Мария Воронова

Рандеву на границе дождя

© Воронова М. В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Они ужинали молча, оба стараясь не смотреть на пустой стул. Раньше там было место Ольги. О чем бы ни думали мать и сын, им не хотелось делиться друг с другом своими мыслями. Доев омлет, Руслан встал, собрал тарелки и приготовил чай.

На полке одиноко стояла Олина кружка с мультяшными котятами, и Руслан вдруг подумал, что до болезни жены еду всегда подавали на фарфоре, но как только диагноз стал ясен, Анна Спиридоновна перешла на дешевую китайскую посуду. Теперь, казалось бы, можно вернуться к прежним привычкам, но дорогой фарфоровый сервиз так и стоял закрытым в горке, и никому не хотелось его оттуда доставать.

Мать помешала сахар в чае и поморщилась – звяканье ложечки только подчеркивало тягостную тишину, царившую за столом.

– Как дела на работе?

– Спасибо, мама, все нормально.

– Хорошо. Руслан, хочу тебе сказать… Я говорила с Максом, у него какие-то нелады в семейной жизни.

– Неужели?

– В подробности я не вдавалась, но пригласила его пожить пока у нас.

Руслан, готовившийся сделать глоток, резко поставил чашку на стол:

– Ну ты придумала, мама! Бедой горе латать!

– Я прекрасно знаю, что ты его недолюбливаешь, но делать нечего. Родственные узы…

– Да-да, кровь не водица и все такое. Один раз выслушать душераздирающий рассказ о его адской жизни я готов, но чтобы он здесь болтался и ныл… Он же не бездомный, в конце концов!

– Руслан, ты не понимаешь кое-каких нюансов. Мы все надеемся, что этот брак удастся сохранить…

– Так и на здоровье, только почему у нас дома надо это делать?

– Не перебивай. Что ж ему, возвращаться в Москву к матери? Бросать не только жену, но и работу? А снимать здесь квартиру тоже нехорошо. Это покажет Алине, что он готов к разводу.

Руслан развернул конфетку и заметил, что это уж такие тонкие тонкости, на которые никто внимания не обращает в нынешнее время.

– Не скажи, – энергично воскликнула мама, – сколько продлится эта размолвка, неизвестно, но пока он с нами, под моим присмотром, нет повода подозревать его в разгульной жизни.

– Мама, достаточно посмотреть на него, чтобы все подозрения развеялись, – ухмыльнулся Руслан, – это же фантастический зануда.

Назидательным тоном Анна Спиридоновна заметила, что он, как и все мужчины, не сознает множества важных вещей. Если Макс найдет себе квартиру, Алина поймет, что он начинает новую холостую жизнь без нее, и ссора от этого усугубится, и неизвестно еще, чем закончится. А так человек просто пережидает у родственников тяжелый период.

Хоть Макс был самым несносным из всех известных Руслану людей, спорить с мамой дальше бесполезно. Она уже обещала приют любимому племяннику, теперь только сожженная дотла квартира позволит избежать этого визита. Прибравшись в кухне, Руслан принял душ и лег в постель, хотя не было еще одиннадцати вечера. Вяло побродил с планшета в Интернете, но ни на чем не задержался. Когда умерла жена, он не чувствовал острого горя, но и радость тоже ушла из его жизни.

Руслан отложил планшет, вытянулся на спине и принялся разглядывать затейливую лепнину на потолке. По-хорошему, давно пора сделать ремонт, хотя бы простенький. Побелить потолки, поклеить новые обои. Эти хлопоты и неудобства взбодрили бы их, но куда ж теперь, когда такой гость на пороге! Размолвка у него, видите ли! Интересно, сколько продлится эта размолвка? Месяц? Два? По крайней мере, желчно подумал Руслан, если бы я был Максовой женой, то, выгнав его, ни за какие пряники не пустил бы обратно!

Вполне реально, что родственник останется у них навечно, мама его любит. Будут вечерами разглядывать старые альбомы и предаваться воспоминаниям о прабабушках и прадедушках. И большая вероятность, что он еще будет здесь, когда настанет время признаться матери, что Руслан больше не завкафедрой, а всего лишь второй профессор. Осталось доработать всего три месяца, потом контракт истекает, и добро пожаловать вниз по карьерной лестнице, Руслан Романович. Освободите место для более талантливых и перспективных кадров.

Когда Ингу неожиданно назначили ректором, нельзя сказать, чтобы он очень обрадовался, но ничего плохого для себя от этого назначения не ждал. Он знал Ингу как честного и порядочного человека, не использующего власть для сведения личных счетов. Конечно, мало приятного ходить в подчинении у женщины, да еще моложе себя, но для самолюбия это не смертельная рана. И вдруг его вызывает заместитель по кадрам и сообщает, что продлевать с ним контракт никто не собирается! Новость была столь неожиданна, что Руслан сначала даже не поверил. И только когда кадровичка принялась растолковывать ему, что необходимо сделать, чтобы занять должность второго профессора, он оценил серьезность положения.

Руслан позвонил Инге на мобильный, но ответа не дождался, очевидно, она внесла его номер в черный список. Поговорить с ней на службе, как бы случайно? Ректор крупного учреждения – это не та фигура, к которой можно запросто подойти в течение рабочего дня, хлопнуть по плечу и сказать: а давай-ка обсудим мое назначение!

Инга сидела в своем кабинете, надежно защищенная преданной секретаршей, а если появлялась в подразделениях, то только в сопровождении их руководителей. Став ректором, она забросила практическую работу, и хоть номинально оставалась главой центра хирургии кисти, сама перестала оперировать, так что столкнуться с ней в операционной тоже шансов не было. Спрятав гордость подальше, Руслан записался к бывшей возлюбленной на прием.

Инга встретила его с холодной любезностью, но улыбка была, пожалуй, слишком радушной, чтобы Руслан поверил в ее искренность.

– Садитесь, Руслан Романович, – Инга указала ему на стул возле приставного стола для заседаний, – очевидно, лучше сейчас потратить немного времени, чтобы расставить все точки над и, и дальше работать в обычном режиме.

– Инга, я понимаю, что очень виноват перед тобой, – скороговоркой пробормотал Руслан, садясь, – прости меня, если можешь.

– Инга Валерьевна, с вашего разрешения. Я подозреваю, вы записались на прием не потому, что вина передо мной невыносимо тяготит вашу совесть. Вас интересует продление контракта, так что для экономии моего и вашего времени давайте придерживаться этой темы.

Она снова одарила его фальшивой улыбкой. Руслан отметил, что новая должность шла ей, как и замужество. Бледное нежное личико налилось красками, в глазах появился холодный стальной блеск, который, впрочем, нисколько Ингу не портил. Властность и уверенность в себе придавали новое очарование ее робкой красоте. Странно, как она умудрилась за такое короткое время из молодой энергичной матери-одиночки превратиться в холеную номенклатурную даму? Женственные завитки легких светлых волос сменились строгой прической, а одета Инга была в деловой костюм того сдержанного дизайна, который свойственен только очень дорогим фирменным вещам. Взяв авторучку, Инга принялась легонько постукивать ею по столу, и Руслан заметил маникюр, причем сделаный со вкусом и весьма профессионально. На безымянном пальце правой руки красовалось широкое обручальное кольцо. Интересно, ему показалось, или она специально взяла ручку, чтобы он точно заметил столь убедительный атрибут ее замужества. «Ну вышла ты замуж, как хотела, все у тебя хорошо, что же ты мне мстишь?» – с тоской подумал он.

– Инга Валерьевна, я прекрасно отдаю себе отчет, что у вас есть причины наказывать меня, – угрюмо начал он, но Инга остановила его повелительным жестом, совершенно новым для нее.

– Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я свожу с вами какие-то личные счеты. Их у меня нет, да и не может быть. Напротив, Руслан Романович, я прекрасно к вам отношусь и ценю нашу былую дружбу. Но вы должны понимать, что хорошее отношение – это не повод еще на пять лет отдавать кафедру в распоряжение некомпетентного специалиста.

– Что?!

– Давайте посмотрим правде в глаза, – Инга начертила на листке бумаги две параллельные линии и легонько вздохнула. – вы отдаете кафедру в том же самом виде, в котором получили ее пять лет назад. За время своего руководства вы выпустили четыре сереньких кандидатских и одну убогую докторскую, которая хуже любой из этих кандидатских. Публикации вымученные, не потому что есть чем поделиться с научным сообществом, а потому что надо. Хирургический багаж не расширяется, на кафедре не освоено ни одной новой методики, делаются те же операции, что и пять лет назад, когда вы принимали кафедру. Это, знаете ли, уже не столько верность традициям, сколько косность.

– Сейчас, Инга Валерьевна, – вскинулся Руслан, – новые методики – это прежде всего технологии…

Инга улыбнулась:

– Поэтому, Руслан Романович, я и предлагаю вам освободить должность. Руководитель должен делать, а не объяснять, почему он не может делать. Да, бывают разные обстоятельства, но на то руководителю и дается солидный срок проявить себя. Обстоятельства не могут длиться пять лет подряд. За это время надо научиться побеждать эти обстоятельства.

Нужно встать и уйти. Понятно, что Инга не переменит своего решения, и сейчас только глумится над ним по праву сильного. Ну и пусть, вдруг решил он, пусть порадуется. Расскажет ему, какое он ничтожество, хотя вся его некомпетентность заключается только в том, что он предпочел ей другую женщину.

– Есть разные методы руководства, – продолжала Инга, – яркий, талантливый человек окружает себя добросовестными исполнителями, которые комфортно чувствуют себя на вторых ролях и с удовольствием проводят в жизнь идеи начальника. Руководитель, скромнее одаренный, наоборот, привлекает к себе молодые таланты и создает наилучшие условия для их развития. То есть компенсирует свою заурядность как ученого блестящей организаторской работой. Можно дискутировать, какая модель эффективнее, но одна из них должна быть. А когда, простите, заурядный врач руководит добросовестными исполнителями… Тут я просто обязана принимать меры.

– Да? – Руслан постарался улыбнуться так же холодно и равнодушно, как она. – а вы уверены, Инга Валерьевна, что обязаны принять меры именно поэтому? А не потому, что я в свое время не женился на вас?

– Не буду лукавить, этот эпизод действительно повлиял на мое решение, – Инга вздохнула и опустила глаза. – то, что вы предпочли мне тупую и подлую женщину, убедило меня в том, что вы кроме всего прочего не умеете подбирать персонал.

Она рассмеялась, на сей раз, кажется, совершенно искренне.

– Сами посудите, Руслан Романович, – весело сказала Инга, встав из-за стола. Руслан тоже хотел подняться, но она мягко придержала его за плечо: – Сидите, сидите. Допустим, я продлю вам контракт. Найдутся люди, которые спросят меня, а на чем основана ваша кадровая политика, уважаемый ректор? И что прикажете им ответить?

Она прошлась по кабинету, и Руслан машинально отметил ее округлившийся животик. Ждет ребенка, сомнений нет. Почему-то это наблюдение не вызвало в нем ни радости, ни досады.

– Я вполне удовлетворительно справлялся со своими обязанностями, – буркнул он.

– Вот именно, удовлетворительно. А надо отлично! Вы поймите меня как руководителя. Есть безумно талантливый человек, энергичный, с готовой методикой и кучей идей в голове, который украсит наше заведение, даст новый толчок к его развитию, но я не могу его взять, потому что продлеваю контракт с вами. Почему я так поступаю? Потому что хорошо к вам отношусь? Потому что мы были любовниками в течение трех лет? Согласитесь, подобная аргументация не выдерживает критики и характеризует меня как плохого управленца.

– Инга, может быть, хватит уже издеваться? Да, я был не прав, но могу объяснить тебе все, если хочешь. И в конце концов, все у тебя сложилось как нельзя лучше. Зачем ты мне мстишь? Неужели тебе это так необходимо для полного счастья?

– Если вы хотите продолжать разговор, я попрошу вас держать себя в руках, – холодно заметила Инга. – что было, то было, Руслан Романович. Я не собираюсь вычеркивать из своей памяти наши с вами отношения, в которых было много всего, и хорошего и плохого. Но теперь они закончились, надо ли напоминать, что по вашей инициативе? Я пережила этот удар, и теперь нас больше ничего не связывает, кроме служебных отношений. Поверьте, я бы очень хотела вам помочь, но не требуйте, чтобы я действовала в ущерб интересам дела.

Он ушел от нее полностью разгромленным. Да и что он мог возразить? Топать ногами и кричать: «Нет, я хороший специалист!»?

Инга прекрасно это знает. Научная продукция кафедры вполне добротная, ему не стыдно за диссертации, которые она в пылу мщения окрестила серенькими и убогими. Хорошие работы! Может быть, не потрясают постулатов медицинской науки, зато честные, сделанные на большом фактическом материале, с дельными практическими рекомендациями. А уж упреки в том, что они не внедряют новых операций, вообще не выдерживают критики, это формальные придирки. Все, что принято в мире по профилю кафедры, они делают, а если чего-то и не делают, то только потому, что не закупается нужное для этого оборудование. Давно прошли те времена, когда необходимые приборы мастерились умельцами на коленке, из подручных средств. Вооруженные только энтузиазмом и природной смекалкой, доктора осмысливали и развивали отрывочные сведения, попадавшие к ним из-за железного занавеса, делая, например, эпидуральный катетер из телефонного провода. Сейчас подобная инициатива уголовно наказуема.

Кафедра работает не хуже других подразделений, а то и лучше. У него прекрасно организован педагогический процесс, студенты и клинические ординаторы не отбывают номер, а действительно получают знания и навыки. У кафедры есть репутация, все знают, что здесь надо заниматься, иначе будут проблемы, поэтому поступают действительно те, кто хочет учиться, зато и выходят потом готовыми специалистами, а не такими же оболтусами, как пришли.

Создано два принципиально новых цикла, на которые врачи с удовольствием записываются. Готовится к печати монография. Нет, нельзя сказать, что за пять лет он ничего не сделал и ничего не изменил.

Сообразив, что не уснет, Руслан поднялся, надел халат и вышел в кухню. Он не включал лампу, стало быть, уютные серебристые блики света на кусты сирени ложатся из Жениных окон. Наверное, уложили ребенка спать и пьют чай перед сном. А может быть, Женя одна, если Долгосабуров опять укатил на Дальний Восток. Руслан улыбнулся, вспомнив, как несколько лет назад был влюблен в эту тихую девушку. Тогда он был почти готов аннулировать брак и привести Женю в дом в качестве законной супруги, почти решился на тяжелое объяснение с матерью… Ему не хватило одного крошечного шажка, маленького усилия, но этого «почти» оказалось достаточно, чтобы Женя нашла свое счастье с преуспевающим бизнесменом, а он стоял сейчас в пустой и темной кухне, одинокий человек с разбитыми надеждами и рухнувшей карьерой.

Руслан женился на пятом курсе института, не вопреки воле матери, но и без ее горячего одобрения. Сама невеста произвела на Анну Спиридонову довольно скромное впечатление, но мамаша поразила до глубины души. Руслан и сам слегка струхнул, познакомившись с этой неординарной дамой. Впрочем, в юности на подобные вещи смотришь просто. Дети за родителей не отвечают, и Оля не виновата, что мама «вся в искусстве», а также в рваных джинсах и дикарских бусах.

Анна Спиридоновна пыталась поговорить с сыном, но он был сильно влюблен и верил, что раз Оля рядом с такой матерью выросла хорошим и здравомыслящим человеком, то у нее есть внутренний стержень. Анна Спиридоновна неопределенно пожала плечами и как бы в пространство заметила, что наследственность еще никто не отменял.

«У мамаши явные признаки психопатологии, – сказала она, – это я тебе говорю как врач, и как врач предупреждаю, что подобные вещи передаются из поколения в поколение. Вопреки мнению товарища Сталина, дети за родителей отвечают, и еще как!»

Но Руслан был молод, влюблен, и поэтому строптив. Он довольно резко ответил матери, что если будущая теща одевается черт знает во что и рисует жутковатые картины, это еще не повод отказываться от невесты. Любовь сильнее этих вещей, она побеждает все.

«Хорошо, сынок, – спокойно ответила мать, – только учти, что это на всю жизнь. Женившись, ты берешь на себя обязательства, от которых не сможешь отказаться».

Первые несколько лет они жили очень счастливо. Анна Спиридоновна искренне привязалась к невестке, которая отвечала ей любовью и трогательной заботой. В те годы мать много работала, и Оля освободила ее от всех хозяйственных хлопот.

Потом Руслан часто перебирал в памяти эти годы, но не мог вспомнить ничего, что говорило бы о душевной болезни жены. То ли не было ничего, то ли растворилось в чувстве спокойного счастья и любви, которым была наполнена их жизнь. Да, Оля плохо запоминала материал, в институте еле-еле перебивалась на троечки, даже самые увлекательные книги не могли надолго завладеть ее вниманием, но жена и не должна быть слишком умной… Почему Анна Спиридоновна, перед свадьбой уверенно предвещавшая нарушения психики у невестки, не насторожилась, когда Ольга часами сидела, разглядывая картинки в детских книжках Руслана? Потому что родители доставали ему лучшие детские книжки, с великолепными иллюстрациями, а Оля в свои юные годы была вынуждена довольствоваться тем, что нарисует ее безалаберная мамаша. Раз перебирает детские книги, значит, задумывается о ребенке, решила Анна Спиридоновна и с энтузиазмом стала требовать у молодых внука.

Но долгожданная беременность не наступала. В глубине души Руслан не сильно огорчался, он к детям относился спокойно. Держа на руках младенца, не испытывал восторга, не умилялся лепету более старших детей, а подростки так и вообще раздражали его. Но к своему собственному отпрыску он будет относиться иначе, решил Руслан, и супруги стали бороться за ребенка.

Их с женой признали совершенно здоровыми. Не нашли заболеваний, препятствующих беременности, однако время шло, а ребенок все не получался. Как-то Руслан дежурил с очень старым доктором, разговорился с ним о своей проблеме и услышал: «Иногда необходимо действовать, а иногда лучше довериться судьбе. Как говорится, солдаты сражаются, а победу дарует Бог. Просто любите жену, Руслан Романович, и Бог благословит вас, ребенком или как-нибудь иначе».

О, как он потом ругал себя, что не прислушался к словам старика! И даже посмеялся над его мракобесием… Ну не знает дед о передовых достижениях медицины, вот и ссылается на высшие силы. При чем тут Бог, в самом деле! Руслан не какой-то там «православнутый» безумец, а врач, он прекрасно знает, откуда дети берутся. Если не получается, нужно лечиться, а не молиться, и рассказы типа «а вот одна пара никак не могла завести ребенка, а потом они съездили к такой-то святыне, приложились к иконе и нате-пожалуйста», годятся для безмозглых истеричек, а не для него.

Он видел, как мучительны для жены бесконечные визиты к врачам, но безжалостно находил все новых и новых специалистов, одного лучше другого, в надежде, что уж следующий-то точно, как кролика из шляпы, вытащит причину их бесплодия и быстро ее устранит.

Наконец была предложена лапароскопия. Оля очень не хотела соглашаться, просила у Руслана передышку, давай, мол, хоть пару месяцев отдохнем, может быть, все само собой случится. Но выстоять против атаки мужа и свекрови у нее, бедняжки, не было ни малейшего шанса.

«Дорогая, если ничего не делать, то ничего и не получится, – говорила Анна Спиридоновна, – к чему эти отсрочки? Быстренько сделаешь, если там есть какие-то проблемы, их устранят, и, может быть, со следующей овуляции ты уже забеременеешь. Поверь мне, милая, это высиживание ничего не даст. Сколько вы уже пытаетесь? четыре года, и ничего не получается. Почему ты думаешь, что эти два месяца будут какими-то особенными?»

Ольга покорилась. Руслан нежно простился с ней у дверей операционной – и всё. Назад он получил совершенно другого человека.

Волчеткин вздохнул и открыл кладовку, стараясь, чтобы старая дверца не скрипела. Порылся в своем ящике с инструментами и извлек бутылочку виски, обтянутую старыми носками. Воровато оглянувшись, налил себе в чашку и спрятал бутылку обратно. Маме совершенно незачем знать, что сын порой не может заснуть без хорошего глотка. Он и так не оправдал ее надежд, а в ближайшее время разочарует еще сильнее.

Теперь уже нельзя узнать наверняка, почему так вышло. То ли произошла какая-то ошибка при даче наркоза, о которой доктора предпочли умолчать, то ли анестезиологическое пособие прошло гладко, но разбудило дремлющее в Оле безумие… А может быть, не так и не эдак, просто она не вынесла напряжения, того давления, которое обрушили на нее Руслан с Анной Спиридоновной? Как знать… Нет, они ни разу ее не упрекнули, боже сохрани, но для совестливого человека упреков и не нужно. Она чувствовала, как ее милостиво прощают, что она не может дать то, чего от нее так страстно хотят.

После лапароскопии, которая не дала никакого результата, Руслан забрал жену домой, совершенно по-обывательски объяснив ее вялость воздействием наркоза.

Но на следующий день ничего не изменилось, напротив, началось стремительное разрушение психики. Руслан снова заметался от врача к врачу, в надежде хоть как-то это остановить. По злой иронии судьбы, как не смогли определить причину Олиного бесплодия, так затруднились и в психиатрическом диагнозе.

В одном только все сходились – его жена не станет прежней.

О том, чтобы Ольга вернулась к матери, не могло быть и речи. Как же тогда в горе и в радости, в болезни и в здравии?

Руслан поболтал виски в своей чашке и невесело усмехнулся. Что бы ему вспомнить о святости брачных уз раньше! И сказать: невозможность зачать ребенка – это не твоя вина, а наша общая беда. А может, и не беда, а просто обстоятельство жизни. Мы все равно будем вместе до конца. Как знать, может быть, Оля не заболела бы, и забеременела, и родила… Почему не послушал того старого доктора? Но мы пропускаем мимо ушей самые мудрые советы, особенно если нам советуют терпеть.

От матери Оли толку не было никакого, кроме проклятий в адрес Руслана, мол, довел дочь до сумасшествия. У нее была своя жизнь, в которую занятия с больной дочерью никак не помещались. Время от времени она приходила в гости, но визиты становились все реже и наконец прекратились вовсе. У нее были еще другие дети, вот она и отшвырнула заболевшую дочь, как сломанную куклу.

Хотели взять сиделку, но Оля пугалась незнакомых людей, а Анна Спиридоновна болезненно относилась к тому, что в доме будет хозяйничать чужой, пусть десять раз проверенный человек. Руслан хотел перейти в дежуранты, но мать категорически воспротивилась. Он перспективный хирург и должен делать карьеру. А если уйдет на дежурства, то поставит на себе большой жирный крест, так до пенсии и проработает сутки через трое. Другое дело, она сама: все высоты покорила, пенсию давно заработала, да и молодые наступают на пятки, ждут не дождутся, когда она освободит место. Если не уйдет по доброй воле, могут и какую-нибудь гадость устроить.

Руслан был шокирован. Он любил мать и, что не менее важно, был уверен в ее любви. Но как она с раннего детства уважала его личную жизнь, так и он считал Анну Спиридоновну не удобным устройством для удовлетворения своих желаний, а вполне самостоятельным человеком, для которого любимая работа не менее важна, чем любимый сын.

То, что она готова терпеть в своем доме душевнобольную, уже казалось ему большой жертвой с ее стороны. Но оставить работу…

Руслан пытался ее отговорить, но мать не поддалась. Она вышла на пенсию, оставив за собой только пост редактора в одном медицинском журнале. Когда в соседнем доме открылась частная клиника, Анна Спиридоновна взяла там три часа приема по субботам. Вполне достаточная профилактика маразма, шутила она.

По вечерам и в выходные дни Руслан сам ухаживал за женой. Он смотрел за ней, как за маленьким ребенком, и думал, какие злые шутки судьба играет с теми, кто пытается ее обмануть или сильно докучает ей просьбами. Ты так сильно хотел ребенка – что ж, получай дитя, которое никогда не повзрослеет.

Это уже не была прежняя Оля, и он не мог любить ее, как раньше. Остались нежность и щемящее, иногда мучительное чувство вины. Руслан старался, баловал ее, как баловал бы дочку, угадывая и предвосхищая все желания и с ужасом понимая, что желаний этих с каждым днем становится все меньше. Но она определенно любила его и радовалась, когда он рядом, поэтому Волчеткин всегда спешил домой.

И все же он был молодой мужчина, и ему нужна была женщина.

Влюбленность в Женю настигла внезапно, оказалась острой, очень приятной и короткой.

Он слишком дорожил чистым чувством восторга, которое испытывал всякий раз, встречая Женю в клинике, чтобы испортить все мутной любовной историей, отравленной предательством при любом ходе событий. Руслан наслаждался своей запоздалой юношеской любовью, всеми этими якобы случайными встречами, Жениным смущением, явным знаком того, что она отвечает ему взаимностью. Душа его радовалась этой любви, но тело тридцатилетнего мужчины требовало свое, мучило скверными снами… Руслан просыпался в опустошении и тоске, шел на кухню, пил чай, иногда курил и в темном ночном одиночестве почти убеждал себя в том, что ничего не будет плохого, если он сойдется с Женей.

Потом встречал ее на работе, смотрел в глаза и отступал. Обмануть эту благородную натуру было бы слишком тяжким грехом… Руслан думал о том, чтобы навести порядок в своих делах, признать жену недееспособной, расторгнуть брак и жениться на Жене. Это просто юридическая формальность, ведь всем ясно, что Оля больна и давно не жена ему. Но мама считала иначе, узы брака священны, тем более брака венчанного. И вообще, самое отвратительное, что может сделать человек, – это бросить в беде того, кто доверился ему. Руслан с Анной Спиридоновной остались единственными людьми, которых Оля узнавала и любила, нигде в другом месте она жить бы не смогла. Как-то Руслан попытался положить ее в клинику на несколько дней, вдруг удалось бы достичь хоть небольшого улучшения, но Оля так плакала, что вечером он забрал ее домой.

Привести в дом другую женщину значило оскорбить мать и вообще обречь всех на несчастную жизнь на грани патологии. А если появится ребенок? Об этом даже страшно было подумать…

Поселиться с Женей отдельно, оставив Ольгу на мать, и для очистки совести нанять сиделку? Это значило бы предать и мать, и жену. Иногда цена счастья – подлость, а цена несчастья – мужество.

Как раз в это время к ним на работу перешла Инга, молодая энергичная мать-одиночка. Самостоятельная женщина, знающая жизнь и отвечающая не только за себя, но и за своего ребенка. Руслан сделал несколько намеков, они были поняты и приняты.

Инга была в его вкусе: маленькая хрупкая женщина, но он совершенно не был влюблен в нее. Все сотрудники знали его личные обстоятельства, и, сходясь с Ингой, он ничего не скрывал. Женат на душевнобольной женщине и разводиться не собирается, эпизодические встречи – все, что он может предложить. Это была правда, но не вся. Руслан не сказал, что влюблен в другую женщину, а с Ингой встречается только ради удовлетворения физиологической потребности, что она хороша в постели, и с ней интересно поболтать на профессиональные темы, но ни малейшего душевного влечения он к ней не испытывает. Он предпочел думать, что Инга встречается с ним из тех же самых соображений, что ей тоже нужна сексуальная разрядка и ничего больше.

Увы, добродетель – короткое одеяло, никогда не получается закутаться целиком…

Женя вышла замуж и мало-помалу исчезла из его мыслей, но Инга не стала роднее и ближе. Он предпочитал не видеть, каким верным и надежным другом стала ему любовница за эти годы, как помогала и поддерживала, и готова была на все ради него, если бы он только ей позволил.

Нет, его, зрелого мужика, отчего-то вновь потянуло на романтику. Сломя голову кинулся в очередную влюбленность, которая, как он думал, ничем не кончится, и, собственно, никак и не начнется.

Но Оля вдруг умерла…

Руслан неожиданно оказался свободен, и это опьянило его, привыкшего существовать в жестких рамках долга. Так человек захлебывается воздухом улицы, выйдя из многолетнего заточения в подвале.

И он ничего больше не хотел знать ни о каких обязательствах, не хотел даже думать о том, есть ли они у него перед женщиной, три года делившей с ним постель.

Что ж, пришло время за это расплатиться.

Инга обошлась с ним круто, но в целом справедливо.

Волчеткин засмеялся и залпом выпил виски. Только если о крахе карьеры профессора Волчеткина узнает Макс, это будет уже перебор. Этого он не заслужил.

Макс возник на пороге в семь ноль пять вечера, строго в назначенное время плюс несколько минут для хорошего тона. Как всегда, в идеально сидящем двубортном костюме и сияющих ботинках. О стрелки его брюк можно было порезаться, а узел галстука представлял собой маленький шедевр. Прическа – волосок к волоску. Не будь Макс так завораживающе, просто волшебно некрасив, его скорее можно было бы принять за манекен, чем за живого человека.

Плащ благородного цвета беж перекинут через локоть с тщательно продуманной небрежностью, в другой руке – чемодан на колесиках.

– Тетя Аня… Руслан… – хозяева удостоились тщательно продуманных родственных поцелуев, – очень рад вас видеть. Спасибо, что пригласили погостить.

– О чем ты говоришь, дорогой! Живи сколько хочешь, хотя я надеюсь, твоя семейная жизнь скоро наладится.

Макс как-то неопределенно повел бровью.

– Руслан, помоги брату распаковать вещи, и будем ужинать.

Зная педантичность двоюродного брата, Руслан ограничился тем, что поставил его чемодан в центре комнаты, развалился на диване и принялся с любопытством наблюдать, как тот достает идеальные стопки сорочек, два костюма, упакованные в специальные чехлы, носовые платки и прочее. Сильное душевное волнение и неопределенность семейной жизни не помешали родственнику обстоятельно собраться. Затем на свет божий появились такие странные вещи, как специальные ящики-ячейки для нижнего белья, вешалки для носков и маленький утюг.

– Это-то тебе зачем, господи, – не выдержал Руслан, – куда ты, думал, едешь? В дикие племена? Мы отсталые, не спорю, но уж утюг-то есть у нас.

– Такого нет, – наставительно произнес Макс своим надтреснутым голосом, – это специальный портновский утюжок для мужских костюмов.

– Ну извини. – Волчеткин полюбовался на свои ноги в потрепанных джинсах и перевел взгляд на брата. Тот тщательно расправлял на плечиках пиджак цвета маренго.

Чужой человек, увидев их рядом, ни за что не предположил бы, что эти двое связаны кровным родством. Объединяли братьев только высокий рост, широкие плечи и жилистая конституция. Все, на этом сходство заканчивалось. Руслан являлся привлекательным брюнетом с резкими, но тонкими чертами лица и замечательным галльским носом.

А Макс… Его высокая худощавая фигура была ужасающе нескладной, и этого не мог скрыть ни один из его знаменитых костюмов. Волосы густые, пшеничного цвета, пожалуй, хороши, но слишком безукоризненная прическа убивала всю их прелесть. Создатель наградил Макса лицом треугольной формы, с острым подбородком, удивительно длинным носом и серыми, слегка раскосыми глазами, и черты эти настолько не гармонировали друг с другом, что казались смелым экспериментом Бога. Будто устав от однообразия симпатичных лиц, тот взял и прикинул: а если так?

Из-за глубоких носогубных складок братец казался суровым и мрачным человеком, но ушные раковины, поставленные перпендикулярно к голове, и длинная тонкая шея делали из него вечного подростка.

Бедняга Макс был очень некрасив, но это была некрасивость уникальная, притягивающая взгляд. Как картина Пикассо среди рождественских открыток. Надо сказать, что улыбался двоюродный брат редко, еще реже смеялся, и в такие моменты его лицо действительно становилось хаотичным нагромождением ломаных линий.

– Еще раз прими мои соболезнования, – сказал Макс, закончив распаковываться и в растерянности глядя на свой чемодан, не зная, куда его пристроить.

– Спасибо, – кивнул Руслан, сделав подобающую мину, – давай свой сундук на колесах, я поставлю его в кладовке.

(Не слишком далеко, добавил он мысленно.)

– Подожди минуту, График, – Макс придержал его за локоть, и Руслан невольно улыбнулся, услышав свое детское прозвище, – я хотел бы сразу обсудить с тобой один деликатный момент, чтобы позже у тебя не создалось впечатление, будто я наблюдал за тобой, как профессионал.

Руслан пожал плечами – мол, давай.

– Я мог бы поработать с тобой, если хочешь.

– Не хочу!

– Пожалуйста, подумай над моим предложением. Я хороший специалист в своей области и мог бы помочь тебе справиться…

– Я справляюсь, как ты видишь! – перебил Руслан.

– Внешне да! Но ты долгое время находился в психотравмирующей ситуации, и я был бы рад помочь тебе преодолеть последствия. Мы не настолько близкие друзья, чтобы это помешало мне видеть в тебе пациента, а тебе во мне – врача.

– Спасибо, обойдусь. Знаю я вас, психиатров! Начинается все с желания исследовать запутанные лабиринты человеческой души, а в итоге аминазин и мягкая фиксация.

Макс покачал головой и заметил, что брат путает психиатрию с психотерапией, собственно, негативное отношение к последней и есть причина всех несчастий нашего народа. На Западе, мол, совершенно здоровые люди ходят на терапию при каждом удобном случае, а у нас все общество состоит из невротиков и психопатов, которые не обратятся за психотерапевтической помощью даже под дулом пистолета.

– Стало быть, я невротик. Или психопат, это как тебе больше нравится. Если вообще есть какая-то разница, – буркнул Руслан.

Макс наставительно поднял палец:

– Разница принципиальная! Невротик мучает себя самого, а психопат всех окружающих.

Руслан молча подхватил пустой чемодан и понес в кладовку. При всех своих аристократических манерах Макс никогда не страдал излишней тактичностью. Не успел приехать, сразу с порога: психиатра вызывали? Мог бы сообразить, что у Руслана теперь, после многолетней жизни с душевнобольной женой, аллергия на само это слово!

Когда Оля заболела, братец был еще молодым специалистом, и помощь его заключалась в том, что он связывал Руслана с корифеями. А теперь профессионально вырос, окреп и нацелился на руслановский мозг, едва распаковав свои дурацкие манатки!

Кладовку давно не разбирали, в ней скопилось огромное количество очень нужных вещей, которыми никто и никогда не пользовался, так что пришлось изрядно постараться, чтобы втиснуть туда еще и Максов чемодан. С усилием закрывая дверь, Руслан подумал, что, вероятно, согласился бы с братом, если бы речь шла не о нем самом, а о каком-то постороннем человеке. Конечно, в голове у него творится черт знает что, но отдать свой мозг в руки этого аккуратиста, чтобы он там ровненько разложил все извилины… Нет, спасибо! На крайний случай у него в ящике с инструментами лежит психотерапевт. В стеклянном халате, усмехнулся Руслан.

