему телу, по едва прикрывающему его платью.

– Если ты не уйдешь, я закричу, – сказала я.

– Ты закричишь?

Что, если бы я подождала хоть секунду, прежде чем угрожать ему этим? Или еще лучше – если бы я сделала шаг назад во времени и вообще ничего не сказала, а поцеловала бы его, и пожелала бы ему спокойной ночи, и вела бы себя так, как будто ничего не произошло, и позволила бы нашей связи постепенно сойти на нет, как выразился Джорджи, совершенно естественно. Он мог быть туповатым, неуклюжим и жестоким. Но он также был добрым, забавным и искренним. Как бы то ни было, все это не имело значения. Он был моим. Он был моим кузеном. Я хотела все вернуть обратно. Я хотела, чтобы он все вернул обратно. Впервые в жизни я поняла, что некоторые слова способны впиваться в мозг, превращаясь в клеймо.

– Кто тебя услышит?

– Все.

– Я не думаю, что ты хочешь, чтобы все тебя услышали.

Мы смотрели друг на друга. «Бог знает, Теа, о чем ты думала! – звучал у меня в ушах мамин голос. – Один Бог это ведает». Он смотрел на меня, но я избегала встречаться с ним взглядом. Наконец он ушел.

Я спала в конюшне. Я чувствовала себя грязной, но не настолько, чтобы идти мыться. Мне казалось совершенно естественным заснуть в этом пустом стойле, оставаться в конюшне, пока не рассветет.

На рассвете я проскользнула в дом, наверх, и выкупалась. Я думала о Джорджи, который спал в соседней комнате. Я могла не запирать дверь в ванную. Он видел меня голой. Но был еще Сэм, который меня не видел. Я вонзила ногти себе в предплечье. Меня использовал мой собственный кузен. Я была юной женщиной во времена, когда юные женщины были беспомощными. Вам может показаться, что я могла предвидеть, что меня ждет. Но я никогда не чувствовала себя беспомощной в своем доме. Я не знала, чего мне следует опасаться.

Когда я спустилась к завтраку, Джорджи за столом не было. Как и Сэма. Я предположила, что они еще спят: не было и семи часов.

– Твой пони успокоился? – спросила мама.

– Да.

– С тобой все в порядке, Теа?

Мне так хотелось все ей рассказать! Я так хотела, чтобы меня утешили! Мама, мне так стыдно! Я сделала что-то настолько ужасное, что в это трудно поверить.

Она коснулась моего запястья.

– Теа?

Ее голос был таким ласковым, таким дивным.

– Все хорошо, – ответила я. – Просто я устала.

Она смотрела на меня исподлобья, склонив голову, и я поняла, что никогда не смогу ей об этом рассказать.

После завтрака я оседлала Саси и отправилась кататься в апельсиновые рощи. Я ехала все утро, потом повернула назад и предоставила Саси возможность самостоятельно скакать назад в конюшню. Сегодня мне не хотелось ни о чем заботиться. Я знала, что у моей беспечности будут неприятные последствия – в следующий раз на пути в конюшню Саси будет отстаивать свою свободу. Но эти неприятности казались мелкими и незначительными, а я была большой и ужасной. И мне было страшно, хотя я пыталась побороть свой поднимающий голову страх, ослабить его, избавиться от него. Я с раннего детства привыкла быть бесстрашной. Все утро я чувствовала, что могу разрыдаться в любой момент. Легкий галоп Саси убаюкал меня, и я впала в некое подобие транса. Я болталась в седле, как тряпичная кукла. А потом я начала плакать, как маленькая девочка, как маленький ребенок.

Тут Саси резко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения с чем-то – я не заметила с чем, – и я, ахнув, вцепилась в его короткую гриву. Мне едва удалось удержаться в седле. Я что-то ласково бормотала ему на ухо, пытаясь его успокоить и подобрать болтающиеся поводья. В седле всегда было так – одновременно приходилось делать сразу миллион дел, руководствуясь исключительно инстинктом.

– Прости! – раздался у меня за спиной крик Сэма, и я пожалела, что не упала. Тогда у меня было бы объяснение моим слезам.

– Теа! – снова крикнул Сэм. – Ты в порядке?

«Нет, – хотела сказать я, – я не в порядке». Но тут я разрыдалась. Я позволила Джорджи сделать со мной что-то такое, что разрослось в моем сознании до невообразимых размеров. Я с ним делала то, о чем ни за что и никому не смогла бы рассказать. Ни маме, ни папе, ни Сэму, ни – и это пришло мне в голову только сейчас, на спине моего обожаемого пони, посреди апельсиновой рощи, по которой я проезжала тысячу, нет, миллион раз, – своему мужу. Меня тошнило, и у меня кружилась голова.

– Теа! – И этот голос принадлежал Джорджи. Разумеется, Джорджи теперь дружит с Сэмом, возможно, потому, что я перестала быть его любимицей. – Теа! – повторил он, и тут же рядом со мной появился Сэм.

Он взял Саси под уздцы и стал что-то тихо говорить ему. Встревоженный Саси пощипывал рубашку Сэма, но вскоре успокоился. Я вспомнила слова мамы о том, что любовь к лошадям у нас в крови. Но какие еще склонности у нас в крови?

– Почему ты плачешь? – спросил он, но вместо ответа я еще сильнее разрыдалась.

Красота дня только усиливала мои страдания. Если бы шел дождь, я не чувствовала бы себя такой покинутой и несчастной.

Саси недовольно пыхтел, и несколько секунд тишину нарушало только его тяжелое ритмичное дыхание.

– Теа? – повторил Сэм.

Мне хотелось закричать и потребовать, чтобы он прекратил повторять мое имя. «Прекрати!» – стучало у меня в висках. Я отвернулась, чтобы не смотреть на него, и увидела Джорджи, который сидел на камне. Он не собирался подходить ко мне. Я заметила, что и у него, и у Сэма на плече висит винтовка. «Неужели Сэм кого-то подстрелил? – подумала я. – Наверняка нет. Зачем выхаживать осиротевших бельчат, если ты собираешься убивать их, когда они вырастут?»

– Прости, – с трудом выдавила я. – Прости, прости, прости.

Я вытерла лицо, распухшее, мокрое от пота, соплей и слез. Мне казалось, что я вся покрыта слизью, как какое-то чудовище.

Джорджи встал и направился ко мне. Не успела я опомниться, как он уже положил руку мне на бедро, преодолев свой страх перед Саси, и я закричала:

– Не прикасайся ко мне! – Я никогда не ощущала ничего подобного. В чистом синем небе вспыхивали яркие искры, и мне было жарко, так жарко! – Не прикасайся ко мне! – снова и снова кричала я, пока не сорвала голос и не охрипла.

Оба мальчика в изумлении смотрели на меня.

Сэм обернулся к Джорджи.

– Что ты сделал?

– Что мы сделали, – уточнил Джорджи, и в его голосе появились злобные нотки. – Что мы сделали вместе.

И он зашагал прочь, а Сэм бросился за ним и толкнул так, что тот упал. Джорджи так удивился, что ему потребовалась пара секунд, чтобы подняться.

Взбудораженный и до сих пор дрожащий Саси двинулся рысью, но я то и дело оглядывалась. Я видела, как Сэм – мне так хорошо был знаком этот затылок, эти худые плечи и грациозная осанка – поднял руку и раскрытой ладонью наотмашь ударил Джорджи по лицу. В ответ Джорджи ударил его кулаком в лицо, и из носа Сэма хлынула кровь.

– Прекратите! – закричала я, наклонившись вперед.

Саси привстал на задние ноги, и я чуть не сползла с седла, потому что забыла, где нахожусь. Меня пронзила острая боль между ногами, но я этому даже обрадовалась, потому что боль вернула меня в реальность. Сэм и Джорджи перестали быть фантастическими фигурами, наносящими друг другу неуклюжие удары на фоне гигантской апельсиновой рощи.

– Прекратите! – снова закричала я и замахала рукой, как будто это могло помочь.

Обернувшись в очередной раз, я увидела, что Сэм замахнулся прикладом винтовки и ударил моего кузена – его кузена, нашего кузена – в плечо. Потрясенный Джорджи покачнулся, но тут же выпрямился и бросился на Сэма. Мой брат напоминал ребенка, который пытается одолеть взрослого мужчину. Джорджи боялся лошадей. Я начала колотить ногами по бокам Саси и пустила его в галоп, направив на брата и кузена. Я хотела остановить эту драку. Я неслась во весь опор и думала не о том, что все это может закончиться очень плохо и один из нас может серьезно пострадать, и не о том, что я запускаю цепочку событий, которая почти наверняка приведет к необратимым для кого-то из нас последствиям. Нет, я думала о том, как неуклюже я скачу, как уродливо я выгляжу на спине моего перепуганного, перегревшегося пони, и мне было стыдно, что Джорджи видит меня такой.

Джорджи поднял на нас глаза. Его рот был окровавлен, а на лице застыло выражение ужаса. Я сместила свой вес в седле, чтобы пронестись прямо между братом и кузеном. Саси летел стрелой, я никогда не ездила на нем так быстро, апельсиновая роща слилась в сплошное мутное пятно. Во рту у меня горчило. Возможно, это был вкус страха.

Я не разделила их, как надеялась. Джорджи запаниковал и бросился прямо перед нами к Сэму. Он подумал, что я хочу его сбить. Он думал, что рядом с Сэмом будет в безопасности. Он не знал, что лошадь на это не способна. Лошадь скорее останется в горящем здании, чем затопчет человека. Саси споткнулся. Его копыто за что-то зацепилось. Я сообразила, что это камень, на котором сидел Джорджи. В это мгновение я увидела, как Сэм поднял винтовку и прикладом ударил Джорджи в висок. Саси удержался на ногах. Он несся с такой скоростью, что его было невозможно остановить. Я изо всех сил натянула поводья, но Саси превратился в живой электрический провод, поэтому я соскользнула с него на ходу и сильно ударилась о землю.

Я вскочила и увидела Джорджи. Сэм тряс его за плечи, как будто он был куклой. Я видела, как болтается голова Джорджи, я видела, что с ним что-то не так.

– Сэм! – закричала я. – Ты его убьешь!

Сэм как-то странно посмотрел на меня, и я поняла, что он в шоке. Я не была в шоке и заметила, что его лицо в крови. Кровь, подобно краске, покрывала его щеки и шею. Джорджи тоже был окровавлен, как и земля вокруг него. Крови было так много! Я никогда не видела столько крови, но мне пришло в голову, что отец наверняка видел и наверняка знает, что делать.

Я махнула Сэму, подзывая его к себе, и он подбежал, расхлябанно, как ребенок, болтая руками и ногами.

– Беги за отцом, – сказала я. Вокруг его рта блестела слюна. – Беги за отцом, – повторила я.

Пока Сэм бегал домой, я оставалась с Джорджи одна. Я отвела волосы с его лба. Его кожа была очень горячей, а в волосах запеклась кровь. Сэм ранил нашего кузена прикладом своей винтовки, винтовки, которую он еще ни разу не поднял на живое существо.

Я опустилась на колени и попыталась немного привести его в порядок. Я расправила его рубашку и носовым платком промокнула кровь с губ. Но его рот все равно оставался слишком красным, и поэтому я запрокинула назад его голову и провела платком по его зубам. Когда я все это сделала, он стал выглядеть немного лучше. Я снова убрала прядь волос с его лба. Он дышал, и я не удивилась бы, если бы он открыл глаза и улыбнулся мне, как будто событий прошлой ночи не было. Но если бы он открыл глаза и улыбнулся, я не смогла бы улыбнуться в ответ. Я не смогла бы сделать вид, что ничего не произошло.

Со стороны дома раздался чей-то крик – мамы или тети Кэрри, различить было невозможно. Я заметила винтовку Сэма, которая лежала рядом со мной. На ней было немного крови, и я бездумно вытерла ее о свои бриджи, которые и без того были в крови, и швырнула в сторону, стараясь забросить как можно дальше, но далеко не получилось.

Джорджи по-прежнему лежал без движения, когда появились мой отец и остальные взрослые. Я держала его за руку, и отец на секунду задержал на мне взгляд, прежде чем вытолкнуть из круга, который уже образовали вокруг Джорджи взрослые – мама, отец, тетя и дядя.

Сэм смотрел на меня. Повинуясь внутреннему побуждению, я взяла его за руку, но он ее вырвал. Его глаза остекленели. Казалось, он меня не знает.

– Сэм? – тихо позвала я.

Я пыталась не обращать внимания на взрослых, а сосредоточиться на окровавленном лице брата.

Он мельком взглянул на меня, а потом опустился на корточки, обхватил руками колени и начал раскачиваться взад и вперед. Я присела рядом с ним и положила руки ему на плечи. Он снова посмотрел на меня так, как будто не узнавал. И тут мне захотелось умереть. Я хотела, чтобы Сэм меня ударил винтовкой по голове.

Мама вышла из круга и подошла к нам. Она посмотрела на Сэма, потом на меня, потом снова на Сэма. Она наклонилась и схватила нас обоих за руки выше локтя, как она делала, когда мы были детьми, меня за правую, а Сэма за левую. Как будто мы были одним человеком. Она наклонилась еще ниже, чтобы посмотреть нам в глаза. Это тоже напомнило мне детство.

– Идите к себе, – прошептала она, обдав дыханием наши лица.

Она сильно стиснула наши руки, сквозь тонкую ткань вонзив ногти в кожу, но мы ничего не сказали. Сэм, казалось, вообще ее не замечал, а мама, похоже, не замечала, как странно выглядит Сэм.

– Идите, – снова прошептала она и отпустила нас, одновременно кивком указав в сторону дома.

Сэм встал, и я смотрела на него снизу вверх. Я потерла руку в том месте, где мама держала меня. Сэм пошел прочь. Он покачивался, и его походка была неровной. Но потом он обернулся и уставился на меня. Я отвела глаза.

– Теа, – произнес он. – Теа, Теа, Теа.

Он, как одержимый, твердил мое имя. Он был не в себе.

– Прекрати! – закричала я. – Прекрати сейчас же!

Я зажала уши руками. Когда мы были маленькими, он так делал, желая меня подразнить. Я терпеть не могла, когда он так делал, когда превращал мое имя в серию бессмысленных звуков, нанизанных друг на друга. Я почти забыла об этом. Он не поступал так уже много лет.

И тогда он замолчал и застыл с открытым ртом. Я отчаянно хотела сказать что-то еще, но знала, что все слова будут бессмысленными. Сэм указал куда-то за мою спину. Я обернулась и увидела Саси, который стоял у входа в конюшню. Его бока тяжело вздымались. Я совсем о нем забыла. Я подошла к нему, взяла за повод и погладила по шее. Я смотрела, как скрывается в доме изящная фигура моего брата. Я не могла отвести Саси в конюшню в таком состоянии. У него начались бы колики и он бы умер. Я водила его вокруг манежа, когда вдали показался дядя Джордж, за которым шли остальные взрослые. Он нес на руках своего сына, своего неподвижного, тяжело раненного сына.

– Он умер? – взвизгнула я. – Он умер?

Мама поспешно подошла ко мне. Она остановилась у ограды.

– Нет, – то ли прошептала, то ли прокричала она, – нет, он не умер. Но он ранен. Что случилось, Теа?

Я молчала.

– Теа, – повторила она, и в ее голосе я уловила сочувствие, которого не заслуживала.

Я знала, что могу на него рассчитывать в последний раз. Когда она снова заговорит со мной, ее голос будет уже совсем другим.

Она не могла стоять возле меня вечно, и когда остальные взрослые прошли мимо нас, она присоединилась к ним. Я уткнулась лицом в лоснящуюся шею Саси. Я ощущала лбом его пыльный пот и старалась не смотреть на своего кузена.

Глава двадцатая

Я сидела на кровати с письмом в руке. Меня ожидал мистер Холмс. Я понимала, что, если я задержусь еще дольше, он начнет волноваться.

Я коснулась надписи на конверте. «Теодоре Атвелл, – гласила она. – Конный лагерь для девочек Йонахлосси». Письма, которые присылала мне мать, были написаны на скорую руку, и она никогда не называла меня Теодорой. Она сообщила мне, что собирает все наши вещи, что она, отец и Сэм какое-то время будут жить в отеле, пока не подыщут новый дом, что отец уедет раньше, чтобы заняться организацией своей практики. Полагаю, я радовалась этим письмам и тому, что она готовит меня к новой жизни. Это позволяло мне представить себе их жизнь, живя собственной жизнью здесь, в лагере. Она подразумевала, хотя ни разу не сказала об этом прямо, что я буду жить в этом новом доме в Орландо вместе с ними.

Но конверт, который я сейчас держала в руке, был надписан почерком Сэма. Иногда мне казалось, что Господь со мной играет. До турнира остался всего один день, и вот письмо от моего брата, который не написал мне ни строчки за все время моего пребывания здесь.

Дорогая Теа,

я знаю, что ты хочешь получить от меня письмо, но зачем? К тому времени, как ты это прочитаешь, все, что я напишу, уже устареет. Ты знаешь, что мы переезжаем. У нас все по-старому, только без тебя. Но скоро все не будет по-старому, потому что мы отсюда уедем. В семье, которая будет жить в нашем доме, пятеро детей. Пятеро. Можешь себе это представить? Кто-то из этих детей тебе нравился бы, кто-то – не очень. И это было бы нормально. Отец старается загружать меня работой. Он старается сделать так, чтобы я все время был занят. Теа, я не знаю, о чем писать. Ты сказала, что хочешь получить письмо, но что, по-твоему, следовало бы в нем написать? С Джорджи что-то не так. Мама и папа ничего мне не говорят, но я подслушиваю их разговоры. Это нетрудно. Они считают меня дурачком, который не умеет подслушивать, но дураки они. Папа уже много месяцев повторяет одну и ту же фразу: «С ним что-то не так». Как ты думаешь, что это означает? Ты знаешь, что меня допрашивала полиция? Мне не было страшно, но мама и папа боялись. После твоего отъезда мы ни разу не видели тетю Кэрри и дядю Джорджа. Я думаю, папа встречался с дядей Джорджем, но я не знаю этого наверняка. Мы все оплачиваем. Это мне известно. Дом в Орландо будет меньше. Так говорит мама. Но мы его еще не купили. Они все еще выбирают. Они мне ничего не говорят, но я думаю, что пока мы не можем позволить себе новый дом. Я думаю, им приходится ждать.

Мне здесь скучно. Мне хотелось бы иметь друга.

Твой брат Сэм

Я сложила письмо раз сто, пока оно не перестало складываться. А потом я снова развернула его и просмотрела. Я читала и перечитывала его, пока не запомнила наизусть. Но я этого не хотела. Я бы предпочла, чтобы голос моего брата не засел у меня в голове, как пластинка, бесконечно повторяющая одну и ту же песню. Снова и снова, пока я уже едва не кричала. Но я не хотела кричать. Я хотела плакать. Всхлипывать, как героини романов. Мама солгала. Джорджи не в порядке. Но я хотела ей поверить, и я поверила.

Я не понимала, что означает это его письмо, не считая того, что он одинок и злится. Он не был злым человеком. Именно эта история сделала его злым, изменила его, превратила в совершенно другого мальчика. Я чувствовала себя эгоистичной, мелкой и подлой. Меня отправили туда, где невозможно было чувствовать себя одинокой. А Сэм… Его заставили остаться единственным ребенком в их мире. А Джорджи… Как давно Сэм знает о нем? Как давно он в одиночестве тащит эту ношу?

Я решила, что в своем письме он просит меня вернуться. Сначала я хотела вернуться, но сейчас мне это уже было не нужно. Дома у меня не было будущего.

Я поднялась и достала подаренные мамой серьги из красной бархатной коробочки. Мне было больно их вдевать, но я этого ожидала. Я несколько месяцев не надевала сережек, с тех пор как примерила рубины Сисси. А потом я поспешила через Площадь в Мастерс, где меня ждал мистер Холмс.

– Я хочу подняться на гору, – заявила я. – Как в прошлый раз.

– Хорошо, – согласился он. – Все, что ты захочешь.

Я провела его через дом, и мы вышли на заднюю веранду. Светило солнце, как и в прошлый раз, и я надеялась, что солнечный свет еще будет радовать меня. Я надеялась, что когда-нибудь перестану вспоминать тот день до мельчайших деталей.

Мы поднимались по крутому склону, и мистер Холмс сзади коснулся моего бедра. Я обернулась и улыбнулась ему, но не остановилась. Я понимала, что он хочет знать, почему я молчу. Но ему не о чем было беспокоиться. Я знала, куда хочу прийти. Я знала, что хочу сделать.

С Джорджи это ощущалось как насилие, как что-то, чего нельзя было делать. Над чем мы совершили насилие, я не знала. Но я знала, что Джорджи уже никогда не станет прежним. Я знала это с самого начала. Письмо Сэма только подтвердило то, что я все время подозревала. Стечение обстоятельств. Сначала я думала, что могла бы все изменить, предотвратить трагедию Атвеллов. Существовало множество способов это остановить. Если бы я в тот день не отправилась на верховую прогулку. Если бы я просто возвращалась другой дорогой. Если бы Сэм не пошел на охоту с Джорджи. Если бы я не плакала, как маленькая девочка.

Но теперь я понимала, что все началось еще до моего рождения. С двух братьев и их сыновей. Дочь в этом уравнении была лишней. А потом мы все испытали на себе давление обстоятельств, которые поначалу не имели к нам никакого отношения. Мы реагировали на эти обстоятельства как могли, но не мы их создавали. Выгодная земельная сделка в Майами, на которую рассчитывал мой дядя. Депрессия, во время которой в моей семье усилилось ощущение превосходства над остальным миром.

Так что уверенности в том, что трагедии можно было избежать, не было. Это мог знать один Господь. Может, мне вообще не следовало рождаться? Мне было ясно, что только в таком случае эти события наверняка не произошли бы. Один из нас должен был уйти – я, Джорджи или Сэм.

Я остановилась на поляне и обернулась к мистеру Холмсу.

– Теа, – произнес он. – Теа.

Он коснулся моих сережек, маминого подарка. То, что мама и мистер Холмс, сами того не подозревая, прикасались к одному и тому же предмету, казалось возмутительным, но в то же время и каким-то образом утешало меня.

Что он видел тогда, почти год назад, подходя к нашей машине? Он ожидал нас, меня. Он смотрел на моего отца, который выглядел очень нерешительным. Папа нерешительно обошел свой грязный после долгой поездки автомобиль, а потом из него вышла я. Я выпрыгнула наружу, не дожидаясь, пока отец откроет дверцу с моей стороны. Нашел ли он меня дерзкой? Бесцеремонной? Теодора Атвелл из Флориды, которая проявила неразборчивость, хуже того, поступила очень дурно, и ее отослали прочь. Вначале из машины показались мои ноги, девичьи ноги, а потом и вся я. Я оказалась меньше, чем он ожидал, зато была очень хорошенькой и с идеальной осанкой. Может, он и не счел меня хорошенькой, но наверняка решил, что я интересная. И все это он разглядел в сгущающихся сумерках. Потом он осознал, что смотрит на меня слишком долго, и поспешил выйти наружу, чтобы поприветствовать нас.