На кухню вышла мама и захлопотала, накрывая стол к ужину. Краем глаза Руслан отметил, что в обращение вернулся их фарфор, и это почему-то было неприятно.

Представив себе предстоящую трапезу, он решил, что братца на сегодня, пожалуй, хватит.

Соврал Анне Спиридоновне, что его вызывают на работу, быстро соорудил несколько бутербродов и был таков.

Руслан любил раннюю осень, с ее темными вечерами и дождями, по-летнему сильными и шумными. Рыжеватые сумерки спустились на Васильевский остров, приглушая цвета и делая его похожим на старинную фотографию. От Невы тянуло сыростью, а мелкие выщерблинки гранитного парапета набережной были полны воды. Дорога была вся в черных лужах, а листва на редких деревцах в Румянцевском садике уютно блестела в свете фонарей от недавно прошедшего дождя.

Подняв воротник куртки, он зашагал на работу. Полина сегодня дежурит, ей будет приятно его видеть.

Пока дойдет, пока пообщается с возлюбленной… К его возвращению Макс, ярый поборник режима, будет спать, а потом Руслан потихоньку к нему привыкнет…

Брак старшей сестры Анны Спиридоновны много лет был бездетным, и вдруг, когда все уже смирились с этим положением вещей, на свет появился Макс.

Что ж, стоило больше десяти лет ждать этого чудо-ребенка! Маленький гений, истинная услада родителей, Макс был послушным и любящим сыном, круглым отличником, вежливым и культурным мальчиком и настоящим кошмаром для всех детей, имеющих несчастье состоять с ним в родстве и свойстве.

Странное дело, улыбнулся Руслан, если муж ставит жене в пример другую женщину, мол у нее и фигура лучше, и лицо красивее, и готовит она ого-го, то он нахал, грубый человек и никуда не годный супруг! А если родители предлагают своему ребенку двоюродного брата как образец для подражания, это считается совершенно нормальным.

Все детство Руслан только и слышал о невероятных достижениях брата, который мало того, что учился на одни пятерки, еще уверенно брал все призы на олимпиадах и даже участвовал в телепередаче «Умники и умницы»!

Конечно, вздыхала мама, у такого талантливого мальчика неизбежны проблемы со сверстниками… Но в этом Руслану тоже чудилось восхищение, а не упрек. Не принятый в детском коллективе Макс не заставлял мать волноваться, гоняя целыми днями на велике и падая с деревьев, а чинно сидел с книжечкой и набирался ума.

Единственный ребенок пожилых родителей, болезненный, тщательно оберегаемый от дурного влияния улицы, Макс был обречен на грустную участь «маленького взрослого». Бабушка учила его красиво есть, по-офицерски шаркать ножкой, и к пяти годам он приводил в восторг весь реликтовый островок старой аристократии, который представляло собой семейство. Анна Спиридоновна с ее интересом к жизни и авантюризмом со временем отдалилась от родственников, встречи были редкими, но тягостными для обоих детей. Руслану не разрешали вовлекать Макса в разные интересные штуки типа катания на тарзанке или прыжков с гаражей, а когда они стали постарше, мама говорила прямо: «Если я узнаю, что ты дал Максу сигарету, я убью тебя собственными руками. Просто из милосердия, чтобы избавить от пыток, которым подвергнет тебя тетя Вера». Приходилось сидеть дома и вести жутко скучные беседы о книгах и учебе. И то родители всегда подслушивали, чтобы Руслан не сболтнул чего-нибудь лишнего, способного испортить чудо-ребенка.

Потом родители Макса переехали в Москву, унаследовав там квартиру, и общение, слава богу, свелось к телефонным разговорам, из которых Руслан всегда знал, что поделывает брат. И всегда Макс оказывался на шаг впереди…

Они одновременно поступили в мединститут, но Руслан в свой год и в Петербурге, а кузен – перескочив два класса экстерном и в Москве. Вместе закончили, но Руслан просто так, а Макс – с красным дипломом. Оба защитили кандидатские диссертации и тут сравнялись на короткое время, ноздря в ноздрю пройдя путь от ассистентов до доцентов, и вместе вышли на защиту докторских.

Оба получили степень докторов наук, но Макс при этом выпустил по материалам диссертации монографию, благосклонно принятую научным сообществом, и научно-популярную книжку, которая очень неплохо раскупалась. А еще он был младше Руслана на два года!

Дальше все продолжалось в том же духе. И Руслан стал заведующим кафедрой, и Макс, но брат к тому же открыл частную клинику и весьма преуспел.

В молодости Руслан утешался тем, что зато он живет нормальной жизнью, где есть и друзья, и девушки, и неожиданные повороты фортуны, а не обречен на унылую судьбу книжного червя, как Макс.

Но брат и тут его обошел. Долго влача герметичное существование вечного девственника, Макс сделал неожиданный спурт, женившись на неправдоподобно красивой дочери весьма состоятельного предпринимателя.

Руслан всегда чувствовал себя немного виноватым перед матерью, что он не такой гениальный, как брат. Это было глупое, детское и, что там, недостойное чувство, которое следовало давно вырвать с корнем из души, но корни эти сидели слишком глубоко.

Не заведя друзей среди ровесников, Макс льнул к Руслану и не понимал, что тот совсем ему не рад. После института брат вернулся в Петербург и одно время был слегка навязчив, а потом Оля заболела, стало не до родственного общения, Макс не лез больше со всякими билетами в филармонию и на выставки, но профессиональную его помощь нельзя было не оценить. Он находил пути к лучшим специалистам, договаривался о стационарном обследовании, а потом, когда Оля умерла, помог с организацией похорон. Не сумевший толком адаптироваться в социуме, классический «ботаник» оказался безупречным родственником, так что мама сделала все правильно, пригласив его погостить. Но в такие грустные минуты, навеянные сумерками и прошедшим дождем, Руслану казалось, что она позвала брата специально, не желая оставаться наедине с сыном, который не мог дать ей тепла и внимания.

Мама старалась утешать и поддерживать Руслана, но почему-то ей понадобились другие люди, чтобы утешаться самой. Кристинка эта несуразная, теперь Макс.

«А вдруг семейные неурядицы брата – это предлог? – с ужасом подумал Руслан. – вдруг мама специально пригласила Макса, чтобы он привел в порядок мои мозги?»

Нет, это уже не дедуктивный метод, а паранойя! С такими мыслями действительно пора…

В приемном отделении он с трудом протолкался через маленькую толпу агрессивно настроенных людей, пришедших за медицинской помощью. Как всегда по пятницам, запах перегара был особенно густым.

Окинув толпу профессиональным взглядом, Руслан определил, что в действительно срочной помощи нуждается дай бог треть всех этих людей, остальные просто явились в удобное для себя время, не желая обивать пороги поликлиник.

Несмотря на недавний ремонт, отделение казалось мрачным и запущенным. Белая кафельная плитка кое-где отвалилась, обнажив безысходные серые шлепки цемента, на потолке расплылось бурое пятно от протечки, с которого на зазевавшихся докторов периодически падали куски краски.

Отделение располагалось на первом этаже, поэтому тут даже летом бывало сыро и промозгло, усиливая общее ощущение безнадежности.

Из-за двери хирургической смотровой доносились ставшие уже почти родными угрозы: вы мне отказываете в помощи? вы обязаны! как ваша фамилия?

Подобные вопли превратились в неизменный атрибут практики врача и от частого повторения уже не производили того впечатления, на которое рассчитывали граждане.

– Моя фамилия – пошел отсюда вон, – с этими словами в коридор вышла Мила и по инерции продолжила: – А имя – завтра в поликлинику обратишься. Давай-давай, иди отсюда, пока я милицию не вызвала, – крикнула она явно нетрезвому мужчине средних лет и наконец повернулась к Руслану: – пойдем покурим?

В курилке, странное дело, никого не было, и Мила с неожиданной для своей комплекции легкостью вскочила на высокий подоконник. Руслан полез в заначку, на верхней полке железного шкафчика со швабрами они всегда хранили пачку сигарет для таких вот некурящих докторов, как они с Милой. Потому что нет-нет, да и наступала минута, когда вдохнуть горький дым становилось просто необходимо.

– Откуда это взялось? – сказала Мила с недоумением. – Нет, всякое бывало, конечно, но к врачам относились с уважением, если писали жалобы, то почти всегда по делу. А сейчас – вздохнешь невпопад, и пожалуйста! Иди отписывайся! Иногда возникает чувство, что каждая спасенная мною жизнь – это удар по эволюции.

Руслан затянулся и глубокомысленно выпустил дым.

– Из всего информационного потока санитарного просвещения наш любимый гражданин уловил только одну идею: врачи кому-то там что-то давали и теперь по гроб жизни должны лично ему, – сказал он с усмешкой, – и, в общем, успех лечения зависит не от того, насколько тяжело он болен, а от того, как громко он на врача орет. Он не понимает, что иногда вылечить человека – это все равно что пройти по минному полю. Шаг вправо, шаг влево, и всё!

– Так медики сейчас как штрафбат! – расхохоталась Мила. – Гонят нас на минные поля, а за спиной заградотряд из всяких проверяющих, которым пациенты с радостью пулеметные ленты в виде жалоб подносят. А никаких миноискателей или там защитной амуниции ни фига не выдают, кстати, особенно в последнее время. Все ножками, ножками… Ну ладно, черт с ним! Подумаем об этом, когда нас пригласят разрабатывать новую концепцию здравоохранения, а сейчас нечего воздух сотрясать.

Мила коснулась его плеча, и даже сквозь куртку Руслан почувствовал тепло ее ладони:

– Ты как? Держишься?

– Спасибо, Мила, я в порядке. Сама понимаешь…

Так вышло, что они с Милой не виделись очень долго, то она была в отпуске, то на учебе, потом отпуск брал Руслан, и у него не получилось поговорить о смерти жены с единственным человеком, которого он считал своим настоящим другом.

– А ты на нас не сердишься? – вдруг спросила она. – Не думаешь, что в смерти Оли есть вина наших врачей?

Он покачал головой:

– Ну что ты! Может быть, шанс был. Может быть, один из ста, а может быть, и больше. И если бы доктор нашел тропинку через это минное поле, я был бы благодарен ему до конца жизни. Наши не сумели, так это судьба, куда деваться. Как сказал Пушкин: но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, да брат мой от меня не примет осужденья, и дух смирения, терпения, любви и целомудрия мне в сердце оживи… Да я вообще, – Руслан махнул рукой, – сам я хорош! Сидел как идиот возле Оли и ни о чем не думал, кроме того, что не хочу ее терять. Наверное, надо было искать консультантов, сгонять всех профессоров к ее постели, самому, может, сунуть нос в историю болезни, а я тупо сидел, держал ее за руку и плакал. Хотя толку от моих слез не было никакого. Так что если кто и виноват, то только я.

Мила вздохнула. Слишком долго стряхивала пепел с сигареты.

– Знаешь, Руслан, – сказала она тихо, – не бывает ведь абсолютного счастья, правда? Может быть, несколько минут, а потом обязательно привкус разочарования, пусть капля на ведро, но обязательно есть. Зато и абсолютного горя тоже не бывает. Как на солнце есть пятна, так и во тьме найдется лучик света. Всегда есть что-то, ради чего надо идти дальше, какой бы мрачной и беспросветной ни представлялась тебе жизнь.

Дежурные терапевты были почти исключительно женщины, но кабинет имел казенный, тоскливый вид, его обитательницы не прилагали никаких усилий, чтобы хоть немного смягчить обстановку. Стены, оклеенные дешевыми обоями с невнятным рисунком, были совершенно голыми, никто не озаботился повесить даже календарь. Вместо занавесок окно закрывали вертикальные жалюзи с кое-где уже оборванными полосками. В единственном цветочном горшке, слегка тронутом плесенью по краям, под слоем пыли произрастало какое-то вечнозеленое растение, изумляя своей живучестью, потому что по его виду сразу становилось ясно, что его никто не поливает.

Руслан присел к маленькому столу и с неудовольствием отметил, что цветочный рисунок на клеенке почти весь стерся, углы клеенки прорваны, и вся она изрезана ножом, словно кто-то кромсал хлеб жадно и небрежно.

И кружка, в которой Полина подала чай, тоже показалась сомнительной. С какой-то разухабистой надписью, щербатая, Руслан так и чувствовал, что, когда выпьет свою порцию, обнаружит внутри на стенках густой чайный налет, поэтому отставил кружку, даже не пригубив.

– Нет, что эта сучка о себе возомнила! – воскликнула Полина, убедившись, что дверь кабинета плотно закрыта. – Выспала себе ректорское кресло, так теперь может людям жизнь ломать? Ничего, найдется на нее управа!

– Полячонок, не воспаляйся, – с улыбкой посоветовал Руслан, пытаясь обнять любимую девушку, но безуспешно, так быстро и энергично она расхаживала по кабинету. – что теперь поделать… Мы с тобой ее сильно обидели. Я предал, ты глумилась. Ничего удивительного, что она решила отомстить.

– Знаешь, ты как хочешь, а я не допущу, чтобы какая-то шлюха мне жизнь ломала, – воскликнула Полина с интонацией, показавшейся Руслану несколько театральной. – если уж на то пошло, она сама во всем виновата! Никто ее не заставлял к женатому мужику в постель ложиться. Уж в тридцать-то лет пора бы знать, что раз стала подстилкой, ею и останешься. Не было у тебя перед ней никаких обязательств, так что нечего было лезть на место твоей жены!

Руслан поморщился. Эта мораль вдруг показалась ему такой же дешевой и пошлой, как кружка, в которую Полина налила чай. И такой же слегка грязноватой.

– Пусть так. Моя совесть, допустим, чиста. Но ты-то зачем к Инге заявилась с нравоучениями? Неужели так хотелось ногами попинать поверженную соперницу? Блажен, Полина, «кто крепко словом правит и держит мысль на привязи свою, кто в сердце усыпляет или давит мгновенно прошипевшую змию».

Она нетерпеливо махнула рукой, как бы отгоняя от себя пушкинские строки:

– Я сделала, что надо. Она хоть заткнулась, а иначе, представь, сколько бы эта шлюха тебе еще мозг высасывала, пока бы до нее доехало, где ее место в твоей жизни! Так что нечего мне теперь стишки читать, лучше скажи спасибо.

– Спасибо, – сказал Руслан.

– Нет, я это так не оставлю, не беспокойся. Если она думает, что стала царицей мира, то очень сильно ошибается. Мне обещали место ассистента кафедры, и я его получу!

Полина была очень хорошенькой, даже когда злилась. Пожалуй, особенно когда злилась. Волнение придавало румянец ее очень белой, как у всех рыжеволосых людей, коже, а выражение томных, немного сонных зеленых глаз в такие минуты становилось острее. У нее было овальное личико с пухлыми губами. Когда-то она казалась Руслану таинственно-прекрасной, как сказочная принцесса.

– Разве тебе так плохо тут работается? – спросил он, наконец поймав Полину и усадив к себе на колени. – зарплата лучше, чем на кафедре, сутки оттарабанила – и три дня делай, что хочешь. Случаев интересных море, а наукой хочешь заниматься – оформляй соискательство, и вперед.

– Не разыгрывай из себя дурачка! Тут перспективы нулевые, и я поступила сюда только потому, что мне было твердо обещано место ассистента. До старости тут всякому быдлу сопли вытирать да с бабками безмозглыми возиться – это не предел моих мечтаний, знаешь ли. Как они достали все! Мозгов не хватает не то что лекарства принимать по назначению, об этом я уж не мечтаю, так хоть в чай сахар не хреначить по десять ложек при диабете! Основной инстинкт только остается, каждую минуту ноль три наяривать. Создается впечатление, что у бабок медицина вместо секса.

Руслан только хмыкнул. Каждый врач становится мизантропом – это неизбежные издержки профессии, но, кажется, Полина за два года работы продвинулась на этом поприще дальше, чем Мила за двадцать.

– А я хочу общаться с нормальными людьми, которые понимают, что для получения нормальной помощи, а не отписки для страховой компании врача надо правильно мотивировать. И знают, что вопли про прокурора и Гиппократа в протокол правильной мотивации не входят, – засмеялась Полина. – но такие люди понимают и то, что мозги у участковых врачей и скоровиков давно высосаны таким вот быдлом, и идут не в эту помойку, а на кафедру. Да что я тебе рассказываю, ты сам не больно-то увлекался дежурствами.

– Ты знаешь, почему.

– Да знаю, знаю. – Полина обняла его, и Руслану вдруг захотелось самого простого, первобытного человеческого утешения. Не удовольствия и экстаза, а чтобы прильнуть всем телом, растворить в мягком женском тепле свои горести и заботы. В точности по Маяковскому: ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское…

– Для веселия планета наша мало оборудована, – продолжил он поэтический ряд, – надо вырвать радость у грядущих дней. Полячонок, ты же в выходные не работаешь?

Она покачала головой.

– Так может быть, поедем куда-нибудь, отдохнем? – Он нежно провел ладонью по ее бедру. – Хочешь, я домик сниму на заливе?

Полина решительно убрала его руку:

– Руслан, мы обсуждали это тысячу раз.

– Слушай, ты прямо как будто из девятнадцатого века появилась…

– Хоть из мезозоя, – отрезала Полина, – смысл один. Если ты хочешь быть со мной всю жизнь, то с удовольствием заявишь об этом, как говорится, перед Богом и людьми. А если не хочешь, то с какой стати я должна отдавать единственное сокровище бедной девушки ради твоего минутного удовольствия?

Руслан кисло улыбнулся. Все верно. Логика безупречная.

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, – усмехнулась она. – поэтому и прошу подождать до свадьбы.

– Полина, но после смерти Оли прошло совсем мало времени, жениться сейчас просто неприлично.

– Разгульный отдых тогда еще неприличнее.

Волчеткин вздохнул. Все-таки Полина много моложе его, и это чувствуется. Они с Ингой плоды еще советского воспитания, и хоть были совсем маленькими, когда Союз развалился, успели еще впитать это безнадежное «я – последняя буква алфавита», произносимое безапелляционным тоном по любому поводу, причем зачастую говорилось это бескорыстно, с самыми добрыми намерениями, в святой уверенности, что сделают добро ребенку, если приучат его игнорировать собственные интересы.

А Полина росла уже совсем в другой среде и с младенчества знала, что никто не позаботится о тебе лучше, чем ты сам.

Наверное, это правильно, потому что если ты не умеешь отстаивать то, что важно лично для тебя, не сумеешь защитить и других. Но почему-то Руслана тошнило от этой расчетливой добродетели, и он медлил с официальным предложением.

Полина со своей прямолинейной житейской логикой считала, что раз поставила ему условие: или свадьба, или ничего и он до сих пор ухаживает за ней, то по умолчанию выбрал свадьбу. И очень часто бывали такие ночи, когда он решался, говорил себе: хватит тянуть! Из таких девушек, которые знают, чего хотят, получаются лучшие жены и матери!

Но потом приходил на работу и невольно смотрел на Полину глазами Анны Спиридоновны. Мать не примет ее, это ясно. Трудно сказать, как она поведет себя, вероятнее всего, будет терпеть, но в душе не примет. Полина же терпеть не станет! Если красивая женщина смогла сохранить девственность до двадцати семи лет, значит, ей сам черт не брат.

А вот с Ингой мама, пожалуй, сразу нашла бы общий язык… Руслан вздохнул. Он думал, что нанесенный Ингой удар смягчит угрызения совести, но ничего подобного не произошло. Она ведь была такая хорошая девчонка, подумал он с неожиданной теплотой, добрая, отзывчивая, а уж энергичная! Непромытую кружку возле себя она бы терпеть не стала. И не должность изменила ее, а его предательство. Человек может перенести много горя и лишений, но сломать душу способно только предательство, а он на пару с Полиной совершил худшую разновидность этого греха, ту, которая «ты сама виновата».

Макс открыл дверь и почувствовал: что-то в квартире неуловимо изменилось. Кажется, все на местах, но словно светлее стало в мрачном коридоре, и воздух наполнился свежестью. Он аккуратно расправил плащ на плечиках, переменил обувь и прошел в комнату, которую ему отвела Анна Спиридоновна. Там его ждал удивительный сюрприз.

На подоконнике стояла незнакомая женщина, терла створку распахнутого окна и пела:

– Давай мовчати про то, що дiвчати не вмiють сховати, не можуть спати…[1]

Голос был чуть низковатый и бархатистый, Макс невольно заслушался, тем более что женщина, поглощенная своими занятиями, кажется, не замечала его.

Она стояла в светлом прямоугольнике окна, сильная и стройная, вся будто подавшаяся навстречу небу.

Со своего места на пороге он мог видеть только силуэт женщины с тонкой талией и чуть широковатыми бедрами, а черты лица, цвет волос и одежды, все это пропадало в лучах света, льющегося из окна в комнату.

– Давай про мене i про тебе мовчати…[2]

Он деликатно кашлянул, но таинственная незнакомка не обратила на него внимания, только энергично принялась мыть стекло – у бедняжки захватило дух.

– Мовчати аж поки не захочем кричати…[3]

Макс подошел и осторожно тронул женщину за локоть. Она вскрикнула, пошатнулась, и только сейчас он понял, как это глупо – неожиданно подскакивать к человеку, стоящему на подоконнике.

– Осторожно, осторожно! – воскликнул он, крепко хватая ее за руки. – Только не падайте.

Теперь он разглядел девушку как следует, и она поразила его не столько своей красотой, хотя безусловно была красива, сколько тем, как совпадал ее облик с тем, что он вообразил себе.

Ослепительно белая кожа, овальное личико с изящным, но решительным подбородком, маленький рот с пухлыми, но решительными губами. Очень хороши были глаза, необычного янтарного цвета, огромные, лучистые, под черными бровями вразлет, такой четкой рисовки, какая бывает только у украинок. Именно подобных красавиц Макс представлял себе в детстве, читая гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Девушка освободила руки, которые Макс почему-то продолжал держать, и вынула наушники.

– Прошу прощения, – Макс замялся, подыскивая слова, но неожиданно спросил просто и в лоб: – кто вы такая?

– Я-то? – Девушка нахмурилась. – А вы кто такой и как попали в хату?

– Разрешите представиться, Макс, племянник Анны Спиридоновны. Она пригласила меня погостить и дала ключ. Можете позвонить ей, справиться обо мне, если угодно.

– То я думаю, откуда тут мужские вещи, а вон оно что!

Девушка кивнула и хотела вернуться к своему занятию, но Макс остановил ее жестом, который, как он чувствовал, вышел скорее нелепым, чем повелительным:

– И все же я попросил бы вас сказать, кто вы.

– А, правда! Вечно я какая-то как здрасьте! Христина, – она протянула ему ладонь, но, заметив, что та мокрая, засмеялась и сразу убрала руку. – а как сказать, кто я такая, так даже и не знаю…

– Если вы грабительница, то слишком уж ревностно подходите к делу уничтожения улик…

– Тю! Придумали! Ничего подобного! Я Анне Спиридоновне, скажем, подруга. Мы в Сети познакомились, а потом стали встречаться. Как-то так оно пошло. Ну трошки помогаю по хозяйству, не без этого. Ей-то уж тяжело по окнам скакать.

– Но как же… – растерялся Макс. – Руслан же есть! Почему он не моет окна?

Она в ответ только улыбнулась, приоткрыв ряд белых зубов. Один стоял чуть косо, и это вдруг показалось Максу чрезвычайно важным, казалось, он знал про этот кривой зуб давно, еще до того, как она улыбнулась. Наверное, это была такая особая примета, по которой он должен был ее узнать.

– Во всяком случае, пока я живу в этой комнате, я не могу позволить, чтобы вы мне прислуживали! Оставьте, я сам все доделаю! Слезайте с окна, будьте так любезны!

Он помог Христине спуститься и удивился, с какой легкостью она это проделала, сказав загадочно: «Красно дякую». Стремительно потянулся к тряпке и был тут же остановлен мягкой, но решительной рукой:

– Вот потому Руслан Романович и не моет окон. Это ж треба разуметь, что куда прикладывать. Не мужское дело. А я люблю. Мне кажется, это мое предназначение, очищать пространство.

– Но…

– Если вы сейчас начнете этой тряпкой по стеклу возить, то все испортите одразу[4]. Уж дайте я!

Видя колебания Макса, Христина решительно оттеснила его от подоконника, на который он собирался залезть. Сдвинув свои замечательные брови, девушка внимательно осмотрела окно и сказала, что если уж он очень хочет ей помочь, то пусть подстрахует, когда она будет мыть верхний переплет снаружи.

Руслан с Анной Спиридоновной так и не поставили стеклопакеты, рамы у них были старые, деревянные, на скрипучих петлях, а верхняя часть окна не открывалась, так что снаружи ее можно было вымыть, только основательно высунувшись на улицу. Кто и зачем придумал такое устройство, оставалось неясным, но делать было нечего. Или сиди с грязными стеклами, или подвергай риску собственную жизнь. Макс посмотрел на облупившуюся белую краску, через прорехи в которой проглядывали более ранние посеревшие слои, а то и дерево, тоже пожухлое от времени, на оконную замазку, всю в трещинах, деливших ее на почти равные кусочки, похожие на вагончики. Почти физически испытал давнее ощущение, когда кусочки краски залетают под ногти, содрогнулся и подумал, как можно было решиться на такой адский труд из одной симпатии к Анне Спиридоновне.

Подстраховать Христину можно было одним способом: встать с ней рядом на подоконник, одной рукой взять за талию, а другой держаться за стену. Макс было с жаром согласился, но сразу понял, что испытание это ему сейчас не под силу.

– Боюсь не справиться с задачей, – пробормотал он. – Возможно, будет лучше, если вы меня подстрахуете?

Только озвучив это предложение, бедняга понял, что это тоже не вариант. Когда два тела тесно соприкасаются, нет большой разницы, кто кого обнимает. Он вздернул подбородок, чтобы показать, что нисколько не смущен.

– Сделаем так. Вы мне дадите нужную тряпку и инструкции, я выполню их буквально.

– Но…

– Прошу вас! Я все же мужчина и не имею права подвергать вашу жизнь опасности.

– Та… Ну добре, только переоденьтесь.

Макс сообразил, что предлагает услуги мойщика окон, будучи облачен в один из лучших своих костюмов, и изумился. Он всегда придавал большое значение своему внешнему виду, любил хорошие вещи и умел их носить, и в обычное время мысль, что хоть одна капля воды попадет на английскую шерсть, привела бы его в панику. Если бы на месте Христины оказался, например, Руслан, он мгновенно ретировался бы и не вернулся до завершения процесса.

А сейчас… Если бы умница Христина не сделала замечание, он так бы и полез на окно в костюме. Может быть, пиджак снял бы, потому что мешает, и всё. Макс вышел и в ванной переоделся в джинсы и футболку, наряд, который позволял себе только дома. Ему не очень нравилось, что Христина увидит его в таком простом виде, но он утешился, что первое впечатление о нем девушка составила, когда он выглядел весьма прилично.

Пройдя по квартире, Макс снова удивился, как стало хорошо. Тетя Аня с Русланом, конечно, всегда держали дом в порядке. Макс про себя знал неприятную правду, что он педант и в отличие от большинства мужчин замечает, если живут нечисто, – так вот у родственников ничего такого не было, он чувствовал себя комфортно и спокойно. Может быть, потому, что здесь давным-давно ничего не меняли, и обстановка осталась той же, что он помнил с детства. В ванной тот же белый кафель на полу с черными ромбиками по углам, стены не выложены плиткой, а покрашены, чего почти уже нигде не встретишь. Сохранилось и загадочное окошко между кухней и ванной, смысл которого так и остался Максу неясен, сколько он ни ломал над этим голову. И сама ванна совсем старая, хоть и очень большая. Эмаль потускнела, потрескалась, образуя на дне диковинные узоры. Понятно, что обстоятельства не позволяли Волчеткиным украсить быт, какой уж ремонт, если в доме душевнобольная, но упадок компенсировался порядком. А сейчас чистота была такая, что упадок и вовсе исчез. Непонятно, как Христине удалось проделать этот фокус, но даже жуткий цвет стен вдруг показался Максу симпатичным, да и сам он в зеркале вдруг отразился мужчиной хоть куда.

– Вы знаете, – сказал он, вернувшись, – я никогда еще не видел, чтобы женщина переделала столько работы сразу.

Христина только отмахнулась и, подождав, пока он влезет на подоконник, протянула тряпку.

Максу вдруг очень понравилось стоять, подставив лицо мягким лучам осеннего солнца, смотреть на стены соседних домов, близко подступивших к нему, слушать шум города, долетающий сюда даже сквозь лабиринты петербургских дворов, и вдыхать чуть горьковатый аромат палой листвы.

Он встал поосновательнее, так, чтобы если падать, то в комнату, и в строгом соответствии с инструкцией начал протирать стекло.

Это было непросто: предстать перед Христиной ловким и компетентным работником и в то же время не свалиться с окна.

Наконец стекло приятно заскрипело под комком старой газеты, Христина сказала: «Чистюсенько, прямо радость посмотреть!» – и работа была кончена.

Он спрыгнул, и, кажется, ноги еще не успели коснуться пола, как Христина уже навела порядок.

На улице было тепло и солнечно, окно закрывать не стали, а, наоборот, высунули головы на улицу, облокотившись на подоконник. Над бурыми крышами домов видно было голубое небо, неожиданно яркое для сентябрьского дня, внизу, на каменном пятачке двора, ребенок в красной курточке с диким грохотом возил игрушечный самосвал, а на ржавом навесике над входом в подвал лежал и щурился дворовый кот, и блаженство на его морде ясно читалось даже с высоты третьего этажа.

– Бывают такие дни, – начал Макс и осекся. Он хотел сказать, такие дни, когда не так грустно жить и не так обидно умирать, но понял, что это будет звучать слишком пафосно, и передумал.

Христина улыбнулась и сказала:

– Да, бывают.

Он посмотрел вверх. Где-то высоко над крышами висели маленькие круглые облака, белые и плотные, почему-то с плоским дном.

– Похоже на инопланетное вторжение, правда?

– Да? А по мне так на пампушки. Они ж на кухне и настоящие есть к борщу. Будете?

Макс засмеялся:

– Пожалуй. Уверен, что вкус у них тоже небесный.

– Почекайте![5] – и Христина убежала.

Он еще постоял, улыбаясь, а солнце гладило его лицо своими невидимыми ладошками. В жизни Макса редко бывали такие дни, свободные от сожалений о прошлом и от тревог за будущее, когда он понимал, что если в жизни и есть тайный смысл, то очень простой и ясный.

На кухне он заметил, что Христина выглядит иначе. Длинные густые волосы, по цвету напомнившие ему старый коньяк, она убрала в высокую прическу и сменила рабочее одеяние, вид которого Макс так и не сумел вспомнить, на светлые джинсы и блузку в нежный цветочек.

Он был воспитан в убеждении, что джинсы – это рабочая одежда, и надевать их с какими-то другими целями крайне вульгарно. Но сейчас это не имело никакого значения.

Христина поставила перед ним тарелку с борщом, а в центр стола блюдо с пампушками. Они были такие легкие и крепенькие, действительно как облачка, и упоительно пахли травами и немножко чесноком. В тарелке обнаружился вовсе не очередной вариант жижи разных оттенков красного цвета, от кирпичного до неестественно розового, которую ему приходилось едать раньше в качестве борща, а удивительная композиция, где каждый элемент находился как бы отдельно и в то же время на своем месте.

Сметану Христина налила в старую соусницу толстого фаянса с аляповатым рисунком в виде райских птиц. Вспомнив, как в детстве восхищался этими птицами, Макс улыбнулся и попробовал суп.

– Как вкусно! – воскликнул он искренне.

– Кушайте, кушайте, а то вон вы какой худышка! Пампушечку не забудьте.

Макс обещал, что не забудет. Девушка не садилась за стол сама, а он стеснялся попросить ее. В самом деле, он тут не хозяин, а угощать Христину ею же приготовленным обедом просто верх невоспитанности. Поэтому он просто наслаждался великолепным борщом и в один прекрасный момент почувствовал, что ситуация, когда он сидит за столом на манер барина, а девушка хлопочет тут же по каким-то мелким хозяйственным делам, его совершенно не конфузит. Кажется, от непривычно вкусной, сытной и горячей еды он немного опьянел.

– Я вас, наверное, сильно напугал, когда подкрался?

– Само собою! – засмеялась Христина. – Я ж в наушниках, не слышу! Чуть не сверзилась…

– Простите меня. Но я был крайне удивлен, обнаружив у себя на окне совершенно незнакомого человека.

Девушка вдруг нахмурилась и погрустнела, будто вспомнила что-то плохое:

– А как вы думаете, почему мне Анна Спиридоновна ничего про вас не сказала?

– Вероятно, забыла, – предположил Макс.

– Та верно… Кто я ей, чтобы мне рапортовать?

– Ну что вы! Это я не та фигура. Не уверен, что Анна Спиридоновна помнит, что я у нее гощу, когда меня не видит. Просто она чтит обязательства перед семьей, вот и все.

– Не-не-не! Вы главнее, бо вы родич! – Христина энергично покачала головой. – Даже не думайте иначе.

– Хорошо, не буду, – улыбнулся Макс, – я в принципе стараюсь не думать, какого мнения обо мне люди. Сколько ни предполагай, а все равно ошибешься.

– Отож! – Христина засмеялась. – Но ваша тетя самая лучшая, она по-злому ни о ком не думает, уж это я точно говорю.

– Да, тут вы совершенно правы. Анна Спиридоновна всегда судит по-справедливости, в этом на нее можно положиться.

Христина ловким движением приняла у него пустую тарелку и предложила добавки, от которой Макс решительно отказался.

– Тю! Как говорит мой деда Коля, вас хорошо за харчи нанимать. Чай?

Не дожидаясь ответа, она захлопотала, и Макс снова удивился, как это у нее получается делать все так быстро и словно само собой.

– Знаете, от меня недавно перевелась сестра, с которой я вел амбулаторный прием. Хорошая сестра, всегда вежливая, доброжелательная, я был убежден, что она мне искренне симпатизирует, а перевелась сугубо из меркантильных соображений. А потом случайно узнал, как она всем говорит, что ей понадобится двадцать лет, чтобы прийти в себя после работы с этим… – Макс запнулся, – в присутствии дам скажем, чудаком.

– Может, она влюблена в вас была?

– Это крайне маловероятно, поверьте. Я просто хотел сказать, что если трудно составить правильное мнение о человеке, то понять, какое мнение он составил о вас, попросту невозможно. Поэтому давайте не будем гадать, почему Анна Спиридоновна не рассказала нам друг о друге, уверен, есть объяснение, не обидное ни для вас, ни для меня.

– Да какие обиды, что вы! А вы врач?

– Некоторым образом, – почему-то ему не захотелось называть свою специальность. Многие люди думают, что психиатры сами не совсем нормальны, даже прибаутка есть: кто первым халат надел, тот и врач. А бывало и наоборот: собеседник приписывал Максу необычайную проницательность, умение в самых невинных вещах распознать признаки душевного расстройства – и замыкался, начинал осторожно подбирать слова, следить за своими жестами, и в результате беседа затухала. Максу очень не хотелось, чтобы так произошло сейчас. Пусть девушка думает, что он хирург, как Руслан. – а у вас какая специальность?

– Я бренд-менеджер, прямо и сказать-то стыдно.

– Почему?

– Ну здрасьте! Вы доктора, а я макаронами торгую!

Макс горячо заверил девушку, что снабжение населения продуктами питания не менее важное дело, чем лечение этого самого населения.

– Тю! – Кажется, Христина хотела возразить ему, но вдруг посмотрела на часы и заспешила. Стремительно убрав со стола, она схватила легкую курточку и убежала прежде, чем Макс придумал способ ее остановить.

Оставшись один, он впал в странное состояние, когда человек слишком взволнован и для того, чтобы отдыхать, и для того, чтобы сосредоточиться на каком-нибудь полезном деле.

Макс прилег у себя на диване, но тут же вскочил и полюбовался окном, какое оно чистое. Уселся на подоконнике с журналом, но быстро понял, что не понимает ни слова из написанного в статье.

Перед глазами все стояло лицо Христины…

Девушка сказала, что познакомилась с тетей Аней в Сети. Что ж, это он мог себе легко представить. Анна Спиридоновна женщина прогрессивная, от нее не услышишь фразы «вот в наше время…». Нет, она справедливо считает, что, пока жива, все время – ее, и с удовольствием осваивает всякие новые штуки. Вероятно, думал он, тетя решила взять помощницу по хозяйству и нашла Христину, которая просто великолепна в этой роли. Ну а потом женщины прониклись друг к другу симпатией. Наверное, Христине неловко было сказать, что она домработница, хотя что тут стыдного… Макс невольно улыбнулся трогательному и наивному снобизму девушки.

Потом вспомнил, с какой искренней симпатией Христина отзывалась о тете Ане, и снова улыбнулся. Макс с детства любил тетю и в гости к Волчеткиным любил ходить именно из-за нее, а не из-за двоюродного брата. Руслан был ярким представителем того дикого племени мальчишек, которое никак не хотело принимать его в свои ряды, и хоть послушно отсиживал положенное время с младшим братом, не умел скрыть своей скуки. Совсем другое дело тетя Аня. Она обладала редким даром, оставаясь самой собой, не сюсюкая и не приседая, быть интересной детям.

И тетка, и племянник были страстными книгочеями и с упоением обсуждали любимые произведения, причем Анна Спиридоновна никогда не впадала в назидательность и не пыталась, пользуясь моментом, впихнуть в голову ребенку как можно больше здоровой морали. Нет, она просто искренне говорила о своих впечатлениях, и Макс отвечал тем же, потом они, бывало, придумывали дальнейшую судьбу любимых персонажей, пока тетя Аня готовила, а он болтался у нее под ногами.

Став постарше, Макс понял, что Анну Спиридоновну в их большой и как бы дружной семье слегка недолюбливают. Даже не то чтобы недолюбливают, а скорее, считают паршивой овцой.

Его, Макса, мама очень многие фразы начинала словами: «У нас в роду», и действительно, семья имела прочные и глубокие аристократические корни. Революция семнадцатого года нанесла жестокий удар тогдашним представителям рода, от которого они не только не оправились сами, но и передали эту посттравматическую растерянность своим потомкам. Все члены семьи жили как-то отдельно от жизни, воздвигнув некую полупроницаемую мембрану между собой и обществом. Даже специальности выбирали мертвые, чтобы можно было проводить время в тиши академических кабинетов. Все старшие родственники занимались кто классической филологией, кто искусством XVIII века, кто палеоботаникой и прочее в том же духе. Тетя Аня первая в семье выбрала живую специальность, потом вышла замуж за живого человека и в довершение своих грехов уехала в глухомань по распределению, вместо того чтобы остаться на какой-нибудь теоретической кафедре.

Со временем Макс сообразил, что мама приревновала его к тете Ане, ей не нравилось, что сын привязался к ней, и она отпускала его в гости все с меньшей охотой, при каждом удобном случае напоминая, что тетя Аня не понимает, в какой семье родилась и какое воспитание получила, и не выполняет обязательств, налагаемых на нее происхождением. Мол, она и в юности интересовалась не тем, чем надо, а пожив в глухой деревне, так и совсем огрубела. Макс слушал, кивал и не вступался, не говорил, как интересно ему было слушать рассказы тети Ани о приключениях в сибирской глубинке. И тогда, и сейчас Макс стыдился собственного малодушия, но огорчать маму было никак нельзя.

Так бывает: можно жить рядом и любить человека, но быть с ним словно с разных планет, а можно видеться два раза в год, но знать, что связь между вами крепкая и нерушимая.

Когда начались нелады с женой и она предложила пожить отдельно, Макс с благодарностью принял приглашение тети Ани. Не из соображений каких-то нафталиновых приличий и, естественно, не из денежной выгоды, уж снять квартиру было вполне ему по силам. Просто ему хотелось быть рядом с родным и надежным человеком: кроме того, он надеялся сам принести пользу Волчеткиным, которые недавно понесли тяжелую утрату. В таких случаях, как Макс знал, присутствие постороннего человека помогает, даже если он ничего утешительного не делает.

А теперь выяснилось, что у тети Ани есть Христина, о которой она не сочла нужным рассказать. Почему? Постеснялась, что обзавелась домработницей?

Тут Макс сообразил, что не должен был столкнуться с девушкой, поскольку планировал допоздна сидеть на кафедре, и тетя Аня об этом знала.

Кто ж мог предвидеть, что докторант, с которым Макс хотел обсудить диссертацию, в последний момент отменит встречу? Соблазнившись хорошей погодой, а может, по велению свыше, кто знает, Макс отправился домой, где и столкнулся с прекрасной незнакомкой.

«Тетя Аня просто не хотела нас знакомить! Чтобы мы не влюбились невзначай…» – От этой мысли в сердце разлилась приятная и немного тревожная теплота.

Беспокойство не проходило, и Макс решил принять душ. Раздевшись в ванной, он посмотрелся в зеркало. кажется, ничего не изменилось. Все то же некрасивое лицо, в котором, как ни поворачивай, нельзя найти ни одного приличного ракурса, костлявые плечи с узкими сухими мышцами. Грудь и впалый живот поросли густым тонким волосом, больше похожим на шерсть, и Макс это в себе очень не любил.

«Как она обо мне сегодня сказала? Худышка?» – подумал Макс и неожиданно громко расхохотался.

Руслан никогда особенно не любил засиживаться в своем кабинете, а теперь, когда занимать его осталось считаные дни, вообще старался там не появляться. С тяжелым чувством он толкнул дверь ординаторской. Каждый раз теперь, входя к коллегам, Волчеткин боялся, что о его смещении с должности стало им известно и на него сейчас обрушится шквал вопросов, показного сочувствия и тайного злорадства.

Нет, кажется, не сегодня. Людям, находившимся в ординаторской, было явно не до него. Мила писала истории бомжей, и, судя по мечтательному выражению лица, делала это совершенно автоматически, никак не участвуя мыслями в процессе. А потом страховая компания будет ловить всякие перлы, типа «состояние жесткое» или «рентгенография брюшной полости на уровне жизни», с нежностью подумал он, – наложат штрафы, и в голове ни у кого не щелкнет, что дневники эти сто лет никому не нужны. И что неплохо было бы создать такую систему медицинской документации, которая была бы удобна и полезна доктору, а не контролерам.

В другом углу на повышенных тонах спорили Спасский и пожилой профессор Колдунов. Руслан улыбнулся, он знал это свойство хороших докторов. Интеллигентнейшие и умнейшие люди, образованные, эрудированные, умеющие с блеском поддержать светскую беседу, они совершенно преображались, когда разговор переходил на профессиональные темы.

Обсуждая клинические случаи, доктора начинали изъясняться так, что заставили бы покраснеть сантехников из жэка, и словарный запас их стремительно скудел, сужаясь до узкоспециальных терминов и ненормативной лексики.

– Господа, ну что вы, – сказал Руслан негромко. – вы же гуманисты, врачи, а выражаетесь так, что слушать страшно.

– Действительно, – засмеялся миролюбивый Колдунов, – что за уровень дискуссии, сам ты лошадь! Фу!

– Так не изволите ли пересмотреть график, ваше сиятельство? – Спасский встал и потянулся к доске, на которой висел упомянутый документ.

– Изволю, изволю… Давай сюда. А ты, Русланчик, что? – Колдунов подмигнул и занес карандаш, чтобы поменять местами дежурства. Дело это было непростое – составить график таким образом, чтобы в бригаде каждый день был хоть один сильный хирург. – может, возьмешь хоть пару смен в месяц? А?

– Да надо бы, – протянул Руслан неопределенно.

– Давай, тебе самому легче будет! Когда тяжело на душе – это первое дело: загрузить себя работой до опупения. Так, чтобы не помнить, кто ты такой. Водка, конечно, тоже способствует, но не так.

– Не так.

– На октябрь у меня уже все сверстано, а в ноябре приходи, – продолжал Колдунов, делая какие-то исправления в графике и любуясь на свою работу. – кто у меня есть, Андрей да Мила, ну сам я, так сколько можно на нас выезжать? Эх…

– Даем дорогу молодым, а они не идут, – сказала Мила, шлепнув пачкой историй по столу. – весь этот детский сад сначала приходит, глаза горят, хирургия forever, а не успеешь их имена выучить, как смотришь, а они уже рассосались все по перспективным специальностям. Это мы думали только о том, чтобы работа была интересная и приносила моральное удовлетворение. Сейчас не так.

– Ой, Мила, перестань! Раньше все то же самое было, что сейчас. Просто ты горела энтузиазмом, и тебе казалось, что и все горят. Ты вообще уникум была, сломала мне шаблон, как говорится.

– Что я тебе сломала, Ян Александрович?

– Шаблон.

– Порвала, надо говорить.

– Ну или так. Короче, благодаря тебе я понял, что девушка может быть таким же хорошим хирургом, как и парень. Не знаю, Андрей Петрович, помнишь ли ты, как Мила пахала?

– А с тех пор что-то изменилось? – Спасский встал и заглянул Колдунову через плечо, чтобы удостовериться, что рекомендации его учтены.

– Ничего! Ровным счетом ничего! Но я даже не о том, как много она работала, а с какой скоростью профессионально росла. В молодости я считал, что женщина-хирург – это, как говорится, все равно что морская свинка. Не имеет отношения ни к морю, ни к свиньям.

Мила громко засмеялась и сказала, что Ян Александрович – сексист.

– Еще какой! Ну а если серьезно, то хирург-то я на самом деле средний…

– Не свисти! – буркнул Спасский.

– Нет, правда, – Ян Александрович спокойно улыбнулся, так что сразу стало ясно, он говорит это не из кокетства и не из желания, чтобы его скорее убедили в обратном. – я тактик, а не стратег, другими словами, могу вылечить больного, используя все передовые достижения медицинской науки, но чтобы самому предложить новый метод лечения – нет. Поэтому я никогда особо не рвался в научные работники, докторскую защитил просто для галочки. Но чем я реально горжусь – так это своими учениками. Это кроме шуток, Мила. Вон ты какая получилась, а потом и Руслана выучила. Получается, у меня уже хирургические внуки появились…

– Целая, не побоюсь этого слова, плеяда. Главное, со мной совершенно не обязан был возиться, но у тебя закон был – пришла на дежурство, хочешь работать – получай науку.

– Единственное, чем мне не жалко делиться с людьми, – это знания, – назидательно сказал Колдунов. – единственное, чем не жалко.

Руслан натянуто улыбнулся, не желая показать, что разговор ему неприятен. Он сам бы не мог объяснить себе, откуда это чувство, почему признания Колдунова так уязвили его.

Поскольку Мила очень чтила Колдунова, Руслан поневоле был в курсе его богатой трудовой биографии и знал, что карьера у него никогда не завязывалась, несмотря на безусловный профессионализм и боевой опыт. То ли Ян Александрович сам был равнодушен к регалиям, с детской непосредственностью устремляясь туда, где интересно, и занимаясь тем, что нравится, то ли находились люди, которым прямолинейный и порядочный Колдунов был неугоден…

Пройдет совсем немного времени, с горечью подумал Руслан, и я буду так же сидеть в этой самой ординаторской и говорить свое «зато», находя все более прекрасные оправдания несложившейся карьере. Стану рассказывать всем, как меня утомляла административная деятельность и с какой радостью я от нее отказался, чтобы целиком посвятить себя любимому делу – лечению людей. Только очень сомнительно, чтобы кто-то стал слушать мое нытье. Второй профессор на кафедре – не та фигура, с которой есть смысл считаться.

Руслан покосился на часы. Что ж, рабочий день почти закончился, никаких экстремальных ситуаций не назревает, можно собираться домой. Но там несносный Макс, и непонятно, в каком настроении. Хорошо, если сидит за книгами, а если на него найдет стих милосердия и сострадания и он полезет в душу любимому брату, не принимая во внимание, хочет ли этого любимый брат?

Позвонить Полине? Руслан невольно поморщился. Чем дольше они общались, тем меньше находилось тем для разговора. Странно, с Ингой ему всегда было интересно, в те минуты, что они оставались наедине, он никогда не скучал, не искал, чем занять время, разговор их тек свободно, и они прекрасно понимали друг друга. Никогда такого не бывало, чтобы они сидели, поддерживая какую-то вымученную беседу, лишь бы только между ними не воцарилось тягостное молчание, показывающее, что они чужие и чуждые люди.

Вероятно, если бы Полина уступила его натиску, он был бы сейчас вполне счастлив с ней, и не исключено, что сделал бы предложение. И прожил бы всю жизнь бок о бок, очарованный ее мягким и немного сонным обаянием, и никогда бы не узнал, что связался с эгоистичной и приземленной женщиной.

Полина – человек со здоровой психикой и здоровой моралью, тут не возразишь. И надо уважать ее за это, а все свои соображения по поводу «мещанского мировоззрения» засунуть куда подальше, ибо это всего лишь рудиментарный всплеск чувств феодала, которому не дали воспользоваться правом первой ночи. Или, хуже того, раздражение избалованного мальчика, который вдруг понимает, что для того, чтобы что-то получить, недостаточно просто захотеть.

– Иногда я думаю, что не сделал ничего особенного в профессии, – задумчиво продолжал Ян Александрович. – ничего такого, что можно ожидать от профессора и доктора наук. Так, кропал при случае статейки, но все это были частные вопросы. Оперировал много, это да, но порой брал такие случаи, где прекрасно справились бы и без меня. Создавал себе иллюзию, что я страшно незаменим в операционной, лишь бы не сидеть в кабинете и не выжимать из себя умные мысли. Да что я вам говорю, будто вы сами не так делаете!

Мила со Спасским засмеялись.

– Так вот, когда я думаю, что растратил жизнь на всякую рутину, то вспоминаю своих учеников и понимаю, что все было не зря. Да что далеко ходить, взять хоть нашего нового ректора! Я, конечно, не могу претендовать на звание главного наставника, но все же кое-что передал ей в свое время.

– Инга всегда о тебе очень хорошо отзывалась. С восторгом, можно сказать.

– Аналогично. Не сочтите, что я подлизываюсь к новому начальству, но вот редкий случай, когда человек на своем месте. Я так рад был, когда узнал!

– Все-таки она молодая для такой должности, – заметил Спасский.

– Ну здрасьте! А когда начинать-то? Когда песок посыплется? Руководящая должность – это не приз, не награда за тысячу лет беспорочной службы, а такая же работа, и назначать нужно не тех, кто заслужил, а тех, кто способен. Инга – способна, ну а молодость, увы, пройдет гораздо быстрее, чем бы нам хотелось.

– Может быть, ты и прав…

– Ясное дело! Человек показал блестящие организаторские способности, руководя центром хирургии кисти, так кого назначить: его или академика Пупкина, который всю жизнь просидел в своем кабинете под бюстом Пирогова и даже пыль с него ни разу не протер? Ответ очевиден, по-моему. Если думать об интересах дела, нужно делать ставку на молодых, а не на таких старых псов, как мы.

Руслан слушал, чувствуя, как сердце начинает разъедать недостойное чувство, называемое завистью. Это было очень болезненно и противно, но он ничего не мог с собой поделать, оставалось только надеяться, что душевные муки не отражаются у него на лице.

– И все же она крутовато начинает, – заметил Спасский как бы в пространство. – с места в карьер убрала с должности заведующую лучевой диагностикой.

– А не надо было, по-твоему? – вскинулся Колдунов. – Ведь это ж такая гнида сидела на пути прогресса!

– Так-то оно так…

– Или тебе нравилось, что пациенту надо было неделю какое-то поганое УЗИ ждать? Что мы только накануне выписки выясняли, чем он, собственно, у нас болел, а лечили наобум святых? Может быть, ты так свои клинические навыки тренировал? Типа что в черном ящике?

Спасский засмеялся и покачал головой.

– Томограф стоит в приемном отделении, а мы как дикие, лапароцентезы фигачим всем подряд, куда это годится в двадцать первом веке?

– Согласен, согласен.

– Все правильно Инга сделала. Раз приказала наладить экстренную лучевую диагностику, два приказала, но эта дура решила, что она царица мира и какой-то ректор совершенно ей не указ. И тут уж нельзя было поступить иначе. Понимаешь, Андрюша, приходится выбирать, или дело делать, или нравиться людям. Что-то одно. И лучше, я тебе скажу, дело делать, потому что когда становишься хоть на одну кочку выше остальных, сразу перестаешь быть всеобщим любимцем.

– Я тоже считаю, что Инга права, – сказала Мила, – я еще помню прежнего заведующего рентгеном, так тогда совсем другое дело было. Не успевала методика появиться, как она уже внедрялась. Рентгенологи на операции приходили, можете себе представить? У человека в голове только наклевывалась какая-нибудь идея, а Михаил Исаакович уже придумывал, как ее можно будет подкрепить с помощью лучевой диагностики. А потом пришла Елена Юрьевна, и все пропало. Работа завалилась полностью, и как раз во время бурного развития технологий. Ай! – она брезгливо махнула рукой. – самое противное – когда прежний ректор выживал реально талантливых людей, никто ничего против не имел, а сейчас самые одаренные погонят волну: да как она посмела! без году неделя! Да Елена Юрьевна рентгеном заведовала, еще когда эта пигалица пешком под стол ходила! Короче, сами знаете, нелегко Инге придется.

– Она все же моя ученица и знает золотое правило Колдунова: делай, что считаешь нужным, умный поймет, а дураку все равно не угодишь.

– А я думала, твое золотое правило: никогда ничего не делай, пока не убедишься, что за тебя этого не сделает кто-то другой.

– Это бриллиантовое правило. Семь раз отмерь, а отрезать дай другому.

Все засмеялись, и Руслан тоже растянул губы в неискренней улыбке. Он был согласен с тем, что Елена Юрьевна работала неважно, но за много лет привык к этому укладу, как привыкают люди, например, к слабой петле на дверце шкафа. Подтянуть – хлопотно и опасно, можно испортить внешний вид, а поддерживать дверь не так уж и трудно. Да, на исследования была очередь, но если от результата УЗИ зависела тактика лечения или лечащий врач затруднялся с диагнозом, всегда можно было договориться с лучевым диагностом, так сказать, в частном порядке.

Руководителем Елена Юрьевна была отвратительным, если смотреть с точки зрения лечебного процесса в целом, но свои интересы умела соблюдать очень даже неплохо, да и сотрудников не обижала. Бог знает, сколько дивидендов им приносил тщательно культивируемый миф о недоступности и дороговизне высокотехнологичных методов исследования…

А теперь Инга взяла и прикрыла лавочку! Почему? Только ли потому, что заведующая игнорировала ее распоряжения? А может быть, потому что та была счастливо замужем?

Руслан усмехнулся. Елена Юрьевна, дородная женщина, типичный «медработник», гордо носила свои мощные формы, обтянутые старомодным халатом, на толстых ногах, обутых в практичные белые сабо. Растоптанные ступни напоминали ракетки для пинг-понга, – словом, время ее женской привлекательности давно прошло. Но она была замужем за удивительно невзрачным мужичонкой, который врезался в память именно потому, что у него не было ни единой запоминающейся черты.

Супруги, кажется, жили дружно, подолгу обсуждали, что им хочется на обед, а что на ужин, где лучше покупать фрукты, а где мясо, и прочие насущные вопросы. Руслан иногда представлял, как они плотно едят, а потом ложатся в постель и занимаются дородным, степенным и обстоятельным сексом, и его охватывала тоска, настолько бессмысленным и скучным представлялось ему это существование.

Еще в бытность заведующей центром хирургии кисти Инга пыталась наладить сотрудничество с лучевой диагностикой, но получила набор стандартных отговорок, что, мол, штата нет, расходника нет, а просто так только птички поют. Инга вспылила, тогда она еще могла позволить себе такую слабость, и намекнула на чересчур пышные формы Елены Юрьевны. С тех пор та не упускала случая подчеркнуть свое достойное замужнее положение и унизить Ингу, не имевшую вожделенного штампа в паспорте. Со стороны это выглядело как злобствования не очень умной, некрасивой и немолодой тетки, и Руслан был уверен, что стрелы не достигают цели, по крайней мере, когда Елена Юрьевна презрительно фыркала и подвигала свою монументальную корму (видимо, так, по ее мнению, благородные дамы реагируют на проституток), Инга делала вид, что ничего не замечает, и на речи о том, что счастливой женщина может быть только замужем, а если она не замужем, значит, в ней есть какой-то изъян, ну а уж рожать без мужа могут только распущенные женщины, будущий ректор отзывалась совершенно равнодушно. Теперь выяснилось, что выпады заведующей лучевой диагностикой задели ее гораздо сильнее, чем она считала нужным показать. Что ж, новая должность дала ей возможность достойно отплатить всем обидчикам, усмехнулся Руслан, я, Полина, эта кулема, кто следующий? Что ж, прощение и милосердие прекрасные вещи, но нельзя на них рассчитывать, и тем более требовать их от человека, которого ты обидел.

Поколебавшись немного, звонить Полине или нет, он неожиданно собрался и поехал навестить могилку жены. Благодаря Максу, который занялся организацией похорон, удалось купить участок на Смоленском кладбище, и Анна Спиридоновна так радовалась, будто это могло что-то изменить. Возле метро он купил цветы, белые мелкие розы, какие больше всего она любила, и когда попросил четыре веточки, продавщица нахмурилась. По 9-й линии он быстро добежал до набережной Смоленки и уже спокойнее пошел вдоль этой таинственной речки, где старинные дома и особнячки чередовались с заброшенными рыбацкими сараями и участками совершенно дикого берега со спускающимися к воде узловатыми ивами и высокой травой. Дальше, на другом берегу, виднелись массивные и грубые очертания каких-то промышленных зданий и нового бизнес-центра.

Руслан миновал современный дом красного кирпича, маленький домик музея кукол и остановился на перекрестке, глядя вперед, где в конце улицы видна была высокая желтая арка входа на кладбище. Вечерело, солнце давно зашло, но золотой купол собора светился в низком сером небе, а высокий и легкий золотой крест был совершенно ясно виден среди тяжелых, будто размытых по небу графитовых туч.

Неумело и неловко перекрестившись, он вошел на кладбище. Несмотря на довольно поздний час, народу было еще много. Возле маленькой голубой часовни стояла очередь людей, а сама часовня терялась среди нависающих крон деревьев и сгущающихся сумерек. Руслан шел мимо старинных могил, ухоженных и совсем заброшенных, мимо новых красивых памятников и покосившихся бетонных крестов, мимо высоких оградок и едва заметных поребриков. Чтобы не заблудиться, он запоминал фамилии на памятниках, и эти давно умершие незнакомые люди становились почти родными… Вот приметная стела с надписью «Доченьке Маргарите». Руслан посчитал: женщина прожила шестьдесят лет и осталась доченькой Маргаритой. Ох, незавидная у нее, наверное, была судьба…

Он издалека увидел высокий песчаный холмик, со скромным временным надгробьем. В первые недели после похорон тут все было в цветах, а теперь почти ничего не осталось. Мама высаживала какие-то красные растеньица в горшках, но они быстро завяли. Руслан знал, что надо коротко отломать стебли у роз, но не стал этого делать. Он руками разровнял песок, потом достал носовой платок и протер памятник.

К соседней ограде была приделана узкая скамейка, просто кусок серой от времени доски, и Руслан опустился на нее. Он хотел бы испытать умиротворение или хотя бы спокойную грусть, но ничего не получалось. Невозможно было понять, что Оля здесь, что этот песчаный холмик теперь и есть она, и здесь надо думать о ней.

Он просто сидел, одинокий человек, в заброшенном углу кладбища, вот и все. Даже воспоминания об их прежней счастливой жизни не шли сейчас ему в голову, а все лезли какие-то мелкие, глупые мысли. Руслан нагнулся, разложил цветы покрасивее, пытаясь убедить себя, что для Оли это имеет какое-то значение.

Вдруг прозвучал одинокий и глухой удар колокола, тупой звук быстро стих, но след его долго еще дрожал в темном воздухе. Может быть, послышалось, подумал Руслан, но тут каркнула ворона и, хлопая крыльями, слетела на верхушку черного мраморного креста.

Он встал и, быстро коснувшись ладонью холодного надгробия, пошел домой, уже с трудом находя дорогу в быстро наступающей темноте.

Христина выполнила все запланированные на сегодня дела и с чистой совестью открыла страничку социальной сети, где вела группу одной известной писательницы. За день работы накопилось довольно много. Разместить новые цитаты из книг, снабдив каждую подходящей картинкой, опубликовать последние новости… Христина проверила почту и нахмурилась: из издательства должны были прислать график встреч автора с читателями, но что-то медлили, и девушка переживала, что информация появится в группе поздно.

Она стала читать комментарии к записям, появившиеся за день. Анна Спиридоновна сегодня ничего не писала, занята, наверное, или посты не показались ей интересными. Христина расстроилась. Ей так нравились комментарии Анны Спиридоновны, острые, но в то же время безупречно вежливые, они обычно давали толчок интересному обсуждению, и девушке казалось, что писательнице должно быть очень приятно, что ее книги не оставляют людей равнодушными. Когда дискуссия становилась очень жаркой, приходилось осаживать участников, удалять самые злобные комментарии, а иногда и «банить» зарвавшихся. Эту часть своих обязанностей Христина не любила. Ее всегда удивляло это умение людей приспосабливать самые лучшие изобретения человеческой мысли для самых низких целей. Казалось бы, такое чудо, как Интернет, сказка, фантастика! У людей появилась чудесная возможность общаться на расстоянии, обмениваться мыслями и новостями, а между тем находятся граждане, использующие этот ресурс для сплетен, мутных склок и оскорблений. Кажется, технический прогресс не делает человека лучше, вздохнула Христина, удаляя необъяснимо злобный комментарий.

Подумав, зашла в раздел фотографий. Листала снимки, пока не появились первые обложки книг любимого автора.

Христина посмотрела на них с нежностью, вспоминая, как эти яркие томики дали ей надежду, помогли найти дорогу из того мрака, в котором она жила…

Она никогда не была такой страстной и запойной читательницей, как Анна Спиридоновна, книга служила лишь средством занять время, отвлечься от того, что происходит с ней в реальности. Потому что думать об этом было очень тяжело, а выхода Христина не видела.

И вот как-то в метро она остановилась возле лотка с книгами и журналами. Без всякой мысли посмотрела на яркий томик, думая, что сама виновата во всех своих злоключениях, и если бороться, то выйдет только хуже, потому что себя не переделаешь.

– Очень интересная книга, возьмите, – вдруг обратилась к ней продавщица, превратно истолковав ее взгляд.

– А?

– Я говорю, книга интересная. Оторваться не сможете, пока не прочтете.

Пожав плечами, Христина взяла томик в руки и наконец увидела обложку. Там была изображена женщина с пистолетом, из чего можно было заключить, что это детектив, Христина же увлекалась любовными романами. Она разочарованно покачала головой.

– На пробу, – настойчиво повторила продавщица. – не пожалеете, я вам точно говорю.

Христине почему-то стало перед ней неловко, и она купила книгу.

Предсказание продавщицы сбылось не полностью. Никто бы не позволил Христине целый вечер читать, так что отрываться приходилось. Но, выныривая из удивительного мира, в которой погружала ее книга, девушка недоуменно озиралась и с трудом могла понять, как же она оказалась тут…

На следующий день она побежала к продавщице и купила все книги писательницы, что были в наличии. Нельзя сказать, чтобы эти книги «изменили ее мировоззрение» или «перевернули душу», нет, она осталась такой же, как была. Христина знала, что от психологических проблем не избавишься простым чтением книг, и не ждала этого. Но книги показали ей, что мир полон человеческого тепла, любви и дружбы, всего того, чего никогда не было в ее собственной жизни. Она поняла, что есть свет, к которому надо стремиться.

Увлечение книгами и самой писательницей стало для нее настоящей отдушиной. Христина зарегистрировалась на официальном сайте автора, стала писать на форуме и мало-помалу познакомилась с такими же почитательницами, как говорила Анна Спиридоновна. Общение в Сети позволяло ей быть собой, и даже немножко лучше. Христина писала отзывы на прочитанные книги, и когда сама автор похвалила ее работы, почувствовала себя счастливой. Ей так хотелось быть полезной, хоть немного отблагодарить писательницу за ту радость, которую она испытывала, читая ее книги, что Христина предложила вести группу в социальной сети. Так она подружилась с Анной Спиридоновной, которой, оказывается, тоже очень нравились Христинины отзывы. У них завязался диалог, сначала на литературные темы, а потом постепенно женщины, обе натуры замкнутые, открылись друг другу. Анна Спиридоновна рассказала о своей беде, Христина – о собственных невзгодах, и поняла как-то вдруг, что пожилая дама искренне переживает за нее.

Кажется, она была единственным человеком на земле, которому было дело до Христины. Обретя эти хрупкие отношения, девушка страшно боялась их потерять и не обольщалась на свой счет, думая, что ежевечерняя переписка для Анны Спиридоновны всего лишь развлечение, легкое дополнение к сериалу, не более. Но три года назад, когда девушка полностью доверилась Анне Спиридоновне и рассказала всю правду о своей жизни, пожилая дама неожиданно приехала к ней в Киев и разрубила узел, который Христина почти семь лет пыталась пилить своими слабыми руками.

У нее до сих пор «екало сердце», когда она думала, что могло бы быть, если бы она осталась в той семье…

Христина отправила Анне Спиридоновне личное сообщение: «Мамсик, как дела?» и сразу нахмурилась, вспомнив, что «Мамсик» всегда страшно сердится, когда она на службе зависает в социальных сетях. На работе надо работать, считала Анна Спиридоновна, а дома – отдыхать. Есть задание – выполняй, а нет – почитай книгу по специальности. Нет книги – спроси у старшего товарища, что неясно, а если вдруг все ясно – прибери свое рабочее место. Ты не любишь свою работу, потому что не очень хорошо ее знаешь, категорически говорила она. но когда во всем разберешься, войдешь во вкус. Христина пыталась возражать, что на ее должности нет большого смысла стремиться к совершенству. Шансы, что начальство заметит ее рвение и повысит, ничтожны, точнее говоря, их просто нет. На это Анна Спиридоновна решительно возражала, что развивается человек для себя, а не для начальников, и раз уж работа неизбежна, надо получать от нее удовольствие, а мало что в жизни дает человеку радости больше, чем сознание того, что ты умеешь что-то очень хорошо делать.

Верная этим принципам, Анна Спиридоновна прислала короткое сообщение: «Все нормально, зайчик, вечером обязательно поболтаем». Христина вздохнула. Наверное, у врачей это принято – наставлять молодых специалистов и делиться опытом, а ей приходится до всего доходить самостоятельно. Коллеги, все женщины около сорока, ревниво оберегали свои наработки, до которых, впрочем, Христина быстро додумалась сама.

Девушка отошла к кофемашине, сделала себе чашку эспрессо. Не потому, что хотелось пить, а чтобы был повод размяться. Сегодня совесть чиста, вся работа сделана хорошо и даже отлично, а то, что она не получила от этого ни малейшего удовольствия… Это жизнь, куда деваться. Кто-то любит свою профессию, кто-то нет. Анна Спиридоновна считает, что каждая минута жизни должна приносить радость, а она, Христина, другого мнения. Должны быть эти восемь часов скуки и рутины, чтобы ценить то занятие, которое действительно доставляет удовольствие. Интересно, как быстро бы ей надоело вести группу в социальной сети, если бы она зарабатывала на жизнь только этим?

Прошла целая неделя с тех пор, как она помыла окна у Анны Спиридоновны. Пора делать настоящую уборку, но Мамсик, как всегда, начнет сопротивляться и выдумывать разные отговорки, мол, неудобно. Она просто не знает, какую радость этим доставляет Христине, как приятно думать, что у Мамсика чистота и порядок. Христине так хотелось быть полезной!

Конечно, у них бывают очень насыщенные диалоги, и Анна Спиридоновна говорит, что ей интересно беседовать с Христиной, но так трудно верить, что она важна сама по себе, как есть, просто так… Рано или поздно я наскучу, мрачно думала Христина, если этого уже не произошло и Мамсик просто меня терпит по доброте душевной. Поэтому надо быть максимально полезной, чтобы я стала незаменимой, и главное, чтобы она видела, как я ее люблю не только на словах, но и на деле.

Даже это прозвище… Больше всего на свете девушке хотелось бы называть Анну Спиридоновну мамой, ведь ей никогда прежде не приходилось произносить это слово, но Христина понимала, что этим смутит старшую подругу, поэтому придумала легковесного «Мамсика», в котором за уменьшительно-ласкательным суффиксом прятала подлинную любовь и нежность.