– Теа, – снова произнес он.

Больше он ничего не говорил. Я все делала как бы по наитию, чего от себя не ожидала. Разумеется, я уже многое с ним делала, но никогда так раскованно и уверенно. Мы вели себя непринужденно, и это казалась правильным. Мне трудно было поверить в то, что кто-то, кроме нас с ним, когда-либо испытывал нечто подобное. Я никогда не хотела Джорджи так сильно.

Я поцеловала его, сжимая его щеки ладонями.

Потом я указала на землю, и он понял, он понял совершенно точно, чего я хочу, и он лег на землю, а я расстегнула ремень его брюк и помогла ему высвободиться из них.

Я опустилась на него, и он был таким большим и твердым внутри меня, и мне хотелось, чтобы это ощущение никогда не прекращалось. Это ощущение как будто оправдывало все, что я сделала, начиная с Джорджи. Это было ощущение того, что я не одинока. Но хотя осознание этого буквально пронзало меня, мне было грустно, потому что я знала, что мы это делаем в первый и последний раз. И в тот момент мне было трудно в это поверить. Просто невозможно. Я стискивала его плечи, а он вздернул мою блузку и сосал мои груди, и прижимал меня к себе. Я не верила в то, что еще когда-то смогу испытать такое ощущение. Я на мгновение замерла, потом наклонилась и поцеловала его. Наши тела были мокрыми и скользкими от пота.

– Не останавливайся, – прошептал он, и я пообещала, что не остановлюсь.

Я смотрела на его лицо, его полуприкрытые глаза. Что он любил, когда был ребенком? Держался ли он за руку матери, семеня за ней по обледенелой улице? Утешало ли его ее прикосновение? Обожал ли он слышать голос своего отца, читающего молитву? Должно быть, ему очень не хватало этого прикосновения и этого голоса, которые так быстро ускользали из памяти.

Я двигалась все быстрее, а он надавливал руками на мои бедра, опуская меня ниже, ниже, ниже на себя, а потом я изменила свое положение на нем и от наслаждения закрыла глаза, пытаясь запомнить это ощущение заполнившей меня надежды.

Я не хотела изгонять Джорджи из своих воспоминаний. Я хотела изгнать ту ночь и следующий день. Но оказалось, что это невозможно. Боль была частью удовольствия, и память о кузене включала и то и другое.

Утро в день турнира было невероятно прекрасным. Такое утро неизменно предвещает чудесный день. Если я часто называю дни, проведенные в Йонахлосси, чудесными, то только потому, что они такими были. Поскольку я не знаю, как описать их точнее, называю их чудесными. Как открытку, как картину, как нечто нереальное.

Я шла по дороге через лес вместе с Сисси с одной стороны и Мэри Эбботт в пузырящихся на коленях бриджах – с другой. Сисси собрала свои мягкие волосы в узел. Мой редингот туго натягивался на спине, когда я поднимала руки. Еще пара месяцев, и я бы из него выросла. Но я об этом не думала. Я не думала о том, что будет через год или даже через день. Я думала о том, что буду делать в течение следующего часа, преодолевая препятствия на глазах у всех этих девочек, на глазах у мистера Альбрехта и мистера Холмса.

Мистер Холмс стоял у ворот с Деккой. Мое тело отреагировало на него, как будто у меня под кожей находился магнит, притягивающий меня к нему. Но, конечно же, я не подошла к нему. Я не могла себе это позволить. Подняв руку в приветствии, я тут же отвернулась. Я видела белокурые волосы Леоны, заплетенные в тугую косу. Она считала шаги между препятствиями двойной системы.

Я зашагала за Леоной, которая обходила маршрут уже во второй раз. Это меня раздражало: согласно этикету, теперь была очередь другого наездника, и она должна была освободить мне место. Я считала шаги между препятствиями и пыталась увидеть маршрут глазами Наари. Я пыталась предугадать, что может ее испугать. Возможно, растения в горшках по краям каждого препятствия? Навесы в дальнем конце манежа, затенявшие от солнца столы для ланча? Или само присутствие всех этих людей? Испугать ее могло многое.

У меня саднило между ног, но по прошлому разу я знала, что это быстро пройдет. И все, что у меня после этого останется, – это воспоминания, которые будут тускнеть, и тускнеть, и тускнеть, пока не превратятся в воспоминания о воспоминаниях. Но мистер Холмс меня изменил. Благодаря ему я стала другой.

Я попыталась сосредоточиться на препятствиях. Маршрут, созданный группой Сисси, впечатлял своей сложностью. Самыми серьезными препятствиями в маршруте продвинутой группы были параллельные брусья, установленные сразу за канавой с водой, после которых шла тройная система, оканчивавшаяся «кирпичной» стенкой. Стенка была самым высоким и, разумеется, последним препятствием, задуманным как завершающее испытание. Кирпичи были ненастоящими. Их изготовили из легкой древесины, но лошади этого не знали: им это препятствие казалось очень прочным.

Мистер Альбрехт дунул в свисток, и мне пришлось покинуть манеж, прежде чем я успела как следует все обмерить. Я хотела разозлиться на Леону: я знала, что гнев поможет мне выиграть, но я не могла. Это было ее последнее выступление на Кинге. Она прошла мимо, и я заметила румянец на ее обычно бледных щеках. Это повергло меня в шок – Леона была не из тех, кто пользуется румянами.

Я знала, что должна позволить ей победить. Сисси на это даже намекнула. А я рассмеялась и ответила, что Леона, скорее всего, разобьет меня наголову. Но в душе я надеялась, что этого не произойдет.

Квалификационные заезды проходили очень быстро. Я разминалась в соседнем манеже и наблюдала за тем, как канава с водой стала камнем преткновения для трех девочек подряд. А потом настала моя очередь. Я выступала вместе с двумя выпускницами из Луисвилла и Мартой Ладю. Мистер Холмс держал Декку на руках. Я видела их не очень хорошо, в профиль, при этом лицо Декки заслоняло лицо ее отца. Уже было одно падение: лошадь, отказавшись прыгать через параллельные брусья, сбросила девочку, которую я знала не очень хорошо.

После нескольких квалификационных заездов был перерыв. Я попыталась выровнять свое дыхание и своей уравновешенностью помочь успокоиться Наари. Это не было заездом на скорость – нам необходимо было сосредоточиться на точности. Я закрыла глаза и представила себе каждое препятствие, прикинув количество шагов между ними.

Когда наступила моя очередь, я рассчитала время просто идеально. Мистер Альбрехт дунул в свисток – и передо мной выросло первое препятствие. Наари скосила глаза на один из горшков с цветами, но я стиснула ее бока коленями, и прыжок получился безупречным. Как всегда, когда я прыгала, все вокруг исчезло. Зрители превратились в расплывчатую полосу. Я сосредоточилась на резком запахе пота Наари, ее трепещущем подо мной теле.

Я знала, что мы преодолеем последнее препятствие. Я знала это совершенно точно. Но тут под нами рассыпались кирпичи, и я шепотом выругалась: Наари подняла ноги недостаточно высоко. Но мы были очень быстрыми.

Мимо нас рысью промчалась Леона. Она проехала так близко, что нас обдало потоком воздуха. Наари тоже попыталась перейти на рысь. Она была возбуждена и очень нервничала. Мне хотелось спросить у мистера Альбрехта, какое я показала время, но, повернувшись в его сторону, я увидела, что он жестикулирует, стоя ко мне спиной. Он с кем-то разговаривал, но я не видела с кем, пока не проехала мимо. Это была миссис Холмс.

Я наблюдала за Леоной с безопасного расстояния. У меня голова раскалывалась от боли, а во рту пересохло. «Все кончено», – прошептала я на ухо Наари, хотя по-прежнему отказывалась верить собственным глазам. «Возможно, это обман зрения? – спрашивала я себя. – Возможно, мой разум надо мной подшучивает?» Но я знала правду, которая была проста: миссис Холмс вернулась на день раньше. В этом не было ничего необычного. Люди только то и делают, что возвращаются раньше намеченного срока.

Кинг преодолел все препятствия, включая последнюю комбинацию, как будто они были игрушечными. У него были необыкновенно длинные ноги. Ему даже напрягаться не приходилось.

Сисси нашла меня в стойле Наари, где лошадь стояла, низко опустив голову и тяжело дыша от усталости. Сисси скользнула в стойло и закрыла за собой дверцу. Я похлопала Наари по крупу. У нее было несколько часов на то, чтобы восстановить силы. Продвинутая группа выступала первой, а потом последней, чтобы у наших лошадей был самый продолжительный отдых.

– Почему ты здесь? – спросила Сисси.

Ее щеки раскраснелись, а волосы выбились из узла. Она была одета во все белое, как и все мы. Я не соревновалась с Сисси, но она ни для кого не представляла угрозы. Для этого она недостаточно хорошо ездила верхом. И она была недостаточно честолюбива.

– Я устала.

– Но сейчас ланч. Разве ты не проголодалась?

Я взглянула туда, куда указывал палец Сисси, и увидела рассыпавшихся по лужайке девочек в белом.

– И что на ланч? – поинтересовалась я и содрогнулась – так жалобно прозвучал мой голос.

– Бутерброды. Но они вкусные.

– Миссис Холмс вернулась.

– Я знаю.

Я прижала ладонь к пылающему лбу и отвела глаза в сторону.

– Мне грустно, – наконец выдавила я из себя.

– Но ты знала, что она вернется, – очень мягко заметила она.

– Да, – кивнула я. – Но это всегда так. Ты знаешь, на что идешь, но ничего не можешь с этим поделать.

Она привлекла меня к себе и крепко обняла. Она это сделала так яростно, как будто опасалась, что я ее оттолкну. Но я ее не оттолкнула. В прошлом году после Джорджи меня никто не обнимал. Никто ко мне не прикасался.

Троих лучших по результатам квалификационных раундов – меня, Джетти и Леону – ждала перепрыжка. Я была первой. Незавидная позиция, но я была этому рада. Мы должны были все сделать очень быстро. Я знала, что все будет решаться между мной и Леоной. Я знала это с самого начала. Кинг был крупнее и атлетичнее, но Наари была быстрее, и она это доказала в ту осеннюю ночь. Более того, она была умнее. Кинг был глуповат и чересчур невозмутим. Но если бы мне удалось взвинтить Наари, она бы промчалась по манежу так же быстро, как она скакала в ту ночь, и победа была бы за нами.

В разминочном манеже я следила за кончиками ушей Наари и водила ее все более суживающимися кругами, пока она не начала практически вращаться на месте. Я не позволяла ей переходить на рысь – я хотела сохранить ее энергию всю до капли. Я не смотрела на мистера Холмса, но как он смотрел на меня! Я это чувствовала. Мистер Альбрехт с любопытством взглянул на меня, когда я проезжала мимо него. Я должна была разогревать Наари медленно, постепенно подводя ее к преодолению маршрута. Но, в конце концов, правила есть правила, и мы оба это знали. Я могла обращаться со своей лошадью как мне вздумается.

Я намотала поводья на руки. Раньше я о таком только слышала и знала, что это несусветная глупость. Если бы Наари в последний момент отказалась прыгать, я бы через нее перелетела. А поскольку я была бы по-прежнему связана с ней поводьями, то в самом лучшем случае я сломала бы обе руки. Но я чувствовала, как во мне вздымается мое прежнее бесстрашие. Так всегда бывало перед трудным маршрутом. И так всегда бывало, когда были зрители. А теперь среди зрителей был он, и, чувствуя, как бесшабашность туманит мне мозг, я намотала поводья на руки так туго, что кожаные ремни впились в мою кожу. Мистер Альбрехт свистнул, и я послала Наари в галоп.

Мне нравилось, что намотанные на руки поводья давали мне возможность полностью контролировать лошадь. Я согнула локти, и Наари мгновенно замедлила бег. Но я тут же развернула носки наружу и вонзила шпоры ей в бока. Она оказалась в ловушке. Вся ее сила была подо мной, и она была подвластна мне, подчиняясь движениям моих ног и рук. Еще никогда я не ощущала под собой такой мощной энергии, бурлящей, как яростно обрушивающаяся волна.

Мы мчались слишком быстро. На уроке мистер Альбрехт потребовал бы, чтобы я вдвое снизила скорость. Все одетые в белое девочки были для меня мутной толпой, в которую кое-где вкрапливались шляпы воспитательниц. Если бы я захотела отыскать в этой толпе мистера Холмса, мне это не удалось бы.

Я преодолела канаву с водой, почувствовала, как Наари сменила ногу и как готовится к прыжку через параллельные брусья, а потом как она взмывает над ними, сосредоточенно прижав к голове уши, и осознала, что мы понимаем друг друга. Я хотела победить, а она хотела избавиться от меня, от этой надоедливой девчонки на ее спине, посылающей ее вперед болезненными уколами в бока, а потом тормозящей ее резким надавливанием на углы рта. От давления удил, прижимающих ее язык к зубам и затрудняющих дыхание, она ощущала вкус крови и фыркала в отчаянии.

– Молодец, – шептала я ей в такт галопу. – Молодец, молодец, молодец.

И вот перед нами завершающая комбинация. Это было очень подло – поставить самое высокое препятствие последним. Я ударила ногами по бокам Наари и приподняла руки параллельно ее шее. Ощутив облегчение во рту и в мозгу, она ринулась вперед.

Это был заезд на скорость, поэтому сбивание препятствий не учитывалось, но я была обязана преодолеть эту кирпичную стенку чисто. Я хотела, чтобы мистер Холмс увидел, как я это делаю. Мы зависли над последним препятствием – на секунду, на две секунды – и я, закрыв глаза, на мгновение представила себе, что я снова дома, сижу верхом на Саси и, преодолевая препятствие, лечу в великое и непознаваемое нечто.

Мне пришлось пять раз описать круг по манежу, прежде чем Наари перешла на шаг. Толпа замерла. Я прошла маршрут без единой ошибки.

Леона верхом на Кинге въехала в манеж, не глядя в мою сторону. Но я встретилась взглядом с мистером Альбрехтом и заметила, что все девочки, стоявшие вокруг манежа, тоже смотрят на меня. На меня, а не на Леону. Я похлопала Наари по шее, и она вздрогнула.

– Охлади и успокой ее, – пробормотал мистер Альбрехт, когда мы проезжали мимо.

Я кивнула. Я старалась не обращать внимания на устремленные на меня взгляды. Мэри Эбботт стояла у входа и, когда я поравнялась с ней, схватилась за мой повод.

– Нет! – возмущенно воскликнула я. – Отпусти.

– Вот это выступление! – нараспев произнесла она. – Вот это выступление! Хорошая девочка, – добавила она, обращаясь к Наари.

– Не прикасайся к ней.

Мэри Эбботт, ничуть не удивившись моей грубости, подняла голову и посмотрела на меня.

– Если будет перепрыжка, я уверена, что ты и ее выиграешь. Я убеждена, что сегодня ты выиграешь все, что угодно.

– Оставь меня в покое, – прошептала я и перевела Наари на рысь.

Выехав из толпы, я снова пустила ее шагом, а потом соскользнула на землю и начала водить лошадь по кругу, издали наблюдая за Леоной.

– Все хорошо, – шептала я Наари, но она не реагировала на мои слова, так низко опустив голову, что почти касалась ею земли.

Я пыталась вытереть пот со ссадин от моих шпор у нее на боках, каждая размером с десятицентовик, но она вздрагивала от моих прикосновений. Внезапно мне стало ужасно стыдно. За все это.

Какая-то первогодка, чьего имени я не помнила, – Холли? – поспешно прошла мимо, глядя на Наари широко раскрытыми глазами. Я попыталась встретиться с ней взглядом, но она отвела глаза. Наари содрогнулась от внезапного дуновения свежего ветерка, коснувшегося ее разгоряченной кожи. Нас окутал мягкий шуршащий звук качающихся на ветру ветвей, и внезапно я ощутила спокойствие, пустоту и освобождение от безумной силы, владевшей мною несколько последних часов. Я гладила Наари по шее, и мне больше всего на свете хотелось волшебным образом перенестись в свою постель и по шею укутаться в мягкое стеганое одеяло.

Было трудно судить, насколько быстро проходит дистанцию Леона. Кинг был таким долговязым, что всегда казался медлительным, как будто рассекал не воздух, а воду. Они были красивой парой, Леона и Кинг. Я не могла не залюбоваться ими. Тусклый блеск темно-синих сапог Леоны являл удивительный контраст с лоснящейся шкурой Кинга. «Королева Йонахлосси верхом на королевской лошади», – подумала я. Но им предстояло утратить свой королевский статус. Я понимала, что через какое-то время мало кто будет помнить и эту девочку, и ее лошадь.

Кинг снова играючи преодолел финальную комбинацию препятствий.

Трое лучших – я, Джетти и Леона – въехали в манеж. Никто из нас не знал, какое мы показали время. Я тихо разговаривала с Наари, которая приплясывала и выгибала шею. Она попыталась обогнать Кинга, и Леона смерила меня возмущенным взглядом.

– Контролируй ее! – бросила она.

Я поняла, что у Леоны все будет хорошо. Она была способна вынести любые жизненные бури.

– Почему ты всегда должна быть первой? – спросила я. Этот день был ненамного лучше самого страшного дня в моей жизни, из-за которого я здесь и оказалась. Но изумление, промелькнувшее на точеном лице Леоны, доставило мне удовольствие. – Пожалуй, сегодня я поеду вперед, – заключила я и, пришпорив Наари, обогнала Кинга.

Возле ворот я увидела Хенни, которая оживленно с кем-то болтала. Я не узнала ее собеседницу, пока она не обернулась и не взглянула на меня. Миссис Холмс. Все в ней стало короче – ее волосы, уложенные в свободный узел, ее юбка, которая уже не волочилась по земле, ее блузка, теперь не застегнутая у горла камеей, а открывавшая взглядам бледную кожу ее шеи. У меня закружилась голова, и я быстро наклонилась вперед в седле, как будто теряя сознание.

– Теа, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила миссис Холмс.

Я смотрела на нее, открыв рот, и не могла скрыть удивления. Она посвежела, как будто побывала на курорте. Теперь я поняла, что в юности она была очень хорошенькой. Не красивой, но хорошенькой, маленькой и очень бойкой. Меня чуть не стошнило.

– Да, Теа, – холодно произнесла Хенни, – ты хорошо себя чувствуешь?

Я кивнула и проехала мимо них, стараясь не встретиться взглядом с миссис Холмс и игнорируя потрясенное лицо Хенни.

– Теа, – крикнула она вслед мне, – ты совсем разучилась себя вести?

Но я не решалась смотреть в глаза миссис Холмс. Как бы я ни старалась, я не смогла бы сделать вид, что она мне нравится.

Я обо всем забыла. Я забыла о том, что она вернется и предъявит права на своего мужа и на свою жизнь здесь. И все же, въезжая в манеж, я хотела, чтобы победительницей оказалась я.

Мы развернули наших лошадей головами к мистеру Альбрехту и Рэчел, которая вручала гирлянды победителям нашей группы. Девочка улыбнулась мне. За тот месяц, что она отсутствовала, ее лицо позолотило солнце. В положении дочери директора были свои преимущества. Мистер Альбрехт одной рукой обнимал Рэчел за плечи, как будто пытаясь от чего-то ее защитить. Ее по-прежнему здесь любили. Она продолжала улыбаться мне, ее щеки были розовыми, а во взгляде светилась надежда. И ей было на что надеяться. Ее родители воссоединились, и семья вновь стала единым целым. Я увидела в первом ряду Молли, которая весело болтала с другой первогодкой. Все первогодки своими пушистыми волосами и длинными ногами по-прежнему напоминали юных кобылок. Казалось, они не знают, куда им девать свои руки и как управлять слишком быстро ставшими длинными ногами.

– Сейчас мы огласим результаты, – объявил мистер Альбрехт, когда толпа затихла.

Джетти что-то яростно бормотала себе под нос, и я обернулась к ней.

– Всегда смотрит, – буркнула она, перехватив мой взгляд, – она повторила то, что когда-то сказала мне Хенни.

Я промолчала и закрыла глаза, чтобы не видеть всех тех, кто за нами наблюдал.

Когда я снова их открыла, то увидела серьезные лица и устремленные на нас взгляды. Это так много для всех нас значило! Марта что-то обсуждала с Хенни. Элис Хант притихла и напряженно следила за происходящим. Молли грызла ногти. За исключением Сисси, я так мало знала обо всех этих девочках. Нет, еще я знала достаточно об Эве, чтобы с полным правом называть ее подругой.

Рэчел встретилась со мной взглядом и быстро отвела глаза, и я поняла, что победила.

– Такого никогда еще не было, – начал мистер Альбрехт, стоя перед нами и обращаясь к толпе. Единственным, что отличало его от всех нас, был его сильный акцент. – Еще никогда мы не вручали приз новенькой.

Я увидела, что Хенни что-то прошептала на ухо миссис Холмс, которая покачала головой. Разумеется, теперь все поняли, что речь идет обо мне. Мэри Эбботт сияла, а Кэтрин Хейз заинтересованно меня разглядывала. Я смотрела на миссис Холмс только потому, что не должна была смотреть на ее мужа, который стоял позади всех, держа на руках Декку. Миссис Холмс тоже на меня смотрела, и ее лицо сохраняло безмятежное выражение.

– Верховая езда, – продолжал мистер Альбрехт, – это, если можно так выразиться, настоящее партнерство между человеком и животным, это соединение силы ума человека и грубой физической силы лошади.

– Давай, заканчивай уже, – прошептала Леона.

– Все, что происходит в манеже, справедливо. Там, где решающую роль играют мастерство и скорость, именно в этом порядке, не может быть любимчиков. Девушки, этот урок очень пригодится вам в жизни. Во всех своих начинаниях стремитесь к успеху и будьте честны. И награда не заставит себя ждать.

Гирлянды аккуратно висели на руке Рэчел, и он взял у нее самую простую из них. Он надел зеленый венок на шею коня Джетти, который при этом прижал уши и обнажил зубы. Следующая гирлянда обвила шею Кинга, который терпеливо ждал, пока мистер Альбрехт возился с застежкой.

– А победительницей сегодня стала Теодора Атвелл из Иматлы, Флорида, которая потрясла нас своей отвагой и мастерством.

В манеж вошел мистер Холмс. Проходя мимо своей жены и Хенни, он кивнул им.

Сняв гирлянду с руки Рэчел, он ущипнул ее за щеку, и она, смутившись, отвернулась. Я почувствовала, что меня охватывает паника. Я не хотела, чтобы он подходил ко мне так близко. Но вот и он, уже рядом, и я даже вижу пробор в его темных волосах. Еще одна традиция лагеря Йонахлосси.

– Молодец, Теа, – пробормотал он и похлопал Наари по шее так осторожно, как сделал бы только человек, не умеющий обращаться с лошадьми.

Потом он застегнул гирлянду на ее шее. Форзиции с вкраплениями фиолетовых столоносных флоксов. Начало цветения и тех и других. Кто бы мог подумать, что такое неожиданное сочетание – первые поразительные, какие-то электрические, вторые очень нежные – окажется красивым? На это была способна только миссис Холмс. Она вернулась как раз вовремя, чтобы воспользоваться результатами своих стараний в саду и позаботиться о гирляндах.