Каким-то десятым чувством Христина понимала, что подобными мыслями унижает Анну Спиридоновну и в каком-то смысле ведет себя коварно, пытаясь опутать пожилую женщину сетью из добрых дел, из которой той будет потом не выпутаться, но ничего не могла с собой поделать. Жизнь сложилась так, что, кроме Мамсика, у нее не было близких людей, и если эта дружба разорвется, она останется совсем одна.

Вдруг вспомнился этот несуразный долговязый парень, племянник Анны Спиридоновны, и Христина с удивлением поняла, что улыбается.

Почему-то в его обществе она не чувствовала того уже привычного страха, который всегда накатывал на нее в присутствии других мужчин. Наверное, он гей, решила Христина, вспомнив его безупречный внешний вид и удивительный порядок в комнате. Вот Мамсик и не сказала про него, находясь во власти дремучих предрассудков. И теперь, наверное, не позовет в гости, пока он не уедет.

Девушка снова улыбнулась и подумала, как это странно, что она с такой симпатией вспоминает о совершенно постороннем мужчине…

– Руслан, у нас гости, – сказала Анна Спиридоновна, открывая ему дверь, – раздевайся, мой руки и проходи в гостиную.

Он узнал кожаную куртку Алины, жены Макса. Это произведение портновского искусства совершенно не гармонировало с мамиными демократичными одежками.

Руслан недоуменно вздернул бровь.

– Да, да! – энергично зашептала Анна Спиридоновна. – Пришла налаживать отношения. Только прошу тебя, будь милым! Если повезет, они помирятся, и Макс уедет домой.

– Мам, я сама любезность! – горячо заверил Руслан.

Главное сейчас – помирить супругов хоть «на живую нитку», чтобы братец убрался в лоно семьи, а как уж там пойдет дальше, никого не волнует.

В гостиной царило гробовое молчание. На журнальном столике был сервирован чай с печеньем и конфетами. Мама сидела в кресле, а враждующие стороны вжались в противоположные углы дивана. Руслан был голоден, но идти ужинать в кухню одному – неприлично. Он принял из рук матери аппетитно дымящуюся чашку и сел во второе кресло. Потом попросит Анну Спиридоновну, чтобы она его покормила, будет, кстати, хороший повод оставить супругов наедине.

Он помешал сахар, но уютное звяканье ложечки о фарфор звучало тревожным эхом в напряженной атмосфере комнаты. Все трое с упреком посмотрели на него, словно Руслан совершил ужасающую бестактность. Он сдался и поставил чашку на столик.

– Рад тебя видеть, Алина. Прекрасно выглядишь.

– Спасибо. – Жена брата холодно улыбнулась, и Руслан дежурно поразился ее красоте.

В этой женщине не находилось ни малейшего изъяна, который позволил бы убедиться, что перед вами живой человек, а не продукт высоких технологий. У Алины было узкое лицо кинозвезды с идеально ровной кожей идеально персикового цвета. Глаза, ресницы, губы – все безупречно. Прическа отличалась той простотой и небрежностью, которую можно достичь только в фешенебельном салоне. Фигурой жена брата обладала модельной, но была не совсем «вешалкой», аппетитные округлости присутствовали везде, где они были предусмотрены природой.

Без иронии и без преувеличения можно было сказать, что у жены брата идеальное тело, только Руслан никогда не чувствовал и тени мужского интереса, глядя на нее.

Одевалась Алина с таким безупречным вкусом, что это, пожалуй, уже становилось безвкусицей.

Изящно поднеся ко рту чашку, она сделала маленький глоток, и Руслан невольно обратил внимание на ее руку, холеную, узкую, с длинными пальцами и идеальным маникюром.

Переведя взгляд на брата, Руслан заметил вдруг, что вид у него не столько мрачный, сколько отсутствующий. Как ни удивительно было это видеть, но уголок рта его полз вверх, будто Макс улыбался своим мыслям.

– Ребята, милые, – ласково сказала Анна Спиридоновна, – оно конечно, распри мужа и жены должны оставаться между мужем и женой, тут встревать никому не надо. Но иногда помогает взгляд со стороны, тем более мы с Русланом – не совсем посторонние. Мы вас очень любим и хотим, чтобы вы снова были вместе.

– Вы же такая прекрасная пара!

– Руслан, не перебивай! Откровенно говоря, я надеялась, что взгляд со стороны будет только мой, но раз вы не успели помириться до его возвращения, что ж…

Макс пожал плечами:

– У меня от брата нет секретов. Только у него своих невзгод хватает. Да и вас, тетя Аня, я предпочел бы избавить от анализа проблем, которые не стоят выеденного яйца.

– Да? Ты в этом так уверен? – спросила Алина нараспев.

Макс отвел взгляд и тихо, себе под нос, буркнул, что да, уверен.

– Алиночка, зайчик. – Мать быстро поднялась и, подойдя к молодой женщине, положила ей руки на плечи. Алина никак не ответила на этот порыв, ни словом, ни жестом, даже не изменилась в лице. – детка моя, я знаю Макса с младенчества, поэтому считаю себя вправе в какой-то степени советовать тебе. Видишь ли, милая, я взрослый человек и знаю, что иногда семейная жизнь омрачается ужасными вещами. Внешне все выглядит более чем пристойно, но жене приходится терпеть такие муки и унижения, что разрыв становится единственным спасением. Поверь, я не принадлежу к тем адским дурам, которые считают, что раз они не нашли душевных сил прекратить мучительный брак, то их можно за это причислить к лику святых, а все остальные должны брать с них пример и страдать, как они. Если бы ты была замужем за каким-то неизвестным мне мужиком, я бы первая посоветовала развестись, если ты несчастна. Но Макс… Он же замечательный парень, и я уверена, что хороший муж.

– А значит, я плохая жена.

– Что ты, нет! Конечно нет, – мать похлопала Алину по плечу и вернулась в свое кресло. – ты чудесная девочка, и мы все радовались, когда ты вошла в нашу семью. Просто бывают такие минуты в семейной жизни, коса нашла на камень, и всё. Но это не повод все бросать, поверьте старой женщине. Надо просто перевести дух, отбить косу и идти дальше, вот и все. Макс, а ты как считаешь?

– Никак не считаю. Мне сказали уйти, я ушел.

Анна Спиридоновна фыркнула:

– О, дорогой! Не ожидала от тебя такой пассивности! А как же бороться за свое счастье?

Лицо брата исказилось в презрительной гримасе:

– Бороться за свое счастье… Какая, в сущности, странная формулировка. С кем я должен бороться за это самое счастье? С Алиной, что ли?

– Ну как, Максюша… С обстоятельствами…

– Так нет обстоятельств. Мы оба здоровы и благополучны. Я кручусь, как вентилятор в курилке, чтобы обеспечить Алине ту жизнь, к которой она привыкла с детства, нищета нам, слава богу, не грозит. Казалось бы, в подобных обстоятельствах можно жить и радоваться, заводить детей, а вместо этого мы гоняемся за какими-то химерами. Боремся с ветряными мельницами, если можно так выразиться.

– Это не ветряные мельницы! – вскинулась Алина, и Руслан подумал, что, раз пара вступила в конструктивный диалог, полдела, считай, сделано. Сейчас начнут самозабвенно оскорблять друг друга самыми страшными словами, тут главное – улучить момент и увести маму на кухню. Родственники воссоединятся, а он хоть поест нормально.

– Детка, ну шепни на ушко тете Ане, чем он тебя обидел, и я скажу, стоило оно того или нет.

– Отчего же на ушко? Я при всех могу, – Алина дернула плечиком. – пусть все знают, что это совсем не ветряные мельницы.

У жены брата был красивый мелодичный голос, и говорила она всегда нараспев, но со странными интонациями, повышая тон к концу предложения, и это мешало понимать смысл ее слов.

– В общем, Макс меня записал в своем телефоне, как Алину…

– А как надо? – озадаченно спросила мать. – Ты же Алина и есть.

– Любимая хотя бы… Или другое нежное слово. А не так, Алина, и всё! Я просила его переделать и мелодию поставить мою любимую на звонок, а он не стал, хотя знал, что для меня это важно.

Воцарилась долгая пауза. Поймав взгляд брата, Макс сделал рожицу, которую можно было истолковать и как «смотри, как я страдаю», и как «смотри, из-за какой ерунды мы ссоримся».

– То есть, – спросила наконец Анна Спиридоновна очень тихим и спокойным голосом, который, Руслан знал это с детства, не предвещал ничего хорошего, – если я вас правильно поняла, ты, Алина, выгнала мужа из дома потому, что он не поменял твое имя в телефоне?

– Ну не совсем так…

– Да вы охренели оба! – Мать резко встала, ударив кулачком по подлокотнику кресла, и принялась расхаживать по комнате. – Вы нормальные или нет? Из-за телефона! Нет, ну дебилы! Молчать! – цыкнула она на Макса, имевшего неосторожность пошевелиться. – Я женщина современная и никогда не ною, что раньше солнце было желтое, небо голубое, а молодежь хорошая. Говна всегда хватало, и разница только в том, что вы молодые, а я старая. Но, блин, никогда я не слышала такого бреда! Брак, идиоты вы эдакие, это вам не сюсю-мусю, и в ваши годы пора бы знать такие вещи. Что за манера, думать, что в браке ты будешь делать все, что хочешь, и твой партнер тоже будет делать все, что ты хочешь, и сразу сваливать, как только выяснится, что все обстоит в точности наоборот! Нельзя, нельзя, никогда нельзя возлагать на супруга обязанность делать тебя счастливым! Это ясно, дебилы?

– Ясно…

– Закрой рот! – По старой преподавательской привычке Анна Спиридоновна нависла над Максом, тот отшатнулся. – Брак – это когда два воина, мужчина и женщина, становятся спина к спине и принимают бой под названием жизнь. Всё! Больше ничего о браке знать не надо. Мы с Романом не думали, кто кого как куда записывает, других забот хватало у нас, знаете ли…

Мать дотянулась до самой верхней полки книжного шкафа, где у нее всегда были припрятаны сигареты и зажигалка. Она гостеприимно протянула открытую пачку молодым людям, и, когда те отказались, закурила сама. Руслану тоже хотелось затянуться, но он знал, что маме Алина не сделает замечания, а ему – сделает, таким образом, все удовольствие будет испорчено.

Анна Спиридоновна медленно выпустила дым и стряхнула пепел в чайное блюдечко. У нее были старые, морщинистые кисти рук, крупные, с небольшой деформацией суставов и коротко обрезанными ногтями, но смотреть на них было гораздо приятнее, чем на холеные ручки Алины.

– Серьезно, ребятки, знаете, есть такая очень мудрая поговорка: бей своих, чтобы чужие боялись? Не нужно так. Жизнь всегда наносит удары, которые надо отражать, и всегда есть что-то, что надо преодолеть, так вот муж с женой должны делать это вместе. А вы, наоборот, боретесь друг с другом, пока жизнь, не встречая никакого сопротивления от вас, наносит вам раны, которых вы даже не замечаете. Ах, если бы Роман был жив, он бы вам лучше меня все растолковал. Мы с ним были очень счастливы, и не потому, что на нас снизошло неземное чувство или что-то в этом духе. Просто мы оба знали, что мы вместе навсегда и ни при каких обстоятельствах друг друга не предадим. А жизнь, дорогие мои, предоставила нам порядочно случаев в этом убедиться. Сначала в глухомань по распределению поехали с маленьким ребенком, там зимой волки вокруг дома по ночам ходили. Руслан от пневмонии чуть не умер, еле выходили. Потом я второго ребенка потеряла, Роман сам оперировал, и больше я уж детей не могла иметь… Всякое бывало, короче говоря. Наверное, нечего вам про наши геройские подвиги рассказывать, и на вашу долю испытаний хватит.

– Ах, тетя Аня, вы не могли бы не курить? – вдруг сказала Алина, и Руслан передернулся от этого капризного тона.

– А, да, прости, – мать резким мужским движением потушила сигарету. – Короче, заканчиваем политинформацию и встречу с ветеранами. Резюме: не мотайте друг другу нервы, это делать и на стороне всегда кому найдется. Выгонять мужа из дома не надо и наказывать лишением себя тоже не стоит. Макс хочет ребенка? Отлично, роди ему ребенка. Теперь ты, Макс! Запиши ее в телефон, как она хочет, и не раздувай стратостат из-за такой фигни в следующий раз. Все? Хеппи-энд?

– Мне нужно подумать, – Алина картинно помахала рукой перед лицом, хотя сигаретный дым давным-давно развеялся. – вы так говорите, тетя Анечка, роди ребенка, будто это ничего не стоит. Стать матерью – это очень ответственное решение, и я пока не готова.

– Господи, куда катится мир? Вот зареклась спрашивать, а все же спрошу! Ответственное решение, надо же, – Анна Спиридоновна рассмеялась. – да в мое время это ответственное решение за нас принимали наши гаметы, когда мы по большой любви или по пьяни случайно давали им шанс соединиться. Руслан, без обид!

– Ну что ты, мама…

– Если бы я сидела и принимала ответственные решения, кто знает, куда бы меня это довело. А я доверилась судьбе, и что ж, не на что жаловаться.

Алина встала и холодно сказала, что не видит смысла в дальнейшем разговоре. Она надеялась, что Макс хотя бы извинится перед ней, а вместо этого родственники единым фронтом насели на нее, выбивая обещание родить ребенка, к чему она еще, во-первых, не готова, а во-вторых, хочет принять такое важное решение без нажима со стороны.

Отвернувшись от молодой женщины, Руслан мимикой просигналил брату: мол, извинись, с тебя не убудет, но тот сделал вид, будто не понял.

– Тебя проводить? – спросил Макс своим надтреснутым голосом.

– Спасибо, меня ждет шофер.

– Вот как?

– До свиданья, Макс.

Вежливо клюнув Алину в упругую и какую-то неживую щеку, Руслан убежал на кухню. Через минуту к нему присоединился Макс, а следом Анна Спиридоновна, без лишних слов достав из холодильника пюре и котлеты. Макс попросил разогреть и ему, хотя обычно был в еде очень воздержан.

Мать раскалила большую сковородку, бросила внушительный кусок сливочного масла и стала гонять его по дну деревянной лопаточкой, чтобы быстрее расплавилось. Масло аппетитно шипело. На одну половинку сковороды Анна Спиридоновна выложила белоснежное картофельное пюре, на другую – котлеты и убавила огонь. Тут же молниеносно соорудила салат из одного помидора, огурца и зелени. Макс тем временем нарезал хлеб неправдоподобно ровными кусками.

– Плохо, что она снова пользуется папиным шофером, – сказал он грустно, – и, видимо, прочими привилегиями. Я стараюсь, как могу, но того уровня, который она может иметь при папе, мне не достичь…

– Ребенок вам нужен, вот что. Ты уж прости, что я так напрямик говорю, но это правда. Множество браков заключались по «залету», но еще больше было спасено благодаря ему.

Макс вздохнул и красиво разложил хлеб в сухарнице:

– Так, тетя Аня, Алина постоянно голодает и почти ничего не ест, от этого женские недомогания не приходят в свой срок. Чтобы забеременеть, ей нужно прибавить килограммов пять или даже чуть больше, ну вы лучше меня знаете эти тонкости. А я боюсь настаивать, потому что может возникнуть обратный эффект с развитием настоящей анорексии, она и так на грани этого, бедняжка.

– Что ж делать, Максюша, ты уж терпи. Дойдет, может быть, до нее, или папаша мозги вправит, он вроде к тебе хорошо относится, и внуков, наверное, хочет, если нормальный человек. Я понимаю, как тебе сейчас непросто, но ты постарайся. У Руслана ситуация была, ты знаешь, не в пример твоей, а он держался. Можно было найти сколько угодно поводов и оправданий, и была тысяча возможностей избавиться от душевнобольной жены, но он не воспользовался ни одной. А я, в свою очередь, могу теперь спокойно умереть, зная, что мой сын – благородный человек.

– Ну мам…

– Давайте ужинать, все готово.

День был длинным и насыщенным, но, несмотря на это, сон никак не шел. Покрутившись в постели, как на горячей сковородке, Макс встал, надел домашний клетчатый халат, неизменно провоцировавший брата на издевки, подошел к окошку и открыл занавеску. Во дворе было совсем темно, окна дома напротив отражали ночь, лишь на последнем этаже горел тусклый красноватый свет, да над входом в подвал раскачивалась желтая клякса лампочки. Было тихо, но чувствовалось, что небо уже напряглось дождем, и скоро он прольется.

Под шум падающей воды Макс обычно засыпал хорошо и спокойно, с приятными мыслями.

Ему хотелось вспоминать о Христине, таинственной подружке Анны Спиридоновны, о том, как она стояла на подоконнике и пела, но он, черт возьми, солидный женатый человек и обязан думать об Алине.

Образ супругов-воинов, нарисованный тетей Аней, глубоко впечатлил его. Макс представил себе мушкетеров, допустим, Атоса и д’Артаньяна, спина к спине сражающихся с гвардейцами кардинала. В свое время Макс, как, наверное, каждый болезненный и одинокий ребенок, до самозабвения зачитывался романами Дюма.

Действительно, удалось бы друзьям одолеть врагов, если бы Атос, вместо того чтобы биться с гвардейцами, держал острие шпаги у горла д’Артаньяна или они просто плюнули бы на гвардейцев и стали дубасить друг друга?

Макс фыркнул, представив себе эту картинку. Смешно, а между тем множество супружеских пар поступает именно так. Макс знал это не понаслышке, поскольку среди прочего занимался и семейной психотерапией.

Знал он и то, что сам далек от идеала…

Он был типичным примером того, что психотерапевты называют между собой «травматик», понимал это про себя, но выхода не видел. Эффект сапожника без сапог работал без осечек.

Ах, если бы в юности он обладал разумом, знаниями и опытом себя сегодняшнего! Но, увы, наши советы самим себе всегда опаздывают, а чужие мы не хотим слушать…

Начав работать в психиатрии, Макс столкнулся с таким малоприятным диагнозом, как бред ревности, когда самые невинные поступки одного из супругов вызывают во втором стойкую уверенность, что у первого есть связь на стороне. Макса всегда поражало, как ревнивцы, большей частью блеклые и ничтожные люди с невысоким интеллектом, выстраивали стройные логические цепочки и несокрушимые системы аргументов на основании фактов еще более ничтожных, чем они сами. «Раньше курил на кухне, а теперь стал ходить на балкон, значит, появилась любовница, он выходит на балкон, чтобы о ней подумать», «села в маршрутку, через пять минут не ответила на телефонный звонок, значит, вышла за поворотом и пересела к любовнику в машину»… Какой только чуши ему не приходилось выслушивать от ревнивцев! Кроме болезненных представлений, рассуждений и выводов, характерных для любого бреда, у этих людей Макс замечал еще так называемую «рентность» к своему состоянию, то, что у психиатров описывается прибауткой: «Это для вас психические расстройства, а для меня радости». К сожалению, в длительные отношения с людьми, страдающими бредом ревности, вовлекаются люди мягкие, совестливые, добрые и самокритичные, другие психотипы отпадают в отборочных турах. Такие люди склонны во всем винить себя, уступают, просят прощения и вдохновляют Отелло на все новые и новые умозаключения. Чем менее человек развит духовно, тем лучше он понимает собственную выгоду, и ревнивцы довольно быстро соображают, что любое действие в ущерб их интересам можно представить, как доказательство неверности. В результате подозреваемый супруг делает все, что пожелает ревнивец, лишь бы только не провоцировать его на новый скандал.

Когда Максу приходилось общаться со «вторыми половинками» этих больных, он всегда поражался, насколько те измучены и морально истощены. Пожалуй, настоящая терапия требовалась именно им, а не пациентам, хотя бы потому, что бред ревности все равно не лечится.

Супругам ревнивцев приходилось жить с постоянной оглядкой, пропуская все свои мысли и поступки через призму чужого сумасшествия, в сущности, имплантировать чужой бред в собственную голову. Поступать не сообразно обстоятельствам, не так, как лучше, а так, чтобы вызвать как можно меньше подозрений. Из-за этого рушились карьеры, расстраивались планы, вся энергия в семье уходила на обслуживание бреда.

Естественно, психика несчастных, оставаясь здоровой, становилась крайне расшатанной. Он предлагал свою помощь, но люди эти были так подавлены, что им просто в голову не приходило, что можно сделать что-то для самих себя…

Он долго не понимал, почему именно родственники этих больных вызывают в нем сострадание, граничащее с душевной болью, пока в один прекрасный момент не сообразил, что бред ревности, если исключить сексуальную составляющую, пожалуй, самая подходящая модель для описания его собственных отношений с матерью.

Сколько Макс себя помнил, он жил именно так, скованный по рукам и ногам, боящийся сказать неверное слово или даже верное слово, но «не таким тоном». Все что угодно могло навести маму на мысль, что сын ее не любит, что он «холодный и черствый эгоист», «бессердечный мальчишка» и прочее.

Начинался громкий и тягостный скандал, после которого, обвинив сына во всех смертных грехах, мама уходила к себе, а он должен был вымаливать прощение, каяться, признаваться во всем, даже если ничего не делал и в мыслях не держал. Убедить маму в том, что он любящий и почтительный сын, было невозможно, она попросту не слышала никаких аргументов, кроме слова «прости».

Без покаяния мама его не принимала, тема «ладно, погорячились, забудем» никогда не проходила в их семействе. Один раз он был абсолютно уверен, что ни в чем не виноват, и целую неделю не шел просить прощения, и всю эту неделю мама делала вид, что его не существует вовсе. Из той ссоры Макс вынес твердое убеждение, что если бы он тогда не переломил себя и не покаялся, мама до сих пор не разговаривала бы с ним.

Каким-то инстинктом, чувством самосохранения Макс запретил себе обвинять маму и сердиться на нее. Она была его матерью, он ее любил, она его любила, и на этом все. Он никогда не культивировал в душе свои детские обиды, и теперь, слава богу, не мог вспомнить, из-за чего случались все эти эпические драмы, единственное, что он твердо знал, поводом всегда служила какая-то ничего не значащая ерунда.

Но, забыв обиды, он помнил свое вечно подавленное состояние, постоянный страх, предшествовавший возвращению матери со службы, и осторожность в выборе слов.

Учеба давалась ему легко, тем легче, что в занятиях он чувствовал себя свободным и забывал о семейных неурядицах, зато отношения со сверстниками не ладились. Он был замкнутым, мрачным и заносчивым ребенком, и поладить с ним, как он теперь понимал, было очень непросто.

Наверное, не будь этого постоянного давления мамы, он рос бы совсем другим, веселым и дружелюбным, был бы заводилой в классе… А может быть, и нет, был бы такой же странноватый нелюдим, только чуть-чуть счастливее.

Почему так происходит? Почему близкие люди вместо того, чтобы поддерживать и защищать, только мучают друг друга? Может быть, потому, что жизнь человека никогда не бывает полной? Всегда есть где-то пустота, провал. Кто-то не нашел любви, у кого-то нет детей, кто-то ничего не добился в профессии, а если со стороны кажется, что у человека все в порядке, сам он зачастую недоволен своими достижениями. Но хорошо известно, что природа не терпит пустоты, и люди справляются с этим кто как может. Мудрые люди заполняют вакуум размышлениями, хорошие – действиями, а плохие – своими ближними, заставляя их делать то, что они делать совсем не должны.

Макс нахмурился. Нет, нельзя думать, что мама – плохой человек. Ну да, в ее жизни не хватало борьбы, сильных эмоций, вот она и закатывала скандалы, но она не плохой человек. Всегда хотела ему только добра и волновалась за него, вот и все.

Ну, как бы там не было, он вырос травматиком, может быть, не из-за мамы, а потому что был изгоем в классе. Он был, в конце концов, вундеркинд, а это всегда сопряжено с отклонениями в психике, тут не отвертишься.

Завершая период полового созревания, он сформировал в голове две ключевые идеи. Во-первых, любовь – великое чувство, которое преобразит и его, и весь мир вокруг него, а во-вторых, терзаемый комплексом вины, он решил, что успешное развитие отношений, если ему вдруг ответят взаимностью, зависит только от него. Если он будет стараться и делать все правильно, все будет хорошо, каким бы человеком ни оказалась его возлюбленная. Явное противоречие между этими постулатами ничуть его не смущало.

Только теперь он стал понимать, как ошибался. Что поделать, ребенок, выросший среди здоровых, уравновешенных людей, правильно понимает сущность любви, а травматик ждет от нее каких-то чудес и не видит ничего у себя под носом.

Поступив в институт, он стал не так одинок, как в школе, влившись в компанию таких же отличников, как он сам. Были там и девушки, одна, Леночка по кличке Микротрубочка, такая она была маленькая и тоненькая, обратила на него внимание и, очевидно, ответила бы на его ухаживания. Но она была некрасива и не следила за собой, а может быть, просто жила на одну стипендию и не имела средств выглядеть гламурной куколкой, кто знает. Макс часто вспоминал ее со смешанным чувством теплоты и досады, что был таким дураком в юности. Но ему нужно было чудо! Самое чудесное чудо! Любовь, по его замыслу, не только и не столько должна была соединить его с близким по духу человеком, сколько возвысить его над всеми и превратить жизнь в сказку.

Если бы он еще давал волю своим инстинктам, гаметы, как выразилась тетя Аня, рано или поздно сделали бы свое дело, и он оглянуться б не успел, как оказался бы женат «по залету» на какой-нибудь сокурснице и теперь был бы счастлив.

Но Макс сторонился доступных дев, которых на курсе было довольно много, берег себя для великой любви.

Он не сидел сложа руки, постоянно влюблялся то в одну девочку, то в другую, но ни одна не ответила ему взаимностью. Может быть, потому, что он всегда выбирал первых красавиц, а у них были совсем другие интересы.

В семью Алины Макс попал совершенно случайно, видимо, поэтому и принял фантастическое стечение обстоятельств за перст судьбы. Мать Алины проходила курс психотерапии у доцента кафедры, где Макс учился в аспирантуре. Доцент был ужасный жук и проходимец, но клиентами обрастать умел. Как-то ему нужно было уехать на конференцию, а будущая теща не хотела прерывать лечение, тогда доцент адресовал ее к Максу, рассудив, что зеленый аспирант ему не конкурент, выгодного пациента не переманит, а один сеанс вполне способен провести.

Поговорив с матерью Алины, Макс заподозрил, что тут не столько психологические проблемы, сколько легкая дисфункция щитовидной железы, отвел ее к эндокринологу, который подтвердил диагноз и назначил эффективное лечение. Будущая теща уверовала во врачебный гений Макса и поклялась со всеми медицинскими проблемами обращаться только к нему. Естественно, он нажил себе лютого врага в лице доцента, но административного ресурса, чтобы зарубить Максу диссертацию, тот не имел, так, пакостил по мелочи.

Плотно занимаясь научной работой, Макс обзавелся привычкой все классифицировать. Счастливые браки, например, он, воспользовавшись сегодняшней метафорой тети Ани, сразу поделил на два типа: оборонительный и наступательный.

В оборонительном браке муж с женой так счастливы друг с другом, что просто радуются каждому дню. Обычно это скромные, очень порядочные и честные люди, равнодушные к мирской суете. Часто у них бывает много детей, что побуждает главу семьи пахать на пяти работах, но достаток так никогда и не приходит в дом.

Семья родителей Алины относилась ко второй разновидности, наступательной. Супруги поставили себе цель добиться многого и рука об руку к этому шли. Бизнес поднял Сергей Иванович, но как знать, получилось бы у него, если бы не поддержка жены?

Максу нравились эти люди: энергичный, немного циничный муж и спокойная жена, в пятьдесят лет бывшая еще очень красивой женщиной, с тонким профилем.

Кажется, он тоже пришелся им по душе, сначала его приглашали для медицинских консультаций, потом несколько раз звали просто ужинать. На одном из этих ужинов он познакомился с Алиной, приехавшей провести выходные в загородном доме родителей.

Помнится, он отметил, что девушка очень красива, но скорее с досадой, чем с восторгом, поскольку привык, что его скромная персона не интересует красивых женщин.

Завязался светский разговор, Алина была очень мила, и он подумал, что она не только красивая, но еще добрая и хорошая.

В следующий раз они увиделись через две недели, когда его снова пригласили просто так. Девушка, учившаяся в театральном институте, репетировала роль и попросила Макса подавать ей реплики.

Он согласился, стал читать (это было что-то из Островского) и увидел, что Алина фантастически бездарна. Даже самой крохотной искорки, которую опытный наставник мог бы раздуть, не было в ней. Макс смотрел, как она старательно хмурится в нужных местах, округляет глаза и поджимает губы, и почему-то чувствовал нежность.

Потом он несколько раз приглашал ее на кофе, не надеясь ни на какое продолжение. Просто приятно было, что все видят, с какой красавицей он пришел.

Макс чутко воспринимал сословные различия и понимал, что Алина слишком хороша для него, и то, что она снисходит до встреч с ним – мимолетный каприз богини, не более.

Когда она в кафе взяла его за подбородок и поцеловала в губы, он не почувствовал вкуса поцелуя, так был ошарашен. «Поедем ко мне?» – то ли спросила, то ли приказала Алина, по ее тону это всегда было непонятно.

Он боялся быть неловким, слишком скромным или слишком дерзким, словом, не таким, как она хочет, и не заботился о своем удовольствии, и все же наслаждение накрыло его неожиданно мощной волной. Лежа с ней счастливый, опустошенный, он признался в любви и был искренним в ту минуту.

Пришло то самое великое чувство, о котором он мечтал.

В те счастливые дни Макс не думал ни о чем, кроме того, что с ним рядом теперь такая красавица.

Ему почему-то не приходило в голову, что они с Алиной получили совершенно разное воспитание, и все у них разное, вкусы, привычки, интересы и возможности. Главное, у них любовь, которая преодолевает абсолютно все!

Настало время поговорить с отцом Алины. Макс признался, что влюблен и готов сделать предложение, но разница в материальном положении слишком существенна, чтобы он мог притязать на роль мужа Алины. Сергей Иванович сказал, что, слава богу, разбирается в людях и видит, что Макс никакой не охотник за приданым, которого он, впрочем, и не собирается давать за дочкой. Зато он видит в Максе большой потенциал и с удовольствием даст согласие на этот брак.

Таким образом, дело было улажено. Молодые поселились у Алины, Макс досрочно сделал диссертацию и принялся носиться по частным консультациям, чтобы обеспечить Алине хотя бы тень той жизни, к которой она привыкла.

Будучи человеком щепетильным, Макс еще до свадьбы обсудил с родителями жены проблему разницы в материальном положении. Он был мужчина и хотел сам кормить свою семью, но с другой стороны, молодой российский врач – это не та фигура, которой любящий отец беспечно вверит свою дочь.

Макс никогда не был жаден до денег и мало заботился о материальной стороне жизни. Не скатывался, конечно, до уровня какого-нибудь бородатого хиппи в сандалиях и рваных джинсах, нет, Макс любил аккуратно и красиво одеваться и жить в чистоте, но не стал бы ради выгоды отказываться от интересной работы, или вообще делать что-то, что противоречило бы его убеждениям.

Поселиться в пентхаусе жены казалось ему допустимым: в самом деле, раз уж есть такое прекрасное жилище, почему бы не пользоваться? Но, сделав эту уступку, он категорически настаивал, чтобы на текущие расходы зарабатывать самому. Между тем Алина совершенно не собиралась менять свои привычки и потребности.

Для начала она наотрез отказалась заниматься хозяйством и не рассчитала домработницу, как просил Макс. Домработница получала больше, чем составляла официальная зарплата молодого мужа, надо было как-то покрывать этот дефицит, и Макс углубился в психотерапию, которую не любил и в которую не верил. Нахватал ночных дежурств, где только можно, ночуя дома на третью ночь через две, но, даже возведя в квадрат все свои доходы, концы с концами не сводил.

Денежный результат восьми бессонных ночей, сопряженных иногда с опасностью для жизни, ибо душевнобольные непредсказуемы, Алина беспечно оставляла в салоне красоты и не чувствовала ни малейших угрызений совести по этому поводу.

Он понимал, что молодой жене приходится нелегко. Если он сам, женившись, сделал большой шаг вверх по социальной лестнице, стал вхож в круг петербургской элиты, то для Алины брак стал даже не шагом, а прыжком вниз.

Наверное, это можно было бы преодолеть, и их житейские трудности могли бы сблизить молодых супругов, как любое дело, которое люди делают вместе.

Если бы Алина ценила его труд и хоть как-то пыталась бы приноровиться к новым обстоятельствам… Если бы хоть умела посмеяться над своим незнанием жизни…

В конце концов тетя Аня тоже была интеллигентной девочкой из благородной семьи, но поехала за мужем в дикую глухомань и всегда отзывалась об этом периоде своей жизни как об интересном приключении, а вовсе не как о невыносимом существовании заживо погребенной.

Считалось, что Алина тоже работает, но большей частью это были странные занятия. Окончив институт, она стараниями папы получила роль в сериале, но проект заглох на полдороге, а жена разочаровалась в актерской профессии. Потом начала вести какое-то шоу на телевидении, но это надоело ей еще быстрее.

Жена быстро охладевала ко всему, что требовало труда и усидчивости, единственное, что никогда не наскучивало ей и ради чего она готова была терпеть все, – это уход за собой.

Тут она проявляла чудеса выдержки, железную волю и фантастическое трудолюбие.

Макс растерялся. Он наивно полагал, что красота – это чудо природы…

Сергей Иванович, любивший дочь, со всей деликатностью пришел на помощь молодой семье, так, чтобы по возможности не ущемлять самолюбие зятя. Он купил дочери косметический салон, которым она как бы управляла, и предложил Максу открыть свою клинику. Тот согласился, соблазн быть самому себе хозяином был велик, но поставил условие, что он будет только директором, а собственником пусть числиться жена или тесть.

Как двигалось дело в салоне, он понятия не имел, а клиника неожиданно стала приносить приличный доход, так что со временем Макс открыл даже несколько филиалов.

Таким образом, благополучие Алины, дав резкий крен с замужеством, быстро выровнялось. В чем-то стало даже лучше, потому что отец не обязан содержать совершеннолетнюю дочь, а вот муж жену – обязан.

Единственное, что по-настоящему интересовало Алину, – это собственная внешность. Дальше, с большим отрывом, шла светская жизнь. Макс не препятствовал ей ни в первом, ни во втором, и жили они довольно мирно.

Если мама изводила его постоянными подозрениями и упреками, то Алина никогда не закатывала сцен. Она была уверена в себе и даже мысли не допускала, что муж способен охладеть к ней или влюбиться в кого-нибудь еще.