А сейчас она заботилась о Декке. Прелестная темноволосая Декка стояла в толпе рядом с матерью. Миссис Холмс не заслуживала того, что я сделала.

Кинг попятился, внезапно испугавшись гирлянды, и Леона вонзила шпоры ему в бока. Мистер Холмс поспешно повел Рэчел к ограде манежа. У меня во рту пересохло, и отказ от воды был наихудшим наказанием, которое я только могла придумать для себя в этот момент.

– Все хорошо, Кинг, – утешил его мистер Альбрехт, и уши Кинга повернулись к нему.

Мне было очень жаль этого коня: его хозяйка проявила жестокость из-за потери, которую он был не в состоянии осознать. Я щелкнула языком, и Кинг повернул голову ко мне, ища утешения. Впервые за все время, что я знала Леону, выражение ее лица было очень легко прочитать: мне не следовало побеждать. Я всем своим существом ощутила, что это конец.

В книгах это описывается как постепенное, медленное и болезненное осознание. Но я мгновенно поняла, что Леона хочет отомстить и не остановится ни перед чем. Я помешала ей достичь главной цели на данный момент, к которой она стремилась всей душой. У нее был последний шанс, но я его у нее отняла.

Однако я не раскаивалась. Я бы скорее умерла, чем проиграла. Я так хорошо ездила на лошади потому, что была бесстрашной. Я всегда производила впечатление на людей своей готовностью преодолевать слишком широкие и высокие для такой маленькой девочки препятствия. И сейчас я облизала свои растрескавшиеся губы и взглядом отыскала в толпе мистера Холмса. Он стоял возле ограды манежа, держа Декку за руку. Все смотрели на Леону, которая привлекла к себе всеобщее внимание тем, что вонзала в Кинга шпоры, приводя его в неистовство. Но мистер Холмс, как я и ожидала, смотрел на меня. Когда я встретилась с ним взглядом, он грустно покачал головой. Если бы в этот момент я могла вонзить в свое сердце нож и повернуть его там, я бы это сделала.

Вместо этого я, как послушная девочка, ожидала, пока Джетти, а затем Леона сделают круг почета, после чего под оглушительные аплодисменты, звучавшие в моих ушах как предупреждение, совершила его сама. Затем я ожидала, пока фотограф сделает снимок, ожидала, пока мистер Холмс вместе со своей семьей исчезнет в лесу. Я ожидала, пока меня поздравит толпа девочек, простивших мне мое ужасное выступление.

– Какая хорошенькая! – говорили они и по очереди касались шеи Наари.

Потом я шагом выехала из манежа, миновала конюшни и направила Наари в горы по тропе, которая несколько миль вилась по лесу, прежде чем вывести на большую поляну. Это была единственная тропа, которая не приводила обратно в конюшню. Она выходила на заброшенную шахтерскую дорогу, ведущую в Эшвилл. Во всяком случае, так говорили.

Я отпустила поводья и расстегнула гирлянду. Форзиции уже увяли, а флоксы помялись. Я бросила ее на траву на краю тропы. Я слишком жестоко поступила со своей лошадью и сделала это у всех на глазах. Но я об этом не жалела. Для подобных состязаний это действительно было слишком жестоко, однако же я победила.

Доехав до первой поляны, я спешилась. Воздух был такой колючий и чистый, что пощипывал мне горло, когда я вдыхала полной грудью. Наари уткнулась мордой мне в ладонь, проявив несвойственную ей ласковость. Я знала, что эта кротость обусловлена крайней усталостью и неуверенностью – она не понимала, где мы находимся, но я все равно была ей за это благодарна. Я положила ладонь на ее широкий лоб, обвела пальцем ее выразительный глаз.

Я была бесстрашна. Эта черта помогала мне в манеже, но оборачивалась против меня в жизни.

* * *

Я выбрала в шкафу Сисси, ломившемся от сшитых по последней моде тончайших шелковых и атласных нарядов, одно из ее платьев. Эти платья недавно прислала ее мама. Сисси это изобилие смущало, но, как по мне, переживать ей по этому поводу не стоило. Новые платья делали ее объектом зависти, а не презрения. Это было свидетельством того, что ей ничто не угрожает и что ее не выдернут из школы, как Леону. Я выбрала длинное вечернее платье, которое доходило мне до щиколоток.

– Тебе нужны бусы? – спросила Эва.

– Я так не думаю.

Я смотрела в зеркало, которое было слишком маленьким, чтобы я могла видеть всю себя. Мои волосы были грязными, потому что я не мыла их почти неделю, и все же выглядели густыми и тяжелыми, тускло отливая золотом. Я сделала шаг назад, чтобы осмотреть себя. Зеленый атлас облегал бедра. Мама сочла бы это неприличным. Лиф платья был тесным и обтягивал грудь. Я не могла понять, как это смотрится – странно или привлекательно. Лямки едва держались на плечах, и я не могла отделаться от ощущения, что они сползают.

Я снова надела мамины серьги. Впервые за все время моего пребывания в Йонахлосси на мне были украшения, способные конкурировать с украшениями других девочек.

Я ушла раньше остальных. Девчонки все еще делали макияж, надеясь, что миссис Холмс не заметит немного румян и пудру, светлую помаду. Мне макияж был не нужен, и я избегала Сисси. Я с трудом верила в то, что мне повезло незамеченной выскользнуть из домика. Я в приподнятом настроении пересекла Площадь и затерялась в толпе направляющихся к Замку девочек. Было семь часов вечера, и сгущающиеся сумерки смягчали наши черты. Холмсы стояли у входа, украшенного темно-синими и желтыми лентами, но я сохраняла спокойствие. Девочки были с ними и льнули к отцу.

Меня охватила грусть, не имевшая к нему никакого отношения: они были семьей, являвшей миру свое единство, несмотря на тайные проблемы и переживания. Внезапно я ощутила мучительный приступ ревности и тоску по брату. Я выпрямилась, поправила волосы и лямки. Какой будет наша встреча, когда она все-таки состоится? Будет ли Сэм рад меня видеть? Это казалось маловероятным.

– Наша чемпионка, – произнесла миссис Холмс.

Поскольку мистер Холмс стоял позади жены, она не могла заметить, что он смотрит в сторону.

– Спасибо, – отозвалась я, хотя она меня, собственно, не поздравила.

Я посмотрела на девочек. Они все не сводили с меня глаз, а Рэчел смотрела на меня особенно пристально.

– Вы рады тому, что вернулись? – мой голос звучал на удивление уверенно. – Соскучились по папе?

Девочки кивнули.

– У бабушки и дедушки было весело, – сообщила Сарабет.

– Очень весело, – эхом подхватила Рэчел.

– Они действительно отлично провели время, – кивнула миссис Холмс, – а я повстречала столько выпускниц Йонахлосси! – Она улыбнулась. – Вас очень много, и вы разъехались по всему Югу.

Я не сразу поняла, кто такие эти «вы», о которых говорила миссис Холмс, но, разумеется, теперь я была одной из потенциальных выпускниц Йонахлосси.

Вопреки моим опасениям, видеть их вместе было совсем не тяжело. Более того, я вздохнула с облегчением: я не разрушила семью Холмсов.

– Ну… – произнесла я и обернулась, якобы чтобы убедиться, что никого не задерживаю, а на самом деле чтобы не видеть, с каким спокойствием игнорирует меня мистер Холмс.

У подножия лестницы стояли Молли и Хенни. Молли что-то говорила, Хенни вполуха ее слушала. Я снова повернулась к Холмсам, сделала реверанс и проскользнула в дверь, которую открыли передо мной Доуси и Эмми. Я впервые видела их вместе, но сразу уловила сходство – в осанке, в том, как они держали голову, в быстрых и ловких движениях рук. Я улыбнулась сестрам, и Доуси улыбнулась мне в ответ. Эмми притворилась, что меня не видит.

Столовая была украшена перебравшимися сюда после турнира цветами. Миссис Холмс провела в лагере всего один день, но уже все взяла под контроль и всему определила надлежащее место.

Мальчики стояли в противоположном конце столовой. Они были в костюмах и разноцветных галстуках-бабочках. Я остро ощутила торжественность моего наряда. На остальных девочках были более короткие и более свободные платья. Еще в домике Сисси приподняла брови, увидев, что я выбрала, но меня это не остановило. «Почему?» – спрашивала я себя. Почему я хотела, чтобы все на меня смотрели? Я чувствовала, что меня провожают сотни взглядов. Но я не сказала бы, что мне это было неприятно. Я представила себе, что среди мальчиков стоит Сэм, ожидая возможности потанцевать с девочкой. Они должны были отослать и его. Разве они не понимали, как это несправедливо – позволить уехать мне, но не ему? Сэм был прав: они дураки.

В дверях появилась Сисси под руку с Эвой. Она быстрым взглядом окинула толпу мальчиков, вызвав у меня досаду такой явной заинтересованностью. Мне хотелось, чтобы сегодня ее чувства были чуть менее очевидны.

– Все в порядке? – спросила Сисси, подходя ко мне.

Я отметила, что на ней те самые серьги, рубиновые гвоздики, которые я нашла, шаря по дому Августы почти год назад. Как быстро бежит время!

Я кивнула, вгрызаясь в крохотную тарталетку с ягодами, горячую, только из духовки, и ощущая, как масло растекается по моему языку. Заиграла музыка, и мальчики двинулись к нам. Мы неловко стояли у стола. Сисси пристально за мной наблюдала, а я делала вид, что этого не замечаю. С чего она взяла, что я способна с легкостью перенести свою привязанность на кого-то другого? И вдруг, как по мановению волшебной палочки, передо мной вырос Дэвид, такой же высокий и красивый, как и в прошлый раз.

– Теа? Мы снова встретились.

– Дэвид. – Он был из тех парней, которые не принимают отказов. – Ты здесь.

Что за идиотская фраза! Неужели я не могла выдать что-нибудь получше?

– Да, я здесь.

Я позволила ему подвести меня к другим танцующим парам, взять меня за руку и положить вторую руку мне на спину. Мистер Холмс был выше него. На Кэтрин Хейз сегодня было ярко-красное платье. Она и губы накрасила ярко-красной помадой – в тон платью. Никто из нас не позволял себе так вызывающе красить губы. Но дерзость была у нее в крови.

Дэвид молчал и довольно грациозно вел меня в танце.

– Тебе нравится эта песня? – спросил он, когда оркестр заиграл следующую.

– Да, ничего, – ответила я.

Он отвел глаза, и я подумала, что произнесла это чересчур резко. Но тут я ощутила, как его пальцы поглаживают мою спину.

– Как ты жила весь этот год? – спросил он.

– Давай просто танцевать, – вместо ответа предложила я и улыбнулась, чтобы смягчить свои слова.

Он привлек меня к себе, и мне захотелось положить голову ему на плечо, преодолеть то небольшое расстояние, которое нас все еще разделяло. Так я и сделала. Я опустила голову на плечо этому незнакомому мальчику, позволив ему вести меня по залу, по этой столовой, где я съела сотни обедов и завтраков, пробормотала сотни молитв. В этот раз я не боялась, что меня уличат в непристойном поведении. Освещение было тусклым, нас окружали десятки других пар, так что никакого риска не было. От него едва уловимо пахло одеколоном.

Песня окончилась, и он остановился, держа меня за руку. Мне показалось, он не хочет меня отпускать. Я улыбнулась ему и обернулась туда, где в последний раз видела мистера Холмса. Вместо него я увидела миссис Холмс, которая смотрела на меня, и в ее взгляде не было даже намека на доброту. В конце концов мне пришлось отвести взгляд, потому что она этого делать не собиралась. Я схватила Дэвида за рукав пиджака.

– Еще потанцуем? – спросила я, и он удивленно на меня посмотрел, но улыбнулся.

Остаток вечера я провела, веселясь напропалую, пропустив только один танец, а потом вместе с Дэвидом, Буном и Сисси пошла в дальний угол, где мы тайком пили виски из фляжки. Сисси сделала один глоток. Я выпила, сколько смогла. После этого я почувствовала себя чудесно. Я ощущала себя очаровательной девочкой с нежной шеей и яркими губами. Поднося фляжку к губам, я чувствовала на себе взгляд Дэвида и радовалась тому, что надела это платье.

Леоны здесь не было. Я ее высматривала и не могла не заметить. Возможно, все дело было в виски, но я чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы забыть о ней, чтобы выбросить ее из головы. Может, исходящая от нее угроза была моей выдумкой? Она ничего не знала, во всяком случае наверняка. Кроме того, неужели она действительно сможет наябедничать его жене обо мне и мистере Холмсе? Для этого ей понадобились бы доказательства.

– Что ты делаешь? – прошептала Сисси, когда мы поменялись партнерами, но, говоря это, она улыбалась.

– Ничего, – одними губами ответила я.

Бун подхватил меня и увел от Сисси. Мы оба были немного пьяны. Вблизи Бун со своей копной рыжих волос выглядел очень ярким и немного странным. Еще более удивительной, чем волосы, была его кожа – прозрачная, как у всех рыжеволосых людей, с голубоватыми прожилками вокруг глаз.

– Тебе весело?

– Да, – ответил он и крутанул меня в пируэте.

Он был хорошим танцором.

– Сисси повезло.

Бун улыбнулся.

– Правда? Забавно, но я думал, что повезло мне.

Это было странное ощущение: Бун обнимал меня, я была достаточно близко к нему, чтобы ощущать запах его напомаженных волос, одновременно осознавая, что наши отношения в высшей степени платонические.

На губах Буна играла улыбка, которая, наверное, была у него припасена для всех девушек, которые не были Сисси. Я смотрела на его бежевые брюки, такие светлые, что я отчетливо видела каждую морщинку. «Кто одевает этого юношу? – спрашивала я себя. – Его мама, когда он приезжает домой? Наверное, ведет его к портнихе, ожидает, пока с него снимут мерки, а потом придирчиво щупает образцы тканей. Возможно, она считает, что, хорошо одевая сына, тем самым готовит его к встрече с миром?»

– Ты ее любишь?

Он улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки.

– Да, – ответил он и помолчал. – Теа, ты в порядке? – наконец спросил он. – Просто… это такой странный вопрос.

Мои щеки горели. Бун был таким милым! От его доброты у меня щемило сердце. Он поднял голову и куда-то смотрел. Проследив за его взглядом, я увидела, что он смотрит на мистера Холмса, который помогал миссис Холмс разрезать огромный торт, украшенный засахаренными лепестками роз. Она с помощью ножа переложила один кусок на подставленную им тарелку, и спустя мгновение в его руках уже была другая тарелка. Бун перевел взгляд с него на меня, и я опустила голову.

– Все будет хорошо, – тихо произнес Бун, и я ничего на это не сказала, а просто позволила ему держать меня в своих добрых целомудренных объятиях.

Он вернул меня Дэвиду, и я танцевала с ним, пока не подошло время прощаться. Оркестр заиграл медленную мелодию, что-то очень грустное, и Дэвид говорил мне, как сильно я ему нравлюсь, а я поверх его плеча смотрела на другие пары.

Бун зажал Сисси в углу, и я удивилась их беспечности. Должно быть, Сисси была более пьяна, чем я думала, раз послала к черту все приличия. А может, это было вполне в духе Йонахлосси – посылать к черту все приличия.

Я почувствовала взгляд мистера Холмса еще прежде, чем обернулась и увидела его. В зале оставался только один угол, куда я еще не смотрела, и он мог быть только там. Как только наши глаза встретились, он повернулся и вышел из зала. Я была уязвлена. Оркестр продолжал играть, но я что-то пробормотала Дэвиду о необходимости забрать свои вещи.

Он продолжал удерживать меня за кончики пальцев, и я вырвала руку резче, чем хотела. Его лицо окаменело.

– Ты кокетка, – громко произнес он, и я поняла, что он пьян и зол.

Я хотела было извиниться, но мои губы произнесли нечто совершенно противоположное.

– А ты просто глупый мальчик, – сказала я, и лицо Дэвида сморщилось.

Он стал и в самом деле похож на глупого мальчика, но беспокоиться о нем мне было некогда. Я заспешила к выходу, осознав, что у меня нет никаких вещей. Ничто не удерживало меня в зале, не позволяя выйти наружу, туда, где меня наверняка ожидал мистер Холмс. Или, и того хуже, не ожидал. Зал выглядел жалко. Стол с угощениями был завален грязными тарелками и бокалами, на подставке стояли развалившиеся остатки торта. Доуси наводила порядок, покачиваясь в такт грустной мелодии.

– До свидания, Доуси, – сказала я, потому что мне больше нечего было сказать.

Я была не в духе, чувствовала себя ужасно.

Доуси улыбнулась, подняла руку, прощаясь, и грустно посмотрела на меня.

Я стала торопливо спускаться по лестнице. Я бы так и ушла, но мистер Холмс окликнул меня по имени. Тогда я поняла, что миссис Холмс уже покинула вечеринку. Он увлек меня в тень, за пределы светового круга, отбрасываемого на землю газовым фонарем.

– Что тебе нужно?

Он отшатнулся, но тут же сделал над собой усилие и взял себя в руки. У него был такой вид, как будто он собирался произнести речь.

– Хорошо провела время?

Передо мной стоял публичный Генри Холмс. Не тот, которого я любила. Его галстук был аккуратно завязан, волосы гладко зачесаны назад. Я заметила, что они подстрижены, и из всего, что произошло в этот день, это показалось мне самым ужасным. Я смотрела на ровную линию его волос и наверняка знала, кто их подстриг, а также то, что пройдут месяцы, прежде чем непослушные пряди снова упадут ему на глаза.

– А ты как думаешь?

Он покачал головой.

– Нет.

Он замолчал, а потом оперся рукой о деревянную стену позади себя, так что теперь его поза была какой-то скособоченной. Я хотела его, но знала, что он уже никогда не будет моим.

Он попытался что-то сказать, но я его остановила.

– Тут не о чем говорить, – произнесла я. – Не о чем.

Он улыбнулся.

– Есть о чем, Теа. Я мог бы очень многое тебе сказать.

– Тогда давай просто не будем ни о чем говорить. – Я посмотрела на свои руки, все еще красные после сегодняшнего выступления. Мне стоило надеть перчатки, но в них я плохо чувствовала удила. – Я уезжаю, – сказала я. – Мне пора.

– Ты не…

– Нет, – ответила я, и в этот момент из Замка вышла мисс Брукс.

Разумеется, она тут же нас увидела. Мистер Холмс ей помахал, а она с любопытством посмотрела в нашу сторону. Я спросила себя, знают ли о нас уже все без исключения или эта мысль не могла даже прийти в голову такому милому человеку, как мисс Брукс.

Когда она скрылась в темноте, я снова обернулась к мистеру Холмсу.

– Ты был прав, – сказала я. – Я полюбила это место. Я его действительно люблю. Здесь так красиво!

– Тогда останься, Теа. Позволь ему и дальше быть красивым для тебя. Не наказывай себя отъездом.

– Я не наказываю себя. Думаю, что я уже достаточно наказана. Меня отправили в Йонахлосси в виде наказания, но все сложилось иначе, правда? Я приехала сюда, оказавшись в очень скверной ситуации, но теперь я уезжаю, и у меня все просто чудесно.

– Это правда?

– Да, – сказала я, и мне отчаянно захотелось коснуться его, но я знала, что не имею на это права. Вместо этого я просто повторила свой ответ и попыталась произнести это убедительно, чтобы он запомнил, что помог мне: – Да.

– Куда ты поедешь?

– Домой, – произнесла я. – Домой.

Глава двадцать первая

Когда я вернулась с вечеринки, девчонки в доме Августы находились на разных стадиях подготовки ко сну. Сисси не было. По крайней мере сегодня она была бесстрашна. Я скользнула под одеяло, не снимая одолженного у нее платья. Мэри Эбботт на меня как-то странно посмотрела, но больше никто ничего не заметил.

– Повеселилась?

Я кивнула. Мои глаза были закрыты, но, судя по звуку, Эва свесилась с верхней кровати.

– А ты?

– Да… – Она замолчала. Я думала, что это все, что она хотела сказать, но она продолжила: – К сожалению, когда мы разъедемся, у нас больше не будет танцев.

– Тебе в твоей жизни предстоит огромное количество танцев.

– Но они будут не такими, как здесь, – возразила она.

«К худу ли, к добру ли», – подумала я.

– Нет. Ты такая мечтательная, Эва! Всегда о чем-то мечтаешь. – Это было не совсем то, что я хотела сказать, но мне было трудно передать словами свои чувства. – Ты всегда будешь такой.

– Какой? – спросила Мэри Эбботт.

– Юной и красивой, – ответила я, и Эва засмеялась. Ей было приятно это услышать. – Юной и идеальной.

Когда дыхание девчонок выровнялось, я перебралась в постель Сисси и лежала там около часа. Разумеется, все и так были в курсе. Должно быть, я уснула, потому что, открыв глаза, вздрогнула, испуганная темнотой. В следующую секунду я с облегчением вздохнула. Я тяжело прошлепала через комнату, налила себе полный стакан воды, выпила его и налила еще один.

Перед тем как выключили свет, Мэри Эбботт спросила, где Сисси и не следует ли нам уведомить воспитательницу. Эва рассмеялась и сказала Мэри Эбботт, чтобы та не волновалась. Зачем нужны были все наши предосторожности? Меня охватил гнев. Даже я вела себя не так беспечно, как Сисси. Она рисковала без всякой необходимости.

На следующее утро я пришла в Замок, когда уже заканчивали молиться. Собравшиеся разойтись по классам девочки при виде меня расступались, как будто они были стадом лошадей, а я змеей. Кэтрин Хейз шепталась с одной из девочек из Атланты. Когда я проходила мимо, Кэтрин приподняла брови, как это умела делать только она. Но Леона, которая в одиночестве стояла на краю этой толпы, проводила меня совершенно бесстрастным взором. И было в ее позе что-то такое, что внушило мне надежду: возможно, у меня просто разыгралось воображение?

Я ощутила в своей руке чьи-то пальцы. Рэчел.

– Привет, – прошептала она и сжала мою руку. – Ты будешь нас еще учить?

Я обняла ее и поцеловала в лоб.

– Я по тебе скучала.

Рэчел смущенно улыбнулась, а я пообещала ей подумать насчет уроков. Она ушла, а я заметила, что мистер Холмс наблюдает за мной со своего места у кафедры.

Он смотрел на меня так грустно, что все девочки и их взгляды исчезли. Я знала, что мы с ним уже никогда не останемся наедине.

Я почувствовала, что кто-то остановился рядом со мной: Сисси. Она посмотрела туда, куда смотрела я, потом снова перевела взгляд на меня.

– Пойдем, – сказала она. – Пошли на урок.

Позже, когда мы шли в конюшню, Сисси выглядела так, как будто у нее кружилась голова, и нетрудно было догадаться почему.

– Мы с Буном помолвлены, – сообщила она мне. – Мы сделали это тайно.

Я сжала ее руку.

– Это чудесно. Я желаю тебе огромного счастья.

И это было правдой – сияющие глаза Сисси убеждали меня в том, что это возможно.

На Площади было всего несколько девочек, и теперь я убедилась, что дело не в моем воображении. Сисси, похоже, ничего не замечала. Наверное, любовь – убаюкивающее чувство. Но они все на нас смотрели. Я старалась не обращать на них внимания, однако это было невозможно. Когда я помахала Молли, та заспешила прочь, как испуганная мышь. Я едва не расхохоталась. Неужели я была способна кого-то напугать?

– На нас смотрят, – сказала я Сисси.

– Правда? – она окинула взглядом Площадь. – Я так не думаю. Может, они просто рады тебя видеть.

Но это прозвучало так неестественно, что мне стало ясно: она лжет.

Уже возле самой конюшни мы увидели Гейтс, которая вела к манежу своего хорошенького гнедого коня.

– Гейтс! – окликнула ее Сисси, и Гейтс обернулась.

Увидев нас, она переменилась в лице. Она была так потрясена, как будто увидела привидение. Ее лошадь внимательно смотрела на нас, насторожив уши.

– Привет, – дрожащим голосом откликнулась она.

Ее лошадь фыркнула ей в плечо, и Гейтс слегка улыбнулась перед тем, как отвернуться. Но она не успела уйти, потому что Сисси ее остановила.

– Подожди, – крикнула она, – подожди!

– Сисси! – прошипела я.

На нас уже смотрели и другие девочки. Я увидела, с каким любопытством разглядывает нас Хенни. Она склонила голову набок, а рядом с ней, как всегда, стояла Джетти. Пару секунд я смотрела на них. Вдруг меня осенило: Джетти влюблена в Хенни. Но я тут же поспешила за Сисси, которая шагала к Гейтс.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я, Гейтс? – ледяным тоном спросила она. – Есть какая-то причина, по которой ты меня игнорируешь?

Гейтс покачала головой, и мне стало ее жаль. Она игнорировала не Сисси, она игнорировала меня. Гейтс была доброй девочкой. Стоя перед нами, она ковыряла носком сапога землю и едва сдерживала слезы. Я разгладила рыжую челку ее коня, и он настороженно посмотрел на меня.

– Все хорошо, – пробормотала я и повернулась к Сисси. – Дело не в тебе. Оставь ее в покое, – и шепотом добавила: – Это все из-за меня.

– Но мы вместе! – яростно воскликнула Сисси, и я снова порадовалась тому, что приехала сюда.

Я ничего не имела против того, что меня сослали в этот лагерь, если это означало приобретение такого друга, как Сисси. Я посмотрела на Гейтс и увидела то, что видела Сисси, – бесхребетное существо.

– Гейтс Уикс! – воскликнула Сисси. – Я знаю тебя с тех пор, когда тебе исполнилось двенадцать лет. Стыдись!

Я увидела, что к нам направляется мистер Альбрехт, и потащила Сисси прочь. Мы едва не столкнулись с Элис Хант и ее огромным гнедым жеребцом. Она же умудрилась нас не заметить.

– Сисси, – произнесла я, затолкав ее в стойло Наари, где она, опечаленная, грустно молчала еще несколько минут. Я распутывала хвост Наари, чтобы не стоять рядом без дела. Что бы ни происходило в мире, в лошадином хвосте всегда найдутся узлы. – Я уеду, но ты останешься, – продолжала я. – Тебе не стоит враждовать с ними.

– Ты не можешь уехать, – сказала она. – Да и с чего бы это вдруг?

– Мне пора.

Мне показалось, что Сисси вот-вот расплачется. Но когда она заговорила, ее голос звучал гневно.

– Это не так просто. Ты не сможешь вот так взять и уехать.

– Я что-нибудь придумаю, – сказала я.

– Лучше бы ты никогда не встречалась с мистером Холмсом! – продолжала Сисси. – Лучше бы миссис Холмс не уезжала! Я его ненавижу, – выпалила она и подняла на меня глаза. Ее щеки горели. – Я знаю, что ты его не ненавидишь, и от этого ненавижу еще сильнее.

– Он… – начала я, но Сисси покачала головой.

– Пожалуйста, не надо, – сказала она. – Я всегда буду его ненавидеть. Это неправильно, – добавила она. – Это все неправильно. Ты могла бы полюбить кого-то другого.

Я несколько секунд смотрела на нее, на мою добрую и верную подругу. Ее русые волосы были заправлены за уши, щеки горели, а лоб был наморщен от гнева. Она имела в виду, что я могла бы полюбить Дэвида. Она имела в виду, что я могла бы быть больше похожа на нее.

– Перед тем как приехать сюда, я любила другого мальчика.

– Я это знаю, – раздраженно перебила меня она.

Но она ничего не знала. Я никогда не говорила ей, что у меня есть кузен.

– Ты не знаешь, что этот мальчик – мой кузен. И не какой-нибудь дальний родственник, которого я никогда до того не видела и который жил в другом штате, – быстро заговорила я. Я должна была выложить ей все сразу или не говорить вообще ничего. – Он был мне как брат.

Сисси молча смотрела на меня, поэтому я продолжала. Мне было страшно, но в то же время я испытывала облегчение. Мне было теперь хорошо, и, продолжая рассказывать ей, я вспомнила, что, изливая душу, человек получает освобождение, чего я так давно не испытывала. Когда я была маленькой, у меня из-за какой-то инфекции лопнула барабанная перепонка. Гной и кровь, струившиеся по моей шее, перепугали Сэма и он бросился звать на помощь маму; я же ощутила облегчение от боли, которая подкрадывалась так незаметно, что я даже не знала о воспалении уха. И сейчас происходило то же самое, только с сердцем.

– Мой брат обо всем узнал.

– Сэм, – тихо произнесла Сисси.

– Сэм. Мой кузен ему рассказал. Они подрались, мой кузен и Сэм. Это была жуткая драка. – Мой голос сорвался. – Поэтому меня отослали из дому.

– Сэма тоже отослали?

Когда я не ответила, она приподняла мой подбородок пальцем, в точности так, как это делала мама.

Я покачала головой.

– Я неправильная девочка.

– Правильная девочка… – произнесла она. Ее хрипловатый голос звучал очень мягко. – Интересно, кто это такая и где ее можно найти?

– Ты не понимаешь, – наконец произнесла я.

– Не понимаю? – переспросила она. – Мне кажется, я понимаю вполне достаточно. Мы ведь не выбираем, кого нам полюбить, разве не так? – Она улыбнулась, и я догадалась, что она думает о Буне. – Наши семьи мы тоже не выбираем. Но, по крайней мере, ты можешь выбрать гнев.

Она взяла меня за руку и крепко ее сжала.

– Ой! – вскрикнула я, но она не выпустила моих пальцев.

– Не позволяй своим родственникам решать за тебя, как тебе жить.

– Мистер Холмс тоже так сказал.

– Значит, кое в чем мы с ним сходимся. Что ты можешь предпринять? – спросила она. – Ты ведь всего лишь девочка.

– Я знаю, – тихо сказала я. – Я всего лишь девочка. Но я также его сестра. Я должна увидеть своего брата. Он не совершил ничего дурного.

– И ты тоже.

Она отпустила мою руку и притянула меня к себе. От нее непривычно пахло потом и пылью.

– Тебе слишком долго не везло, – прошептала она мне на ухо. – Но обстоятельства все время меняются. Бог дарует счастье только тем, кто к нему стремится.

Мэри Эбботт вернулась в домик, когда все еще занимались в Зале. В это время я обычно была в Мастерсе с мистером Холмсом. Я понимала, что пройдет совсем немного времени и миссис Холмс заметит как мое отсутствие, так и то, что я практически не занимаюсь. Я должна была уехать, прежде чем это случится.

Мэри Эбботт долго смотрела на меня, склонив голову.

– Что с тобой?

– Какое тебе дело? – отрезала я.

Она отвела взгляд и промолчала.

– Прости. Я устала. Мне нужно поспать.

– Но ты теперь только то и делаешь, что спишь. Мы ведь подруги?

– Да, Мэри Эбботт. – Почему Мэри Эбботт выбрала меня? Почему не Эву или Гейтс? Или Сисси? Сисси наверняка была бы к ней добрее, она бы знала, как с ней обращаться. – Чего ты хочешь?

Мне казалось, что я поощряю ее сообщить мне о том, что все знают о нас с мистером Холмсом, что все об этом говорят.

Она присела на край моей кровати.

– Кто-то вчера вечером видел Сисси в лесу. – Она произнесла это шепотом, хотя кроме нас в домике никого не было. – Ты знала, что она там? С мальчиком? Все об этом говорят. Ходят слухи, что об этом узнала и миссис Холмс.

Я села на кровати так, что теперь наши лица разделяло не больше дюйма.

– Кто, Мэри Эбботт? Кто видел Сисси?

Передо мной стремительно промчался весь сегодняшний день: все девочки отворачивались, но не от меня; все смотрели, но не на меня.

Мэри Эбботт либо не знала этого, либо не хотела говорить. Она выглядела обеспокоенной, и мне показалось, что она боится Леоны. Потому что я знала, кто донес на Сисси. Леона, которая не пришла на танцы, которая, скорее всего, была в конюшне. На обратном пути она вполне могла заметить Сисси с Буном. Она была единственной девочкой в Йонахлосси, которая, по моему мнению, могла донести на Сисси. Которая была готова втоптать в грязь другую девочку, лишь бы отомстить мне.

Но вчера вечером Сисси мог увидеть кто угодно – она была так беспечна! Меня снова охватил гнев. Как она могла? Я посмотрела на Мэри Эбботт, которая теребила край покрывала, сидя на моей кровати. Может, это все же она? Вряд ли. Все ее внимание всегда было направлено на меня. Ее глаза с таким постоянством буравили и обжигали мою спину, что это напоминало какую-то странную болезнь. Она следила за мной, а не за Сисси.

В тот вечер, когда все обедали, я оседлала Наари и поехала в горы. Теперь темнело только после восьми часов, так что я каталась, пока в небе не начали появляться звезды.

Мне было совсем нетрудно представить пушистые русые волосы Сисси, ее широко посаженные глаза. Ее лицо я видела гораздо отчетливее, чем лицо мамы, брата или отца. Когда я буду уезжать, попрошу у нее фотографию. Мэри Эбботт сказала, что слух уже расползся по всему лагерю, а значит, Сисси отправят домой максимум через день. И хотя я не особенно доверяла Мэри Эбботт, я понимала, что она права. Миссис Холмс, как всегда, становится известно обо всем. И если Сисси отправят домой из-за мальчика, ей никогда не позволят выйти замуж за него, за опозорившего ее, запятнавшего ее во всех остальных отношениях девственно чистую репутацию. Вся ее жизнь, все ее планы рухнут. А ведь еще вчера она так уверенно рассуждала о том, как следовало бы действовать моим родным. Кто мог теперь предсказать, как поступят ее родные, что они о ней подумают, независимо от того, как она будет защищаться. Уж точно не Сисси. Возможно, запрет выходить замуж за Буна станет наименьшей из ее бед.

Спешившись, я увидела в глубине конюшни силуэт мистера Альбрехта. Было слишком поздно прыгать в седло и уезжать, чтобы дождаться, когда он уйдет.

– Теа, – произнес он и кивнул мне.

– Привет.

– Ты больше не занимаешься. Только катаешься вечера напролет по горным тропам.

Я пожала плечами. Из-за акцента его речь приобретала какой-то странный ритм.

– Кажется, я так и не поздравил тебя с успехом, – произнес он и протянул мне руку. – Молодец.

Я подала ему свою маленькую и довольно мягкую ручку, и он стиснул ее в своей загрубевшей ладони.

– Спасибо.

К моим глазам снова подступили слезы. Я прижала ладонь второй руки к широкому лбу Наари. Для нее это будет все равно, что я умерла. Когда отсюда исчезнет мой запах, когда она перестанет ожидать стука моих сапог по вечерам, когда она привыкнет к звукам и запахам другой девочки. Но я всегда буду помнить свою первую лошадь. Я ее никогда не забуду.

Я обернулась к мистеру Альбрехту. Он смотрел на меня, как мне показалось, очень долго.

– Ты талантливая наездница, Теа. Не надо зарывать свой талант в землю.

Из-за своего акцента он как бы подчеркнул слово зарывать.

– Почему?

– Ты могла бы делать то, что никто не делал до тебя, – ответил он, не выпуская моей руки.

Я отвела глаза.

– Возможно.

В мире и в Йонахлосси по-прежнему существовала доброта. Мне она казалась почти неуместной.

Глава двадцать вторая

На следующее утро я встала очень рано. Тщательно оделась, аккуратно заправила блузку в юбку, начистила ботинки. Я оглянулась на Сисси, которая спала на спине, разбросав руки в стороны, и улыбнулась. Вчера вечером она рассказала мне, что девочки знают о ней и Буне. Но, похоже, ее это не волновало. Она этим даже как будто немного гордилась. Я сделала удивленное лицо. Судя по всему, она понятия не имела, как далеко разошлись эти слухи, что они расползлись по лагерю и достигли ушей миссис Холмс.

Разглядывая в зеркало свое отражение, я почти не сомневалась, что Мэри Эбботт за мной наблюдает. Но когда я обернулась и посмотрела на нее, ее глаза были закрыты, а губы стиснуты в узкую полоску.

Я пришла в Замок рано, чтобы застать миссис Холмс до завтрака. В столовой было почти пусто, лишь несколько девочек второго года обучения сидели за одним из столиков. Я старалась не приближаться к ним, но, когда проходила мимо кухни, дверь распахнулась.

– Привет, – сказала Эмми и уставилась в пол.

Она несла поднос, заставленный стаканами, а через ее плечо было переброшено посудное полотенце. Дверь захлопнулась за ее спиной.

Я промолчала и попыталась пройти мимо, но она заговорила снова:

– Разве ты не собираешься со мной здороваться?

– Привет, – ответила я. – Привет, привет, привет. Я иду повидаться с миссис Холмс.

Эмми издала короткий смешок. Мы никогда раньше не разговаривали. Она была элегантнее, чем ее сестра, и у нее не было «ленивого глаза». Но у них были совершенно одинаковые голоса, высокие, и такой сильный акцент, что мне приходилось вслушиваться в каждое слово, чтобы понять, о чем они говорят.

– Доуси тебя жалеет.

Она перехватила поднос.

– Что?

– Моя сестра. Ей тебя жаль.

Она говорила быстро, немного раздраженно.

– А, – растерянно произнесла я.

– Но у нас к этому разное отношение, – продолжала она. – Я там была. Ты можешь говорить о миссис Холмс все, что захочешь, и девчонки всегда что-нибудь болтают, но она добрая душа. Добрая душа, – твердо и как-то чопорно повторила она.

Я вспомнила все наши встречи в его кабинете, в спальне, за дверями которых таилась Эмми. Я прислонилась к стене. У меня на лбу выступил холодный пот.

– Она знает? – тихо спросила я.

Я обернулась и стала в упор смотреть на наблюдающих за нами второгодок. Здесь никто никогда не беседовал со служанками. Но эти девочки из Кентукки были мне по силам, и они быстро отвели глаза.

– Может, про это надо было думать раньше?

Она снова перехватила поднос. Ее руки дрожали, и я едва удержалась, чтобы не взять его у нее.

Она молчала и, казалось, ожидала ответа. Я перевела взгляд с подноса и стоящих на нем стаканов на ее выражающее высокомерие лицо – она наблюдала за мной.

– Про это? – передразнила я Эмми, и она опустила глаза. Я ее унизила, и это оказалось очень легко сделать. – Тебя это не касается.

Я снова попыталась пройти мимо, и Эмми пожала плечами.

– Только не от меня. Я ничего не говорила, – сказала она.

Я была рада, что никто не слышал, как я высмеяла Эмми, служанку, никогда не имевшую тех возможностей, которые были предоставлены мне с самого рождения. Я не думала, что она может быть язвительной. Однако же наша с ней беседа напоминала стычку с Леоной или Кэтрин Хейз.

Прежде чем ступить на лестницу, я обернулась и увидела, как Эмми ставит поднос на стол, за которым сидели второгодки. Она опустила глаза, а ее лицо было абсолютно бесстрастным. Тут я заметила Хенни, которая сидела за нашим столом, держа перед собой книгу. Она увидела меня, и я, не успев одернуть себя, машинально подняла руку, чтобы помахать ей. Хенни только приподняла брови.

Хотя у меня были проблемы посерьезнее неприязни Хенни, ее пренебрежение все равно меня задело. Если Йонахлосси и научил меня чему-нибудь, так это тому, что любовь других девочек очень трудно завоевать, зато легко потерять, и относиться к этому равнодушно было невозможно. Если никто ничего не знает обо мне и мистере Холмсе, почему Хенни так холодна со мной?

Эта мысль занимала меня, пока я взбиралась по лестнице. Я шла медленно, в глубине души надеясь, что не застану миссис Холмс на месте. Но в таком случае мне просто пришлось бы прийти сюда еще раз.

– Теа, – произнесла миссис Холмс, поднимая глаза от стола, когда я вошла в дверь.

Она указала на стул так спокойно, как будто ожидала моего появления. Мистер Холмс стоял позади жены, глядя в окно и, как всегда, держа руки в карманах. Но услышав мое имя, он обернулся и так растерялся, что его красивое лицо исказилось. Я какое-то время стояла в дверном проеме. У меня дрожали руки. Я сцепила их за спиной и подошла к стулу.

– Ты хотела нас видеть? – спросила миссис Холмс, рассеянно обрывая со стоявшего на ее столе плюща сухие листья.

«Тебя, – могла бы сказать я. – Я хотела видеть тебя». Я подняла голову.

– Да.

– О чем ты хотела поговорить?

– О Сисси.

Она тихонько ахнула. Я обрадовалась тому, что мне удалось ее шокировать. Мистер Холмс бесстрастно наблюдал за мной. Неужели он знал меня настолько хорошо, что уже понял, что последует дальше? Возможно, он почувствовал это сегодня утром и настоял на том, чтобы прийти вместе с женой в ее кабинет? Это означало бы, что он знает меня лучше меня самой, потому что я не была уверена, что смогу на это пойти. Настолько хорошо меня не знал никто.

– Я знаю, что кто-то из девочек видел Сисси в лесу и рассказал об этом. С Буном Робертсом из Академии Харрис? – Помимо воли мой голос в конце фразы поднялся, и сказанное прозвучало вопросительно. Миссис Холмс перестала общипывать плющ, и ее рука с засохшим листом зависла в воздухе. Она смотрела на меня, открыв рот. – Но это была не она. Это была я.

Теперь она явно растерялась. Такого выражения лица у нее я еще не видела. Она выглядела озадаченной, однако быстро овладела собой. Директором следовало быть ей, а не ее мужу. По сути, она им и являлась.

– Да ну? – спросила она. – И что же? Давай, расскажи нам!

Я не была уверена, что мне удастся сделать то, что я задумала. Но миссис Холмс так произнесла слово «нам», так махнула в мою сторону рукой, как будто я была всего лишь безвредной и ничтожной девчонкой. Мистер Холмс перехватил мой взгляд, и внезапно я ощутила, что у меня совершенно ни на что не осталось сил. Но и терять мне тоже было нечего.

Я в упор смотрела на миссис Холмс.

– Спросите у Эвы, – сказала я. – Моя кровать была пуста. – Я помолчала. Голос у меня дрожал, и я сделала глубокий вдох. Когда я заговорила снова, мой голос звучал отчетливо и уверенно. – Сисси все любят. Ее семью тоже. Никто не хотел бы, чтобы она отсюда уехала, а меньше всего ее отец и ее дедушка. – Мне незачем было разъяснять, что я имею в виду: миссис Холмс была весьма проницательной женщиной. – Особенно если они подумают, что это может быть ошибкой. А я позабочусь о том, чтобы они подумали, что это ошибка. Но никому не будет дела до того, что домой уеду я. – Я покачала головой. – Понимаете? Вы ничего не добьетесь, наказав Сисси.

– Понимаю, – произнесла миссис Холмс. – Я все отлично понимаю. Это очень интересно! Но позволь мне спросить: что привело сюда тебя? Ты не подумала о том, что, возможно, Сисси было бы лучше уехать туда, где она не будет подвергаться искушению?

Я изумленно смотрела на нее.

– Это куда же? Мы ведь находимся на вершине горы.

Миссис Холмс на мгновение обернулась к своему мужу, как будто пытаясь сказать: ты видишь эту девочку передо мной, такую беспардонную, такую самоуверенную? Она покачала головой и издала короткий сухой смешок. Мистер Холмс уже снова смотрел в окно, и я знала, что больше всего на свете ему хочется быть где-нибудь в другом месте. Он все равно ничем не мог мне помочь – он не был на это способен. Дисциплиной всегда занималась миссис Холмс. Именно на ее долю выпала неприятная обязанность поддерживать в лагере порядок.

– Теа, ты так прелестна! В точности, как когда-то твоя мать. Такая хорошенькая. Ты считаешь, что мир лежит у твоих ног? Ты считаешь, что можешь как-то повлиять на свою участь в этом мире? Такая прелестная и такая наивная!

– Бет! – произнес мистер Холмс, как будто пытаясь ее предостеречь, но она, казалось, его не услышала.

Она смяла сухой лист в кулаке и швырнула его в корзину для мусора.

– Я не понимаю, как устроен твой мозг, Теа. Обычно мне понятны побудительные причины поступков моих девочек. Ты готова сделать вид, что тайком встречалась с женихом Сисси?

Должно быть, на моем лице читалось удивление, а я действительно была удивлена, потому что она продолжала:

– Да, я знаю, что они помолвлены. Теа, я знаю все. – Она улыбнулась и прижала палец к губам. – Я не думаю, что ты действительно хочешь уехать домой.

Я вспомнила, каким царственным смотрелся мой дом в пасмурный день. Его строгие линии как будто подсвечивались пепельным небом. Я хотела вернуться в тот дом, в дом моего детства, в дом, включавший в себя Джорджи, в дом, где мои близкие любили меня безусловной любовью. Но того дома у нас больше не было, его продали чужим людям.

– Как ты можешь хотеть вернуться домой? – уже мягче спросила она. – Ты знаешь, почему они отправили тебя сюда?

Мистер Холмс осторожно взял жену за руку повыше локтя, как делают, призывая к порядку ребенка.

– Довольно, Бет.

Разумеется, я знала, почему меня отправили сюда. Я чуть не засмеялась.

Миссис Холмс, казалось, не замечала мужа.

– Они думали, что ты, возможно, носишь ребенка, – сказала она и выжидательно посмотрела на меня, но потрясенный вид при этом был у нее, а не у меня. – Они и сами это вскоре узнали бы, но твоя мама всегда была очень беспокойной, – закончила она и резко повернула голову: – Генри, ты делаешь мне больно.

Я видела, как крепко мистер Холмс сжимает руку жены.

– Довольно, – тихо произнес он. – В этом нет никакого смысла.

– Видимо, она решила, что я лучше разберусь, как быть с несчастным малышом. Из нас двоих решать проблемы всегда выпадало мне. Для меня не новость, что хорошеньким девушкам не хочется заботиться о всяких житейских неурядицах и мелочах. Но как же твой отец? Он ведь врач, он очень скоро понял бы, носишь ты ребенка своего кузена или нет.