Жена была с ним ласковой и милой и никогда не скандалила, даже в самые тяжелые моменты их жизни, когда молодая семья переживала серьезные денежные затруднения, но Макс быстро понял, что эта любезность происходит не от любви, а от полнейшего равнодушия к нему, просто гнев портит внешность и добавляет морщин, а легкая улыбка – наоборот. В самом деле, зачем злиться, если можно делать то, что хочется, без всяких скандалов? В общем, Алина придерживалась мудрого принципа: живи сам и давай жить другим, и если бы только она не была так безучастна к его интересам, вероятно, Макс до сих пор был бы под властью ее очарования. Увы, он воспринимался женой просто чем-то вроде модного аксессуара, а может быть, и меньше. Наверное, она решила: раз девушке ее лет престижно быть замужем, то, пожалуй, вот неплохая кандидатура. Сейчас в высшем обществе ценятся ум и хорошие манеры, Макс имел это все в достаточной мере, чтобы выгодно оттенять все достоинства молодой супруги. Правда, Макс был всегда честен с собой и признавал, что сам женился приблизительно из таких же соображений и не считал себя вправе сердиться на жену.

То, что он принял за любовь, оказалось всего лишь гордыней и неудовлетворенным самолюбием. пришлось признать, что он не искал спутницу жизни, а решал свои психологические проблемы, причем, как выяснилось, не слишком удачно.

Но удачно или нет, а он взял на себя обязательства, которые следовало выполнять. Он обещал этой женщине быть с ней рядом всю жизнь и не мог нарушить обещание, тем более что Алина не сделала ничего такого, за что на нее действительно можно было бы сердиться. Она никогда не изменяла ему и не предавала каким-нибудь другим способом. Если сама не заботилась о нем, не стирала, не убирала и не готовила, то следила за тем, чтобы это делала домработница. Тратила все деньги, как хотела? Так имела полное право: во-первых, жена, а во-вторых, если бы не помощь ее отца, этих доходов просто не было бы.

Зато она была всегда мила, весела, никогда не мучала его глупыми придирками, и если он задерживался на работе или ехал на выходные к родителям, то верила, что он именно на работе или у родителей, а не где-нибудь еще.

Она даже подружилась с его мамой. Макс почти до обморока боялся сказать родителям о предстоящей женитьбе, но, удивительное дело, все устроилось как нельзя лучше. Более того, семейная жизнь пошла на пользу его запутанным отношениям с мамой, вечная напряженность ослабла, осталась любовь и щемящая нежность, и Макс вдруг поймал себя на мысли, что не заставляет себя скучать, а действительно скучает по маме и с нетерпением ждет встречи с ней.

Так что до последнего времени он был счастливым человеком, пока не завел разговор о ребенке.

Очаровательно надув губки, Алина призналась, что еще не готова стать матерью, мол, именно сейчас появились какие-то важные проекты, и ей непременно нужно в них участвовать, чтобы «состояться», потому что она еще не готова поставить на себе крест. Привыкнув за годы брака, что муж во всем потакает ей, Алина решила, что тема на этом исчерпана, но Макс не отступил и снова и снова заводил этот тягостный разговор.

Сообразив, что муж настроен серьезно, Алина перестала подпускать его к себе. Поскольку обязанность «контроля за рождаемостью» лежала на нем, она справедливо опасалась, что муж просто ее обманет, и потом сколько ни ругай его, а дело будет сделано.

И как-то все быстро разладилось, посыпалось у них…

Она не соглашалась беременеть, он – ждать. Неразрешенный конфликт зрел, как глубокий гнойник, которого не видно, но он болит, не дает человеку двигаться и вызывает лихорадку.

Иногда ему казалось, что суть тут не в нежелании Алины становиться матерью, а в шоке, который она испытала, увидев, что муж способен с ней не согласиться. Возможно, если бы он не так прямолинейно повел дело, сейчас бы уже целовал округлившийся животик жены…

В конце концов Алина придралась к этой чертовой записи в телефоне и предложила «отдохнуть друг от друга». Пауза в отношениях якобы должна была им помочь лучше понять друг друга и «освежить брак».

Макс не верил в этот бред, но безропотно собрался и ушел. Вдруг и правда поможет? Алина, кажется, упрямая и своевольная натура, а такие люди воспринимают все возражения как давление, и вместо того, чтобы вникнуть в суть, бездумно начинают сопротивляться.

Возможно, предоставленная самой себе, она сообразит, что ребенок – это хорошо, и позовет его домой?

Ах, если бы он не повстречал Христину!

Вспомнив о ней, Макс снова улыбнулся. Нет, раз и навсегда пора заканчивать с этими мечтами. Он, в конце концов, маститый психиатр и психотерапевт и способен понять, что совершает сейчас ту же ошибку, что и с Алиной, ищет в женщине то, чего не хватает ему самому. Тогда его привлекла красота и уверенность, а теперь он потянулся к нежности, бодрости и душевной теплоте, которыми так бедна его жизнь… «И к борщу! – вдруг весело подумал он. – Господи, как же мне не хватает борща…»

Тут его размышления оказались прерваны. Дверь комнаты приоткрылась, и в щель просунулась голова брата.

– Псст! – таинственно сказал Руслан и сделал знак следовать за ним.

Выйдя на кухню, он, не включая света, достал бутылку виски и два стакана.

– Только не стукни тете Вере, что я открыл тебе волшебный мир алкоголизма, – буркнул он, разливая виски.

Макс кивнул и залпом выпил.

– Все образуется. – Руслан достал сигареты, предложил брату, и, когда тот отказался, закурил сам.

– Пьешь, таскаешь курево у родителей… Куда ты катишься, График?

– Трудно сказать.

Стараясь не шуметь, Руслан открыл дверь на черную лестницу, чтобы выпустить дым.

– Ты живи у нас, сколько потребуется, ни о чем не думай.

– Спасибо.

– Я не к тому, чтобы ты ругался с Алиной дальше, боже сохрани! Просто, возможно, ты подумал, что мы с мамой специально решили быстренько вас помирить, чтобы ты от нас уехал.

– Да? Откровенно говоря, мне такая трактовка событий не приходила в голову.

– Ну и слава богу! Мама хотела только, чтобы вы с Алиной помирились, когда звала ее в гости. Ты же знаешь, как она не любит, когда люди ссорятся, особенно муж с женой.

Макс кивнул.

– Короче! Мы рады, что ты с нами живешь теперь, и, знаешь, – Руслан замялся, – спасибо за все, что ты сделал для нас с Олей.

Усталые, обессилевшие после сложной резекции желудка, Руслан с Милой сидели в ординаторской операционного блока. Нужно было собрать волю в кулак и написать протокол операции, но преодолеть силу притяжения пока не получалось. Да, в общем, случай подвернулся такой, что описать его смог бы только прирожденный стилист. Руслан покатал в голове стандартные формулировки, но тут стремительно вошел Колдунов и бросился к компьютеру печатать свой протокол. Пальцы его с невероятной скоростью летали по клавиатуре.

– Слушай, Ян Александрович, что за узника царизма ты мне в отделение положил? – спросила Мила.

– А, кстати, да! Я сам хотел тебя попросить, чтобы ты к нему помягче относилась. Это вчера мне начальница местной тюрьмы привезла, ну ты ее знаешь, такая женщина! – Ян Александрович просиял. – У нее корма – это что-то невероятное…

– Не отвлекайся.

– В общем, привозит она наркомана. Упоротый, засиженный, наркобарон, короче говоря. Взяли его за торговлю в особо крупных, видимо, нашли не одну дозу, а две, ну не суть. А у опытных сидельцев, как попали в камеру, сразу начинается. Тайны народной медицины на службе человечества. Собрали, видно, консилиум, туда-сюда, научили симулировать аппендицит. В итоге я его смотрю и чувствую себя полным идиотом. Я как бы знаю, что это работа на публику, но, черт, так талантливо исполненная, что и придраться не к чему. Аппендицит в своем лучшем проявлении, если не знать, что зэк и лейкоцитоз нормальный, то хватай да оперируй. Естественно, в сознание заползает предательская мысль, а вдруг и правда? Сижу, глажу ему живот, в надежде, что он даст промашку и обнаружит свою истинную сущность симулянта.

– Обнаружил?

– Как же! Собран и напряжен! Не в этом суть. Вдруг замечаю на нем до боли знакомые рубцы. Спрашиваю: «Откуда это у тебя, дитя мое?» Он отвечает, мол, да так, осколок. А начальница тюрьмы мне говорит вдруг, что у него три ордена за Чечню. Три! Прикиньте? То есть он, получается, мой боевой товарищ, а я должен его на нары отправить! Что поделать, ладно, хочешь аппендицит, будет тебе аппендицит. Сколько я отростков неизмененных удалил по молодости, еще один ничего не изменит в моей карме.

– Так ты сам оперировал? – спросила Мила.

– Да, а кому я дам? У него же все витамины, и В, и С, и ВИЧ.

– И что? Был аппендицит?

– Конечно нет. Ну хоть недельку-другую полежит в человеческих условиях, а может быть, полицейским надоест возле него пост держать, и они попросят ему меру пресечения изменить.

Руслан спросил, почему он не в тюремной больнице, а у них.

– Свои тонкости. В тюремной больнице могут только осужденные лечиться, а он еще подследственный. Непросто все.

– У меня тоже был такой, – сказала Мила. – во втором часу ночи «Скорая» привозит пожилого наркомана, в сопроводке, как водится, куча диагнозов: и тебе почечная колика, и аппендицит, и остеохондроз и черта в ступе. Сердобольные граждане вызвали к бесчувственному телу, а милосердные доктора и рады стараться, потому что если вдруг они его оставят, а он дуба даст, то будет ата-та. Поскольку ясно, что там, кроме наркотских дел, ни фига нет, я выбираю тактику «ушел до осмотра врача». Иду пить чай, потом смотрю очередной внезапный прыщ и полуночный фурункул, с прицелом, что сейчас ему надоест и он свалит со всеми своими аппендицитами и коликами. Смотрю – сидит! Да что ж такое! Снова пью чай – никакого терапевтического эффекта. Сидит, черт!

– Упорный, – улыбнулся Колдунов.

– А то! Ладно, делать нечего, иду смотреть. И, знаешь, так резко залетаю, типа, ну что, гибрид немытый, какого черта тебе надо? И тут он поднимает на меня просто адски добрые глаза и говорит… Вот сейчас вы не поверите, но клянусь, он буквально говорит: «Спасибо, доктор, извините, меня ничего не беспокоит, я просто шел домой, присел отдохнуть и сам не заметил, как оказался здесь». Я в нокауте, еле нахожу в себе силы спросить, что ж он тут сидел столько времени, если его ничего не беспокоит, и он выдает такую фразу: «Доктор, ну меня же «Скорая» привезла, если бы я просто ушел, у вас могли бы быть неприятности!»

– Да ладно! – хором сказали Руслан с Яном Александровичем.

– Собственными ушами слышала. У меня реально слезы на глаза навернулись, это не метафора. Чтобы кто-то в наше время думал об интересах доктора…

– Да уж, на такое только конченый наркоман способен, – ухмыльнулся Колдунов.

– Не ерничай. В общем, я говорю, давай хоть посмотрю тебя, полечу от чего-нибудь, раз такое дело. И тоже весь живот в рубцах от и до. В Афгане еще получил. А вернулся, тут особо никому не нужен, потом вроде какое-то онкологическое заболевание перенес, сам не знает какое, помнит только, что химию получал и лысый был, так потихоньку и подсел. Видно, что мужик хороший, а такой горемыка. Я говорю, ну что я могу сделать для тебя? Хочешь, в больницу положу, хоть поешь по-человечески недельку? Нет, спасибо. На том и разошлись.

– Поэтому русский народ и непобедим, – вдруг сказал Ян Александрович. – а, да что тут объяснять!

– Но не все наркоманы такие героические.

– Не все. Люди вообще все разные, и относиться к ним надо по-разному.

– Слушай, Мила, а какие-то координаты этого мужика сохранились?

– Надо в журнале в приемнике посмотреть. А зачем тебе, Руслан?

– У меня брат – превосходный психиатр, он бы с ним с удовольствием поработал. У вашего крестника, Ян Александрович, сейчас, как я понимаю, другие интересы, ему больше адвокат нужен, чем доктор, а афганец вроде на свободе пока, пусть бы походил.

– Ох, Руслан! Там такой стаж… Кажется, в жизни уже ничего не осталось, за что зацепиться.

– Не бросит, так, может, хоть немного легче ему станет. А вообще вы моего брата не знаете.

Тут подал голос телефон Руслана, и сердце екнуло, когда он увидел на экране имя Инги.

– Слушаю, – сказал он, чувствуя, что спокойный голос дается ему нелегко.

– Зайдите ко мне сейчас, Руслан Романович, – бросила она и отключилась.

В чем дело? Что еще она придумала, какую месть? И почему звонит лично, а не через секретаря? По голосу непохоже, чтобы она отказалась от своих планов, очень сомнительно, что его ждет сейчас помилование и продление контракта. Хотя…

Следовало спокойно напечатать протокол операции, переодеться и только потом идти к ректору, но Руслана так раздирало любопытство, что он попросил Милу оформить документы и помчался, накинув халат прямо поверх хирургической робы.

– Добрый день, Инга Валерьевна, – холодно сказал он, беспрепятственно войдя в ее кабинет. Пока они с Милой возились в операционной, рабочий день кончился, и секретарша ушла.

Инга посмотрела на бывшего любовника пустым, перевернутым взглядом и резко протянула руку, указывая на стул. Руслан сел.

– Я многого ждала от вас, Руслан Романович, – сказала она тихо, – но не такого. Видит бог, не такого.

– Какого? – Руслан растерялся.

– А вот то, что вы начнете строить из себя дурачка, я как раз предвидела. Что ж, подлость непобедима – это общеизвестный факт, который мне не стоило игнорировать. Получилось, как у твоего любимого Пушкина. Пчела ужалила медведя в лоб. Она за соты мстить обидчику желала. Но что же? Умерла сама, лишившись жала. Каков удел того, кто жаждет мести? – Гроб. Ну, гроб не гроб, но отплатили вы мне здорово, Руслан Романович.

– Инга Валерьевна! Я рад, что вы обратились к поэзии, но, как видите по моему костюму, у меня был сегодня большой операционный день, я устал и не готов вести с вами философские беседы. В чем дело?

– Вы прекрасно знаете, в чем дело.

– Нет.

– Возможно, вы надеялись, что я не узнаю о вашем предательстве? Увы… Совершая подлости, не стоит уповать на чужое благородство. Муж все рассказал мне.

Руслан нахмурился. Суть разговора никак не давалась ему. При чем тут муж Инги, которого он знал только как бывшего начальника и очень неплохого хирурга?

– Полагаю, наш разговор окажется продуктивнее, если вы перестанете говорить загадками и хотя бы в общих чертах введете меня в курс дела.

– О, извольте! Спрошу прямо: с какой целью вы написали моему мужу в «ВКонтакте» и переслали ему практически все наши с вами диалоги?

– Я что? – обомлел Руслан.

– Вы написали моему мужу хамское и пошлое письмо. Что, мол, отправили ему заявку в друзья – не друзья, но в молочные братья. Откуда у вас вообще этот сленг рабочих окраин? Фу! Не могли другие слова подобрать, поинтеллигентнее?

Происходило что-то странное, и Руслан тряхнул головой, будто надеясь прогнать этот морок. То, в чем его обвиняла Инга, было настолько диким, что он даже не обиделся.

– Я никогда ничего не писал твоему мужу и вообще понятия не имел, что он есть в «ВКонтакте». Да я сам зависал там только ради тебя, а как мы расстались, ни разу не выходил.

– А кто тогда? Злобный брат-близнец?

– Не знаю. Но я никогда бы так не поступил, хоть и страшно разозлился на тебя.

Инга тяжело вздохнула и прошлась по кабинету, одной рукой держась за поясницу. Животик был уже сильно заметен, и Руслан вдруг поймал себя на желании положить на него руку и почувствовать, как ворочается малыш.

– Руслан, я понимаю твою стратегию, – сказала она спокойно, – ты надеялся этой выходкой заработать себе индульгенцию.

– Каким образом?

– Элементарно. От твоего мерзкого письмеца я могла бы еще откреститься, но пересланные диалоги – серьезная улика, их тон таков, что отрицать нашу связь очень трудно. Остается единственная линия защиты – убедить Витьку, что все это дела давно минувших дней, предания старины глубокой, и вообще ошибка молодости. А в рамки этой концепции не очень вписывается твое смещение с должности. Своим простым мужским умом Стрельников примет это однозначно: раз снимаю с руководящей работы, значит, мщу, а раз мщу, то до сих пор люблю. В прямых извилинах, увы, строятся только прямые логические цепочки. Таким образом, чтобы сохранить семью, мне приходится продлить тебе контракт.

– Инга, если ты думаешь, что я замыслил такой адский план, то ты считаешь меня не только подлее, но и значительно умнее, чем я есть.

– Знаешь ли, низкая душа без всякого ума изобретает планы, до которых благородный человек за тысячу лет не додумается. Но не суть. Я хочу сказать тебе, что номер не прошел. Слишком мало вы сделали мне хорошего в жизни, что ты, что Витя, чтобы я теперь рисковала своей карьерой ради вашего душевного спокойствия. И так погубила молодость, сначала ради него, потом вот… – она сделала презрительный жест в сторону Руслана. – все входила в ваше положение, как последняя дура, и в результате спустила в унитаз свою женскую судьбу! Зато стала ректором, нравится вам это или нет, и на своем посту буду действовать только в интересах дела. А вы можете хоть до посинения обижаться на меня, – она отрывисто засмеялась. – слишком долго я блюла интересы мужчины в ущерб своим, пора прекратить эту порочную практику.

– «Трудов напрасных не губя, любите самого себя».

– Вот именно.

Он сильно провел рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться. Обвинение было абсурдным, диким, особенно для него, который был воспитан в духе честности и благородства. Однако ж сразу заползла в голову предательская мыслишка: ты очень даже свободно обманул доверие Инги, так что, пожалуй, нечего удивляться и выгибать грудь колесом, мол, я не такой. Еще какой «такой», если приглядеться!

– Слушай, Инга, а в чем беда-то, я не понял? В нашей переписке не было ничего сверхъестественного, «спокойной ночи – целую», да и все. Кажется, мы больше обсуждали профессиональные вопросы, чем наши чувства. Впрочем, не в этом, конечно, дело. Я не знаю, каким образом к твоему мужу попала эта информация, но готов на все, лишь бы исправить возникшее положение. Хочешь, я с ним встречусь и все объясню? Расскажу, что мы расстались давным-давно…

– Он это знает, спасибо. В пересланных сообщениях сохраняется время отправления, если ты не в курсе.

Руслан пожал плечами:

– Что ты переживаешь в таком случае? Ты была свободной женщиной и могла встречаться, с кем хотела. Или он думал, что ты должна была сидеть и ждать, не изволит ли он развестись со своей женой и вернуться к тебе? Это глупо.

– Знаешь, Руслан, если бы он был девственником в пятом поколении, скорее всего даже не обратил бы внимания на эту переписку. Было и было. Но Витька – дикий бабник, поэтому я должна была делать именно так, как ты сказал: сидеть и ждать. Ведь его чертова женушка даже не смотрела в сторону других мужиков, пока Стрельников окучивал всех подряд. И меня он, видимо, представлял помесью Сольвейг и этой, как ее, Кончиты из «Юноны и Авось». В его картине мира каждая женщина думает: «Если не он, то никто», а тут видишь, как…

– Он ушел из семьи, что ли? – изумился Руслан и подумал, что на месте Стрельникова просто ничего не сказал бы жене, а переварил неприятное известие и спокойно жил дальше, не натягивая никому нервов. Его всегда удивляла эта человеческая манера: как только тебе сделали больно, немедленно отвечать тем же, далеко не всегда направляя острие своего клинка непосредственно на обидчика.

– Нет, не ушел. Даже в пылу своей лютой обиды он понимает, что два раза бросить беременную от тебя одну и ту же женщину – это слишком. Но замкнулся в себе и удалился спать на чердак, где, закутавшись в теплый плед, пьет латте, смотрит на полную луну и льет ванильные слезки.

Руслан невольно засмеялся:

– Прости. Короче, Инга, можешь располагать мной, как считаешь нужным.

– Ай, что бы ты ни сделал, будет только хуже. Помиримся мы рано или поздно, просто обидно мучиться из-за твоих штучек.

Он еще раз повторил, что не посылал переписку.

– Хорошо, а как тогда она оказалась у Стрельникова? – устало спросила Инга.

– Откуда мне знать? Может быть, он сам все это провернул?

Она покачала головой и сказала, что, как только стала встречаться с Виктором, сразу удалила все свои старые диалоги, так что если бы он и влез на ее страничку, ничего компрометирующего там бы не нашел. Версия о каком-то неизвестном мстителе тоже не выдерживает критики хотя бы потому, что о романе Инги с Русланом никто не знал.

– Разве что рыба твоя? Она могла.

– Прости?

– Ну Полина, эта воплощенная добродетель.

Руслан нахмурился. Почему-то предположение о Полининой подлости не вызвало в нем негодования или даже слабого возмущения. В глубине души он чувствовал, что да, она могла, и от этого было горько и противно. Но как ни обидно сознавать, что ты готов приписать своей возлюбленной неблаговидный поступок, нужно учитывать не только моральные, но и чисто физические возможности.

– Нет, вряд ли, – сказал он. – точно, нет. Ты же знаешь, я никогда не таскаю с собой айпад, он лежит дома, а Полину я к себе ни разу не приглашал.

– О! – Инга иронически округлила губы. – Приятно встретить в наше время такие чистые отношения. А с рабочего твоего компа она не могла зайти?

Он покачал головой:

– Хоть ты и считаешь меня никчемным специалистом, на работе я работаю, а не сижу в социальных сетях. Это дурной тон.

– Да? Что ж, тем хуже, ведь чудес не бывает, Руслан. Диалоги сами себя отправить не могли, это ты понимаешь, надеюсь?

– Скорее поверю в это, чем в то, что их послал я.

– Как угодно. Собственно, я пригласила тебя не для того, чтобы вырвать признание или, наоборот, порадовать зрелищем моих переживаний. Мне это безразлично. В медицинском мире ты не та фигура, чтобы повредить моей карьере, а личную жизнь продолжай топтать, как хочешь, если уж тебе не хватило на это предыдущих трех лет.

Она открыла дверь кабинета и вытянула руку, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен.

Руслан вышел с тяжелым сердцем. Уже в дверях он замешкался, хотел еще раз попытаться убедить ее, что ни в чем не виноват, но поник под стальным взглядом.

Да и какая ей разница, в сущности, кто послал эту чертову переписку ее не в меру чувствительному мужу? Столько лет Инга мыкалась одна, и тут, когда судьба вроде бы смилостивилась и послала ей долгожданное счастье, вдруг такой поворот…

А самая злая ирония в том, что это Инга уговорила его зарегистрироваться в «ВКонтакте»! До романа с ней он не увлекался общением в Сети, использовал Интернет для чтения монографий и статей, и из аккаунтов имел только электронную почту и страничку в магазине электронных книг.

А потом манера переписываться вечерами показалась ему довольно милой, изящнее и романтичнее телефонных разговоров.

Расставшись с Ингой, он ни разу не открывал свою страничку, но диалог зачем-то сохранил. Если бы он только знал, как все повернется… Но в отличие от множества параноиков, убежденных, что вражеское око проникает в самые сокровенные уголки их сетевой жизни, Руслан впал в другую крайность и решил, что «приват – это приват».

Видимо, не зря раньше существовал жесткий обычай: если пара расставалась, бывшие возлюбленные возвращали друг другу все письма до единого.

Он безусловно виноват, что не удалил переписку, и все же это мистика: как она могла оказаться у Стрельникова? Да господи, он вел себя в Сети тише воды ниже травы, выходил только пообщаться с Ингой, даже новости не смотрел. Дело в том, что Анна Спиридоновна зависала в «ВКонтакте» днями напролет, активно там общалась, и Руслан просто боялся узнать мать с какой-нибудь неожиданной стороны.

Для того чтобы таким образом насолить новому ректору, нужно было знать, во-первых, про былой роман Инги с Русланом, а во-вторых, про их традицию вечерней переписки. Полина? Ненавидит Ингу? Да, в курсе, что Руслан с Ингой были любовниками! Да, знает про переписку? Нет! Более того, она вообще не знает, что он зарегистрирован в «ВКонтакте». Видимо, его подсознание не готово было лицезреть от нее стикеры и сердечки, вот и послало соответствующий сигнал, мол, не выпендривайся, разговаривай по телефону.

Впору поверить в собственный лунатизм…

Придя домой, Руслан первым делом схватил айпад и открыл приложение. Вот он, диалог со Стрельниковым, письмо якобы от лица Руслана, действительно невероятно пошлое и грязное. «Здравствуйте, Виктор Викторович! В друзья к вам не заявляюсь, а вот в молочные братья надо бы добавиться. Все-таки мы с вами не чужие люди, одну женщину имеем. Пишите, будем обмениваться опытом». Дальше шла вереница их прежних диалогов, причем выбраны были именно фрагменты, свидетельствовавшие о любовных отношениях.

Руслан передернулся, будто угодил во что-то липкое и жирное. Нет, такого он не мог бы учудить даже под наркозом, даже в дико пьяном состоянии, хотя бы из природной брезгливости.

Но факты недвусмысленно свидетельствовали, что это писал он.

Руслан пришел со службы хмурый, весь вечер просидел у себя, а потом вдруг предложил ехать за последними грибами. Анна Спиридоновна с энтузиазмом поддержала этот проект. Макса официально не звали, но, краем уха услышав, что Христина тоже едет, он отбросил вежливость и пригласил себя сам.

Дача Волчеткиных представляла собой старый, обветшалый дом в небольшой деревне. Толстые бревна сруба в одном углу начали гнить и просели, домик ощутимо покосился, крыша прохудилась, тяжелая входная дверь больше не прилегала плотно к косяку и не держала тепла.

Единственная комната с низким потолком и бревенчатыми стенами, серыми от старости, и русской печкой, занимающей половину всего пространства, выглядела мрачновато. Максу даже стало немного не по себе, и, почувствовав, что Христина тоже растерялась, попав в эту избушку Бабы-яги, он поймал ее взгляд и улыбнулся.

Быстро выпив чаю и переодевшись, компания двинулась в лес. Макс страдал от того, что в старом камуфляже дяди Романа выглядит как последний бомж, особенно по сравнению с Христиной, которая смотрелась очень красиво в джинсах, красных резиновых сапогах и шелковой косынке. Она шла немного впереди вместе с Анной Спиридоновной, помахивая корзинкой, а к поясу был привязан бидон, на случай, если вдруг попадется клюква или брусника.

Миновав полосу мрачного и сырого старого бора, они вышли в редколесье. День выдался солнечным и теплым, но дыхание ночного заморозка еще чувствовалось в воздухе. То сверкнет в лучах солнца иней на листьях болотной травы, то хрустнет под ногой почти невидимая корка заледеневшей воды. Деревья росли молодые и тонкие, березы и какие-то еще, с тонкими серыми стволами. Листья с них опадали, покрывая изумрудный мох кочек золотистой россыпью, но много еще оставалось на ветках, и они шелестели еле слышно в безветрии.

Где-то здесь, под листьями, притаились грибы, но Макс не очень хорошо умел их искать. Поэтому, дождавшись, пока все разойдутся на расстояние «ау», он сел на поваленное дерево и подставил лицо мягким лучам осеннего солнца. Так приятно было знать, что Христина рядом, ходит где-то здесь, и можно позвать ее. Или не звать, а просто слушать ее шаги вдалеке и, прищурившись, смотреть, как мелькает в просветах между деревьями шелковая косынка…

Мысли текли какие-то настолько простые, что и не мысли вовсе. Небо голубое, земля теплая и сладко пахнет, вот и все. Макс встал, походил по лесу и даже нашел несколько подосиновиков там, где меньше всего ожидал их встретить. Он спустился к кромке болота, большой поляны, покрытой жухлой травой цвета охры, из которой торчали тонкие мертвые стволы. Этот пейзаж заставил было его грустить, но тут Макс заметил кочку, совершенно красную от брусники. Как россыпь рубинов, подумал он, опускаясь на корточки. Немного поел сам, а остальное собрал в горсть и стал звать Христину.

Когда она, ориентируясь на его крик, вышла к нему, Макс почти с болью почувствовал, что эта картина навсегда запечатлевается в его сердце. Бесконечное голубое небо, нижним краем лежащее прямо на этой лесной полянке, низкие редкие деревца в золотых крапинках листьев и раскрасневшаяся девушка с выбившейся из-под косынки пушистой челкой…

– Я уж испугалась, не случилось ли чего, – улыбнулась она.

Макс молча покачал головой и протянул ей ладонь с ягодами.

Христина подставила свой бидон, мол, сыпьте сюда, но он покачал головой:

– Съешьте сейчас, это очень освежает.

Прикосновение ее пальцев к ладони было так приятно, что Макс закрыл глаза.

В отличие от него Христина оказалась опытным грибником, ее корзина была почти полна, и ручка натянулась, потрескивая, когда Макс поднял ее.

Пора двигаться домой.

Анна Спиридоновна с Русланом тоже собрали порядочно, но до Христины им было далеко.

Вернувшись в дом, Руслан на скорую руку протопил печку и тут же достал из какого-то хитрого тайника бутылку виски. Что ж, об этом договорились заранее, что обратно машину поведет Макс, а Руслан позволит себе немного расслабиться в обществе дам.

Будучи мужем своей жены, Макс ездил на «Мерседесе», подаренном ему тестем, но теперь, когда Алина выставила его, вернул ей ключи и передвигался на общественном транспорте.

И все же он испытывал детское тщеславное удовольствие, что Христина увидит его за таким исконно мужским занятием, как вождение автомобиля.

Пока в доме топилась печь, компания села кружком на крыльце чистить грибы. После небольшой дискуссии решено было заморозить всю добычу, не затрудняясь более сложными методиками.

Христина взяла несколько грибов и, пока они чистили остальное, сварила суп такого божественного вида и аромата, что у Макса закружилась голова.

Протопленная комната больше не казалась мрачной, наоборот. День катился к вечеру, за маленькими окошками начинало темнеть, и одинокая лампочка, свисавшая на проводе с потолка, засветила тусклым, но уютным светом, разгоняя по углам серые сумерки.

Больше для вида, чем для гигиены полив друг другу на руки холодной водой из колодца, сели за стол, который женщины накрыли неожиданно изящно.

Съев полную тарелку невероятно вкусного грибного супа, Макс испытал вдруг первобытное чувство сытого животного, которое целый день бегало за добычей, настигло ее, насытилось и, абсолютно счастливое, заползло в свою теплую безопасную норку.

– Устала, Кристинка? – подмигнул Руслан, и счастье улетучилось, уступив место другому, не менее первобытному чувству.

– Ее зовут Христина, – строго заметил Макс.

– Я знаю, просто Кристина привычнее звучит.

– Надо звать человека как его зовут, а не как привычнее звучит!

– Та что я за барыня, из-за моего имени спорить…

Анна Спиридоновна молчала, примирительно улыбаясь, но в глазах ее, где-то на донышке Макс прочел недовольство. Тетке совершенно точно не хотелось знакомить племянника с молодой подругой, и Макс понимал ее опасения. Если бы дело касалось чего-то другого, он прислушался бы к невысказанным пожеланиям тети Ани, но сейчас предпочел сделать вид, будто не понимает.

– Уважение к имени есть признак культуры человека, – наставительно произнес Макс.

– Ну вот твое имя Максимилиан Максимилианович Голлербах. Хочешь, буду тебя так называть?

Тетя Аня засмеялась:

– Да уж, Максимилиан Максимилианович, если живешь в стеклянном доме, не стоит швыряться камнями.

– Я не стесняюсь своего имени, но пребывание в средней школе научило меня не сообщать его людям без крайней необходимости. Все одиннадцать лет я был Голлербах-Прибабах, дети очень жестоки. А в институте вообще… Не хочу даже вспоминать. – Он улыбнулся Христине.

– Sticks and stones may break my bones, but names will never hurt me[6], – усмехнулся Руслан, и Максу вдруг стало неприятно, что брат щеголяет своим английским.

Христина встала и собрала тарелки. Один чайник горячей воды она взяла для посуды и вымыла ее, пока поспевал следующий. Тетя Аня накрыла чай, а Макс сидел и ничего не делал.

– Анна Спиридоновна сказала, вы психиатр? – вдруг спросила Христина, а Макс покраснел, будто его обвинили в чем-то нехорошем, и промямлил, что в общем да.

– Не скромничай, Максимилиан Максимилианович. На сегодняшний день, Христина, мой брат лучший в Петербурге психиатр и психотерапевт. Если бы я сошел с ума, то обратился бы только к нему.

– Звучит двусмысленно, – рассмеялся Макс. – и похвала сильно преувеличена, я самый обычный врач, а психотерапевт так и вовсе никакой.

– Вам не нравится психотерапия?

– Почему же, нравится! Как источник дохода. Но как метод лечения – извините.

Анна Спиридоновна сухо кашлянула.

– Макс, не думаю, что присутствующим интересны тонкости твоей профессии.

– Какие ж это тонкости? Элементарные вещи. Психотерапия не меняет ни человека, ни мир вокруг него, только немного и на короткое время облегчает жизнь, но алкоголь ничуть не хуже справляется с этой задачей.

– Макс, ну что ты говоришь… Наша гостья подумает о тебе бог знает что.

– Не-не-не, нi в якому разi![7]

Поймав взгляд Христины, Макс приосанился и продолжил:

– Психотерапия – это эффективный метод лечения, когда речь идет о пограничных расстройствах, то есть человек действительно болен и нуждается в помощи. Но штука в том, что большинство наших психотерапевтов бегают от таких пациентов как черт от ладана, потому что работа с ними – это тяжелый и не всегда благодарный труд. Гораздо проще и эффективнее с точки зрения заработка ловить в свои сети здоровых, но слабых людей, и подсаживать их на себя.

– А ты, конечно, так не делаешь?

– Стараюсь не делать. Я работаю или с настоящими больными, или с людьми, переживающими психотравмирующую ситуацию в настоящий момент, и в любом случае вижу свою роль не в пустопорожней болтовне, а в том, чтобы помочь человеку найти себе занятие по душе. В сущности, разговоры и нытье – это дело второстепенное, улучшение наступает тогда, когда пациент реализует себя в каком-нибудь деле.

Выразительно взглянув на часы, Анна Спиридоновна заметила, что пора собираться в город.

– А если человек, наприклад[8], травмирован, но давно? Тогда как?