Она ахнула и закрыла рот рукой. Мистер Холмс отпустил ее руку, и она с каким-то отстраненным видом потерла то место, которое сжимали его пальцы. Ее лицо смягчилось. Я вспомнила растения в изящных бутылках. Я не могла поверить в то, что она испытывает ко мне сочувствие. Обманывать людей так легко!

– Она должна была это знать, – нарушила молчание миссис Холмс и добавила, обернувшись ко мне: – Она должна знать, что ждет ее дома.

Я покачала головой, хотя никто не ожидал от меня никакого ответа. Я вспомнила, как перед отъездом в Йонахлосси мама каждый день осматривала мою постель. Я вспомнила, что сказала миссис Холмс, когда меня ей представили, – подойти к ней, если я замечу что-то необычное в своем теле. Теперь мне все стало ясно.

– Это для меня не неожиданность, – мягко произнесла я.

Я удивилась бы, если бы миссис Холмс сказала мне, что Джорджи выздоровел и что мама меня простила. То, что мои родители действовали, исходя из наихудшего возможного сценария, меня ничуть не удивило.

– Как ты понимаешь, мне придется объявить об этом во всеуслышание. Твой отъезд должен послужить уроком для других.

– Я знаю, – тихо сказала я.

Миссис Холмс заговорила снова, уже мягче. Мне пришлось напрягать слух, чтобы расслышать ее слова.

– А ты знаешь, почему твоя мама дружила с кем-то вроде меня? Мы ведь не вращались в одних и тех же кругах, отнюдь. Пока ты не приехала сюда, ты вообще ничего обо мне не слышала… – Она замолкла, но потом тряхнула головой, встрепенулась и продолжила: – Твоя мама была очень легкомысленной девочкой, когда училась в школе мисс Пети. Почти такой же, как ты, Теа. Я была любимицей мисс Пети. Твоей маме предоставили выбор: с позором уехать из школы или сблизиться со мной. Твоя мама была умной девушкой. Она подчинилась. Но мне хочется думать, что мы были подругами. Мне хочется думать, что со временем она полюбила меня так же, как я любила ее.

Она не знала обо мне и мистере Холмсе. Теперь я была в этом уверена.

– Моя мама была легкомысленной?

– О! – произнесла миссис Холмс. – Еще какой легкомысленной.

К ней вернулась ее задумчивость.

В столовой все еще накрывали столы. Доуси с любопытством посмотрела на меня, и я ей улыбнулась. Мне хотелось быть доброй хоть к кому-то. Эмми нигде не было видно. Я села на скамью в стороне от всех. Запах жарящегося бекона был таким едким, что меня затошнило. В зал входили все новые девочки с заспанными глазами. Они даже не смотрели в мою сторону. Как ни странно, я испытала что-то вроде разочарования. Я больше ни для кого не имела здесь ни малейшего значения. Я взглянула на часы. В это невозможно было поверить, но я провела в кабинете миссис Холмс всего десять минут.

Что в этот момент делали мистер и миссис Холмс? Возможно, выясняли, кто виноват в том, что одна из их девочек (две девочки, если считать Сисси) отбилась от рук. А может быть, мистер Холмс урезонивал жену, прижимал ее к своей груди и говорил ей, что все, связанное с этим странным происшествием, с этой историей с Теой Атвелл из Флориды, уляжется и постепенно забудется.

Я закрыла глаза, чтобы не видеть всего этого движения в столовой, и опустила голову, уткнувшись лицом в ладони. Тупая боль сверлила затылок.

Я разрушила одну семью и чуть было не разрушила другую. Боль в голове усиливалась. Я не знала, смогу ли подняться, когда войдет Сисси.

Она, разумеется, опаздывала. Я ожидала. Я увидела, как вошла Кэтрин Хейз, болтая с Леоной, что само по себе было странно. Элис Хант при виде этой парочки открыла рот. Я чуть не улыбнулась – я впервые видела такое изумленное выражение лица.

В зал, спустившись по лестнице, ворвалась миссис Холмс. Ее лицо раскраснелось. За ней по пятам скорым шагом шел мистер Холмс, что-то тихо, но настойчиво твердя ей на ухо. Удивленные девочки развернулись на стульях и смотрели на них. Леона и Кэтрин остановились как вкопанные. Мы никогда не видели, чтобы мистер и миссис Холмс обменялись хоть одним резким словом. А выяснение отношений на людях – это было нечто неслыханное! Все одновременно принялись перешептываться. Гул голосов был настоящей пыткой для моей головы. Я закрыла глаза и зажала ладонями уши.

– Теа? – Кто-то коснулся моего плеча. Я открыла глаза. Доуси с ее мечущимся глазом. – Ты в порядке? – прошептала она.

Через плечо Доуси я увидела входящих в Замок Сисси и Эву. Все взоры устремились на них. Перешептывание стихло. Я увидела, что Сисси это заметила. Она обвела зал взглядом и прижала ладонь к горлу. Я повторила ее жест. Впервые я видела Сисси такой испуганной. Хенни, наклонившись к Джетти, что-то ей прошептала. Эта Хенни была весьма предсказуемой. Я вдруг поняла, что ненавижу в ней именно это качество. Разумеется, у нее был самодовольный вид. Она была настолько недалекой, что выглядеть иначе просто не могла.

Миссис Холмс, стоя в другом конце зала, повысила голос, и все стали смотреть в ее сторону.

– Теа, – обеспокоенно заговорила Доуси, – тебе лучше уйти. Уходи! – требовательным тоном сказала она и попыталась поднять меня на ноги.

Время как будто замедлилось, как будто отсчитывалось по другим часам. Миссис Холмс смотрела на мистера Холмса, который пробирался между столами, уже уставленными блюдами с толстыми ломтями жареного бекона и мисками с овсянкой. Он кого-то искал, быстро осматривая девочек за каждым столом, которые одна за другой отводили глаза в сторону. Он остановился у моего стола, и Мэри Эбботт ткнула пальцем за его спину. Посмотрев в том направлении, мистер Холмс увидел меня.

В зале воцарилась гробовая тишина. Он наклонил голову в сторону двери, как будто мы были одни, снова в его кабинете, в окружении книг. «Ты их все прочитал?» – спросила я. «Большую часть, – ответил он и засмеялся. – Я старый. У меня было много времени на чтение». Я улыбнулась, потому что он был очень молод, и мы оба это знали. Потом я приняла протянутую мне руку и позволила ему поднять меня с дивана.

И сейчас, в столовой, где я съела сотни обедов, мистер Холмс по-прежнему казался мне очень молодым, если понимать под молодостью нетронутость жизнью. Он не был нетронутым. Мне это было известно лучше, чем кому бы-то ни было. Но в его глазах не было загнанности и усталости. Он казался бессмертным.

Он ткнул большим пальцем себе за спину, указывая на дверь, и Марта Ладю, которая сидела за соседним столом, ахнула. По ее белой коже начал медленно расползаться румянец.

«Иди за мной», – сказал он в тот день, но это не имело никакого значения. Я пошла бы за ним куда угодно. Он привел меня наверх, в комнату, в которую я ни разу не входила. Это была комната Сарабет, вся розовая, с узкой белой кроватью. Я не понимала, зачем он меня сюда привел, но жадным взглядом впитывала все детали. Он взял что-то с ее хорошенького туалетного столика с мраморной столешницей и вложил мне в руки. «Смотри», – сказал он. Волосы падали ему на глаза, и внезапно он показался мне очень застенчивым.

Но сейчас, в столовой, я поняла, что все изменилось. Я уже не пошла бы за ним куда угодно. Раньше пошла бы. В точности так было и с Джорджи. До какого-то момента я готова была последовать за ним куда угодно, но потом этот момент наступил.

Я покачала головой, и мистер Холмс впился в меня своим горящим взглядом, как будто пытаясь проникнуть в мою душу, а потом он ушел. Я посмотрела на главный стол. Его детей здесь не было. А если бы и были, он бы их увел. Теперь он наверняка пойдет к ним. И он всегда будет с ними. Я уеду, но он этого себе позволить не сможет.

– Девочки, – произнесла миссис Холмс, шагнув на кафедру, с которой мистер Холмс обычно произносил утреннюю молитву. – Я попрошу вас уделить мне минуту вашего времени и выслушать объявление.

Она раскраснелась, ее голос дрожал, а руки нервно трепетали. То, что мне удалось вывести ее из себя, не доставило мне никакой радости. Но вид, всегда этот вид – она стояла перед окном, перед тем самым окном, к которому я подошла почти год назад, когда отец попросил меня выйти из кабинета мистера Холмса. Она стояла на фоне гор. Несмотря ни на что, я все еще могла восхищаться этой красотой. Как тогда, так и сейчас.

– Нас покидает Теодора Атвелл. Завтра утром. Все это, конечно, несколько неожиданно.

Девочки снова зашептались, как я и ожидала. Я также знала, как поступит миссис Холмс, стоило ей только войти в столовую. Меня странным образом утешало то, что я всего этого ожидала, не испытывая страха.

– За проступок. С участием молодого человека. – Гул стал громче, и миссис Холмс повысила голос. – Я надеюсь, что разговоров на эту тему больше не будет. Вы леди, а леди не сплетничают.

Она через весь зал посмотрела на меня.

В комнате Сарабет я посмотрела на то, что он мне подал. Это была фотография юного Генри Холмса в серебряной рамке, которую не мешало бы почистить. Отсутствие миссис Холмс ощущалось даже в таких мелких деталях. «Это я, – сказал он. – Я в твоем возрасте». Он стоял на фоне озера, держа в руке весло. Он, как обычно делают все мужчины, смотрел прямо в объектив. Он выглядел так же, как и сейчас, не считая того, что его лицо было более круглым. Время еще не успело поработать над его чертами, придать лицу особую красоту. Я коснулась стекла. «Какой красивый!» – произнесла я. Но что я хотела сказать на самом деле, так это: «Какой неопытный!»

– И пусть это послужит уроком всем вам, девочки. Не забывайте о своем возрасте, не нарушайте наших правил.

Сисси вместе со всеми остальными смотрела на меня. На ее тонком лице забрезжили проблески понимания, и вскоре мне стало ясно: она все поняла. Сисси отвернулась и посмотрела в окно, касаясь кончиками пальцев бриллиантовой подковы, покоящейся в ямочке в основании ее шеи. У меня мелькнула мысль, что сбывается предсказание миссис Холмс: Сисси поверила в то, что я ее предала. Она попятилась за дверь, ускользая от всеобщего внимания.

Миссис Холмс смотрела на меня. Тут я ощутила у себя на плече руку Доуси. Я взяла ее и сжала в ладонях. И хотя сначала рука Доуси была напряжена, она ее не отняла. Я чувствовала под пальцами такие же мозоли, как и у меня. Только мои появились от верховой езды, а ее – от постоянной работы по наведению порядка. На ощупь наши руки были одинаковыми.

Я нашла Сисси в лесу, куда она ходила с Буном. Она сидела на стволе упавшего дерева и плакала, закрыв лицо руками.

Я рассказала ей о том, что я сделала, и постепенно ее рыдания стихли. Я сидела так близко, что чувствовала ее запах. Вот что я получила, с десяток раз поспав на ее кровати: я легко узнавала ее на удивление резкий запах, которым пропиталась ее подушка.

– Сегодня ты будешь спать в лазарете. Они поместят тебя туда, прежде чем навсегда прогонят из лагеря.

Она по-прежнему не смотрела на меня. Я тронула ее за плечо, и она повернулась ко мне лицом. Ее широко посаженные глаза опухли от слез.

– Спасибо, – сказала она надсаженным от плача и от этого еще более хриплым голосом. – Это был очень смелый поступок.

– У меня есть доказательства. В ту ночь Эва заметила мое отсутствие. Я сказала миссис Холмс, чтобы она у нее спросила.

– Эва ничего не скажет.

Конечно, Эва все скажет, если у нее будет выбор между мной и Сисси.

– Не имеет значения. Она не спросит.

– Не спросит, – согласилась Сисси. – Она верит тебе, как и все остальные.

Ее голос сорвался.

– Миссис Холмс мне не верит. Она сразу меня раскусила, поняла, каков мой замысел. Она видит меня насквозь. – Я взяла Сисси за руку. – Прости.

– Да ладно. – Она отмахнулась, как будто пытаясь сказать, что с этим покончено, и этот ее жест навсегда остался со мной. В самые мрачные моменты жизни я вспоминала его, извлекая из потаенных уголков памяти. – Но с кем же я буду разговаривать, когда ты уедешь?

Этот вопрос навел меня на мысль, что мы всегда вынуждены от чего-то отказываться, чтобы получить что-то еще. Утратить одну любовь ради любви новой.

– Но Теа, я не понимаю, почему ты хочешь уехать домой, – помолчав, сказала она.

Я улыбнулась. Она попала в точку. Действительно, почему я хочу уехать домой? Своей семье я была не нужна.

– Я хочу помочь тебе, – ответила я. – И еще мой брат. Я должна увидеть брата.

Она кивнула.

– Но твоя репутация! Что подумают твои родители?

Я отвела глаза в сторону. Вот этого я боялась больше всего, но не могла сказать об этом Сисси. Я покидала это место с позором, хотя мне хотелось как раз обратного. Я хотела, чтобы родители меня любили. Но нет, они всегда меня любили, потому что я была их ребенком. Но я хотела снова им понравиться. А уезжая вот так, со скандалом, я не могла на это надеяться. Но лучше я, чем Сисси, у которой все еще был шанс. В глубине души я знала, что в маминых глазах мне терять нечего. Один скандал или двадцать – какая разница? Та Теа, какой я была раньше, испарилась, как утренний туман.

– Я думаю, что родители поставили на мне крест.

Лицо Сисси исказилось, и я подумала, что она снова заплачет. Она схватила меня за руку.

– Теа, это ужасно! Я никогда не слышала ничего ужаснее.

– Это не самое ужасное из того, что слышала я, – ответила я. – Есть вещи похуже. Я должна поступить правильно, Сисси. Я должна помочь своему брату. Я должна стать правильной девочкой.

Собрав свои вещи, что не заняло у меня много времени, я отправилась в лазарет. Девушка, работающая в кухне, имя которой мне было неизвестно, принесла мне ланч и обед. Всю ночь я ворочалась с боку на бок на жестком матрасе. Мне предстояло очень скоро увидеть родителей. И брата. Что им сообщили? Теперь я была плохой вдвойне – меня возвращали им за то же прегрешение, за которое они меня отвергли.

Дверь открылась – замка не было, и в первое мгновение я подумала, что это мистер Холмс пришел меня проведать, и очень обрадовалась.

Но силуэт в дверном проеме был девичий. Я села и включила лампу. Мэри Эбботт.

– Почему ты уезжаешь? – громко спросила она.

– Тс-с! Потому что я плохо себя вела. – Я вздохнула. – Тебе не стоило приходить.

– Но ты не вела себя плохо! – она подошла к моей кровати и опустилась на колени. – Я знаю, кто вел себя плохо.

У меня все оборвалось внутри. Я вспомнила ту ночь, когда лежала в постели Сисси, а Мэри Эбботт меня окликнула.

– Она не должна была так поступать. Она не должна была все время уходить по ночам. – Она помолчала. – Ты только на меня не сердись.

– Не буду, – помотала я головой. – Обещаю. Но ты должна мне все рассказать.

– Я не говорила миссис Холмс.

– Кому ты рассказала? – прошептала я ласково, как будто увещевала ребенка.

– Хенни, – широко раскрыв глаза, прошептала она. – Хенни.

– О! – Я вздохнула и откинулась на железную спинку кровати. – О!

– Она спросила! – начала защищаться Мэри Эбботт. – До нее дошли слухи. Все говорили об этом уже давно, а потом я увидела Сисси.

– В ночь танцев, – сказала я.

Она пожала плечами.

– Это было не один раз. Я знаю, куда они ходили. Я это давно знаю. Иногда я за ними следила.

Мэри Эбботт произнесла это с гордостью.

– Ты за ними подсматривала? – не веря своим ушам, спросила я.

Она яростно затрясла головой.

– Всего несколько секунд. Только чтобы убедиться, что Сисси ничего не угрожает. Я тоже ее люблю, – добавила она. – Как и ты.

Я кивнула, осмысливая эту новую для меня информацию. Собственно, не было ничего удивительного как в том, что Мэри Эбботт ходила за Сисси и Буном в лес, так и в том, что ее болтливость стала причиной разоблачения Сисси. Хотя это было сделано не со зла, как обычно бывает в таких ситуациях. Она была одинока. Вот и все.

– Ты плохо вела себя дома, верно?

– Да, – машинально ответила я. – Очень плохо.

Я почувствовала, что мои глаза увлажнились.

– О Теа! – воскликнула Мэри Эбботт. А затем она меня страстно обняла и прошептала мне на ухо: – Все хорошо, – и странное очарование этой встречи исчезло.

Я ее резко оттолкнула.

– Ой! – вскрикнула она и потерла плечо.

Она прижала руки к груди, как будто пытаясь защититься. А ей действительно было необходимо защищаться. Я в ней что-то такое заметила, какое-то отклонение, скрываемые потребности. Свое страстное желание она пыталась не показывать, но это у нее не получалось. Мэри Эбботт понятия не имела, как это делается. Она была очень похожа на меня. Я не могла быть к ней добра. Единственная разница между нами заключалась в том, что я не выглядела такой странной, как она.

– Лучше не быть странной, – произнесла я. – Лучше не выделяться.

Мэри Эбботт страдальчески поморщилась, но кивнула. Она потянулась к моей руке, и на этот раз я ее не оттолкнула. Она постоянно пыталась взять меня за руку. Но это было в последний раз.

– Будь осторожна, – пробормотала я. – Береги себя.

В тот вечер я нашла Сэма после того, как во всем призналась маме. Почти во всем. Я ни за что не рассказала бы ей, что мы с кузеном спали. Я считала, что поступила милосердно. Мне и в голову не пришло, что мне не поверили, что у нее было свое собственное представление о том, что произошло. Но, в конце концов, она ведь была права! Она была права в том, что мне нельзя доверять.

Когда я искала ее по всему дому и наконец нашла в саду за домом, где она обрезала розы, мне казалось, что, если я все ей расскажу, мне станет легче. Как же я ошибалась!

Сэм был в нашей бывшей детской. Он сидел по-индейски на голом полу и читал журнал. Когда я вошла, он покачал головой. Его глаза оставались остекленевшими, я это заметила, хотя в комнате царил полумрак.

– Включить свет? – спросила я, потянувшись к выключателю.

– Не надо.

Сэм перевернул страницу, и я увидела рекламу роликовых коньков, на которых ни один из нас никогда не катался.

– Что ты читаешь? – спросила я.

– Я читаю статью о людях с противоестественными желаниями.

– Прости.

Мое лицо опухло от слез. Мне казалось, что под мои веки забился песок.

– Я должен был вам помешать.

Он был глубоко несчастен. Его глаза распухли и покраснели, а глазные яблоки покрылись красной сеточкой лопнувших сосудов, чего я раньше никогда не видела. Вокруг его левого глаза темнел кровоподтек.

– Ты не смог бы этого сделать, – тихо сказала я. – Это была не твоя история, и не ты должен был с ней покончить.

– Они хотят тебя куда-то отправить.

Я онемела от изумления.

– Кто?

– Как это – кто? Мама и папа.

– Куда?

Я подумала о брате матери, который жил в Южной Флориде. Это было единственное место, куда меня могли отправить.

– В какое-то место, о котором я никогда не слышал. У этого места индейское название.

– Сэм, я не поеду! – воскликнула я. Мой голос сорвался на крик. Я даже не подумала о том, откуда ему это известно. Должно быть, он подслушал их разговор. – Не дай им меня прогнать!

– Почему, Теа? – спросил он. – Почему ты это сделала? – Он начал всхлипывать. – Тебя куда-то отошлют, а я останусь один. Ты об этом подумала? Подумала? Ты подумала о том, что ты уедешь, а я останусь совсем один?

Я бросилась к нему и почувствовала, что мой брат смягчился. Он пожалел меня, и это помогло мне пережить две недели, оставшиеся до отъезда в Йонахлосси. Неловкость, порожденная витающим по дому духом моего предательства, исчезала при воспоминании об этом моменте, когда брат обнял меня в ответ.

– Я должен был догадаться, – прошептал он мне в волосы.

Я его едва расслышала.

Я обхватила его лицо обеими ладонями. Его щеки были горячими и потными.

– Ты догадался, – сказала я.

Днем, накануне отъезда из Йонахлосси, я бродила по Замку. Я сбежала из лазарета, что оказалось совершенно нетрудно сделать – никто за мной не следил. По звону колокола я знала, что начался тихий час. Сэму уже наверняка известно, что я возвращаюсь домой. Мама ему, должно быть, сказала. Конечно же, он будет рад меня видеть. Сердцем, если не умом.

В одном из классов я оставила свою книгу. Но дело было не в книге. Я привязалась к этому месту, и перед отъездом во Флориду хотела еще хоть раз взглянуть на то, что увидела, когда приехала сюда почти год назад.

Я знала, чего мне следует ожидать. Я понимала, что Йонахлосси очень быстро станет совершенно чужим для меня местом.

В столовой не осталось и следа от хаоса, творившегося здесь сегодня утром. Я попыталась запомнить все до мельчайших деталей – стол, за которым я сотни раз ела, кафедру, на которой стоял мистер Холмс, рассказывая нам о Боге.

Я поднялась по лестнице на третий этаж, чтобы побродить там в последний раз. Помнила ли я, что миссис Холмс в это время будет в своем классе?

Она стояла у окна в странной позе, опершись лбом о стекло и прижав к стене раскрытую ладонь. Казалось, она пытается вырваться наружу. Я отлично знала этот вид: она была в горах, ее отделяло от них только оконное стекло. Я подумала, что она плачет.

А потом она обернулась, и я отпрянула, не сомневаясь, что меня заметили. Но она подошла к столу, за которым сидела Декка. Девочка усердно рисовала. Миссис Холмс улыбнулась и на что-то указала на листе бумаги. Декка кивнула. Я почувствовала, что наблюдаю за ними слишком долго. Декка всецело погрузилась в свое занятие. Она поглядывала в окно, и я догадалась, что она рисует горы. Миссис Холмс наблюдала за тем, как ее дочь рисует, и ее мимика беспрестанно менялась. Она выглядела очень довольной. Они обе были довольны.

Выйдя из Замка, я обошла Площадь за домиками, чтобы миссис Холмс меня не увидела, если вернется к окну.

Отец был у себя в кабинете. Я постучала, и он позволил мне войти своим привычным тихим, но уверенным голосом.

– Теа?

– Отец.

Он писал письмо. Теперь он постукивал себя по подбородку кончиком ручки и ждал.

– Как Джорджи? – вырвалось у меня, когда я поняла, что либо я спрошу об этом сразу, либо не спрошу вообще.

– Джорджи в больнице. Ты это знала?

Я покачала головой.

– Когда я в последний раз его видела, он дышал.

– Да. К сожалению, то, что человек дышит, не гарантирует того, что он не получил тяжелой травмы. Похоже, у него поврежден мозг. – Он помолчал. – Когда твоя мама рассказала мне, в чем ты созналась, я был уверен, что она что-то напутала. – Он говорил очень спокойно. – Она ошиблась?

Я отрицательно помотала головой.

– Я искренне сожалею. – Мне было очень странно слышать от отца такую сентиментальную фразу. – Искренне. Но твой брат тоже имеет к этому отношение. Травма Джорджи… – с этими словами он положил ручку и сложил перед собой пальцы обеих рук так, как будто обхватил дыню, – …следствие сильного удара по голове. Теа, ты меня понимаешь?

Я кивнула, хотя ничего не понимала.

– Либо твой брат ударил Джорджи, либо тот упал сам. И в том и в другом случае результат был бы одинаков. Но между первым и вторым существует огромная разница, и я уверен, что тебе это известно.

Я молчала.

– Есть основания предполагать, что Джорджи упал на большой тупой предмет. Я сказал в больнице, что это был камень. Они передали эту информацию полиции. То есть они сказали, что твой кузен упал и ударился головой о камень.

– Я понимаю, – произнесла я, потому что он, казалось, ожидал от меня каких-то слов. – Я понимаю.

– Когда я нашел твоего брата, он меня не узнавал. Он несколько часов просидел под деревом. Он обмочился. Его воспоминания о том, что произошло, можно в лучшем случае считать неполными.

Он посмотрел на меня так, как будто удивился, обнаружив меня перед собой.

– Я просто хотела узнать о Джорджи, – прошептала я.

Его имя казалось грязным у меня во рту.

– Что ж, теперь ты знаешь. Ему плохо.

– Но он выздоровеет?

Мне тут же стало ясно, что мне не следовало задавать этот вопрос.

Отец едва заметно пожал плечами.

– С Божьей помощью. – Я сделала шаг к двери, но отец снова заговорил: – Теа, ты видела, как это произошло? Ты можешь мне сказать, что случилось? Ты можешь быть со мной честной?

На лице отца отразилась такая боль! Он страдал. Верхняя пуговица на его рубашке была расстегнута. Я впервые видела ее расстегнутой.

– Это был камень, – сказала я. – Камень, а не Сэм.

Это было так легко – позволить папе верить в то, во что он так отчаянно хотел поверить. Это было наименьшим из того, что я могла для него сделать.

* * *

Мама нашла меня в конюшне позже. Чтобы чем-то заняться, я распутывала узлы в хвосте Саси.

– Теа!

– Мама?

Я продолжала держаться за хвост. Я ни за что не хотела выпускать его из рук.

– Я гуляла.

Она обвела рукой просторы, расстилавшиеся за нашим домом. Моя мать никогда не гуляла. Она была либо в доме, либо в саду. За последнюю неделю она разговаривала со мной три раза. Один раз она попросила меня подмести переднюю веранду. Я это сделала, причем дважды, хотя в этом не было необходимости.

Мама оперлась лбом о дверь конюшни. Она выглядела очень усталой и беззащитной. Возможно, она что-то знала о моем кузене.

– Мы решили отправить тебя подальше от всего этого.

– Я никуда не поеду.

Я посмотрела маме в глаза. Она удивилась, хотя все правила, которыми мы раньше руководствовались при общении друг с другом, уже не действовали.

Она закрыла глаза.

– У тебя нет выбора. Для тебя так будет лучше.

– Нет, мне и здесь хорошо. Я никому не буду мешать. Вот увидишь. Я буду спать здесь. Пожалуйста, мне так не будет лучше!

Она засмеялась.

– Ты будешь спать в стойле? Теа, ты не животное, верно? – Она покачала головой. – Теа, ты уедешь.

– А-а, – я наматывала хвост Саси на запястье. – Понятно.

Мама пару секунд за мной наблюдала.

– Почему, Теа? Почему ты это сделала?

Ее губы были сжаты в крохотный уродливый узелок. В этот момент она была не особенно красивой. Весь ее вид говорил о том, что я не оправдала ее доверия.

– Почему это так дурно? – срывающимся голосом спросила я. – Вы все любили Джорджи.

Казалось, у нее был готов ответ на этот вопрос, как будто она уже задавала его сама себе.

– Я хотела для тебя большего! – воскликнула она. – Разве ты не понимаешь, что Джорджи – это не то, что тебе нужно? Но, как бы то ни было, теперь все так ужасно. Джорджи в больнице по милости твоего брата. Дядя Джордж и тетя Кэрри никогда не смогут нам этого простить. А я так разгневана на Джорджи… и на тебя! – Она обвела рукой нашу тысячу акров, раскинувшуюся за конюшней. – Теа, у нас было все. Все. А теперь все это уничтожено.

– Пожалуйста! – воскликнула я. – Куда вы меня отправляете? Пожалуйста, не надо! – Я коснулась ее руки. – Пожалуйста, оставьте меня здесь! Я буду вести себя хорошо.

Она посмотрела на свою руку там, где я ее коснулась, и снова перевела взгляд на меня.

– Боюсь, ты с этим немного опоздала, – уже спокойно произнесла она.

В мою последнюю неделю дома у нас более-менее соблюдался ранее заведенный порядок. Я просыпалась рано утром и ездила верхом, пока Саси не валился с ног от усталости. Я сооружала препятствия, которые становились все выше и выше, и Саси их преодолевал, потому что не мог противостоять моей бесшабашности. Мама занималась хозяйством, а я помогала ей тем, что старалась не попадаться ей на глаза. Мне было ясно, что видеть меня она не желает. Сэм часами пропадал в лесу. Охотился, наверное. Папа уезжал раньше, чем я вставала, и возвращался, когда я уже лежала в постели. Когда я как-то раз случайно встретилась с ним в прихожей, он стал что-то бормотать насчет ослабленного младенца, который отказывается брать грудь. Я больше не спрашивала его о своем кузене. Я полагала, что, если бы его состояние ухудшилось, отец бы мне сказал. Я была наивной, считая, что молчание родителей означает то, что Джорджи выздоравливает.

Я должна была собирать вещи. Мама толком не объяснила, что мне понадобится. Все закончилось тем, что я вывалила содержимое всех своих ящиков на пол и принялась рыться в куче вещей, перебирая платья из переливающейся ткани, плотные хлопчатобумажные юбки и струящиеся шелковые шарфы. Я всего этого не заслуживала. Я не могла даже представить себе будущее, в котором я снова начала бы все это носить.

Стук. Я держала дверь закрытой, чтобы избавить своих близких от необходимости меня лицезреть.

– Входите.

Сначала появилась коричневая рука Иделлы. Я вернулась к вещам. Разочарование было почти невыносимым.

– Твоя мама поручила мне помочь тебе собраться.

Я кивнула на горы вещей.

– Я тут устроила такую неразбериху!

– Позволь, я помогу тебе.

Я наблюдала за тем, как она разбирает вещи, откладывая юбки к юбкам, бриджи к сорочкам для верховой езды, ловко сворачивая все, что я развернула, и укладывая одежду в аккуратные стопки.

– Мама сказала, что тебе не понадобится много вещей. – Иделла подняла на меня глаза. – Она говорит, что ты будешь носить форму.

– Форму, – повторила я. – Ты знаешь, почему я уезжаю?

Иделла разгладила воротник блузки, которую держала в руках. Я так мало о ней знала. Она была незамужней, жила с мамой и двумя сестрами. Они все были глубоко религиозны.

– Я уверена, что все будет хорошо.

Я кивнула, с трудом сдерживая слезы.

– Не будет, – прошептала я.

– С Божьей помощью, – произнесла Иделла. – С Божьей помощью.

Глава двадцать третья

Поезд из Эшвилла в Орландо был наполовину пуст. В вагоне первого класса ехала еще одна девушка моего возраста. Мы вместе обедали в вагоне-ресторане, сидя за разными столиками. Я ее разглядывала. Она не смотрела на официанта, когда заказывала еду, а когда ее заказ принесли, поела поспешно и с таким смущенным видом, как будто своим обедом опасалась кого-то оскорбить. В ушах у нее были прекрасные изумрудные серьги в форме капель, и она все время их касалась, точно так же, как Сисси касалась своего кулона в форме подковы. Теперь цепочка с этим кулоном висела на моей шее, и я обнаружила, что так же, как Сисси, беспрестанно ее трогаю, хотя и по другой причине. Я трогала ее, потому что это делала Сисси, а я по ней скучала.

Я не смогла съесть томатный суп, который принес мне официант. Он был не очень вкусным, но я уже должна была проголодаться. Я последние несколько дней почти ничего не ела, поэтому заставила себя съесть булочку. Я ехала в поезде, передо мной стояла эта невкусная еда, и я ощущала, что окружающий мир вновь обретает реальность. Я чувствовала, как моя решимость разлетается в прах, как пух одуванчика. За окнами вагона все было таким зеленым, таким зеленым и живым. Северная Каролина предстала передо мной во всей своей суровой красоте – горы казались холодными, далекими и неприступными. Но как только мы пересекли границу Флориды, окружающий мир ожил и приблизился. Я знала, что едва выйду из вагона, меня встретит жара, как старый друг, несмотря на то, что еще была весна.

Я завидовала девушке, имени которой даже не знала и которую видела в первый и последний раз. Еще никогда в жизни я так отчаянно не хотела быть кем-то другим. Я хотела все начать сначала, с самого рождения, без всякого близнеца и без кузена, с которым были такие близкие отношения, что он стал мне родным братом.

– Вы знаете, какая следующая остановка? – спросила у меня девушка.

Она стояла передо мной. Я даже не заметила, как она встала из-за своего столика. Несколько секунд я не могла вспомнить название станции. Но в конце концов оно всплыло в моей памяти.

– Черч-стрит, – произнесла я. – Орландо.

Деушка, похоже, волновалась, и мне захотелось взять ее за плечи и сказать: «Слушай, тебе не о чем волноваться, пожалуйста, успокойся». Но я этого не знала. Я не знала, что или кто встретит ее, когда она выйдет из вагона. Поезд уже начал замедлять ход. Я увидела станцию, на которой мне предстояло выйти, и мне трудно было поверить в то, что сейчас я сижу в этом вагоне, а через пять или десять минут меня уже здесь не будет. И произойдет это по моему собственному желанию. Почему, Теа, почему? Почему я захотела ко всему этому вернуться? К брату, который за долгие месяцы не написал мне ни единого слова, к матери и отцу, которые избавились от меня так быстро, как будто всегда знали, как они поведут себя в условиях кризиса или трагедии – в общем, в ситуации, которую не запланировала мама: девочку отослать прочь, мальчика оставить себе.

А потом я увидела их, своих родителей, ожидающих на платформе, отца в костюме, маму в широкополой шляпе. И я поняла, почему мне захотелось вернуться. И все же я не была готова к встрече с ними. Моя решимость поколебалась. Я уткнулась лицом в ладони.

Снова подняв глаза, я увидела, что девушка за мной наблюдает. Она не пользовалась бы популярностью в Йонахлосси – она была слишком неуверена в себе, слишком зависима от чужого мнения.

– Кто тебя встречает? – спросила девушка.

– Родители.

Я посмотрела в окно. Мать стояла перед отцом, который сцепил руки за спиной и наклонил голову вперед. Мать выглядела взволнованной. Моя легкомысленная мать, которая когда-то была красивой и бесстыдной. Она как будто похудела. Сэма с ними не было.

Я наблюдала за родителями, пока поезд замедлял ход и останавливался. Я продолжала сидеть на своем месте, пока другие пассажиры выходили на платформу и мама тревожно вглядывалась в их лица.

Встав, я почувствовала, как слабеют мои ноги. Из-за отсутствия нагрузки мышцы стали дряблыми. Я уже много дней не сидела верхом на лошади.

Когда я, наконец, самой последней вышла из вагона, на мамином лице отразилось облегчение.

– Теа! – высоким голосом произнесла она.

Она обежала взглядом мое тело и остановилась на цепочке. Потом ее взгляд стал жестким. Но это от нее не зависело – я видела, что она пытается быть доброй и снисходительной.

Отец поднял голову, и я с удивлением отметила, что он сильно постарел. За время моего отсутствия он стал совсем седым. У него даже брови были теперь седыми. Мы ждали, пока носильщик привезет мой багаж, пока отец даст ему на чай, а мама обернет волосы шарфом, готовясь к поездке в автомобиле. Вокруг суетились пассажиры, ожидающие следующего поезда, и присутствие других людей меня радовало. Женщины были в розовых, фиолетовых и зеленых платьях, что было неожиданностью для моих глаз, привыкших к белому цвету. И никто за ними не присматривал. Никто не следил за тем, чтобы они вовремя являлись на уроки, выключали свет в девять часов и вставали в семь. Никому не было до этого дела.

Мама и отец развернулись, чтобы идти к машине. Они полагали, что я просто пойду за ними. Мама обернулась первой, затем отец. Я ожидала, что они хоть что-то скажут.

– Нам пора, – произнес отец. – Пойдем.

Он протянул мне руку. В глазах матери читалось отчаяние.

Я перевела взгляд на поезд, а потом снова на них.

– Да, – сказала я, – поехали домой.

Но я не сдвинулась с места. Я оговорилась. Мы не могли поехать домой. Я оглянулась и увидела, что мой поезд покидает станцию, а другой гигантский механизм готовится занять его место. Я поняла, что будут и другие поезда, улыбнулась отцу и позволила взять себя за руку. Много месяцев назад я не хотела выпускать его руку, а теперь с трудом заставила себя к ней прикоснуться. От нас всех потребовалось мужество, и мы демонстрировали его, пока шли к машине, пока молчали, проезжая через Орландо, который показался мне очень оживленным городом. Я так долго не видела ни машин, ни дорог, ни других высоких зданий, помимо Замка!

Отец открыл для меня дверцу и захлопнул ее только когда я устроилась на сиденье. Мы молчали, пока отец выруливал на дорогу. Затем мама поудобнее расположилась на переднем сиденье и повернулась так, что я видела ее хорошенький профиль. И я поняла, что мне не придется прилагать усилия для того, чтобы любить мать и отца. Я и не знала, что это будет так легко. Мое сердце принадлежало им, и я была уверена, что так будет всегда, пока они не умрут. И только тогда я буду по-настоящему свободна, если не считать Сэма. Но что такое одна ниточка по сравнению с тремя?

Я смотрела на мамин профиль. Он был мне так хорошо знаком! Только теперь он стал тоньше. И это произошло из-за меня. Я ждала, чтобы она заговорила.

– Теа, – начала она.

Даже с заднего сиденья я ощущала ее запах. Этот очень хорошо знакомый запах. Я наклонилась вперед.

– Да?

Она развернулась на сиденье и посмотрела на меня. Она закрыла глаза и легонько коснулась лба двумя пальцами. Новый жест.

– Эта головная боль… – прошептала мама. – Она меня не отпускает.

Я хотела что-то сказать, прежде чем она снова заговорит. Я хотела сказать ей, что все это странно, неправдоподобно. Так много всего произошло за этот год, самый насыщенный год моей юной жизни. Теперь я чувствовала себя старой. Я хотела сказать и ей, и отцу тоже, что все эти девочки поначалу казались мне такими странными и что потом они перестали казаться мне странными. И что странными мне теперь кажутся они, мои родители, несмотря на то, что я их люблю, несмотря на то, что я хочу их радовать. Я хотела им сказать: ты даже не можешь представить себе какой-то момент, тебе кажется, что он никогда не наступит, а потом он наступает, но ты, Теа Атвелл из Иматлы, Флорида, остаешься прежней.

– Теа, – произнесла мама. – Мы месяц жили в отеле, но на следующей неделе съедем оттуда. Мы купили дом. Здесь так много брошенных домов.

– Саси? – спросила я.

Я не могла говорить полными предложениями. Все, что мне удавалось произнести, – это отдельные слова.

– Теа, его продали. Ты все равно его уже переросла.

Ее голос звучал очень мягко. Она снова пыталась быть доброй.

– У кого он?

– У маленькой девочки, – ответил отец. – Она его любит. Дело в том, Теа… – Мама издала какой-то протестующий звук, но отец на нее шикнул, и это меня шокировало. Еще сильнее меня шокировало то, что мама послушалась и замолчала. – …Дело в том, что пока мы не можем позволить себе содержать твою лошадь.

– Он пони, – пробормотала я.

– Извини, Теа, я не расслышал.

– Ничего, – вздохнула я, – не обращай внимания.

Я смотрела на свои руки, на руки, которые держал в своих мистер Холмс. Мама отвернулась и прислонилась головой к окну.

– Эта головная боль меня просто убивает, – произнесла она.

Мне стоило больших усилий не расплакаться. Все-таки моя мать была лгуньей, лгуньей, которую я любила, но которая от этого не переставала быть лгуньей. Она уверяла меня в письме, что Джорджи поправится, что она сообщит мне, если этого не произойдет. Только полная дура могла ей поверить, но мне так хотелось ей верить! Я посмотрела в окно и увидела маленькую грязную девочку. Возможно, она была бедной, а ее родителям пришлось покинуть свой дом. Возможно, она была обычной маленькой девочкой, вывозившейся во время игры в саду. Ее платье показалось мне вполне приличным. Я вздохнула: мне никогда не узнать ее историю.

Отель, в котором жила наша семья, с его пушистым красным ковром и лифтом, показался мне роскошным. Коридорный проводил нас с мамой до моей комнаты. Как только он открыл дверь, я поняла, что буду в ней одна – здесь не было никаких признаков присутствия моего брата. В комнате пахло плесенью, но комнаты во Флориде часто так пахнут.

Коридорный был молодым и красивым мужчиной. У него были густые каштановые волосы и длинные мускулистые руки и ноги. «Ну конечно, – подумала я, – конечно, мне должен был достаться молодой и красивый коридорный, а не старый и сморщенный». Я показала ему, куда поставить вещи. Он выполнил мою просьбу и стоял, как будто чего-то ожидая.

– Нам больше ничего не надо, – сказала мама.

– Мама, – я указала взглядом на ее сумочку.

– Ах да, – спохватилась она, – простите, простите, пожалуйста.

Она явно нервничала, и я знала почему. Ей предстояло остаться со мной наедине. И то, что я только что поговорила с мужчиной, а потом сообщила ей, как поступить с этим мужчиной, не способствовало ее спокойствию. Она предпочла бы, чтобы я забилась в угол и оставалась бы там, пока он не уйдет, и даже после его ухода. Но я не собиралась этого делать.

Коридорный закрыл за собой дверь, и я обернулась к маме и посмотрела ей в глаза. Я хотела, чтобы она заговорила первой.

– Ну что ж, Теа, – произнесла она, – лагерь пошел тебе на пользу. Ты чудесно выглядишь.

– Мама, это был не лагерь. – Она напряглась, но я не собиралась ничего уточнять. – Да нет, все нормально. Я рада, что пробыла там столько времени.

Она долго молча смотрела на меня, и тишину в комнате нарушал только гул электрического вентилятора. На ней было платье, в котором я ее видела сотни раз. Она была по-прежнему красивой; коридорный больше смотрел на нее, чем на меня. Я почувствовала, что решимость меня покидает. Она была моей матерью, а я ее ребенком. Ничто не могло изменить этот факт. Я ожидала, что она станет меня упрекать, выражать свое недовольство, скажет, что ей отлично известно, что я снова вела себя очень плохо.

– Итак, – произнесла она и взяла меня за руку, – что же нам теперь с тобой делать, Теа?

Я хотела было что-то сказать, но она меня остановила.

– Пожалуйста, не надо. Мы обо всем этом поговорим позже. Я устала.

– Сэм?

– Сэм в соседнем номере. Я думаю, тебе лучше дождаться, чтобы он сам к тебе пришел. Но я уверена, что ты поступишь, как сама сочтешь нужным.

Я кивнула. В этом она была права.

Я должна была провести свою последнюю ночь в лагере в лазарете. Но я не смогла. После ухода Мэри Эбботт я еще долго ворочалась и в конце концов встала. Я хотела заснуть, чтобы мое тело и мозг хоть немного отдохнули. Но сон не приходил, и я запаниковала. Мне было жарко, макушка горела огнем. Во всяком случае, мне казалось, что мой мозг загорелся от избытка тревожных мыслей. Я надеялась, что, уехав отсюда, не пожалею об этом. Я надеялась, что Сэм будет рад меня видеть. Я надеялась, что жизнь Сисси сложится именно так, как она мечтает.

Площадь была пустынна. На небе сияла полная луна, и это было очень красиво. В Мастерсе не светился ни единый огонек. В доме Августы было тихо, все мои подруги спали. После того как Сисси чуть было не попалась, Бун больше не придет. Я вынудила Сисси пообещать мне, что она напишет ему письмо и будет более осмотрительной.

Подходя к конюшне, я думала о Кэйт, ведьме Беллов[16]. По обе стороны от дорожки высился черный густой лес, в котором так легко было исчезнуть.

Большинство лошадей не удосужились свесить головы через дверцы стойл – было уже поздно, в это время их никогда не кормили. Но Наари встрепенулась. Она узнала мои шаги. Однако она их забудет и даже не осознает, что забыла.

Я прижалась лицом к ее морде, вдохнула ее резкий аромат и позволила ей вдохнуть мой запах. Кто знает, как я пахну? Думаю, я пахла, как девочка. Как Теа.

Я услышала скрежет металла по металлу и вздрогнула, решив, что попалась. Но что еще они могли со мной сделать? Мне нечего было терять. У меня ничего не осталось, и они ничего не могли отнять.

Это была Леона, выходившая из стойла Кинга. Она была в ночной сорочке, которая доходила ей только до колен, в то время как моя доставала до середины голеней. Впрочем, перед тем как сюда прийти, я сменила ночную сорочку на дневную одежду. Я обратила внимание на то, что Леона босая. Это было верхом беспечности – ходить босиком рядом с лошадью. Ее волосы были взлохмачены. В том смысле, что они не были так тщательно причесаны, как обычно. Кинг свесил свою огромную голову через дверцу и посмотрел на меня. Леона протянула руку и рассеянно потрепала его по морде. Я предполагала, что она способна на коварство, но я ошибалась – ее интересовали только лошади.

– Теа Атвелл, – заговорила она. – Ты меня победила. Меня еще никто никогда не побеждал.

– Прости. – В этот момент я действительно раскаивалась: следовало быть добрее, я должна была позволить ей одержать победу.

– Не надо. Я поступила бы точно так же, окажись я на твоем месте. В твоей шкуре.

Она улыбнулась, и я улыбнулась ей в ответ.

– Сочувствую насчет Кинга, – сказала я, кивком указывая на его большую красивую морду.

Леона повернулась и, обхватив руками его шею, уткнулась в нее лицом, а Кинг, как ребенок, расслабился в ее объятиях. В манеже он был неудержим, но вне его – кроток. Мне показалось, что она плачет. Я знала, что я плакала бы. Но когда она снова посмотрела на меня, ее глаза были сухи.

– Будут и другие лошади, – произнесла она, – но не такие, как он, и очень нескоро.

Я кивнула. Я ей поверила. Если кто-то и мог снова оказаться на коне, так это Леона.

– Тебе тоже придется оставить свою, – добавила она. В ее голосе не было злорадства.

– Да. – Я посмотрела на маленькую изящную морду Наари. – Но она никогда не была моей.