– Как при любой другой травме. Сломал руку, потом кость срослась, но мозоль осталась и ноет к перемене погоды. И тут уже ничего не поделаешь, надо терпеть.

– Так по-вашему, только божевильный имеет право на терапию ходить? – спросила Христина строго.

– Как вы сказали?

– Сумасшедший.

Макс покачал головой:

– Интересное слово… Дело в том, что пограничное расстройство потому так и называется, что непонятно, куда его отнести, к болезни или здоровью. А если серьезно, то среди популяции психически здоровых людей от терапии становятся зависимыми те, кто не хочет ни переживаний, ни страданий, ни усилий, между тем это ведь в основном и есть жизнь.

– Жизнь-боль, понятное дело, – сказал Руслан, резко поднимаясь и тем самым прекращая дискуссию. – не хочу показаться невежливым, но если мы хотим ночевать дома, то пора ехать.

После первой встречи с Христиной Макс почему-то решил, что она любит поболтать, но за всю поездку девушка едва сказала два десятка слов, а на обратном пути так и вовсе молчала. Он пытался завязать разговор, но она отвечала односложно, тетя Аня безучастно смотрела в окно, Руслан дремал, и в машине царила унылая атмосфера, странная после чудесно проведенного дня.

Под предлогом позднего времени и возможных хулиганов он настоял на том, чтобы проводить ее до двери квартиры. Хотел завязать разговор, напомнить об их первой встрече, но девушка сухо простилась с ним и быстро ушла.

– Господи, что ж ты за дурак, Максимилиан Максимилианович! – накинулась на него тетя Аня, как только он вернулся в машину. – Кто просил тебя встревать со своими откровениями!

– Не понял…

– Какого черта ты полез срывать покровы со своих профессиональных тайн? Христина ходит на терапию, чтоб ты знал, а теперь, после твоих откровений бывалого психиатра, будет думать, что зря это делает. Оно и так ни черта не помогает…

Макс изумился:

– Но она выглядит такой жизнерадостной!

– Вот именно, товарищ гениальный психиатр! Выглядит жизнерадостной, между тем на ее долю выпало столько несчастий, что с лихвой хватило бы на десять человек!

– О!

– Не окай! Вам с Алиной полезно было бы узнать ее историю, может быть, тогда вы перестали бы трепать друг другу нервы из-за всякой ерунды, которую вы называете горем, и страдать тем, что вы называете страданиями.

Макс спросил, что же случилось с девушкой.

– Так я тебе и сказала! – фыркнула тетя Аня. – Она мне доверилась, а я буду трепаться о ней ради того, чтобы вразумить двух великовозрастных идиотов. Правильно это, сам как считаешь?

Он покачал головой.

– Вот именно. Просто поверь мне, если использовать ваш термин «травма», то у бедной девочки, считай, переломаны все кости. Другая давно бы спилась или подсела на наркотики, а Христина прекрасно устроила свою жизнь, при том, что у нее не было банды заботливых родственников, которые бы складывали все ей в клювик, как у некоторых здесь присутствующих. Она исключительно собственными силами построила карьеру, значимый человек и на работе, и в литературных кругах. Поверь, Макс, она не пыталась убежать от боли и усилий, это я тебе точно говорю. Один бог знает, сколько страданий она перенесла, а мне кажется, утолить свою боль – это естественное и вполне простительное желание человека, не так ли? Но тут появляется наш гений и спускает психотерапию в унитаз! Это все равно, как если бы главный онколог заявил на всю страну, мол, не волнуйтесь, граждане, рак неизлечим! Химия и все остальное – это так, чисто способ заработать докторам, а вы все равно умрете, или лечитесь силой воли, ну, керосин там пейте на всякий случай!

Макс так разволновался, что еле успевал следить за дорогой.

– Тетя Аня, мне стыдно за свои слова, честное слово! Но я и подумать не мог, что она ходит на терапию! В конце концов, вы могли бы меня остановить.

– Я пыталась, – холодно сказала Анна Спиридоновна. – три раза я просила тебя переменить тему, но ты не остановился, пока не обгадил все: психотерапию, психотерапевтов и особенно пациентов!

Руслан все время думал о том, как их переписка оказалась у Ингиного мужа. Он знал, что ничего не отсылал ему, но все же в глубине души шевелился неприятный червячок вины. Нужно было сразу же удалить все сообщения или вовсе заблокировать Ингу, как делали со своими провинившимися друзьями его обидчивые знакомые. Сознание его словно раздвоилось: как профессор Волчеткин он ненавидел ректора Ингу Валерьевну и от всей души желал ей провалиться в тартарары, но как мужчина и бывший любовник думал о ней едва ли не с нежностью и переживал оттого, что у нее начались такие нелады в семейной жизни.

Если рассуждать здраво, то Стрельников – придурок редкой силы, что устраивает жене аутодафе за прежние романы, но он ее муж, а Инга заслужила немного счастья, что бы там ни говорила на сей счет Полина. «В свое время ты принял решение и выбрал остаться с семьей, а не со мной, поэтому не имеешь никакого права упрекать меня», – так бы сказал Руслан, будучи на месте Инги, а на месте Стрельникова безусловно с этим согласился бы, но, увы, такие вещи, как логика и справедливость, обычно не употребляются в семейном обиходе.

Руслан пытался найти способ как-то исправить ситуацию, прекрасно понимая, что любое его вмешательство только усугубит конфликт. Будь Стрельников обычным алкашом, он бы пришел в гости, сначала подрались, потом распили бутылку, и проблема решена! Но Виктор Викторович – интеллигентный человек, следовательно, не утихомирится, пока не измотает жену до того, что у нее разовьется невроз. Желательно, комплекс вины, чтобы он мог располагаться в лоне семьи совершенно свободно и ни в чем себе не отказывать.

Руслан так волновался за Ингу, что почти не думал о том, что теперь она считает его конченым подлецом. С другой стороны, какой смысл размышлять об этом, если нет способа доказать свою непричастность и вообще решить эту загадку – кто же все-таки влез на его страничку?

Несмотря на молодость, Волчеткин был весьма консервативным человеком и не увлекался всякими девайсами. Он никогда не играл, не лазал в блогах и живых журналах в поисках жемчужин мысли и не регистрировался в социальных сетях, потому что всю жизнь сторонился суррогатов, в том числе суррогатов общения.

Потом Инга уговорила его создать эту страничку. Что ж, это оказалось действительно удобно: валяясь на диване с айпадом, набирать сообщения и одновременно присматривать за Олей. Но ничего, кроме переписки с любовницей, он от социальной сети не хотел, поэтому указал фамилию не полностью и год рождения неверный, а про учебные заведения вовсе умолчал. Когда Оля заболела, большинство друзей не то чтобы отвернулось от него, но как-то устранилось, растворилось в собственных заботах, Руслан не обижался на них, но и становиться виртуальным другом после того, как умерла дружба реальная, не видел смысла.

В общем, у него не было интернет-зависимости, в отличие от мамы, которая целыми днями могла торчать в Сети, обмениваясь мнениями и впечатлениями с разными незнакомыми людьми.

Не чувствуя потребности быть всегда на связи, он пользовался допотопным телефоном и айпад никогда не таскал с собой, так что злоумышленник, по идее, должен был проникнуть к нему в дом, нигде в другом месте он получить его планшет не мог.

Но это предположение не выдерживало никакой критики и вообще попахивало паранойей. Мама? Она даже в детстве никогда не трогала его личных вещей, даже дневник не открывала без его согласия. Сколько себя помнил, Руслан мог принести домой портфель, под завязку набитый сигаретами, и ни секунды не волноваться, что тайна раскроется.

Макс? Тоже бред полнейший! Вдруг братец встал не с той ноги и решил: а дай-ка я отомщу за детские обидки! Возьму-ка я планшет этого негодяя и испорчу жизнь незнакомой женщине и ее мужу, и пусть они считают моего брата подлецом! Шикарный план!

Подобный ход событий тоже невозможен. Макс – человек своеобразный, но глубоко порядочный. Он крайне щепетилен во всем, а уж если дело касается чести женщины, на него можно всецело положиться.

Нет, родственников он подозревать не будет и вообще не станет больше ломать голову над этой загадкой! Что толку, если он и найдет виновника, Инга все равно не станет его слушать. У Руслана были и мотив, и возможность, и подлая натура – для любого суда достаточно оснований, чтобы признать его виновным.

Он оставил надежды оправдаться, но хотел увидеть Ингу, поговорить с ней и услышать, что Стрельников опомнился, и в семье снова воцарились мир и покой.

Иногда он встречал ее на пути к ректорскому кабинету или, наоборот, к машине, вежливо здоровался и отступал. Инга проходила уверенной и легкой, несмотря на беременность, походкой, слегка вздернув носик, как делают все люди маленького роста, уверенно и любезно улыбаясь, со своим новым стальным блеском в глазах.

Если бы Руслан не знал ее железного самообладания, ни за что бы не подумал, что ректор переживает тяжелый период в семейной жизни…

Словно влюбленный подросток, он спустился в вестибюль, чтобы якобы невзначай повидать Ингу, когда она пройдет к машине, чтобы ехать домой. Вышел на улицу, стрельнул сигарету у малознакомого терапевта и медленно выкурил, потом постоял возле лотка с газетами. Только после этого догадался посмотреть, что служебного автомобиля ректора нет на стоянке, значит, Инга уже уехала.

Руслан вздохнул и, купив в автомате шоколадку, пошел в приемный покой проведать Полину.

Девушка встретила его довольно холодно.

– Ты занята? – спросил Руслан. – Работай, я тогда попозже зайду.

– Нет, ты угадал, пришел в самое затишье, – Полина скупо улыбнулась. – насколько я могу судить из этой норы, на улице прекрасная погода, может быть, выйдем, подышим воздухом?

– Давай!

Вечер действительно выдался тихим и теплым, будто последний привет ушедшего лета. Клены больничного садика даже в сумерках переливались теплой гаммой от золотистого до багряного, под ногами приятно шумел толстый ковер опавших листьев, а на клумбах кое-где еще среди пожухлой травы вдруг возникали красные цветы, названия которых Руслан никогда не знал.

Он хотел взять Полину под руку, но она не дала.

– Я хотела сказать тебе, Руслан, чтобы ты не ходил ко мне сюда без необходимости, – процедила Полина.

Он оторопел:

– Я же не отвлекаю тебя от работы, солнышко…

– От работы – нет. Но уже становится заметным, что ты ходишь сюда не ради работы. Пойдут слухи, а сам посуди, кто поверит, что мы с тобой не спим?

– Никто не поверит, – улыбнулся Руслан. – я и сам, честно говоря, не хочу в это верить.

– А поскольку в наших отношениях все пока неопределенно, мне не хочется приобретать репутацию профессорской любовницы. Поэтому давай встречаться где-то на нейтральной территории.

– Ну как хочешь. – Руслан пожал плечами.

Полина улыбнулась и быстро погладила его по плечу:

– Не обижайся! Если бы ты сделал предложение и я официально стала бы твоей невестой, другое дело, но ты чего-то все тянешь…

– Слушай, не дави на меня!

– О, это уже у нас другой разговор пошел! – засмеялась она холодным фальшивым смехом. – Между прочим, мама мне советовала сразу закрывать тему, как только я услышу от мужчины эти сакраментальные слова.

– Любопытно, почему.

– Потому что «не дави на меня» – это вопль слабого человека, у которого нет сил ни отказаться от удовольствия, ни заплатить за него.

– Правда? Похоже, твоя мама просто кладезь мудрости. Что еще она тебе говорила, не поделишься?

– Много чего. Например, никогда не слушать людей, которые говорят «ты должна», «ты виновата» и «это не опасно». Так и советовала мне, мол, как только услышишь хоть одну из этих фраз, смело разворачивайся и уходи, и вычеркивай этого человека из своей записной книжки.

– Дай бог, конечно, каждой девушке такую маму, как у тебя, но с такими строгими критериями твой список контактов, наверное, пуст.

Полина покачала головой:

– Поверь, у меня достаточно друзей и знакомых. Может быть, не слишком много, но никто из них зато не пытается меня использовать.

Руслан покачал головой. Полина с таким видом изрекает эти истины, что просто противно. Если бы дело касалось только секса, такую позицию можно было бы уважать и даже ставить в пример другим девушкам.

Но она распространяет принцип «ты мне – я тебе» на жизнь в целом и, кажется, пуще всего боится ненароком сделать человеку добро…

Или нет? Или это здоровое желание здорового человека: самому принимать решение, а не становиться жертвой манипуляторов? И Полина способна на благородный поступок, если сама решит, что это необходимо, а не потому, что ее загнали в ловушку вины и долга?

Он внимательно взглянул на возлюбленную. Она медленно шла, опустив глаза и носком туфельки поддевая опавшие листья. Нежное и всегда немного сонное лицо приняло странно жесткое выражение, какого Руслан раньше не замечал.

Если бы Полине представилась возможность отомстить Инге, она с радостью бы сделала это, не терзаясь такими старомодными понятиями, как честь и порядочность, это Руслан чувствовал точно. Но возможности такой у нее не было, она никогда не держала в руках его айпад, и нечего унижать ее напрасными подозрениями. И потом, если он расскажет о разговоре с Ингой, Полине будет неприятно, что он общается с бывшей любовницей.

А если вдруг, непонятно как, это все же сделала Полина, она ни за что не признается, а Руслан не великий физиономист и не поймет, врет она или говорит правду, поэтому нет никакого смысла затевать беседу на эту тему.

– Что, Руслан, сердишься на меня? – спросила Полина, неверно истолковав его молчание. – я знаю, ты думаешь, что я расчетливая эгоистка, бесчувственная и бла-бла-бла.

– Нет, я так не думаю.

Она тихонько и в этот раз, кажется, совершенно искренне засмеялась:

– Думаешь-думаешь! Раз она, зная о моих невыносимых страданиях, не падает ко мне в кровать, как яблоко на голову Ньютону, значит, не любит, а только выжимает из меня статус профессорской жены, вот как ты обо мне думаешь. Между тем, Руслан, ты ошибаешься, – сказала Полина спокойно и снова легонько тронула его за плечо. – я тебя люблю.

– Правда?

– Да. Просто это нормальная человеческая любовь, к которой ты не привык. Да, я умею соблюдать свои интересы, но если мы станем семьей, точно так же я буду блюсти наши общие и интересы наших детей. А когда женщина не способна позаботиться о самой себе, то мужу и ребенку особо не на что рассчитывать.

– Слушай, оставь уже Ингу в покое, – поморщился Руслан.

– Хорошо. Не буду сыпать тебе соль на раны. Просто моя любовь – это фундамент, на котором мы сможем построить счастливый брак, а ваша с Ингой была как монета, где орел – это твое желание получать секс без обязательств, а решка – ее низкая самооценка.

– Долго думала? – фыркнул Руслан. – И наверное, еще дольше выжидала момент ввернуть эту замечательную фразу. Видно, склонность к афоризмам – это у тебя наследственное от мамы.

Она промолчала. Опустив голову, ворошила носком туфельки сухие листья. Руслан вдруг подумал, что ни разу не ссорился с ней. Вернее, ни разу не видел, чтобы Полина горячилась, ругала его, или обижала, или на худой конец высказывала несправедливые претензии. Все было до ужаса ровно у них. Руслан взял Полину за руку, она не отняла, даже усмехнулась краешком рта.

Тут в голову ему пришла довольно пошлая и противная идея. Кажется, люди в основном скандалят и ругаются, когда делают что-то хорошее и не получают за это той благодарности, на которую рассчитывали. Тогда и вступает в действие торгашеский принцип: если уж плату получить нельзя, а товар назад забрать невозможно, то компенсировать убытки можно, отобрав что-то другое. Пусть даже не себе на пользу, а чисто из принципа.

Ну а Полина мудро ведет свой бизнес и требует сто процентов предоплаты, стало быть, и ссориться пока повода нет… А что будет дальше? Не бывает такого брака, где дела идут ровно и без обид и все имеет одинаковую цену в глазах мужа и жены. Взять братца и его нечеловечески прекрасную супругу. Для нее запись себя в телефоне под милым псевдонимом имеет огромную ценность, а для него – нулевую. Хотя… Руслан задумался. Коль скоро Макс не оформил контакт, как она хотела, возможно, и для него это стоит столько же, только в другой валюте, и сделка не состоялась потому, что они просто не знали, как перевести одну в другую. «Фу, – Руслан едва не рассмеялся вслух. – что-то я сильно втянулся в торгашеские отношения, пора завязывать эти параллели. Просто если я женюсь на Полине, мне, похоже, придется жить по ее прейскуранту».

Тяжелые пакеты оттягивали плечи, и Христина поменяла руки, в надежде, что это хоть немного поможет. Как же она пропустила момент, когда любезность превратилась в обязанность? Когда Христина приехала жить в эту квартиру, она очень боялась, что отношения с соседями не заладятся. Вдруг она окажется бестактной и навязчивой соседкой, или, не дай бог, недостаточно аккуратной, или неудобной в быту?

Поэтому Христина старалась вести себя как можно тише и не задерживаться в общем пространстве сверх необходимого. Стандарты чистоты, принятые в квартире, были для нее не то что достижимы, а просто неудовлетворительны, и в первое же свое дежурство она привела дом в такой порядок, которого здесь не знали лет двадцать.

Активно и энергично общаясь в Сети, Христина была одинока в обычной жизни, и гости бывали у нее на страничке, но никогда – дома. Кажется, соседи это даже осуждали, по крайней мере, женская часть сочувственно вздыхала и говорила периодически, что ты, мол, молодая женщина и надо наслаждаться жизнью и «завести кого-то», словно речь шла не о возможном спутнике жизни, а о щенке.

В самой большой комнате проживала молодая семья с ребенком, державшаяся очень замкнуто. Они игнорировали все попытки Христины подружиться и никогда не просили никого из соседей присмотреть за ребенком, очень серьезным мальчиком пяти лет.

Вторая по величине комната принадлежала Христине, а в маленькой жила одинокая старушка, бывшая учительница.

Как-то раз Христина, которой хотелось быть всем полезной, сказала старой соседке, что едет в гипермаркет, и предложила что-нибудь заказать. Та сначала отнекивалась, потом попросила купить чай, в следующий раз дала список, а потом уже стало ясно, что если Христина вдруг откажется, то сразу станет персоной нон-грата.

Обычно Христина ездила раз в неделю, и соседка непринужденно подкидывала ей список продуктов на семь дней, а потом всякий раз восклицала: «Ах, бедная, как же ты это все притащила! А я-то хороша, не подумала!» Но список не становился ни на пункт короче…

Одно время Христина делала два захода, один для себя, другой для соседки, но становилось безумно жаль потраченного времени.

Потом отоваривалась только по бабкиному списку, а себе покупала продукты в окрестных лавочках, но после того, как ей подсунули сначала тухлую курицу, а затем совершенно разложившуюся рыбу, решила, что лучше один раз попыхтеть и семь дней забот не знать.

И определенно лучше притащить на своем горбу лишних пять кило картошки, чем приобрести репутацию обидчицы немощных старушек.

Христина жила не в центре, но в хорошем районе, в квартале сталинской постройки. Когда она переезжала сюда из Киева, денег, полученных ею в качестве отступного за свою долю в жилище бывшего мужа, хватало или на очень плохую однокомнатную, или на хорошую комнату. Анна Спиридоновна посоветовала второй вариант, и Христина не жалела, что согласилась. Во-первых, соседи хоть и посторонние люди, но все же лучше, чем полное одиночество в отдельной клетушке, ну и потом, старые дома выглядят гораздо приятнее глазу, чем унылое нагромождение бетонных коробок.

Войдя во двор, она вдруг увидела высокую худощавую фигуру племянника Анны Спиридоновны. Сердце екнуло, наверное, от страха: вдруг он принес какую-нибудь недобрую весть? Но Христина тут же быстро подумала, что в эпоху мобильных телефонов никто не посылает гонцов, тем более таких безукоризненно одетых и причесанных волосок к волоску.

– Здравствуйте! – сказал он, подходя. – Я взял на себя смелость подождать вас. Давайте-ка поменяемся, сумки мне, а это возьмите сами.

Макс протянул ей букет мелких розовых роз, который держал за спиной.

– Боже, какая тяжесть!

Христина смущенно улыбнулась.

– Вы, наверное, удивились, что я здесь?

Она кивнула.

– Хотел просить у вас прощения за свои нелестные отзывы о психотерапии.

– Что вы! Я вовсе не обиделась, о чем речь!

– И все же…

– То правда! Откуда б вам знать?

Макс замялся, нахмурился, махнул рукой, забыв, что держит в ней тяжелый пакет:

– Не сочтите за наглость, но я хотел бы с вами поговорить. Это займет буквально несколько минут. Может быть, я отнесу вашу поклажу и мы сходим выпить кофе где-нибудь?

– У меня можно, – улыбнулась Христина, вдруг подумав, что Макс будет первым ее гостем, – если вы не против, звичайно.

– Буду очень рад.

Христина волновалась, как правильно представить своего посетителя соседям, но в коридоре, по счастью, никого не было, и она быстро провела Макса к себе. Прежде чем ехать за продуктами, она сделала основательную уборку, и теперь было приятно, что кто-то, кроме нее самой, видит, как у нее чистенько и уютно.

– Будьте як вдома, – сказала она, волнуясь. Странное дело, Христина прекрасно говорила по-русски, но в присутствии племянника Анны Спиридоновны сбивалась и начинала изъясняться каким-то неестественным образом. То ли от волнения, то ли ей хотелось произвести на него впечатление деревенщины, чтобы он не принимал ее всерьез и не увлекся ею, она и сама не знала. Вероятно, гигантские кальмары тоже не знают, зачем им чернильное облако, просто выпускают его, почуяв опасность, и все.

Макс сел на единственный в ее хозяйстве стул, выпрямив спину и чинно сложив руки на коленях.

– Насамперед[9] отнесу продукты соседке, бо с ней четко надо, чтоб ни гвоздя ни жезла. – Христина достала кошелек, где сдача и чеки соседки лежали в специальном отделении. При всей своей интеллигентности старушка каждый раз пересчитывала все платежи, и Христина понимала, что ошибка в рубль, пусть сделанная совершенно случайно, обойдется очень дорого.

– Так это не ваше?

Она засмеялась:

– Тю! Разве я похожа на ненажеру[10]?

Макс с улыбкой покачал головой. Поскольку телевизора у нее не было, Христина включила радио, чтобы гость не скучал, и вышла. Отдала соседке покупки и «сопутствующую документацию» и принялась готовить чай.

Так странно было чувствовать, что в комнате ее кто-то ждет, и Христина не могла решить, приятно это или нет.

Вдруг обнаружилось, что у нее нет не только двух одинаковых чашек, но и просто двух экземпляров чайной посуды, пусть и разномастных. Она и не думала, что одинока до такой степени…

Пришлось временно присвоить суповой мисочке звание пиалы и врать, что она пьет чай только таким утонченным образом.

И вазы для цветов у нее тоже не нашлось, Христина поставила букет в пластиковую бутылку из-под воды.

Макс вежливо съел одну сушку и кусочек сыра, прежде чем заговорить о деле:

– Не сочтите меня самовлюбленным и высокомерным дураком, но, боюсь, обнародованные мною профессиональные тайны могут повлиять на эффективность вашей терапии, – сказал он осторожно.

– О, не турбуйтесь[11], бо я взрослый человек…

– В этом нет сомнения. Просто мне стыдно, что я говорил такие вещи, про которые и не думал, что это правда. А если и думал, это еще не значит, что они являются правдой на самом деле. – Он смешался и поднес к губам почти пустую чашку. – не принимайте во внимание всего, что я говорил в нашу прошлую встречу, прошу вас. Возможно, мне просто хотелось похвастаться перед вами своим психическим здоровьем.

– Как это?

– Ну, знаете, бытует мнение, что психиатры сами с приветом. Ну вот я и захотел, чтобы вы увидели меня во всем блеске полной адекватности и уравновешенности.

– Та я и не сомневалась, что вы такой.

– Не такой, – сказал он с мягкой улыбкой. – но суть не в этом. Я тогда надышался кислородом, расслабился и не совсем понимал, что говорю и в каком обществе. Подобные речи с натяжкой уместны в узком кругу медиков, но и только. Видите ли, врачи вообще самые несносные пациенты на свете и часто не верят даже в те методы, что реально помогают. Ну и я… Знаете, когда внимательно изучишь психологические закономерности, наступает что-то вроде отторжения, нигилизма, если хотите. Хочется же думать, что все твои мысли и действия – результат твоей свободной воли, а не некоих происходящих в подсознании процессов, одинаковых для всех людей. Вы понимаете?

Она кивнула. Макс уже допил чай и сидел с прямой спиной, напряженный, будто бегун на старте, видимо, ждал от нее какого-нибудь знака, после которого можно встать и уйти. Христине вдруг стало грустно от мысли, что он пришел к ней как врач к больной. Пусть им двигало высокое чувство врачебного долга и ответственности, и он сочувствует ей настолько, чтобы потрудиться исправить невольный вред от своих речей, но из милой девушки она превратилась в его глазах в обычную пациентку, значит, Макс больше не будет воспринимать ее как равную.

Наступила неловкая пауза. Христина пыталась подобрать слова, чтобы вежливо сказать своему гостю, что миссия выполнена и можно уходить, а гость, в свою очередь, не мог подняться без этих разрешающих слов.

– Вы же давно знакомы с тетей Аней? – вдруг спросил он. – Интересно, почему она не направила вас ко мне, когда вы решили посещать психотерапевта?

Христина засмеялась:

– То не дивно, если она знала ваше мнение о терапии! А серьезно если, я долго стыдилась ей признаться, что у меня проблемы с головой. Думала, сейчас быстренько вылечусь, она ничего и не узнает.

– Не получилось быстренько?

Христина покачала головой.

– А вообще есть эффект?

– Пока не видно. Ну, мабуть, хуже не становится, и то слава богу.

Макс улыбнулся:

– О таком здравом рассуждении пациента можно только мечтать. Я бы вам предложил свою кандидатуру, если бы не скомпрометировал себя как специалиста в ваших глазах.

– Ой, ни за что! Я бы вам стеснялась все рассказывать, а без откровенности какое лечение!

– Вы правы, я бы тоже не мог к вам относиться как к пациентке.

Хорошее настроение вдруг вернулось, и слова нашлись:

– Что ж, вам, верно, пора! Спасибо огромное, что побеспокоились обо мне.

Гость поднялся, но, уже дойдя до двери, нерешительно остановился:

– Знаете, Христина… Если человек психиатр, это не значит, что у него строгий порядок в собственной голове. Такие же страхи и завихрения, и похуже кое-что. Впрочем, вы наверняка слышали поговорку: сапожник без сапог.

Она неуверенно кивнула.

– Так вот, – продолжал Макс, – в свое время я тоже подумывал, чтобы пойти на терапию. Были у меня травмирующие моменты, о которых мне совестно говорить теперь. Не важно, в чем они состояли, но я считал себя глубоким невротиком и всерьез размышлял, к кому из коллег обратиться. А потом подумал, что, постоянно переживая прошлое, я не буду жить в настоящем. Без конца анализировать старые обиды – это барахтаться в пустоте, и даже если найдется корень всех проблем, выдернуть его не получится, потому что прошлое изменить нельзя.

– Та это да…

– Не сердитесь, что я так говорю. Наверное, думаете, какой идиот, не успел извиниться, как тут же снова за свое, просто я хочу быть честным с вами. Я думаю, вы очень хороший человек, а для хороших людей жизнь вообще мучительная штука.

– Вы меня совсем не знаете, – заметила она вежливо.

– Понимаете, Христина, безмятежность и спокойствие – это редкие гости в нашей душе, и приходят они, наверное, не тогда, когда мы ворошим прошлое, а когда делаем что-то важное в настоящем. Я принял за константу две вещи: самого себя и то, что было, и знаете, после этого мне стало легче ориентироваться в том, что есть. Ну а радости… – Макс усмехнулся. – Радости, они как грибы. Всегда найдутся, если умеешь их искать.

Христина вздохнула. Слишком часто она слышала подобные советы и от Анны Спиридоновны, и от коллег по работе.

– Знать бы еще, как это сделать! – сказала она резко. – Вот прикажите мне зараз по-французски заговорить! Я бы и рада, да не знаю, как.

Макс поднял руку так, словно хотел взять ее за плечо, но вместо этого поправил свою и так безупречную прическу.

– Да я понимаю, что выгляжу дураком, – сказал он с досадой. – пришел такой маменькин сынок, который жизни не нюхал, и начал фонтанировать советами. Вы уж простите меня за это.

– То вы меня простите. Вы правы, и разумом-то я все это принимаю, а вот почувствовать – никак. Пустота, и всё. Мертва душа.

Поймав его взгляд, Христина прочла в нем такое искреннее сочувствие, что ей сразу стало стыдно.

– Та не берите в голову! – весело закричала она. – Это я так, интересничаю. Может, и правда, скорее научишься по-французски говорить, живя среди французов, а не сидя с учителем раз в неделю.

Макс улыбнулся и взялся за ручку двери:

– Христина, я вам сейчас ничем не помог, только навредил, поэтому не могу претендовать на ваше доверие и расположение ко мне, – сказал он чопорно. – но тем не менее прошу поверить, что вы всегда можете на меня рассчитывать.

Христина в такой же аристократической манере простилась с ним.

Проводив гостя, она вытянулась на диване и закрыла глаза, перебирая в уме моменты встречи.

Ей было немножко стыдно за свою вспышку откровенности и еще стыднее оттого, что был момент, когда ей захотелось исповедаться Максу. Короткий порыв, всего несколько секунд, какой-то морок, внезапная надежда, что этот сухощавый человек с некрасивым лицом и удивительной улыбкой сможет утолить ее боль.

Причем это было не инстинктивное доверие пациента к врачу, а глупое детское ожидание чуда, будто если он обнимет ее и поцелует, то все волшебным образом изменится.

Христина расхохоталась. Она и не подозревала, что в ее душе еще могут звучать подобные струны.

После смерти жены Руслан редко приходил домой сразу после работы. Он или находил себе важные дела, или ехал на кладбище, или просто гулял по тем местам, где они когда-то встречались с Олей, и остро чувствовал неумолимый ход времени.

Они любили сквер возле планетария и однажды, застигнутые проливным дождем, вбежали внутрь и купили билеты на лекцию. Прошло много лет, а Руслан до сих пор помнил то странное ощущение космической пустоты, которое он испытал, глядя на карту звездного неба и держа в руке теплую ладонь Оли.

Много было секретных мест в Петербурге, где хранилась память их любви. Руслан ездил на Загородный проспект и быстро шел мимо театра юного зрителя к метро «Владимирская», потом выходил на Невский… Он знал, что не сможет вновь обрести Олю в своих скитаниях, но иногда удавалось поймать тень того душевного подъема, который он всегда испытывал в юности рядом с ней, и воспоминания утешали его лучше, чем кто-то из живых людей.

Маршрут был долгим, и порой мысли его с прошлого перетекали на будущее. Вероятно, надо что-то делать со своей жизнью, думал он, жениться по крайней мере, завести детей, раз уж карьера пошла прахом. Лучшей кандидатуры, чем Полина, не найти, с такой кондовой моралью это будет образцовая мать семейства. Во-первых и в-главных, она не станет его донимать всякими там тонкостями, как в одном старом советском фильме, в котором учительница литературы выедала мозги своему любовнику-хирургу, и это почему-то служило доказательством ее космической духовности, а хирург, который после тяжелого рабочего дня сопротивлялся насильственному окультуриванию как мог, считался в том фильме жлобом.

Полина не такая, принцип «живи сам и давай жить другим» для нее незыблем, так что, если Руслан будет вести себя прилично и отдавать жене зарплату, в семье будет царить мир и покой. Как бы он ни презирал ее торгашеское отношение к жизни, но Полина сказала совершенно правильно, что, мол, раз умею отстаивать собственные интересы, то смогу позаботиться и об интересах семьи.

Слишком часто самоотверженность и доброта бывают признаком безволия, а совсем не величия души, и благородные поступки зачастую продиктованы самыми жалкими резонами.

В детстве мама говорила ему, что добро без справедливости – это зло рикошетом, и никогда нельзя пытаться быть для всех хорошим. Правда, она имела в виду несколько другое, нежели Полина, но какая разница. В принципе, будет полезно, если в их вялую семью войдет такой хваткий и энергичный человек.

Руслан дошел до Невского и, решившись, достал телефон. Полина выйдет к нему в этот темный осенний вечер, они обнимутся, остро чувствуя человеческую близость под холодным моросящим дождем и низким черным небом без единой звезды.

И он сделает предложение, как она хочет, потому что он всю жизнь любил Олю. А настоящая любовь на то и любовь, что не повторяется.

С Ингой его связывала дружба, с Полиной – чистая похоть, теперь можно признаться в этом самому себе, но к любви все это не имело отношения.

Так лучше уж жениться по взаимовыгодному расчету, подкрепленному плотским желанием, чем сделать несчастной какую-нибудь хорошую женщину, которой будет нужна именно любовь…

Полина не брала трубку. Пожав плечами, Руслан набрал ее номер снова, послал эсэмэску. Никакого ответа. Странно, раньше она всегда быстро отзывалась на его звонки.

Подняв воротник куртки, Руслан быстро зашагал по Невскому, загадав дойти до Пассажа и снова набрать Полину, если она раньше не объявится сама.

На Аничковом мосту он немножко постоял, положив руку на холодные чугунные перила, смотрел, как плещется густая черная вода в желтых потеках отражений светящихся окон. Для них с Олей это был «зимний» мост, когда Фонтанка замерзала и кони барона Клодта одевались пухлыми снежными попонами.

Сколько лет прошло уже с тех пор, когда они, молодожены, стояли, обнявшись, смотрели на застывшую Фонтанку и гадали, откуда на снегу взялись следы лыж, если никто и никогда не видел на реке ни одного лыжника?

Руслан погладил гранитный постамент, прикосновение камня к ладони было холодным и равнодушным.

Несмотря на моросящий дождь и промозглый воздух, людей на Невском оказалось много, и Руслану не удалось развить свой привычный темп, но все же до назначенной точки он добрался довольно быстро. В сам Пассаж, приобретший за последние годы убедительное сходство с сельским магазином, Руслан заходить не стал, а направился в гигантский книжный, который открылся несколько лет назад, а коренной петербуржец Волчеткин, хоть убей, не мог вспомнить, что на его месте располагалось раньше.

Полина снова не отозвалась и не прислала сообщения. Он решил, что надо бы взволноваться, но душа никак не отзывалась на тревожные сигналы, даже обидно. Что могло с ней случиться? Спит или лежит в ванне с книжкой, вызвали на работу… Или взяла и пошла в кинотеатр с подружкой!