Сэм так и не вошел в мою дверь. Я много часов подряд не вставала с кровати. Я заснула. Когда я проснулась, в окно падал свет уличных фонарей. По тому, как темнота обволакивала окна, я поняла, что скоро рассвет. У меня во рту пересохло. Здесь не было Доуси, которая налила бы мне стакан воды, и не было других девочек, которые могли бы сказать мне, который час.

Я налила себе стакан воды из-под крана и быстро его выпила, потом, налив еще один, выпила и его. Мой взгляд упал на полоску белой бумаги, которую кто-то сунул мне под дверь. У меня упало сердце: Сэм! Но нет. Это мама сообщала, что они не захотели будить меня к обеду. Они. Сэм был с ними? Я вдруг осознала, как все это грустно: моя семья жила в отеле в разных комнатах. Из коридора донеслись какие-то звуки, но я не была знакома с этим местом и не могла определить, что именно я услышала.

Я медленно открыла дверь и увидела его, своего брата. Его спину, которую я тут же узнала, как узнала бы собственную руку, если бы мне ее кто-то принес.

Он повернулся, и в ярком свете, заливавшем коридор, я увидела, что он действительно стал гораздо более красивым парнем, чем я девушкой. Как я и предсказывала. Теперь он был мужчиной с широкими плечами и как минимум на голову выше меня. Какая странная штука эта жизнь: человека, которого я знала как саму себя, она превратила в незнакомца.

– Сэм.

– Теа.

Его голос стал низким. Я уже никогда не услышу его таким, каким он мне запомнился, – мелодичным и очень приятным. Теперь его голос самоутверждался и управлял другими людьми, он заставлял слышать себя даже в толпе. Это был голос мужчины.

Я прижала руку к горлу.

– Который час?

– Поздно, – сказал он.

– Ты не мог уснуть?

Он ничего не ответил. Я обратила внимание на то, что он не смотрит мне в глаза.

– Входи, – пригласила я и распахнула дверь. – Прошу тебя.

Он колебался.

– Прошу тебя, – повторила я, – не заставляй меня умолять.

Сэм вошел и молча сел на кровать. Я села рядом с ним. Кровать была не застелена, и мне вдруг стало неловко из-за того, что в моей комнате находится мальчик. Незастеленная кровать казалась мне верхом неприличия. Но я тут же вспомнила, что Сэм – не просто мальчик, а мой брат.

Мы долго сидели молча. Но это было свидетельством близости. Я предпочитала молчание натянутому и неловкому общению. Сидя он не казался очень высоким. Он снова стал моим братом.

– Так много чего изменилось, – начала я, но Сэм меня перебил.

– Для тебя, – уточнил он. – Для тебя больше, чем для меня. Я никуда не уезжал.

– Я вернулась, – сказала я. – Ради тебя.

Тогда он на меня посмотрел, и мне стало ясно, что он потрясен. Когда я с ним рассталась, его лицо было покрыто синяками и царапинами. Сейчас оно было идеальным. Он засмеялся.

– Ради меня? – переспросил он. – Ради меня?

– Ради тебя, – подтвердила я, но мой голос дрогнул.

– Давай не будем делать вид, что что-то в этой истории делалось ради меня. Теа, давай не будем притворяться, – каким-то жалобным голосом попросил он.

Я покачала головой.

– Я думала, что ты хочешь, чтобы я вернулась. И я столько раз просила прощения!

Я коснулась цепочки, и взгляд Сэма опустился на нее. Я понимала, что он по мне изголодался. Так же, как и я по нему. Он, как и я, хотел понять, насколько время изменило его близнеца.

– Ты меня оставила.

И я поняла, что он говорит о том, что в первый раз я оставила его ради Джорджи, а потом, во второй раз, – ради Йонахлосси.

Он грустно мне улыбнулся, и мне так отчаянно захотелось к нему прикоснуться! Хотя бы к его руке или плечу.

– О Сэм! – Я знала, что запомню эти минуты на всю жизнь. Даже если я доживу до ста лет, воспоминания о них не померкнут. – Прости. Мне очень жаль.

Я хотела сказать, что мне жаль всего, жаль нас всех. Мы разделились, и уже не могли быть вместе, как раньше. Мой голос сорвался на рыдания, и этого оказалось довольно: Сэм повернулся и обнял меня. Он крепко прижимал меня к себе, а я думала: кто бы мог подумать, что наша жизнь потечет по этому руслу? Мы не говорили о Джорджи, не упоминали его имя. В этом не было необходимости. Он был между нами, и он, отсутствуя, был так же реален, как и тогда, когда был рядом.

Спустя какое-то время Сэм разомкнул объятия, встал и подошел к окну. Теперь, когда он на меня не смотрел, я осмелела.

– Где они?

Он продолжал смотреть в ночь.

– Они переехали в Миссури.

– А дом в Гейнсвилле?

– Он теперь принадлежит банку. Дядя Джордж позволил им его забрать. Они хотели уехать. – Он побарабанил пальцами по стеклу. – Я не видел их с тех пор, как… – Сэм запнулся. – Только отец общается с дядей Джорджем. Отец каждый месяц высылает им чек. «Это наш христианский долг», – протянул он низким голосом. Он так раньше копировал отца.

Но теперь это был его собственный голос, он стал таким же, как у отца.

– Родители так сказали?

Подобная откровенность была совсем не в их духе.

– Они должны были что-то сказать, Теа. Нам пришлось продать дом. Кроме того, похоже, они хотят внушить мне, что теперь наша жизнь будет совсем не такой, как раньше. Они хотят меня подготовить.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, увидеть выражение моего лица, а затем снова отвернулся к окну.

– Денег достаточно, не переживай.

– Я не переживаю.

– Просто не так много, как раньше. И никто не знает, сколько еще это продлится.

Он имел в виду Депрессию, о которой, когда я уезжала, он не знал ничего. Теперь мой брат знал очень много. Он уже не был ребенком.

– Сэм, ты помнишь, что тогда произошло?

Он смотрел в окно. Ночь в городе была такой яркой! Она так отличалась от ночей Йонахлосси. Он смотрел на улицу очень долго, и я подумала, что он не понимает, о чем я спрашиваю. Наконец он заговорил:

– Да. Я помню это так же, как помнил бы сон. Мама и папа винят камень. – Я смотрела на его спину. Он прижал ладонь к стеклу. – Ты помнишь, мама часто говорила, что нам необыкновенно повезло, что мы живем в нашем собственном уголке рая?

Я кивнула и встретилась взглядом с его отражением в стекле.

– Ну, больше она так не говорит. – Он хмыкнул. – Я думал, Бог за нами присматривает. – Он умолк, и я с трудом удержалась от восклицания. Я никогда ничего подобного не слышала и не верила своим ушам. – Я понимаю, что это глупо. Но я думал, что Богу известно о том, что мы особенные. – Он улыбнулся. – Теа, я не хотел его ранить. Лучше бы он умер.

– Не говори так, – попросила я. – Никто не знает, как все было.

– Я это знаю! – воскликнул, почти прокричал он. – Я знаю! – Он затряс головой. – Я знаю, – уже спокойнее повторил он. – Потому что я был там и все видел. Я все видел, Теа.

– Все видел, – повторила я, удивляясь тому, что слышу собственный голос как бы со стороны. – Сэм, оставь это. Ты ни в чем не виноват.

– Тогда кто виноват?

– Никто. Это просто стечение обстоятельств. Стечение обстоятельств, – повторила я.

– Нет, Теа. Мы виноваты.

– Я не виновата. – Я встала и, подойдя к окну, посмотрела на улицу через его плечо. Вставало солнце, и подметальщики приводили тротуары в порядок. – В мире столько людей, и мы только двое из них. Мама и папа считали, что они меня наказывают, отсылая из дому. Ты остался, и это было вознаграждением. Но они ошиблись. Для меня это не было наказанием.

– Ты так много узнала в лагере.

Я ощутила его дыхание, этот особенный резкий запах изо рта, который появлялся каждый раз, когда он недосыпал.

– Я узнала достаточно, – произнесла я. Я взяла его за руку и сжала ее. – Ты тоже должен уехать. Нам следует жить в другом месте.

Он засмеялся.

– Где?

Я пожала плечами.

– Кто знает? Но Бог дарует счастье только тем, кто к нему стремится.

В полдень кто-то постучал в мою дверь. Я не спала, хотя и уснула, когда уже всходило солнце, но не успела одеться. Я открыла дверь и увидела маму, а за ее спиной Сэма. Он выглядел свежим и бодрым. Спал ли он после того, как вышел из моей комнаты? Он встретился со мной взглядом и тут же отвел глаза. То же самое сделала мама, и я поняла, что ни она, ни мой брат не желают видеть меня в ночной сорочке. Еще бы!

– Может, пойдем поедим? – не глядя на меня, спросила мама.

Я сказала им, что буду готова через пятнадцать минут, хотя на то, чтобы одеться, у меня ушло всего пять. Я ожидала, сидя на краю кровати, в платье, которое теперь было мне мало. Оно едва прикрывало мои колени и жало под мышками. Оно было красивым: белый горошек на коричневом фоне, но я из него выросла. Мне была нужна новая одежда. Я выбрала это платье из каталога прошлой весной. Оно прибыло уже после моего отъезда. Я забыла о его существовании, но увидела его в шкафу в своей комнате, куда его повесила мама. Оно приветствовало меня спустя почти год, и это кое-что означало. Оно было очень дорогим, и я так сильно хотела показаться в нем Джорджи! И тут передо мной всплыло его лицо. «Это все было в другой жизни, – сказала я себе, сидя на краю кровати, так как чувствовала, что мама хочет, чтобы я ее дождалась, а не искала ее. – Все, что произошло, было в другой жизни».

– Твои волосы, – произнесла она в лифте. Она повернула кисть горизонтально и провела ее тыльной стороной по ровному краю моих волос, которые по моей просьбе подстригла Эва. – Теа, это красиво. Это очень красиво.

Я почувствовала, что мои щеки вспыхнули, но ничего не могла с этим поделать. Я отвернулась, но мама уже заметила, что я покраснела.

Мы с мамой и Сэмом почти в полном молчании поели в ресторане отеля, который казался просто огромным, потому что был практически пуст. Сэм был рассеян и наблюдал за немолодым мужчиной в костюме, который читал и перечитывал меню и был единственным, не считая нас, посетителем ресторана. Мама выглядела подавленной. Когда я читала ее письма, она не казалась мне подавленной.

Она едва прикоснулась к еде, но, очевидно опасаясь, что персонал ресторана сочтет ее расточительной, заставила Сэма съесть все, что не съела она. Я впервые видела, чтобы она так отчаянно старалась произвести хорошее впечатление на посторонних людей. Я поняла, что одним из преимуществ изоляции от мира является то, что можно позволить себе не думать о производимом впечатлении. А ее стремление нравиться очень утомляло. В Йонахлосси я к этому привыкла, но все эти мысли о том, что думают о тебе другие люди, угнетали. Но иногда эти мысли были приятными. Когда кто-то тобой восхищался или тебя хотел. В этом смысле мама держала нас на голодном пайке.

Я потягивала чай со льдом, который не был таким вкусным, как в Йонахлосси. Мама и Сэм никогда не пробовали и уже не попробуют тот чай. Мама внимательно наблюдала за Сэмом, заглатывающим ее бутерброд, – за время моего отсутствия его аппетит, похоже, удвоился, – и ее глаза метались между официантом и сыном. Я не могла поверить своим глазам. В нашу нынешнюю жизнь вообще невозможно было поверить. Если бы год назад предсказатель открыл маме ее будущее, она бы громко расхохоталась, а потом снова плотно затворила бы дверь, изолировав нас от мира. Но мы сидели в ресторане, наш дом состоял из отдельных частей, а мама была очень обеспокоена мнением о ней официанта, имени которого она никогда не узнает.

– Еда была сытной, – произнесла она, – когда с нашего стола унесли грязную посуду. – Пожалуй, пойду, дам отдых глазам.

И я поняла: теперь она так тревожится по пустякам потому, что от мыслей о серьезных вещах ей становится плохо. Впрочем, мне это было только на руку, ведь никто ни слова не сказал о моем позорном изгнании из лагеря.

После ланча я тихонько постучала в дверь комнаты Сэма, но он не ответил. Я решила, что он спит. Я надеялась, что он спит. Что он не избегает меня. За ланчем он был вежлив, но держался отстраненно. Следующие несколько часов я посвятила письмам: я написала Сисси, Эве и даже несколько строк Мэри Эбботт. Я хотела быть с ней доброй, как были ко мне добры многие девочки из Йонахлосси.

Отец постучал в мою дверь ровно в шесть часов. В то же мгновение с улицы донесся звон колоколов, напомнив мне Йонахлосси. Там мы тоже ели в шесть часов, хотя отец этого, разумеется, не знал.

Сэм стоял за его спиной, как перед ланчем стоял за спиной мамы.

– Твоей маме нездоровится, – сказал отец и шагнул в сторону, чтобы пропустить меня вперед, как будто я была леди. Я встретилась взглядом с Сэмом и поняла, что моя догадка верна: они едят с нами по очереди.

После того как мы сделали заказ, отец спросил, чему я научилась в лагере.

– Научилась?

– Что ты читала? Что вы изучали?

Я рассмеялась, и отец удивленно на меня посмотрел.

– Я научилась жить с другими девочками, – ответила я.

Отец кивнул. В конце концов, это было именно то, чего они хотели. Он так и написал в своем первом письме: «В лагере ты научишься жить в окружении других детей, Теа. Надеюсь, я не прошу тебя о слишком многом». Я знала, что этого никогда не забуду. Но отец не помнил, что он мне написал. Он выглядел слегка обеспокоенным, как будто я над ним насмехалась. Полагаю, так это и было, но не в том смысле, в каком он думал.

– Тебе там понравилось? – спросил он. – После того, как ты обжилась?

Сэм тоже на меня смотрел. Они хотели знать. Они хотели, чтобы я рассказала им историю. Но я этого не хотела. Йонахлосси был только моим.

– Я полюбила это место, – ответила я.

На следующее утро у моей двери появились и мама, и отец. Сэм стоял позади них, на своем привычном месте.

– Мы решили немного прокатиться, – сообщил отец и улыбнулся на свой манер – так, что заметить его улыбку было непросто. – И взглянуть на наш дом.

Мама опиралась на руку отца, идя к выходу из отеля, а на улице рукой прикрыла глаза от солнца. Сэм смотрел в окно: на магазины, мимо которых мы проезжали, на вокзал Черч-стрит, где родители встречали меня лишь позавчера, на апельсиновые рощи, постепенно сменившие городские улицы. «За городом, – думала я, – мы снова будем жить за городом, потому что мама не выносит город». Всю дорогу мы молчали, никто не произносил ни слова, никто даже не пытался о чем-либо заговорить, включая и меня. Но я привыкла к болтовне, к постоянному гулу девичьих голосов. Мне казалось, я вот-вот лопну, взорвав эту тишину.

Спустя какое-то время отец свернул на узкую дорогу, потом, спустя минуту-другую, свернул еще раз, и я увидела, где теперь будет жить моя семья. Домик был хорошеньким, построенным в испанском стиле. Белые оштукатуренные стены венчала красная черепичная крыша. Толстые пальмы образовывали правильный квадрат двора. Я прикинула, что он вполовину меньше нашего дома, но тот дом был вообще-то чересчур велик для нас четверых.

– Здесь есть конюшня? – спросила я, хотя это не имело значения.

– Нет, – ответил отец, и мы вслед за ним поднялись на крыльцо.

Дверь была заперта. Мы никогда, ни разу за всю мою жизнь не запирали дверь. Но с этого момента нам предстояло это делать. Мы вошли в пустой дом, в пустую комнату с белоснежными стенами. Но я знала, что под мамиными руками все может преобразиться. Потолки были высокими, на второй этаж вела лестница из кованого железа, гладкие деревянные полы радовали глаз насыщенным коричневым цветом.

– Красивый дом, – отметила я.

Обернувшись к отцу, я убедилась в том, что он все еще хочет меня радовать. Он всех нас хотел порадовать, надеясь, что дом станет своеобразным бальзамом для наших душ.

– Да. – согласился он. – Не правда ли, очень красивый?

Но мама, казалось, не поняла, что этот вопрос был обращен к ней.

– Да, – наконец сказала она. – Очень.

Сэм с отцом пошли взглянуть на гараж, а мама вышла во двор. Я решила, что она захотела отдохнуть в машине. Мне надо было собраться с духом. Я понимала, что это будет нелегко, что это всегда будет нелегко, сколько бы времени у меня на это не было. Подойдя к окну, я увидела, что мама не пошла к машине. Она сидела на крыльце, наклонив тесно сжатые ноги.

У нее был жалкий вид, и я рассердилась на нее, потому что не хотела ее жалеть, да и для моей мамы жалость всегда была совершенно неприемлемым чувством. Она была выше жалости. Отец был прежним – тихим и добрым. Сэм держался отстраненно, но его отношения с миром были все такими легкими, непринужденными. А вот мама была уничтожена. Ее вырвали из ее дома. Она принадлежала месту, а не людям.

Я вспомнила, как когда-то в Иматлу приехала знакомая дяди Джорджа и тети Кэрри. Она хотела увидеть наш дом. Они с мужем вскоре собирались начать строительство своего собственного дома, и им сказали, что они должны увидеть наш дом, потому что он просто изумителен. И это было правдой. Но его могло разрушить все, что угодно: пожар, ураган, старый дуб, упавший на крышу. Неподобающее поведение дочери.

Я вспоминала, как мама показывала им все комнаты, даже наши с Сэмом спальни. И женщина, которая была такой высокой и тонкой, что напоминала какую-то птицу, все время повторяла: «Изысканно». Я ее очень хорошо запомнила, потому что у нас нечасто бывали гости. Тетя Кэрри все время плелась за ними. Тогда я закрыла глаза, спасаясь от вида плетущейся тети Кэрри. Я опустила голову и обхватила ее руками. Все эти воспоминания о нашем доме, каким он был до несчастья, и о Йонахлосси как бы струились из моей головы подобно каким-то испарениям.

«Изысканно, – повторяла женщина, – изысканно». И я поняла, что наш дом действительно изысканный. Я никогда не пыталась придумать ему определение. Он просто был нашим домом. К концу визита мама явно заскучала, и неудивительно: та женщина и правда была скучной. В каждой комнате она повторяла одно и то же. Но маме стало скучно потому, что гостья провозглашала нечто совершенно очевидное, не нуждавшееся в озвучивании. Это было все равно что назвать маму красивой. Все равно что назвать нас баловнями судьбы.

Мы стояли на крыльце, пока их машина не скрылась в облачке пыли, и мама взяла меня за руку.

– Ну что ж, – произнесла она, – давай вернемся в нашу изысканность. Как ты на это смотришь?

Теперь я смотрела на то, как она сидит на ступеньках, делая вид, что осматривает двор, который она никогда не полюбит, перед домом, который никогда не станет ее домом. Я поняла, что наш дом был ее ребенком. Но нет, не то. Наш дом был ее матерью и ее отцом. В нем она находила утешение и надеялась, что он защитит ее от жизненных бурь и неурядиц.

Я тихонько выскользнула на крыльцо, и меня моментально обдало жаром. Двор был бесцветным – ничего, кроме пальм и кустарников. Я не сомневалась, что мама его расцветит.

– Симпатичный двор, – произнесла я, стоя у нее за спиной, и она кивнула, но промолчала.

Я села рядом с ней, и она легонько похлопала меня по колену.

– Мама, – начала я, – я хочу снова уехать.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. Ее движения были такими вялыми, как будто она находилась под водой, и мне пришло в голову, что отец мог дать ей какое-то лекарство от головной боли.

– Почему бы и нет, – произнесла она, – почему бы и нет.

Для меня ее ответ был, как удар кулаком в лицо. Мощный удар. Я ожидала сопротивления. Нет, я хотела встретить сопротивление, заметить хоть какой-то признак того, что я ей нужна. Но я все равно уехала бы, так что эти ожидания были полной глупостью. Я получила то, что хотела, только далось мне это гораздо легче, чем я ожидала.

У меня к глазам подступили слезы. Когда мама снова заговорила, ее голос звучал тверже. Он стал таким, каким я его помнила.

– Я так и думала, что ты снова захочешь уехать. Как только попробуешь другой жизни.

– Ты была права, – кивнула я и заплакала.

Я ненавидела себя за эти слезы.

– О Теа! – прошептала мама и привлекла меня к себе.

Если бы в тот момент я могла остановить время, заставить замереть все часы в мире, я бы это сделала. Но это было не в моих силах. Я была всего лишь девочкой, а моя мама – всего лишь женщиной.

– Бет что-то говорила насчет мальчика, с которым ты встречалась, – сказала она и засмеялась. – Я думала, что там нет мальчиков, но, конечно же, они есть везде. Рано или поздно ты уедешь, и я хотела бы тебе кое-что посоветовать, и только от тебя зависит, воспользуешься ли ты моим советом. Найди доброго мальчика. – Она гладила меня по волосам. Она стала прежней. – Найди доброго мальчика, – повторила она. – Такого, как твой отец. Когда-то у меня из-за мальчика были проблемы. – Я попыталась поднять голову и посмотреть на нее, но она прижала ее к своей груди. – Задолго до твоего отца. Это такие дивные проблемы! Если только из них удается выпутаться. Тебе это не совсем удалось. – Она помолчала. – Я хочу сказать, не совсем удалось выпутаться. Я угадала?

Она отпустила мою голову, и я выпрямилась, глядя сквозь слезы на расплывчатый мир.

– Я уехала не из-за мальчика. Ты можешь мне не верить, но я хотела вернуться. Я хотела вернуться и увидеть своего брата.

– А потом снова уехать?

– Что мне здесь делать? – спросила я. – Здесь даже лошади нет.

Мама пару секунд смотрела на меня.

– Да, действительно, – произнесла она, – действительно. Тебе здесь нечего делать. Больше нечего делать. Я хотела для тебя и для Сэма другой жизни. – Ее голос снова зазвучал мягко. – Но в этом и была моя ошибка, верно? Я думала, что смогу обмануть вашу природу.

Та неделя накануне Четвертого июля была нашей последней с Сэмом неделей перед тем, как с того, что я сделала, были сорваны все покровы. Теперь между нами что-то стояло, и мы оба это знали, хотя на самом деле ни один из нас не имел понятия, что именно.

На улице лило как из ведра. Я бродила от кресла к креслу, не находя себе места от скуки. Подойдя к двери комнаты брата, я без стука ее открыла и вошла. Он вздрогнул и испуганно оглянулся, но, увидев, что это не мама, а я, вернулся к своему занятию.

– Выводок, – пояснил он, когда я подошла ближе. – Бельчата.

– Только двое?

Сэму уже случалось выхаживать бельчат, но обычно их было больше. Они были такие уродливые – размером с мышь, розовые и голенькие, с плотно закрытыми глазами. Сэм устроил им гнездо из старого одеяла. Было трудно поверить в то, что когда-то они вырастут и станут белками.

– Остальные достались еноту.

Один из бельчат пошевелился, и я потянулась к нему, чтобы потрогать…

– Теа!

– Прости! – спохватилась я. – Я забыла. Мама тебя убьет, – добавила я, помолчав.