Вероятно, подумал Руслан, раз решимость моя тверда, следует поехать к даме сердца домой, а если там ее нет, то на работу, и, размахивая букетом цветов, пасть на колени перед избранницей ради пущего романтизма.

Романтизм – хорошее вложение в семейный бизнес, принесет мощные дивиденды, хмыкнул Руслан и подумал, что почему-то мыслит о Полине исключительно в экономических категориях.

Ну да ничего, все наладится. После свадьбы появятся новые заботы, даст бог, пойдут дети, и думать надо будет о них, а не о том, кто к кому как относится. Полина – девушка с амбициями, она хочет многого достичь и понимает, что для этого нужно заниматься делом, а не выносить мозги себе и мужу.

Он было уже повернулся к выходу, но неожиданно для себя встал на эскалатор, ведший в отдел художественной литературы.

Там, поблуждав между стеллажами, он вдруг заметил знакомую фигуру в бюджетном плаще. Мила зачарованно смотрела на стенд с новинками «женских» детективов. Что ж, ничего удивительного нет в этой встрече, визит в книжный магазин для нее – это лучший способ снять стресс.

Руслан улыбнулся. Его всегда умиляла эта черта Людмилы Эдуардовны. Жесткий профессионал, решительная, умная, неутомимая – и вдруг, извольте, читает запоем дамские романы!

– О, – сказал он, подходя, – мама у меня тоже балдеет от этой писательницы. Даже в фан-клубе каком-то состоит.

– Спасибо, я знаю. Больше того, состою в той же группе поклонников, что и Анна Спиридоновна, – призналась Мила и зевнула. – мы с ней там развиваем бешеную активность, между прочим.

– Да?

– Да! Или ты думаешь, что если мы родились до компьютерной эры, то должны сидеть не в сети, а на печке?

– Ну что ты! В мыслях не было.

– То-то же, – Мила снова зевнула. – извини, дежурство выдалось не из легких. Короче, я в этой группе просто душой отдыхаю. Такие там замечательные люди собрались, такое уютное общение, не смотри, что виртуальное, и все благодаря Христине.

Руслан удивился, насколько тесен мир, который с появлением Интернета сжался просто до микроскопических размеров. Кому-то виртуальное общение приносит радость, а кому-то разрушает жизнь, как это произошло с Ингой. Что ж, нельзя забывать, что любые изобретения и достижения прогресса – это всего лишь средства, которыми человек выражает свойства своей натуры, точно так же как и тысячи лет назад. Раньше он думал, как ему употребить палку, сбивать с дерева бананы или огреть соперника по голове, а теперь точно таким же образом распоряжается атомной энергией. Вот и все. Цели остаются прежними.

– Такая классная девчонка, – продолжала Мила. – просто чудо, сколько в ней энергии. Поднять такую группу, где состоит больше тысячи человек, и следить, чтобы все они чувствовали себя комфортно, это, я тебе скажу, задачка не из легких.

– Все же стержнем является творчество писательницы, – заметил Руслан.

– На первый взгляд так и есть, но автор пишет книги, а люди их читают, и каждый хочет высказать свое мнение, и надо следить, чтобы в результате все не переругались насмерть. Ой, Руслан, ты прямо отсталый! Очевидные вещи приходится объяснять. Есть такие персонажи, которых хлебом не корми, дай только затеять склоку.

– Подобное явление мне известно не только по сетевому общению, – фыркнул Руслан.

– Ну вот именно что! Христина бдительно следит, чтобы у нас не было такого в группе. Принимает удар на себя. Потом, новые книги, к огромному сожалению, появляются не каждый день, и надо придумывать другие поводы для общения, причем такие, чтобы всем было интересно. Благодаря рекомендациям Христины я прочитала много книг и посмотрела кучу фильмов, о которых иначе никогда бы не узнала.

Он пожал плечами.

– Анна Спиридоновна рассказывала, что Христина иногда приходит помогать вам по хозяйству, несмотря на все протесты, – продолжала Мила.

– О да! Без преувеличения можно сказать, что она наша добрая фея! Особенно когда Оля была жива, она столько для нас делала, причем так незаметно и деликатно, что я начал сознавать масштабы ее помощи только сейчас.

– Я о другом хотела сказать, – перебила Мила. – она ассоциируется у тебя с домашней работой, а тут этот говор ее… Наверное, ты воспринимаешь Христину недалекой и простой девчонкой, между тем она очень умный человек с незаурядными взглядами и смелыми суждениями. Мне с ней невероятно интересно болтать, я даже боюсь, что сама кажусь ей примитивной.

Руслан сказал, что прекрасно знает, какая на самом деле юная подруга матери, и предложил посидеть в расположенной тут же кофейне.

Помещение кафе было оформлено в чуть навязчивом неформальном стиле. Темный интерьер казался еще темнее благодаря тусклому освещению, меню было написано мелом на грифельной доске нарочито неровными буквами, и возле стойки располагалась обязательная плетеная штука загадочного назначения.

Вероятно, предполагалось, что все это, плюс винтажные абажуры, создает творческую атмосферу.

Руслан взял две чашки бессовестно дорогого кофе и отнес к столику в самом углу. Сняв свой плащ, Мила осталась в блеклой толстовке, которую Руслан видел у нее лет пять, не меньше. Бедная женщина всю жизнь провела в хирургическом костюме, и, долго будучи одинокой матерью без особых средств, так и не приобрела вкуса и страсти красиво одеваться.

– Пожалуй, я таких людей больше не встречала, – продолжала Мила. – ты подумай, когда мы с Колдуновым написали свою левую научно-популярную книжонку по истории отечественной хирургии, то даже не собирались ее издавать сначала. Просто коротали время на дежурствах, а потом оно незаметно вылилось в приличный текст. Но поскольку это не строго специальная литература, то издать официально шансов практически не было. Да мы и не хотели проходить через тысячу ученых советов, миллион дубоголовых рецензентов… Ты же знаешь, как у нас. Стоит одному что-то придумать, как налетает воронье и давай клевать. Мол, все это, конечно, хорошо, но поля надо три сантиметра сделать. И где ваша контрольная группа? И почему не посчитана средняя температура по больнице? Ну и все такое. Мы с Колдуном решили: ну на фиг, чтобы издать, придется в сто раз больше сил потратить, чем на собственно написание. Выложим в «ВКонтакте», да и все.

– Ага, и дальше?

– А дальше за дело взялась Христина. Мы моргнуть не успели, как она нашла нам в группе редактора, который из любви к искусству поправил текст, потом связалась с нашим кумиром, ну и закрутились колеса. К Новому году должна выйти наша брошюрка, и нам уже намекают, что пора за следующий бестселлер садиться.

– Ничего себе! Ты не говорила.

– Из суеверия, мой друг. Но суть в том, что без Христины ничего бы не было. Она может связаться с тем, с кем в принципе невозможно, боюсь, для нее даже вызвать духов не проблема.

– Не знал, что она такая оборотистая.

– Еще какая. Но есть, к сожалению, у нас с ней одна общая черта. Мы не умеем извлекать доход из своих талантов.

Руслан сочувственно кивнул и пригубил кофе. Что ж, следовало признать, что он стоил своих денег. Тонкий вкус изысканной горечи долго оставался во рту. К нему явно требовалась сигарета или на худой конец порция виски… Что же за несчастное создание человек, вдруг ухмыльнулся он, никогда не может наслаждаться тем, что есть, отравляя момент мыслями о других возможных удовольствиях.

– Мила, – вдруг сказал он, – а ты знаешь, что мне не продлевают контракт?

И с чувством, будто прыгает в ледяную воду, рассказал ей все.

Подруга долго сидела молча, задумчиво барабаня пальцами по столику.

– Да, дела… – сказала она наконец – а сам ты чего хочешь от меня, Руслан? Чтобы я тебя утешала или сказала, что думаю?

– Скажи, что думаешь, а потом утешь.

– Логично. Ты только не обижайся, но я на стороне Инги.

– Что? Ты считаешь, мстить таким образом – это норма жизни для женщины?

– Естественно, нет. Просто… Черт, мне нелегко это говорить, но, думаю, в конце концов это пойдет тебе на пользу. Не сейчас, конечно, сейчас мы, скорее всего, поругаемся насмерть… Если хочешь, я промолчу.

– Да нет уж, говори.

– Видишь ли, это большая трагедия для человека, когда он не на своем месте. Когда талантливый человек прозябает на какой-нибудь жалкой работе, ему тяжело, но если не тянет, тяжело втройне.

– А я не тяну, по-твоему? – спросил он резко.

– По-моему, да. Постарайся только без обид, Руслан. Ты хороший и грамотный врач, рукастый хирург, но этого недостаточно для уровня завкафедрой. Пусть это прозвучит нескромно, но у тебя всегда была подпорка в моем лице, я была и нянькой, и наставницей. Да, ты честно трудился, ходил со мной на дежурства, читал литературу, но я тебя вела за ручку, пока не привела к креслу заведующего.

– Да, так оно и было, тут не поспоришь.

– С одной стороны, должность досталась тебе слишком легко, чтобы ты ценил ее по достоинству, а с другой – ты не имел возможности закалиться в борьбе.

– Тебя послушать, так я прямо безвольный маменькин сынок…

– Что ты, конечно нет! Ты прекрасный доктор, но вялый руководитель и, уж прости, не блестящий ученый. А хуже всего, что ты молодой!

Руслан пожал плечами. Слушать такое от Милы было очень тяжело. Он привык доверять ее мнению, следовательно, раз она говорит, что он дурак, значит, так оно и есть. Впрочем, Руслан подозревал это и раньше. Он ощущал себя свободно и уверенно в операционной и был спокоен за свои управленческие решения, но каких-то научных озарений у него не бывало. Читая чужие работы, он легко схватывал мысль, думал, это же очевидно, как я сам не догадался, но никогда «сам не догадывался». Утешался тем, что мало опыта, мало материала, и не мог признать, что на самом деле мало мозгов!

– Хорошо, я дебил, согласен. А молодость моя при чем тут?

– Ну как же… Сейчас тебе продлят контракт на пять лет, потом еще на пять, потом еще… Ты слишком честный и порядочный, чтобы толкать тебя вверх по карьерной лестнице, так что будешь руководить кафедрой еще лет двадцать. Может быть, у тебя появятся самородки, которых ты станешь пестовать, и кафедра засияет в новом блеске, а может, у тебя с годами испортится характер, и ты начнешь гнобить молодые дарования, кто знает… И будет такое серенькое болотце с фантастически прекрасно оформленной документацией.

– Знаешь, Мила, порядок в бумагах – это еще не показатель посредственности!

– Не в этом суть. Тебе нравится оперировать, так иди и оперируй. Вон на Яна Александровича посмотри, сколько раз ему обрубали карьеру, а она у него снова отрастала, как у ящерицы хвост, потому что он всегда делал, что хотел. И у тебя образуется. Может быть, пойдешь начмедом куда-нибудь, может, уедешь в другой город… Раньше у тебя были обязательства, но теперь, как ни цинично это звучит, ты свободен и можешь выбирать, что тебе нравится по-настоящему, а не то, что должно.

Он покачал головой. Разве Мила понимает, что ему нельзя уехать от матери после того, как она столько лет ухаживала за Олей… Добровольное затворничество привело ее к одиночеству, остался только суррогат дружбы в социальной сети.

И кем он будет, если теперь, когда надобность в сиделке отпала, помашет маме ручкой и уедет на край земли?

– Я была бы тебе очень благодарна, если бы мы не поссорились сейчас, – мягко заметила Мила. – просто подумала, что фальшивое сочувствие изливать на тебя и без меня кому найдется.

– Да-да, все правильно. Я не обижаюсь. В первом классе еще усвоил, друг не тот, кто хвалит, а тот, кто укажет на твои недостатки, горькая правда лучше, чем сладкая ложь, и так далее.

– Ага. Сколько поколений хамов воспитано на этих аксиомах, страшно представить, – хмыкнула Мила.

Он грустно улыбнулся.

– Я не истина в последней инстанции, – продолжала она тем же мягким тоном, – и если не считаю тебя великим ученым, это еще не значит, что я права. Очень возможно, что ты прекрасный заведующий, а Инга мегера и мстит тебе, потому что нет ярости страшнее и так далее. Но раз изменить мы ничего не можем, то злиться на нее и жалеть себя неконструктивно. А переосмыслить свою жизнь – конструктивно.

Мила купила целую торбу книг в кричащих обложках, и Руслан донес все это интеллектуальное богатство до ее дома. Она приглашала на чай, обещала, что Миша будет очень рад, но Руслан боялся своим мрачным настроением испортить уютный семейный вечер и отказался.

Полина так и не перезвонила, и, убеждая себя, что сходит с ума от беспокойства, Руслан снова набрал ее номер. На сей раз она откликнулась.

– Что ж ты не отзывалась, Полячонок?

– Я была занята, – сказала она холодно.

Пробормотав, что рад наконец услышать ее голос, Руслан отключился. Предложение можно сделать и завтра, а сейчас он пойдет домой, выпьет чай со своим несносным братцем и погрузится в ванну переосмысливать свою жизнь, как сказала Мила.

Последняя встреча с Христиной глубоко взволновала Макса. Сам визит прошел для него как в тумане, и только теперь стало всплывать в памяти, что он делал и что говорил.

Господи, какой идиот! Досада на себя была так сильна, что хотелось постучать кулаком по собственному лбу. Шел с единственной целью – вернуть девушке позитивный настрой, а вместо этого нес какую-то чушь… Уж сидел бы лучше дома!

Стоило ему увидеть Христину во дворе, как голова закружилась от желания обнять ее, прижаться губами к ее губам, почувствовать языком этот кривенький зуб, сводящий его с ума при каждой ее улыбке…

Он что-то говорил, даже, кажется, почти те самые слова, что придумал заранее, а сам представлял, как прикасается рукой к ее нежной шее, а потом ведет руку вниз и тихо, невесомо забирает ее грудь в свою ладонь. Потом были такие стыдные мысли, что пришлось украдкой ущипнуть себя за ногу, но это помогло лишь отчасти.

Если бы Христина не сказала, что ему пора идти, все кончилось бы тем, что он набросился бы на нее и поцеловал, но, прощаясь, Макс испытал странное чувство, что, совладав со своим плотским желанием, он перевел его в другую ипостась. Как сильно он хотел слиться с ее телом, так теперь страстно желал принести покой и радость ее душе, передать ей ту силу, которой, может быть, не обладал и сам.

Поэтому, вместо того, чтобы чинно проститься и уйти, пока еще владеет собой, Макс стал выкрикивать какие-то дикие банальности. Теперь ему было стыдно за это.

И в тысячу раз стыднее, что он по-прежнему изнемогал от страсти, думая о Христине.

Подобного не бывало с ним со времен первой школьной влюбленности.

Вдруг ее образ непрошено врывался в его мысли, как она стоит на окне или собирает ягоды с его ладони, и душа переживала момент короткого томительного счастья…

Макс всегда снобистски относился к общению в социальных сетях, считая, что там зависают граждане с психическими проблемами, а здоровый индивид лучше почитает книжку или пойдет в гости к настоящим живым людям, но теперь изменил свое мнение и решил зарегистрироваться там ради Христины.

Правда, когда он завел об этом речь за ужином, брат строго посмотрел на него и сказал: «Не вздумай!»

Почему? Руслан не объяснил.

Макс с грехом пополам создал свою страничку, нажал поиск друзей и задумался. Кто знает, хорошо ли с его стороны навязываться девушке? Что она подумает о нем?

Насколько он помнил в тумане своего желания, они раз и навсегда выяснили, что в качестве профессионального психотерапевта он Христине не подходит.

Просто друг? Но это каким же надо быть идиотом, чтобы набиваться женщине в «просто друзья»! Макс никогда не верил в дружбу между мужчиной и женщиной, если они не связаны браком или общей работой.

Может быть, история и литература подарила человечеству несколько прекрасных примеров чистой дружбы мужчины и женщины, но все, что он видел в жизни, всегда было сопряжено с перверзной психопатией.

В сущности, у него и мужчин-друзей было негусто…

Да он, черт возьми, не хотел дружить с Христиной! Не хотел этих дурацких переписочек, с нарочитым коверканием слов и бесконечными сердечками, от которых его тошнило, и даже умных рассуждений он тоже не хотел.

Душа и тело требовали одного – целоваться до одури, чтобы потом было тяжело шевелить губами, и чувствовать ее всю, как есть.

Макс отложил планшет. Интересно, где брат хранит свой запас виски?

Кажется, предстоит бессонная ночь и долгий разговор с самим собой.

Стараясь не шуметь, Макс посмотрел в кухонных шкафчиках, ничего не обнаружил и заварил себе чайку.

«Друг мой, – строго сказал он себе, вернувшись в комнату с огромной дымящейся чашкой, – друг мой, ты слишком много думаешь, как ты хочешь Христину и как она тебе нужна, но никогда не спрашиваешь, а нужен ли ты ей? Точнее говоря, что можешь ты ей дать? А ты ничего не можешь ей дать. Ты женатый человек, как бы ни хотелось тебе забыть это обстоятельство».

Макс вздохнул. Алина выставила его – это да, но о разводе не было сказано ни слова, и пока что все выглядит как затянувшаяся размолвка. Вступая в брак, он обещал хранить Алине верность и быть с ней до конца, и нельзя нарушать свои обещания просто потому, что жене не понравилось, как муж записал ее в телефоне, а мужу понравилась другая женщина!

Кроме священных брачных клятв супруга, он связан еще моральным долгом перед Алининой семьей, ведь если бы не поддержка ее отца, никогда бы ему не достичь нынешнего положения в обществе. Пусть все делалось ради Алины, но делалось же! Сколько тесть носился с этой дурацкой частной клиникой, страшно вспомнить! В общем, как теперь говорят, нельзя просто так взять и уйти, оставив одно любимое детище тестя без главного врача, а другое любимое детище – без мужа!

«Ладно, допустим, я неблагодарная свинья, – продолжал Макс диалог с самим собой, – и не просто неблагодарная, но и коварная, так что выставляю развод Алинкиной инициативой. Принимаю позу невинной жертвы на алтаре, мол, выгнали из дому, теперь нате, добивайте, а я с алтаря ни шагу! Уйду с чем пришел, ни на что претендовать не буду, так что развод пройдет тихо и бескровно. Но, черт возьми, я ж буду скучать по Алинке! Да, буду, в этом нет сомнения».

«Озабоченный дурак, признай наконец, что Христине ты не нужен! Как был не нужен той девочке из параллельного класса и многим другим красавицам, – прикрикнул на себя Макс. – она сильная и самостоятельная женщина, даром что ходит на терапию, и заслуживает гораздо большего, чем разведенный идиот с мозгами набекрень. Большинство специалистов против того, чтобы человек вступал в новые отношения, пока проходит курс лечения. Спорное в принципе утверждение, но вот интрижка с нестабильным психиатром, который разговаривает сам с собой, точно не поможет ей обрести гармонию духа».

Он встал, хотел походить по комнате, но вспомнил, что уже ночь, и лег на постель.

Христина заслуживает счастья, а он со своей любовью только измучает ее. Он не сможет быть ей опорой, наоборот, станет искать в девушке поддержку и утешение – все то, в чем она так нуждается сама.

О нет! Самое лучшее, что он может сделать для Христины, – это оставить ее в покое.

Нужно как можно скорее возвращаться к жене. Вольные хлеба едва не довели до греха, и страшно подумать, что будет дальше, если он срочно не ляжет с Алиной в постель.

Макс потянулся к телефону и стал переписывать имя жены на «Солнышко», щедро добавляя сердечек. И вдруг почувствовал, что лицо сводит гримаса отвращения. Надо же, совершенно невинное дело оказалось физически противным, до тошноты.

Рабочее время подходило к концу, и Руслан собрался уходить, когда привезли сбитого пешехода. Состояние пострадавшего оказалось крайне тяжелым, множественные повреждения практически всех областей тела, и шансов на то, что тот выживет, оставалось мало. Но все службы сработали четко и быстро, больного сразу доставили в операционную, где им занялись сразу две бригады хирургов. Руслан с Колдуновым работали на животе, а нейрохирурги делали трепанацию черепа.

Когда начинаешь работать в медицине, при виде тяжелых больных пугаешься от мысли, что подобное может в любой момент произойти и с тобой, но со временем мозг ставит защитные барьеры, и учишься подходить к пациенту как к логической задаче, вынося все эмоции за скобки и оставляя сочувствие на потом, когда дело будет сделано.

Руслан давным-давно построил в своей душе все необходимые барьеры, но сегодняшний случай вызвал в нем почему-то темное ощущение тоски, какое-то томительное предчувствие. Это было тем более противно, что он никак не мог понять природу своей тревоги.

Они с Колдуновым успешно остановили кровотечение, нейрохирурги тоже справились, так что пациент будет жить, если не откроется каких-то новых обстоятельств.

Странно, что со мной такое, думал он, механически накладывая швы.

– Слушай, так, может, и руку сохраним ему? – спросил Колдунов анестезиолога. – вроде гемодинамика нормальная, можно рискнуть на реконструкцию.

– Можно, но кто делать-то будет?

– Возьми у меня в халате телефон, набери Ингу Валерьевну и трубку мне к уху приложи. А там я уж ее уговорю.

Впрочем, долго уговаривать не пришлось, через несколько минут Инга появилась уже переодетая и с ассистентом.

Закончив свою часть работы, Руслан остался ждать ректора, сам не зная, зачем.

Операции при сложных повреждениях кисти долгие и кропотливые, Инга устанет, так он хоть даст ей стакан чаю и отведет к машине.

Руслан вышел в коридор. Полина сегодня работает, самое время спуститься к ней и сказать, что собирался, но, с другой стороны, она же просила его не приходить в приемник.

Вот он и не будет, отложит предложение еще на один день. В самом деле, у нее там запарка, по правую руку очередной вонючий бомж, по левую – бабуся с подозрением на инфаркт, а в ногах коленопреклоненный он, мол, дорогая, выходи за меня замуж!

Ситуация в целом не слишком располагает к любовным восторгам, так что есть законное основание перенести все на завтра.

Прошло несколько часов, прежде чем Инга освободилась.

Руслан шагнул к ней, но она резко сказала, что слишком устала и не будет ни с кем разговаривать.

– Инга, я только хотел…

– Руслан Романович, меня давно не интересуют ваши желания!

Он пытался заступить ей дорогу, но она обошла бывшего любовника, словно неодушевленный предмет, и направилась к себе.

Что ж, он ждал ее, болел за благополучный исход операции, чего же боле, как говорится.

Руслан заглянул в реанимацию, убедился, что состояние их пациента остается стабильным, переоделся и вышел на улицу.

Шел одиннадцатый час вечера, становилось темно и безлюдно, и Руслан вдруг понял, что неприятное чувство, мучившее его во время операции, вернулось. К этому не было разумных причин, они с Колдуновым выложились по полной, и больной в реанимации вел себя лучше, чем можно было ожидать.

Неужели он так переживает оттого, что Инга не захотела разговаривать? Да нет, не может быть. Он давно свыкся с мыслью, что потерял ее навсегда, и даже с тем примирился, что потерял исключительно по своей собственной дурости. Хорошо бы, конечно, разрешить загадку украденной переписки, чтобы достойно перелистнуть эту страницу жизни, но Руслан пока не представлял, как это сделать.

Он поежился. Совсем забыл, что с утра неожиданно резко и сильно похолодало, так что на стенах домов выступил иней, а лужи покрылись хрупкой коркой льда. Ночное небо уже по-зимнему чистое и морозное. Скоро выпадет снег, а кажется, еще вчера было лето…

Руслан обернулся, будто кто-то толкнул его, и увидел, что Инга быстро идет к остановке. Он подбежал к ней:

– А ты что без машины?

– Ну извини, – отрезала она, – у водителя рабочий день нормированный.

– Понятно. Хотя если ты задерживаешься после работы, чтобы спасти человеку жизнь, почему он не может?

Инга усмехнулась:

– Ты как маленький, Руслан. Потому что я давала клятву Гиппократу, а он нет.

– А, да! Действительно, как я упустил… Ну разреши хоть я тебя провожу, ибо тоже давал этому суровому чуваку.

Она покачала головой, но тут подъехала маршрутка, Инга вошла, и Руслан, не слушая возражений, вскочил следом.

По позднему времени в салоне оказалось пусто. Расплатившись за проезд с угрюмым водителем, Инга, чтобы подчеркнуть нежелание общаться, села на первое одиночное сиденье и отвернулась к окошку.

Руслан встал рядом и наклонился к бывшей любовнице. С этой позиции живот Инги казался совсем большим, и он вдруг подумал, интересно, кто у нее там, мальчик или девочка…

– Как у тебя со Стрельниковым? – спросил он тихо.

– Не твое дело!

– Это да, но если бы ты знала, как я теперь жалею, что не грохнул нашу переписку!

– А толку? Короче, Волчеткин, отвяжись от меня. Мне наплевать, о чем ты там жалеешь или не жалеешь. Любые движения твоей подлой душонки остаются за рамками моих интересов, это понятно?

– Понятно. Просто я был бы рад услышать, что вы с Виктором Викторовичем помирились и ты счастлива.

Инга засмеялась. Маршрутку, которую водитель нещадно гнал по опустевшим улицам, шатнуло, Руслан придержал свою даму за плечо.

– А почему ты думаешь, что я могу быть счастлива, только помирившись с Виктором Викторовичем? – весело спросила она. – Я ректор солидного учреждения, мать прекрасного сына, жду второго ребенка, почему я должна быть несчастна из-за фанаберий стареющего бабника?

Руслан поспешил заверить ее, что он так не думает.

– Что ж, мне трудно винить тебя, что задаешь подобные вопросы, – продолжала она миролюбиво. – действительно, сидел во мне этот стереотип, что женщина только тогда женщина, когда при мужике. Знаешь, как говорят, что жена генерала всегда генеральша, даже если сама дворник, а жена дворника всегда дворничиха, пусть сама генерал. И я всю жизнь упорно стремилась найти своего генерала и другого пути не видела, а просто не надо связываться с дворниками, вот и все. И будешь кем захочешь.

Руслан пожал плечами:

– Так Стрельников все еще не вернулся?

– Да вернулся, куда делся.

– Ну слава богу.

– Да при чем тут это? – фыркнула Инга. – Знаешь, в чем-то я даже благодарна тебе, что оказался таким подлецом и отправил мужу эту чертову переписку. Во-первых, я теперь не жалею, что мы расстались…

– Инга, да я клянусь тебе, что ничего я не посылал Стрельникову!

– Не перебивай! Из-за этой встряски у меня хоть мозги встали на место. Я подумала, господи, сколько же на свете одиноких женщин. Вроде и красивые, и умные, и самоотверженные, и прекрасные матери, словом, идеальные спутницы жизни. Но они одиноки! Мужчины попользуются их благородством, да и сбегают к таким животным, как твоя Полина. Почему так? Возможно, само понятие благородства настолько чуждо мужикам, что они не способны не только его проявлять, но даже длительное время находиться рядом с источником света и добра.

– Ты преувеличиваешь.

– Да? Возможно, но причины гораздо глубже. Такие женщины отрицают себя, если ты понимаешь, о чем я. Вот я хотела быть придатком к мужику, а Господь в своей великой мудрости не давал мне этого. Мне нужно было найти себя, научиться быть собой, наслаждаться собой, если угодно. Так что мерси тебе за подлость. Пока я тряслась и лебезила перед Стрельниковым, он выделывался, как муха на стекле, но стоило мне понять, что аз есмь царь, все изменилось, словно по волшебству. Бедняга почуял мои новые приоритеты, как самец жабы – приближение землетрясения. Официально он еще дуется, но былого задора я в его глазах уже не вижу.

Инга рассмеялась.

– В общем, я исчерпала до дна свой лимит любовных страданий и теперь собираюсь наслаждаться жизнью, невзирая на все происки любовников и мужей. А теперь будь так добр, отвали. Мне неприятно находиться рядом с тобой.

Руслан отступил на шаг. Раз на Ингу снизошло откровение феминизма, что тут скажешь, действительно… Он обещал проводить ее, но после таких слов имеет право выйти на следующей остановке, и пусть она дальше общается со своим обновленным естеством.

Маршрутку повело. Будучи автомобилистом, Руслан сразу понял, что это не просто тряска, вызванная слишком большой скоростью. Управление потеряно.

Вот и все, подумал он холодно, будто о ком-то другом. Занос на такой скорости не обходится без повреждений, а я еще не смотрел на дорогу и не знаю, что нас там ждет. Можно лечь в проход, там есть шанс отделаться легким испугом, но Ингу я утянуть с собой не успею. Она сидит на самом опасном месте, и если вдруг выживет сама, то ребенок определенно погибнет. И что тогда?

Он еще успел удивиться, как за долю секунды передумал столько мыслей. Центробежная сила уже увлекала его в глубь салона, пришлось сделать рывок, чтобы оказаться над ее креслом. Увидел спокойное лицо и машинально отметил, что Инга еще не поняла опасности. Что ж, тем лучше.

Он навис над ней, напрягая все мышцы так, чтобы все удары пришлись на него. Щекой прижал голову Инги к спинке кресла, она еще пыталась отпихнуть его, но тут водитель вскрикнул тонко и страшно, и маршрутку закрутило.

«Главное, удержаться над ней, – холодно подумал он. – нельзя, чтобы она потеряла этого чертова ребенка».

Макс встретился с женой в ее любимом ресторане, очень закрытом заведении для узкого круга петербургской элиты.

Маленький уютный зал располагался на Фурштадской улице, в бельэтаже жилого дома, и вывеска была такой неприметной, что практически гарантировала владельцев ресторана от случайных гостей.

Макса тут знали, но не как профессора Голлербаха, а исключительно как мужа своей жены, и, отвечая кивком на заученную улыбку метрдотеля, он вдруг подумал, что Алина специально решила встретиться здесь, чтобы ненавязчиво подчеркнуть его социальный статус.

Он занял столик и в ожидании жены достал айфон. Поколебавшись, проверил приложение «Вконтакте»: вдруг случилось чудо и Христина сама нашла его? Но список заявок в друзья был пуст, и Макс задумался, не удалить ли все это дело к чертовой матери, но тут в зал вошла Алина.

Она была сегодня очень хороша, если можно так сказать о женщине, безупречно красивой в любое время суток. Алина убрала волосы в узел на затылке, открыв высокий лоб и длинную нежную шею, и это необычайно шло ей. Встав, чтобы подвинуть для нее стул, Макс заметил, что на встречу она надела платье из шотландки, которое они выбирали вместе и которое очень нравилось ему, это показалось хорошим знаком. Наверное, она давным-давно хотела помириться, просто ждала от него первого шага, решил он весело.

Улыбнувшись ему, как постороннему, Алина грациозно села и открыла меню.

Тут же бесшумно возник официант с блокнотом и, сливаясь с местностью не хуже иного разведчика, стал ждать, когда они сделают заказ. Макс спросил баклажаны-гриль, а Алина зеленый салат из рукколы. После небольших колебаний выбрали бутылку сухого красного вина, никакого другого алкоголя Алина не признавала, да и из заказанной бутылки выпьет дай бог если один бокал. Макса раздражала эта манера, всегда хотелось спросить у жены, зачем шататься по ресторанам, чтобы ничего там не есть?

Сам он терпеть не мог разного рода кабаки, делая исключение только для рабочих столовых. Там ему нравилось: сытно, просто, вкусно и без претензий. Быстро поел и занимайся дальше своей работой, а тратить полдня для того, чтобы сжевать пару веточек травы, можно только от сильного безделья.

Жена смотрела на него совершенно ясными глазами, не обнаруживая никаких признаков волнения, и не спешила с ним заговорить. Макс растерялся. Он ждал, может быть, упреков, недовольства, но не этого королевского спокойствия. В замешательстве он привстал на своем стуле и потянулся поцеловать жену, но быстро был остановлен повелительным жестом пальчика, приложенного к его губам.

– Сядь, пожалуйста, – сказала Алина. – сейчас принесут вино, тогда поговорим.

Он покорно дождался, пока официант с грацией крадущегося леопарда наполнит их бокалы, сдержанным жестом отсалютовал жене и пригубил. Алина тоже сделала крошечный глоточек.

– Теперь можно? – Он достал айфон и показал, что все поменял, как она хотела.

– Спасибо. Но мне бы хотелось, чтобы ты называл меня Солнышком не потому, что я тебя прошу…

– Ну прости меня, – сказал Макс и с некоторым усилием добавил: – Солнышко.

– Я не сержусь.

– И насчет ребенка тоже… Извини, что я так сильно давил на тебя. Я подумал и понял, что был не прав, ты должна принять решение стать матерью без всякого нажима с моей стороны. Можешь быть уверена, что больше я не заговорю на эту тему.

Алина пожала плечами и взяла его телефон, вяло посмотрела на буйство слащавой сентиментальности, которым теперь обозначалась в списке его контактов, и с разочарованным видом отложила трубку.

– Ах, если бы ты сразу исправил… – вздохнула она.

Он протянул руку и властно накрыл ее ладонь, лежащую на краю стола. Рука была холодная и какая-то безжизненная.

– Слушай, ну да, я упустил один шанс доставить тебе радость, но ведь у нас целая жизнь впереди, я еще смогу все исправить, не этим, так каким-нибудь другим способом! – сказал он напористо. – Давай просто помиримся, а то я что-то сильно соскучился по тебе. А? Пойдем домой?

Алина сделала такую гримаску, словно он был назойливым просителем, которому прямо не отказывают в надежде, что он сам осознает всю нелепость своих претензий и исчезнет.

– Солнышко, прими меня, пожалуйста, ты же видишь, я раскаялся и готов на все твои условия.

Принесли заказ, и, воспользовавшись этим предлогом, Алина убрала руку из-под его руки. Очень красиво взяв столовый прибор, она вяло стала передвигать зеленые листья в своей тарелке, а Макс был так взволнован, что не притронулся к еде.

Сегодняшний день выдался по-зимнему холодным, и в ресторане, несмотря на всю его фешенебельность, царила промозглая атмосфера. Макс почувствовал, что его слегка знобит – то ли от холода, то ли от волнения.

В надежде, что алкоголь подскажет нужные слова, он долил себе вина и освежил бокал Алины.

– Макс, мы должны решить, хотим ли мы жить вместе дальше, – заявила она строго. – и мне кажется, что лучше сделать это, пока мы врозь и не можем влиять друг на друга.

– Лично я все решил, когда мы поженились, и с тех пор ничего не изменилось.