Она запрещала Сэму заносить в дом животных.

Сэм улыбнулся.

– Не-а. – Он покачал головой. – Даже если мама их увидит, она не поверит своим глазам.

Но то, что мама зайдет в комнату Сэма, было маловероятно – она уже застелила постели и навела порядок на втором этаже.

Я смотрела, как Сэм пытается кормить одного из бельчат с помощью отцовского шприца без иглы.

– Это молоко? – спросила я.

Сэм покачал головой.

– Коровье молоко их убило бы. Это подслащенная и подогретая вода. Мне кажется, им уже лучше. – Бельчонок открыл рот и начал сосать. Это зрелище взволновало даже меня. – Вот так, вот так, – приговаривал Сэм.

Я наблюдала за ним.

– Вот так, вот так, – снова и снова повторял он этот рефрен для бельчонка.

– Почему ты так любишь белок? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Почему ты так любишь лошадей?

Причин тому было очень много, но, когда я попыталась назвать хоть одну, у меня ничего не вышло.

– Вот видишь! – сказал Сэм. – Вообще-то я не белок люблю. Я просто… я люблю быть на природе. Я люблю природу.

– Природу, – повторила я.

– Да, – подтвердил Сэм, – природу.

Он снова начал что-то нашептывать бельчонку, а я упала на его кровать. Потом он начал кормить второго бельчонка, и я закрыла глаза, вслушиваясь в его голос.

Я лежала на кровати в полусне, слушая мелодичный голос брата, все еще мелодичный, несмотря на то что он продолжал меняться, как менялся все последние месяцы, становясь все более низким. По мере того как его голос становился ниже, Сэм становился все выше. Мой брат был цветком. Он раскрывался, одновременно вытягиваясь к небу и солнцу.

В ту ночь я вошла в его гостиничный номер. В отличие от моей комнаты, он выглядел обжитым. На столе стояла жестяная банка с цветами, хотя и не очень красивыми, – чертополох и еще какие-то сорняки. Три почти целые змеиные кожи с крохотными отверстиями на месте глаз. Я осторожно коснулась одной из них.

– Что случилось с твоими террариумами? – спросила я.

Сэм смотрел на меня, сидя на краю кровати.

– Их больше нет.

Я кивнула.

– Я уезжаю, – добавила я.

– Я знаю.

– Ты тоже мог бы уехать. Они тебя отпустят.

Я говорила слишком настойчиво. Но он действительно должен был уехать. Ему нельзя было позволить всему этому поглотить себя без остатка.

Когда он заговорил, в его голосе звучал вызов.

– Но Теа, я не хочу уезжать! Я не хочу…

Он замолчал. Я ожидала, что он продолжит, но это была не просто пауза. Он удержался и не произнес тех ужасных слов, которые готовы были слететь с его языка. Но я его поняла.

– Быть таким, как я? – спросила я.

Он отвел глаза. Я знала, что угадала. Но это было нечестно! Конечно, это было нечестно. Меня заставили уехать. Я не хотела его оставлять. Но в итоге мне повезло больше. В мире постоянно происходили какие-то события – счастливые и не очень. Я с готовностью принимала то, что выпадало на мою долю.

Я подошла к брату и села рядом с ним на кровать. Мой близнец не желал уезжать, потому что был лучшим сыном, чем я дочерью. Он не мог уехать, потому что не представлял себе жизни без них. Сэм не был смелым. Он никогда не отличался храбростью. Он был верным и преданным, и он до сих пор принадлежал родителям так, как я уже никогда не смогла бы им принадлежать. Он не был смелым, но в одном человеке могло сочетаться лишь ограниченное количество черт характера. Он по-прежнему был ребенком моих родителей. Возможно, ему предстояло остаться им навсегда. Так ли это, станет ясно только со временем.

– Ты флоридский мальчик, – сказала я.

Я сунула руку в карман и извлекла из него носовой платок, который брала с собой в Йонахлосси. Он ничуть не пострадал за все это время. Я вложила платок ему в ладонь и загнула внутрь его пальцы.

Он посмотрел на него, а потом на меня.

– Да, – тихо произнес он своим новым голосом. – Да, я флоридский мальчик.

В ту ночь я лежала в постели и пыталась вызвать в своей памяти глаза Сисси, элегантные руки мистера Холмса, изящную голову Наари. Но ничего из этого мне вспомнить не удалось. Воспоминания меня покинули. Я встала и надела форму, которую носила в Йонахлосси. Только эта одежда не была мне мала. Она все еще пахла домом Августы, и мне стоило больших усилий не расплакаться. Я пыталась не хотеть того, что уже было мне недоступно.

Воздух на улице был густым от влаги, луна нависла над миром, как чье-то круглое лицо. По улицам все еще гуляли люди. Распахнулась какая-то дверь, и я мельком увидела заполненную людьми и табачным дымом комнату, мужчину перед роялем.

– Простите, мисс, – произнес чей-то голос, и я поняла, что кому-то мешаю пройти.

Я отступила в сторону, и меня обошел мужчина, в котором я узнала коридорного. Того самого, которому мама чуть не забыла дать чаевые. Его держала под руку какая-то женщина, но я видела только ее спину: почти прозрачное платье и черные волосы. Он не подал виду, что узнал меня. Я смотрела, как он исчезает в ночи, спеша в какое-то другое место, возможно, к себе домой, где он прикоснется к своей девушке, она прикоснется к нему, и ночь распустится, как цветок.

Я шла и шла. Час, два часа. Я потеряла счет времени. Наивно было надеяться, что я встречу Сэма. Я знала, что он бродит по ночам, наверное, блуждает по улицам. Но его нигде не было. Я ушла от фонарей и погрузилась в темноту. Мама не научила нас бояться мира. Она научила нас его презирать.

Наконец я подошла к Черч-стрит. Вокзал был виден за целый квартал. Я знала, что там будет оживленно. Может, и не оживленно, но люди там будут точно. Люди всегда куда-то ехали и откуда-то возвращались. Всегда, всегда.

Небо разверзлось, как это часто бывает во Флориде, внезапно и яростно. Молния озарила небо, на мгновение ставшее прекрасным и свирепым. Мне не было страшно. Ничто в природе меня не пугало. Гроза была далеко, и меня окружали предметы значительно выше меня, в которые молния попала бы в первую очередь.

Я села на скамью под навесом, рядом с пожилой женщиной, явно ожидающей поезда. Она спросила меня, который час, я посмотрела на гигантские часы у нас над головой и сказала ей. Женщина меня не поблагодарила. Она была взволнована, и я знала почему.

– Я еду в Майами, – сказала она. – Мой поезд так сильно опаздывает!

Я чуть не рассмеялась. Майами. Сэм сказал мне, что там тысячи акров земли, брошенной своими владельцами, и наш дядя был лишь одним из них.

Я понимала волнение женщины. Она хотела, чтобы ее увезли из этого места. Она была одета как дама из прошлого века – длинные-длинные юбки, блузка, которая скрывала даже ее запястья. Внезапно я осознала, что она и в самом деле из прошлого века. Она родилась задолго до меня, и я знала, что когда-нибудь какая-нибудь дерзкая девчонка будет точно так же думать обо мне: что я старая и глупая, что я старомодная, что я родилась слишком давно, чтобы со мной считаться.

Я сидела и вместе с женщиной ожидала поезда. Я пыталась не бояться будущего. Я надеялась, что оно окажется добрее прошлого.

Много месяцев назад я вместе с отцом ехала на машине в Йонахлосси, смотрела на его профиль и мне было очень стыдно. Я надеялась, что не всегда буду все ощущать так остро. Но потом я поняла, что именно так и будет. Это было у меня в крови.

Я сидела на скамье, сильный ветер хлестал мои щиколотки, а я пыталась удержать все свои воспоминания. Я прикоснулась к цепочке Сисси. Я видела себя в поездах будущего и спрашивала себя, с кем я буду в них путешествовать и куда мы будем ехать.

Я уже никогда и никуда не поеду с Джорджи, который умер, не дожив шести дней до своего двадцать пятого дня рождения. Я больше никогда его не видела. Я никогда больше не видела тетю Кэрри и дядю Джорджа, а также их дом в Гейнсвилле. Джорджи так и не стал прежним, и эта участь была хуже смерти. Если бы он умер, обстоятельства его гибели наверняка расследовались бы более тщательно. К счастью для нас, Джорджи выжил. Пусть и ненадолго, но он остался в этом мире.

Судьба не пощадила моих тетю и дядю, которые ухаживали за Джорджи до конца его дней. В Йонахлосси я вспоминала Джорджи и его родителей в прошедшем времени. Я пыталась не думать о том, что делают мои близкие и особенно мой кузен, во времени настоящем. Возможно, то, что я так легко смогла забыть о своем покалеченном кузене, говорило об изъяне в моей натуре. Так я тогда об этом думала. Теперь я рада, что мне удалось выбросить ту историю из головы и выжить. Мы редко о нем говорили, но однажды ночью, когда моя мама уже давно лежала в могиле, а мой отец был очень стар и пьян, он раскрыл мне тайну. Оказывается, Джорджи часто впадал в безудержную ярость. Та часть его мозга, которая контролировала гнев, была повреждена в результате несчастного случая. Несчастного случая.

Моя мама стала очень больной женщиной. Большую часть времени она проводила, запершись у себя в комнате, где пережидала свои мигрени. Меня отослали в настоящую школу на северо-востоке. В школу, которую я выбрала сама. Поблизости была конюшня, и я продолжала ездить верхом. Я давала нагрузку лошадям богатых людей, что помогало мне быть на коне даже тогда, когда я не могла позволить себе иметь собственную лошадь. Я часто думала о Леоне. Мне очень хотелось знать, каким образом снова добралась до лошадей она. Я не сомневалась в том, что она это сделала. Единственный вопрос: как?

Я покинула Юг. Мой брат остался во Флориде. Он всю жизнь жил с родителями, которые тоже остались во Флориде, хотя переехали в странную и незнакомую мне Южную Флориду, в бурлящий жизнью Майами, где мой отец продолжал лечить людей.

Отец больше никогда не встречался со своим братом, но продолжал посылать ему деньги. Однажды я увидела его письмо, в которое был вложен чек: Джорджу Атвеллу. Централия, Миссури. Цитрусы продолжали выручать мою семью: они помогли нам продержаться на плаву в тридцатые годы, а в сороковые снова сделали нас богатыми. Они нас спасли, а мне позволили уехать в школу. Благодаря им мы вели почти такую жизнь, к какой всегда стремились.

После смерти Джорджи тетя Кэрри прислала нам некролог, вырезанный из газеты. Вырезка была вложена в листок бумаги, на котором тетя Кэрри написала: «Он нас покинул». Они с дядей Джорджем считали, что между кузенами произошла драка. Думаю, они так и не узнали о моей роли в этой трагедии. Я скорее бы вырвала себе язык, чем что-то им сказала, а Джорджи… Даже если он и помнил о том, что тогда произошло, у него было не все в порядке с головой и они ему не верили, я в этом не сомневаюсь. Я прожила свою жизнь, а Джорджи превратился в тень. Джорджи – это человек, которого я когда-то любила и в чьей смерти была и моя вина. Он привидение. Мое привидение.

Я уверена, что Сэм не хотел убивать Джорджи. Он был мальчиком, который превращался в мужчину. Он не знал своей силы. Это было стечением обстоятельств, Сэм. Стечением обстоятельств.

Я ни единому человеку не сказала о том, что видела, как мой брат поднял винтовку и ударил Джорджи по голове. Знал ли об этом мой отец? Он был врачом и наверняка мог отличить рану, полученную при падении, от раны, нанесенной другим человеком. Но об этом известно одному Богу.

Я приезжала домой два раза в год – на две недели на Рождество и на две недели в середине лета. Одна двенадцатая часть года. В каком-то смысле наши отношения оставались неизменными – отец по-прежнему держался отстраненно, с мамой было трудно общаться. Но теперь наши взаимоотношения осложнялись тем, что сделала я, и тем, что моя семья сделала со мной. Трудно сказать, что обо всем этом думал Сэм, – будучи близнецами, мы никогда не выражали вслух своих чувств друг к другу. Мы просто знали. Но теперь и это изменилось. Мы с Сэмом больше не знали друг друга. Он отдалился, хотя, когда я приезжала домой, был неизменно вежлив и любезен, что было для меня самым худшим наказанием, которое можно было придумать. Он обращался со мной как с чужой. Я больше никогда не плакала в его присутствии. Он при мне тоже не плакал.

Я приезжала домой, и мне удавалось сидеть с родителями и братом за одним столом, обсуждать маловажные дела и спать с ними под одной крышей только благодаря Генри Холмсу. Только потому, что он заставил меня осознать, что мои родители пошли на обмен. Они обменяли меня на Сэма. Но еще прежде я сама променял брата на кузена.

Я испытала настоящую любовь, радость рождения детей и горе, когда потеряла свое дитя на пятом месяце беременности. Я прожила свою жизнь отдельно от своей семьи, отстранившись от того, что случилось со мной, когда я была, по сути, еще ребенком. И лошади всегда были частью моей жизни, а порой они становились для меня настоящим спасением. Я инстинктивно тянулась к ним за утешением, и этот инстинкт я так никогда и не переросла. Мне доставляло удовольствие осознание того, что я хорошо держусь в седле и умею обращаться с лошадьми. Я в чем-то добилась успеха, причем такого, какого многие люди никогда и ни в чем не добиваются. Лошади были для меня даром Божьим. Многим ли так везет, как мне? Испытывает ли большинство людей нечто столь же радостное и постоянное, не имеющее отношения к проблемам их трудной, но порой прекрасной семейной жизни?

В Йонахлосси я усвоила урок, который начался для меня еще дома: моя жизнь принадлежит только мне. И я должна была предъявить на нее свои права.

Возвращаясь из Бостона, я всегда с удивлением смотрела на пальмы, поражалась ощущению удушающей жары и влаги в воздухе, таком тяжелом, что им трудно было дышать. Родители жили в районе, где из окон были видны другие дома. Они жили в доме, который был прекрасным и холодным.

Сэм решил стать врачом, как и отец. Он больше не исследовал природу. Теперь он все свое свободное время проводил в доме, и, бывая дома, я разглядывала его щеку, побледневшую из-за постоянного пребывания в помещении. А когда он поворачивался ко мне лицом, эта мгновенная вспышка бледной кожи и отчаяние в его глазах напоминали мне о том, что мы потеряны друг для друга. В Йонахлосси я научилась жить без своего брата. Там я поняла: то, что когда-то казалось мне невозможным, на самом деле таковым не является. А жить только своей жизнью оказалось намного проще. Теперь моя жизнь была более одинокой, но иметь брата-близнеца – это не только радость, но и бремя. Когда-то я не знала жизни без него. У нас еще в раннем детстве сложился свой собственный язык, а до этого мы жили в одном лоне. Когда все вокруг – мама, отец, дедушки и бабушки – ожидали появления одного ребенка, нас было двое. А это очень нелегко – быть двумя людьми вместо одного. Если бы родился только один из нас, Джорджи был бы жив и по сей день. Потому что никто, кроме Сэма, не был способен впасть в такое глубокое и безысходное отчаяние из-за того, что совершила его вторая половина.

Мои родители отослали меня из дому потому, что поняли: я девочка, которая хочет слишком многого, хочет очень сильно и ради этого готова нарушать все общепринятые нормы. А в те времена это было опасно.

«Горе тебе, Теа! – сказал как-то мистер Холмс. Мы были в его кабинете, в окружении его книг. Моя блузка была расстегнута. Он взял меня за руку и поцеловал большой палец. – Горе тебе, потому что ты хочешь слишком многого. – Он поцеловал запястье. – Потому что ты хочешь так много». – Он уложил меня на диван, вздернув мою форменную юбку на бедра.

Я хотела всего. Я хотела своего кузена. Я хотела мистера Холмса. Я поняла, что я девушка, которая получает то, что хочет, но это всегда было сопряжено с печалью, с такими гибельными разрушениями, что моя семья оказалась погребена под развалинами. Я чудом уцелела. Я едва не свалилась в разверзшуюся пропасть вслед за ними. Я едва не потеряла себя.

Но я была слишком эгоистична. Я хотела, как выразился мистер Холмс, слишком многого. Однако мои желания не были сформулированы заранее, я не писала списков и не строила планов. Мы не вольны в своих чувствах. И горе нам всем за это.

Горе Сэму, который никогда не выезжал из Флориды, который так и не увидел мир за ее пределами. У него была жена, у него были дети. У него не было его близнеца. Горе мистеру Холмсу, которого я больше никогда не видела, который наверняка вспоминал обо мне как об утрате, так же, как и я о нем. Горе маме и отцу, которые позволили тому, что я сделала, разрушить их жизни. Больше всех остальных горе Джорджи, чья первая любовь стала последней и кто теперь уже превратился в прах. Каменное надгробие в Миссури стало единственным свидетельством того, что он когда-то существовал, доказательством того, что он жил и оставил после себя след. Но надгробие – свидетельство лишь того, что он жил, но не того, что он любил. И, возможно, это стало самой главной задачей моей жизни: жить за себя и за него. Видеть то, что он так и не увидел. Делать то, чего он уже не мог.

Горе тебе, Теа? Нет, Генри, возьми свои слова обратно. Я уверена, что он бы так и сделал, если бы наши отношения продолжились. Он наверняка понял бы, что я живу интересной и полной событий жизнью. И что это моя собственная жизнь.

На стене возле двери кабинета мистера Холмса должна была висеть моя фотография, хотя я ее так и не увидела. Я больше никогда не возвращалась ни в Йонахлосси, ни в дом своего детства во Флориде. Возможно, фотография не позволяла ему забыть обо мне. Она всем напоминала о том, что Теодора Атвелл и Наари выиграли Весенний турнир 1931 года. Я с позором покинула лагерь, но все же моя фотография должна была появиться на той стене. Это было традицией.

Послышался шум приближающегося поезда, знакомый тоскливый звук. Женщина, сидевшая рядом со мной, встала, забыв обо мне. Горе нам. Встрепенулось непрошеное воспоминание. Один из бесчисленных дней, которые мы провели вместе, обрушился на меня, подобно водопаду, и ринулся прочь из моей головы, обращаясь в пар. Я вздрогнула и уткнулась лицом в ладони.

Но нет. Я снова подняла голову. Поезд медленно вползал на вокзал, и женщина зашагала в дождь, хотя пройдут долгие минуты, прежде чем ей позволят войти в вагон. Но ей было все равно. Она просто хотела уехать.

Я подумала о своей фотографии в Замке, которую никогда не увидят ни мои родители, ни Сэм.

Но что увидят девочки в будущем, когда будут смотреть на этот снимок, ежедневно приходя в Замок? Они будут пристально в него вглядываться, но не увидят ни цвета моих волос на этой черно-белой фотографии, ни мистера Холмса, оставшегося за кадром. В общем, практически ничего. Перед ними будет всего лишь девочка на лошади, ничем не отличающаяся от множества других девочек.

Слова благодарности

Хочу выразить благодарность своему агенту Дориан Карчмар, которая взялась за мой роман, когда его едва можно было назвать рукописью, и провела через множество переработок. Без нее эта рукопись никогда не стала бы книгой.

Спасибо моему издателю Сэйре Макграт, благодаря заботе и интуиции которой моя книга стала намного лучше. Я очень благодарна всему потрясающему коллективу издательства «Риверхед-Букс», и особенно Джеффу Клоске, Сэйре Штайн и Джинн Диллинг Мартин. Благодарю также Клэр Болдуин из британского издательства «Хедлайн».

Хочу сказать отдельное спасибо Симоне Блейзер, Трейси Фишер, Кэтрин Саммерхейз и Юджине Фернисс из агентства Уильям-Моррис-Индевор.

Я многим обязана факультетам творческой письменной речи университета Эмори и Вашингтонского университета. В первом я начинала учиться творческой письменной речи, а во втором получила степень магистра искусств и какое-то время преподавала, одновременно работая над «Наездницами». В этих прекрасных учебных заведениях я училась у множества замечательных преподавателей. Особая благодарность Катрин Дэвис, моему неизменному и самому преданному чирлидеру, а также Маршаллу Климасевиски и Сахеру Аламу.

Спасибо вам, Тим Муллани, Дэвид Шуман и Кертис Ситтенфелд за ту поддержку, которую вы оказывали мне, пока я писала книгу.

Спасибо тебе, мама, за то, что научила меня любить дом. Спасибо тебе, папа, за то, что возил меня за тысячи километров в конюшню и обратно. А также за то, что не позволил мне поступить на юридический факультет. Спасибо тебе, Ксандра, моя сестричка и самая преданная поклонница. С годами я все больше понимаю, что мне очень повезло – ведь я постоянно ощущала любовь и поддержку родителей и сестры.

И наконец, спасибо тебе, мой супруг Мэт. Эта книга посвящается ему. А кому же еще?

Примечания

1

Сисси (Sissy) – уменьшительное от имени Элизабет, но также имеет значения «девчушка», «сестренка». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Ленивый глаз», или амблиопия, – заболевание, при котором один из двух глаз почти (или вообще) не задействован в процессе зрения.

3

Административный центр штата Северная Каролина, США.

4

Высота лошади измеряется от земли до холки, и традиционной единицей измерения является ладонь (англ. hand – «рука»). Одна ладонь равняется примерно четырем дюймам (10,16 см).

5

Форт-Уэрт (или Форт-Уорт, англ. Fort Worth) – город в США, расположенный в центрально-восточной части штата Техас.

6

Герберт Кларк Гувер (англ. Herbert Clark Hoover, 1874–1964) – 31-й президент США (1929–1933), член Республиканской партии.

7

Американский аналог драников.

8

Луиза Брукс (1906–1985) – американская танцовщица, модель, актриса немого кино.

9

Роман Э. М. Форстера, опубликованный в 1910 году, ныне считается лучшей книгой этого автора и классическим произведением английской литературы начала двадцатого столетия.

10

Роман Генри Джеймса (1843–1916) «Портрет леди» («The Portrait of a Lady») впервые был опубликован на страницах журналов «The Atlantic Monthly» и «Macmillan’s Magazine» в 1880 году, а в 1881 году был издан отдельной книгой.

11

«The House of Mirth» (1905), «The Age of Innocence» (1920) – романы Эдит Уортон (1862–1937), американской писательницы и дизайнера, лауреата Пулитцеровской премии.

12

Роман Томаса Харди, впервые опубликованный в 1891 году. Сейчас считается классикой английской литературы, хотя в свое время получил противоречивые отзывы, шокировав читателей Викторианской эпохи.

13

Род растений семейства крестоцветных.

14

Эмма Дарвин, урожденная Веджвуд, младшая из семи детей Джосайи Веджвуда II (1769–1843), владельца знаменитой фарфоровой фабрики и члена парламента.

15

День независимости США – день подписания в 1776 году Декларации независимости США, которая провозглашает независимость США от Королевства Великобритании.

16

Имеется в виду «злой дух», который на протяжении четырех лет терроризировал семью фермеров из провинции Робертсон, штат Теннесси, и в конечном итоге умертвил ее главу, Джона Белла.

Content

Энтон Дисклофани
Наездницы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Слова благодарности

Примечания