– А лично я – нет. И мне будет легче все обдумать, пока ты не маячишь у меня перед глазами.

Он быстро опустошил свой бокал и резко спросил, а чем, собственно, заронил в нее сомнения относительно перспектив их семейной жизни. Кажется, он не замечен в традиционных мужских пороках, а о нетрадиционных и речи не идет.

Ответ жены убил наповал.

– Ты занят только собой, – заявила она без колебаний и так уверенно, что Макс подумал: «Может, и правда…»

– Но это же все для тебя, – сказал он растерянно. – чтобы ты могла жить, как привыкла до замужества. Мы с тобой мало говорили о моей работе, это верно, но поверь, психиатрия – не та тема, чтобы обсуждать ее за ужином, и я так выкладываюсь, что у меня почти не остается сил на другие вещи. Пожалуй, ты права, для психиатров я интересный собеседник, а по жизни скучный человек, но семья – это же не клуб по интересам.

Алина нахмурилась, и Макс продолжал:

– Ну да, я всю энергию отдаю работе, зато все, что работа дает мне, я кладу к твоим ногам. И вообще я всегда думал, что нам с тобой хорошо. Ведь хорошо же?

– Трудно сказать… Последнее время мне казалось, что если бы я вдруг уехала, не предупредив тебя, ты бы не заметил моего отсутствия.

Ему стало стыдно. Кажется, Алина права. Как бы он ни любил свою работу, следовало признать, что в его жизни психиатрии слишком много. Будучи заведующим кафедрой, он не запускал ни одного из направлений – ни научного, ни лечебного, ни педагогического. Рано защитив докторскую, он мог бы спокойно почивать на лаврах, но Макс любил исследовательскую работу, любил придумывать и доказывать идеи, а когда в голове складывалась стройная концепция, ему нравилось ее излагать.

Кафедра была для души, а для денег приходилось тянуть психотерапевтическую лямку в частной клинике, руководить которой было значительно сложнее, чем кафедрой. В науку приходили люди увлеченные, а в клинику нанимались с целью заработать, поэтому вечно возникали склоки и итальянские забастовки.

В общем, возвращаясь домой, Макс хотел только четырех вещей: есть, спать, секса и молчать.

Вечеринки и приемы были для него хуже каторги, и, добросовестно посещая те, на которые не пойти никак нельзя, он истово увиливал от всех остальных. Впрочем, Макс всегда считал, что Алине приятнее тусоваться в компании подруг, чем со скучным мужем, неспособным, несмотря на хорошие манеры, поддержать светскую беседу.

– Любимая, впредь обещаю тебе быть внимательнее, – Макс снова завладел ее рукой. – согласен, ты располагала мною меньше, чем может рассчитывать жена, но я исправлюсь. Совсем скоро наша клиника станет преуспевающей фирмой, и мне уже не надо будет торчать там сутки напролет. Заживем лучше прежнего. Давай, милая, пойдем, – он понизил голос, – пойдем, ляжем… И все само собой наладится.

– Секс не разрешает конфликт, – наставительно произнесла Алина, и Макс вдруг подумал, что сейчас его, специалиста с мировым именем, кладет на обе лопатки какой-то заштатный психолог из глянцевого журнальчика.

Он засмеялся и сжал слабую руку жены.

– Секс не разрешает, а любовь разрешает. Пойдем, Алина. Я тебя согрею… Ну, как могу, конечно, – добавил Макс, оглядев свои худые руки, протянутые к жене.

Алина смяла салфетку и бросила в свою тарелку.

– Хорошо, пойдем.

Расплатившись по счету, он выбежал за ней воодушевленный, но увидел, что жену ждет машина с шофером, и настроение сразу пропало.

Макс помог Алине надеть кашемировое пальто, машинально отметив, что оно слишком легкое для этого совсем по-зимнему холодного вечера, распахнул перед ней дверь, поколебался минуту, но все же опустился рядом с женой на мягкое кожаное сиденье.

Надо думать, Алина не хотела его унизить, она взяла этот автомобиль отца так же машинально, как другая женщина берет сумочку.

Наслушавшись от своих пациентов смелых умозаключений типа: «она специально надела желтую кофточку, чтобы все узнали, что я импотент», Макс старался в собственной жизни поспешных выводов не делать.

Он считал, что Бог дал людям речь именно для того, чтобы они могли понять друг друга, поэтому человеку подобает говорить и слушать, а не приписывать себе невероятную проницательность и составлять мнение на основе сигналов, значения которых толком не понимает.

Граница между дедуктивным методом и паранойей гораздо тоньше, чем кажется на первый взгляд, и если ему интересно, чего Алина хочет, надо просто ее спросить, а не зацикливаться на выбранных ею машинах и ресторанах. В конце концов, бедняжка просто не знает других заведений и понятия не имеет, как вызвать такси, не говоря уже об общественном транспорте.

Макс притянул жену к себе, крепко обнял и поцеловал, но Алина отстранилась, показав глазами на спину водителя.

Войдя в квартиру, Макс равнодушно огляделся, будто никогда здесь не жил. Все казалось чужим и чуждым, и женщина, которой он помогал снять пальто, тоже выглядела какой-то незнакомкой.

Возникла мимолетная неловкость, но Алина с блеском разрешила ее, отправив мужа сразу в спальню, а сама скрылась в ванной, чтобы через довольно продолжительное время появиться в своей эротической ипостаси: с волосами, распущенными по плечам, и в коротком шелковом пеньюаре.

Макс потянулся к ней, зарылся лицом в густые волосы, вдохнул исходящий от них нежный цветочный аромат… И вдруг чрезвычайно отчетливо понял, что это все не то.

Он целовал ее и ласкал, но делал это с таким же примерно чувством, как расставлял сердечки в своем телефоне.

Минуточку, хладнокровно подумал он, сердечки я ставил именно для того, чтобы получить от нее вот это. А теперь понятно, что вот это мне не надо, так какого черта? Ради чего эта нежность из-под палки?

Впрочем, раз начал дело, надо его закончить.

Погрузив ладонь в ее волосы, Макс запрокинул голову жены и покрыл ее шею мелкими и осторожными поцелуями.

«Она привыкла, что секс у нее роскошный и изысканный, как и все остальное в ее жизни, – подумал он, проводя кончиком языка по нежной коже. – а я вроде поставщик эксклюзивного товара… Что ж, в принципе, лестное сравнение».

Когда все закончилось, Алина встала с постели и принесла ему бокал вина. Макс не успел удивиться, откуда эта неожиданная забота, как она сказала:

– Надеюсь, ты понимаешь, что лучше тебе не оставаться на ночь?

– Прости? – Он резко сел.

– Если ты останешься до утра, то наша жизнь покатится, как раньше, – протянула Алина. – а мне надо еще время, чтобы принять решение…

Макс нахмурился:

– Какое еще решение?

– Как какое… Видишь, ты совсем меня не слушаешь. Я весь вечер объясняю тебе, что мне нужно понять, как я вижу для себя перспективы нашего брака и чего хочу, а ты спрашиваешь, какое решение.

– Слушай, Алина, а тебе не кажется, что лучше подумать о другом? – спросил он зло и потянулся за брюками. – после стольких-то лет брака? А? Как считаешь?

– О чем же?

– Возможно, о том, что наше счастье зависит от нас обоих, и тебе тоже надо что-то делать…

– О, начинается, – смеясь, Алина встала, завязала поясок пеньюара и подошла к большому зеркалу. – женщина отвечает за семейный очаг и должна всячески ублажать своего мужчину, что ли?

– В каком-то смысле да.

– Дорогой, оставь эти идеи пролетариату. Я не какая-нибудь низкоранговая женщина…

– Ну так я вроде тоже себя не на помойке нашел.

Алина пожала плечами и взяла с туалетного столика щетку для волос. С некоторым усилием Макс вспомнил, что раньше любил смотреть, как она причесывается.

– Видишь ли, тебе не повезло, я не принадлежу к тем убогим бабам, которые считают, что главное их предназначение в жизни – быть при мужике и что можно идти на любые жертвы ради достижения этой великой цели.

– Господи, о чем ты говоришь! Откуда вообще взялись в твоей голове эти идеи? – воскликнул Макс, хотя примерно представлял, откуда. Судя по термину «низкоранговая», жена черпала их из мутных источников психологических форумов в Интернете.

Любопытный парадокс, Алина терпеть не могла ширпотреб, а тут вдруг в таком важном деле, имея под рукой мужа, который мог бы порекомендовать ей лучшего психолога страны, полезла искать правду у каких-то сомнительных непризнанных гениев. Все равно что директор клиники Мейо, заболев, стал бы лечиться ослиной мочой.

– Солнышко, зачем ты все это затеяла, хорошо же жили? – спросил Макс и внезапно осознал, что сидит на кровати голый с брюками в руках.

Он стал одеваться.

– Вот именно. Каждый день одно и то же, и вдруг поняла, что пройдет жизнь, а я так и не пойму, чего хочу!

Макс поискал глазами носки. Видит бог, он никогда не препятствовал амбициям жены, и, если она не смогла себя реализовать, он не виноват.

– Если бы у нас родился ребеночек, ты бы нашла свое предназначение в жизни, – улыбнулся он.

– Ну вот, я так и знала! Макс, я для тебя всего лишь самка, у которой вместо мозга один большой инстинкт размножения.

– Милая, ты множество раз доказывала мне, что это не так.

– Но ты бы хотел, чтобы так было! Чтобы я зависела от секса и создавала тебе райскую жизнь, лишь бы ты спал со мной.

Макс покачал головой:

– Нет, так бы не хотел. Я сам завишу от секса, что уж тут лицемерить.

Очаровательно надув губки, Алина сказала, что он должен с уважением отнестись к ее просьбе. Если они сейчас останутся вместе, пока она не сделала выбор, то измучают друг друга, зато, когда она сама позовет его домой, он может быть твердо уверен, что это осознанное решение, а не капитуляция перед обстоятельствами.

Макс послушал эту трансляцию идей из блогов одиноких женщин с психологическим образованием и понял, что не хочет больше оставаться в чужом холодном доме.

– Алина, – он решительно взял жену за руку, – скажи, чтобы я остался, и, клянусь, я больше не уйду никогда! Я обещал быть с тобой до конца, когда мы женились, и сдержу свое слово, можешь не сомневаться. Только сейчас, прошу тебя, попроси меня остаться.

Жена убрала руку и покачала головой.

Начала что-то говорить про «сценарий, который он хочет ей навязать», но Макс, не дослушав, ушел. Надевал куртку и повязывал шарф он уже в лифте.

Половина второго ночи, транспорт не ходит.

Макс вытащил айфон, чтобы вызвать такси, и обнаружил три пропущенных вызова от Анны Спиридоновны. Стало стыдно, что, поглощенный самыми низкими инстинктами, он не удосужился предупредить тетку.

А потом еще забыл мобильник в куртке и не слышал вызовов, естественно, тетя Аня с ума сходит, куда делся племянник.

Поколебавшись немного, он позвонил Руслану, но его телефон оказался выключен. Странно, обычно брат всегда оставался на связи, как ведущий хирург клиники. Тогда Макс набрал городской номер и довольно долго слушал длинные гудки. Это слегка встревожило его, но не до такой степени, чтобы паниковать. Всегда в таких случаях люди представляют самое плохое, а потом молчание абонента получает простое и невинное объяснение.

«Наверное, Руслан забыл зарядить телефон, – подумал Макс, садясь в такси, – а тетя Аня немножко поволновалась за меня, потом поняла, что я пошел к жене, и легла спать. Вот и все. Конечно, с моей стороны свинство, что я ее не предупредил, завтра первым делом извинюсь».

Стало так холодно, что Христина почти бежала от метро домой. Пора доставать зимнюю куртку, думала она, ежась и втягивая ладошки в рукава утлой одежки, которую прямолинейная Анна Спиридоновна называла «полуперденчиком».

Войдя к себе, Христина посмотрелась в зеркало. Щеки от мороза раскраснелись, глаза сияли… Христина знала, что красива, знала, но не чувствовала, отражение в зеркале казалось ей какой-то ошибкой и недоразумением. Иллюзией, призванной скрыть ее истинный отвратительный облик то ли от нее самой, то ли от окружающих.

Нужно будет поговорить об этом на следующем сеансе, решила она и подмигнула сама себе. Как всегда после терапии, настроение было приподнятым. То ли улучшение, то ли надежда на улучшение, а может быть, вдруг подумала Христина, вспомнив, что говорил Макс, стоя на этом самом месте, может быть, я просто радуюсь, что действую. Не сижу сложа руки, а пытаюсь решить свою проблему.

Ей не хотелось думать о племяннике Анны Спиридоновны, но он вторгался в мысли Христины так же непрошено, как недавно пришел к ней домой.

Интересно, как он там? Мамсик ничего не рассказывала о своем племяннике, а Христина стеснялась спросить, эту тему женщины, обычно откровенные друг с другом, не сговариваясь, вынесли за скобки. Почему? Анна Спиридоновна знала все обстоятельства жизни своей молодой подружки, знала, что любовь и романтика для нее закрытая тема, поэтому нечего было опасаться, что Христина начнет соблазнять молодого мужчину в непростой период его брака.

Стыдно было признаваться самой себе, но она испытывала к Максу такой жгучий интерес, что под каким-то пустым предлогом позвонила Руслану и как бы невзначай выпытала у него, что двоюродный брат женат и сейчас находится в затяжной ссоре с супругой.

Ни при каких обстоятельствах дом Мамсика не мог стать местом сводничества и измены. Христина ни за что не стала бы подличать в семье единственного родного человека, и это Анна Спиридоновна знала тоже.

Не была уверена в Максе? Но тогда, напротив, она предостерегла бы Христину, мол, мой племянник неистовый любитель женщин, держи ухо востро!

До их случайного знакомства молчание Мамсика было понятным, она надеялась, что молодые люди никогда не пересекутся, но непонятно, почему она и теперь продолжает обходить молчанием тему племянника! Про Руслана она рассказывала много и охотно, даже, смеясь, называла его «названым братом» и говорила, что они должны друг друга поддерживать и сейчас, и особенно после, когда ее не станет.

А тут – молчок, она даже не сказала, женат ли племянник. Возможно, он все-таки гей, и Анна Спиридоновна стесняется этого обстоятельства.

Христина улыбнулась. Прогрессивная женщина и уважает права человека в принципе, но когда касается собственной семьи, вдруг такая дремучая отсталость!

Христина открыла шкаф и достала теплую куртку, заботливо упакованную в бумажный чехол и переложенную веточками лаванды. Следует подготовиться к завтрашнему холодному утру, теплые деньки, кажется, миновали…

Сняв и аккуратно сложив чехол, Христина несколько раз энергично встряхнула куртку.

Критически осмотрела и понюхала: вещь безупречно чистая, аромат лаванды тонкий, не бьет в нос, так что смело можно надевать завтра, если природа вдруг не спохватится и не решит напоследок порадовать петербуржцев еще одним теплым деньком.

Настроение вдруг испортилось, и воспоминания о сегодняшнем сеансе терапии неожиданно потускнели. Почему?

Все эти упражнения, обращения к «внутреннему ребенку» и прочие разговоры внезапно показались ей чем-то ненастоящим, какими-то глупыми играми, уводящими от жизни, а не помогающими погрузиться в нее.

Чувство было смутным, да и взялось непонятно откуда. Морщась от тоски и опустошения, Христина повесила куртку на плечики и полезла в коробку, где хранила зимние шарфы.

Кажется, Макс прав, подумала она безрадостно, доставая свое любимое пестрое кашне, в котором определенно была похожа на француженку.

Прошлого не изменить, как ни старайся. Что умерло, то умерло, и оживить нельзя.

Разве можно реанимировать мертвеца, который не только умер, но уже отпет и похоронен?

Ей вдруг стало неловко от мысли, что Макс знает о ее психотерапевтических сеансах, так неловко, что даже слезы навернулись на глаза. Почему Мамсик, сдержанная и порядочная во всем, что касается чужих секретов, не промолчала в этот раз?

Христине так хотелось, чтобы племянник Анны Спиридоновны думал о ней хорошо, а теперь это невозможно. Он воспринимает ее как пациентку, то есть существо, не равное себе. И приходил он к ней как к пациентке, движимый врачебным долгом, а не симпатией…

Так доктор будет биться сутки напролет, вытаскивая с того света туберкулезного больного, но ему в голову не придет дружить с этим больным и есть с ним из одной тарелки.

Из симпатичной девушки и милой собеседницы она превратилась в объект профессионального интереса, вот и все.

А тут еще эта дурацкая куртка, которую она носит пятый год. Или шестой? – нахмурилась Христина, пытаясь вспомнить, когда и на смену чему она купила сей предмет туалета.

На стройной и подтянутой фигуре куртка сидела великолепно, но «французский» шарф уже не мог скрыть того, что вещь давно вышла из моды и обветшала, так же, впрочем, как ботинки и классические черные брючки.

Вспомнив, как хорошо и дорого всегда был одет Макс, Христина вздохнула.

Любой человек, увидев их рядом, сразу скажет, что они неровня, импозантный мужчина в безукоризненном английском костюме и она, очень просто одетая девушка…

Глупо думать, что Макс не заметил кофточек и джинсов, купленных на вещевом рынке, и обуви, побывавшей в руках сапожника не один и не два раза. Мужчины, тщательно следящие за своим внешним обликом, придирчивы к виду окружающих, особенно женщин, и отмечают даже самые легкие неполадки их туалета.

«Я ведь неплохо зарабатываю, – подумала Христина с раздражением, – и мне не надо содержать никого, кроме себя самой, и, черт возьми, я могла бы одеваться не хуже Макса, но все деньги уходят на эту несчастную терапию, от которой толку, прямо скажем…»

А как хорошо бы было накупить модных тряпочек, сходить в салон красоты и предстать перед Максом во всем блеске женственности!

Но теперь что мечтать об этом, дело сделано.

Проворачивая в голове эти невеселые мысли и удивляясь, почему мнение племянника Анны Спиридоновны оказалось для нее таким важным, Христина машинально навела порядок в комнате и погладила постельное белье.

Интересно, придется ли ей еще когда-нибудь встречаться с Максом? Скорее всего, нет. Он скажет Мамсику, что чокнутых с него и на работе достаточно, а то еще станет уговаривать тетку разорвать эту дружбу, от которой все равно никакого толку, кроме гигантских трат энергии. Окна помыть сейчас не проблема, в любой клининговой фирме можно заказать, а общаться с психопаткой – все равно что сидеть на пороховой бочке с завязанными глазами.

Христина тяжело вздохнула. Ну да, так и скажет, если хороший психиатр.

Тут настойчиво кукукнул айпад Христины. Обычно она ждала сообщений от Анны Спиридоновны с радостным предвкушением, но сейчас потянулась к планшету с тягостным чувством, удивившим ее саму.

Писала Мила, еще одна преданная поклонница любимой писательницы. Христина любила ее не так сильно, как Мамсика, но тоже относилась с большой симпатией, называя про себя «наш толстунчик».

До сих пор помнилось, какой шок она испытала, узнав, что «толстунчик», милая и уютная домашняя тетенька, не кто иная, как известный в городе хирург.

«Срочно позвони по этому телефону», – писала Мила, и Христина почувствовала, как от внезапной тревоги сердце превращается в противный ледяной ком.

Квартира встретила его пронзительной пустотой. Макс осторожно заглянул во все комнаты и даже в ванную. Никого. Понимая, что случилось что-то очень плохое, но все еще отказываясь в это верить, он набрал номер Анны Спиридоновны. Если на его предыдущие звонки никто не отвечал, то теперь механический голос сообщил, что телефон выключен. Руслан тоже был недоступен. Макс растерялся, в его душе тревога за близких боролась с чувством досады на жену. Если бы он не побежал за ней, как озабоченный самец макаки, то ответил бы на звонок тетки и сейчас знал бы правду, какой бы страшной она ни оказалась.

Руслана могли вызвать в клинику, если сложный случай или аврал, но куда делась Анна Спиридоновна? Превозмогая неловкость, Макс зашел к ней в комнату и увидел брошенный возле постели планшет, и тревога стала почти невыносимой: должно было случиться что-то очень плохое, чтобы тетка ушла из дома без своего любимого гаджета.

Макс решился на то, чего не сделал бы ни при каких других обстоятельствах: взял планшет Анны Спиридоновны и, отводя глаза от открытой странички «Вконтакте», залез в ее записную книжку и нашел рабочие телефоны Руслана. По первому номеру никто не ответил, а по второму отозвался довольно хмурый мужской голос. Услышав, что звонит брат Руслана Романовича, голос мгновенно потеплел и сообщил ошарашенному Максу, что Руслан попал в аварию и находится сейчас в реанимационном отделении. Ситуация сложная, сказал голос с профессиональным участием, и лучше приехать лично, поговорить с врачом, а не узнавать по телефону через третьи руки. После чего толково объяснил, как найти реанимацию, и разговор закончился.

Макс был как в тумане. Он вызвал такси и долго искал куртку, пока не вспомнил, что так и не снял ее, войдя в дом. Вдруг подумал, что нельзя идти в больницу с пустыми руками и заметался по кухне в поисках диетической пищи.

Лишь только когда позвонила диспетчер, что такси подъехало, Макс пришел в себя.

Следуя указаниям своего телефонного собеседника, он быстро нашел реанимационное отделение. Дверь туда была закрыта, и Макс не стал звонить. Нельзя сейчас отвлекать докторов, которые борются за жизнь Руслана. От того что он узнает, что с братом, тому не станет легче, и врачи не станут действовать лучше, так что потерпеть мучительную неизвестность – самое малое, что он сейчас может сделать для Руслана.

Макс решил, когда кто-нибудь из сотрудников выйдет, он назовется и попросит доложить о себе врачу при удобном случае.

Перед входом в реанимационное отделение располагался просторный холл с большими, в человеческий рост, арочными окнами. Сейчас за ними притаилась серая ночь, и голые ветки деревьев с немногими еще не облетевшими листьями образовывали причудливые узоры в тусклом свете фонаря.

Неуютно, тревожно было на улице, казалось, сама смерть заглядывает в стекло…

Макс поежился и отвернулся.

Если не смотреть в темные окна и на железную двустворчатую дверь, то холл мог показаться уютным и приятным местом. Всюду, на каждом свободном участке, располагались огромные комнатные растения, из тех, что принято выращивать в разных учреждениях. Китайская роза, фикус, гранатовое дерево, лимон… Интересно, подумал Макс, почему именно в больницах все эти цветы растут так пышно и буйно?

Он увидел красный мясистый цветок на китайской розе, и это вдруг испугало его почти до тошноты.

За деревом он сразу не заметил хрупкую миниатюрную женщину, сидевшую на скамейке.

– Добрый вечер! – сказал Макс, и женщина посмотрела на него пустыми глазами.

Он знал этот взгляд, так смотрят люди, внезапно лишившиеся последней надежды.

Тут Макс увидел, что женщина ждет ребенка.

Немного поколебавшись, он взял в автомате стакан чая и протянул женщине:

– Выпейте, пожалуйста.

Она машинально взяла, помешала чай пластмассовой палочкой и только потом подняла глаза на Макса:

– А вы?

– Не беспокойтесь, я тоже возьму.

Женщина нахмурилась, поставила стаканчик на подоконник и сильно провела рукой по лицу, будто хотела проснуться.

– Вы случайно не о Руслане Романовиче пришли узнать? – вдруг спросила она.

– Да, именно о нем! – Макс быстро подошел к ней.

«Неужели это возлюбленная брата?» – вдруг пронеслось в голове, хотя момент был неподходящий, чтобы думать об этом.

– Он жив, – сказала женщина мягко, – травмы серьезные, но теперь можно утверждать, что его жизнь вне опасности.

– Слава богу!

– Там переломы ребер, перелом бедра и ушиб мозга, – перечислила женщина. – мы сразу при поступлении сделали компьютерную томографию, так что ничего не пропустили. Дренажи поставили, иммобилизацию сделали, лечение адекватное назначили… Что еще вам сказать?

– Простите, а вы…

– Нет-нет! – Она принужденно улыбнулась, растянув губы, но глаза оставались так же безжизненны. – Мы сотрудники, и так получилось, что ехали в одной маршрутке. Руслан Романович спас жизнь мне и моему будущему ребенку, если бы он не заслонил меня, со мной, думаю, теперь было бы уже все кончено.

– Вы тоже пострадали в аварии? – Макс наклонился к женщине. – Как вы себя чувствуете?

– О, я всего лишь оцарапала ногу, не волнуйтесь за меня.

– Простите, что затрагиваю такую деликатную тему, но в вашем положении… – Макс замялся. – хотите, я вызову вам такси?

Собеседница покачала головой.

– Послушайте, если доктора не сочли нужным госпитализировать вас, лучше всего будет поехать домой и лечь в постель. Я понимаю, что вы волнуетесь за Руслана, и оставлю вам свой номер, так что вы сможете позвонить мне в любой момент и все узнать.

– Нет, я, пожалуй, побуду еще здесь…

Она взяла стаканчик с чаем и стала пить маленькими глотками.

– Простите, – спохватился Макс, – а мать Руслана с ним сейчас?

– О! – В глазах женщины впервые промелькнула тень чего-то живого. Она порывисто взяла его за плечо своей маленькой, но сильной рукой. – Я должна была сказать вам сразу! У Анны Спиридоновны острый коронарный синдром, она сейчас в кардиореанимации, этажом выше.

– Господи… – Макс только сейчас начал понимать, какое горе на них свалилось. От чувства безысходности закружилась голова, и стало тошно от того, что он ничего не может изменить и исправить.

– Думаю, там тоже все обойдется, – мягко сказала женщина, продолжая держать его за плечо. – лечение начали сразу, буквально в первые минуты, и хорошо, что с ней была дочь… Странно, Руслан никогда не рассказывал, что у него есть сестра.

Христина? От мысли о девушке на сердце стало немного теплее. Макс хотел было сказать, что это не дочь, но передумал, только кивнул.

– Это я виновата, – продолжала женщина, – нужно было подождать, пока Руслана привезут и стабилизируют, только тогда звонить матери, а еще лучше подождать до утра.

Макс сказал, что до утра Анна Спиридоновна бы извелась, у них в семье не было заведено, чтобы сын уходил на ночь, не сказав матери.

– Ну в любом случае… А я растерялась, вызвала «скорую» и сразу позвонила Миле, сказала ей, чтобы готовились принимать Руслана и чтобы сообщила матери. Вот она и сообщила, мол, так и так, приезжайте. Анна Спиридоновна добралась очень быстро, сразу прошла в приемник, она же тут работала и знает все ходы как свои пять пальцев, ну и увидела… – Лицо женщины на секунду исказилось, Максу показалось, что она сейчас заплачет, он достал носовой платок, но она только вздохнула и продолжала говорить: – увидела, как Руслана раздевают перед реанимацией, срезают одежду, вы можете себе представить, каково это матери… Если бы хоть с ней сначала поговорил кто-то из врачей, может быть, все еще и обошлось бы, а сестры же ее не знают, и оттолкнули довольно грубо, вот сердце не выдержало. А я в тот момент была на осмотре и ничего не сделала, не встретила ее. Слава богу, дочь сразу тревогу подняла, и кардиологи сработали четко.

– Вам не в чем винить себя, – сказал Макс отрывисто.

Женщина покачала головой:

– По крайней мере, можете быть уверены, что для Руслана и Анны Спиридоновны делается все, что только возможно. Они оба ведущие сотрудники, да и я не последний человек в этом богоугодном заведении, так что сами понимаете…

Медицина не всесильна, и даже самые передовые достижения, бывает, пасуют перед травмой или болезнью, подумал Макс, но ничего не сказал вслух.

Чтобы немного прийти в себя, он прошелся по холлу, снова посмотрел на мясистый цветок китайской розы, на гранатовое дерево и на глянцевитые темные листья лимона, росшие на ветках вперемешку с шипами. В голове было как-то смутно, мысли путались, будто убегали друг от друга, чтобы не дать ему почувствовать глубину несчастья, и Максу было неловко перед самим собой, что он не горюет, как следует, а расхаживает тут в прострации, любуясь на комнатные растения. Впрочем, отчаиваться тоже нельзя, он теперь в семье один боеспособный. Допустим, врачи сделают все, что необходимо, как обещает эта женщина, но остаются простые житейские вопросы, которые придется решать ему. Достать препараты, может быть, или специальное питание, да мало ли что!

Как хорошо, вдруг пришла в голову странная мысль, как хорошо, что Алинка выгнала его именно сейчас! Живи он с ней, ничего бы и не узнал, если бы сам случайно не позвонил. А поскольку он предполагал, что они переживают смерть Оли и не хотят ни с кем общаться, то не звонил бы долго… Хотя, с другой стороны, кто бы ему ответил? Нет, ей-богу, отлично, что они с женой расходятся!

Макс поймал себя на том, что подумал о разводе с Алиной, как о решенном деле, и нахмурился. Сейчас самое неподходящее время думать о собственных неурядицах!

Он подошел к двери в реанимационное отделение, прислушался. Уловил какие-то звуки, которые никак нельзя было опознать, но чувствовалось, что в реанимации кипит работа, идет настоящая война за человеческую жизнь.

– Хотите позвонить? – спросила женщина.

– Нет-нет, ни в коем случае. Подожду.

– Я могла бы зайти и все узнать, но не хочу смущать докторов. В присутствии руководителя человек всегда работает хуже, согласны?

Макс сказал, что, пожалуй, согласен.

Послышались быстрые шаги, звук которых далеко разносился в пустом коридоре. Кто-то шел из приемного отделения, и сердце Макса замерло в мгновенной тревоге. Неужели состояние Руслана ухудшилось, и доктора позвали на помощь?

Он всмотрелся в даль полутемного коридора и увидел, как к ним спешит невысокий плотный человек. Он был одет в джинсы и белый свитер с косами.

Войдя в холл, человек сразу бросился к собеседнице Макса, с отрешенным видом сидящей на скамеечке.

– Гусечка! – воскликнул человек и, быстро опустившись перед женщиной на корточки, обнял ее колени. – Ты цела, какое счастье!

Он прильнул к ней, и рука женщины безвольно опустилась на его густые волосы. Только тут Макс догадался отвернуться и отойти подальше.

Он слышал их негромкий разговор, но, к счастью, не разбирал слов. Прошло довольно много времени, прежде чем женщина окликнула его:

– Простите… Мне пора идти. – она протянула ему визитную карточку. – звоните в любое время.

Макс проводил их взглядом. Мужчина обнимал женщину за плечи, а она шла понурив голову.

Иногда встречаются такие пары, по которым сразу видно, что это соединились две половинки одного целого. Любовь и нежность чувствовались в каждом движении этих людей, и в том, как крепко держал свою женщину мужчина в свитере, и в безвольной походке женщины, и даже в том, как они обернулись и сказали Максу «До свиданья», тоже была любовь…

Он дождался дежурного врача только к шести утра, тот, щурясь после бессонной ночи, первым делом отругал его, зачем сидел под дверью, как бедный родственник, и раз уж обычные граждане ломятся в реанимацию, как к себе домой, то коллега тем более может это сделать. Настроен доктор был весьма оптимистично, сказал, что на текущий момент непосредственной угрозы жизни Руслана Романовича он не видит, но процесс выздоровления будет длительным и непростым. Потом поднялся вместе с Максом в кардиореанимацию и вызвал врача Анны Спиридоновны.

Это оказалась женщина средних лет, угловатая и с резкими манерами, но несмотря на то что говорила она неприветливо и даже грубовато, Макс сразу проникся к ней доверием, тем более что сообщила она новости гораздо лучшие, чем он ожидал.

Набравшись наглости, он попросился повидать тетку, но врач сказала, что Анна Спиридоновна находится под действием сильных транквилизаторов, и трудно сказать, как отреагирует на появление племянника. Лучше не рисковать.

Макс сам не знал, радоваться хорошим прогнозам или огорчаться, что все это вообще произошло. Душу грызло смутное чувство вины, которое он пытался задушить, зная, что ничего не выйдет, – этот демон давно и прочно поселился в его душе…

«Я не виноват, что Руслан задержался на работе и сел в эту чертову маршрутку, – говорил себе Макс, возвращаясь домой, – тут я чист! Но сердечный приступ тети Ани на моей совести, я не отозвался, когда она больше всего нуждалась в моей помощи… Почему я не взял телефон с собой в спальню? Если бы я был рядом с самого начала, ей бы не так страшно было…»

Потом он принялся винить себя за то, что винит себя, а надо дело делать, и сердито тряхнул головой, прогоняя все мысли, кроме самых простых житейских вопросов.

Макс заехал домой к Волчеткиным, выпил кофе и заставил себя съесть котлету с хлебом. Неужели только вчера тетя Аня готовила эти котлеты, предвкушая мирный семейный ужин?

От этой мысли стало неуютно, и вообще находиться в квартире одному было как-то неловко. Макс быстро принял душ и поехал на службу.

Кафедра психиатрии закрывалась в середине июля до сентября, и все сотрудники шли в коллективный отпуск, так что на основной работе он мог взять отпуск только за свой счет. Собрав сотрудников, Макс спросил, как им будет удобнее: если он возьмет отпуск без содержания или будет работать какое-то время не в полную силу, иногда уходить пораньше или опаздывать. Сотрудники высказались за второй вариант, и Макс обрадовался. Кто знает, как все обернется, на лечение могут потребоваться деньги, и брать сейчас за свой счет – непозволительное расточительство.

Переделав гору дел, которую иначе растянул бы на всю неделю, Макс поехал в свою клинику. Там он еще ни дня не отдыхал, поэтому с чистой совестью написал заявление на отпуск, сам же завизировал и приказом назначил исполняющим обязанности директора клиники доктора, казавшегося ему самым коммуникабельным и расторопным.

Прикинул, что отпускные ему должны выплатить очень приличные, сначала обрадовался, что будет готов к тратам на лечение, а потом вспомнил, что карточка, на которую перечисляется зарплата из клиники, лежит у жены. Так было заведено у них в семье, финансами, хорошо ли, плохо ли, распоряжалась Алина, а у него в кошельке лежала только карточка, на которую шла получка с кафедры. По замыслу жены, этого как раз хватало ему на мелкие расходы и поддержание иллюзии, что он – глава семьи.

Естественно, конфликт между мужем и женой целиком и полностью разворачивался в высших сферах и принадлежал вечному миру идей, а не тленному миру вещей, поэтому решительно невозможно было упоминать о таком низком предмете, как его карточка.

«Что же делать? – нахмурился Макс. – Если я сейчас у нее попрошу свои деньги, вряд ли получу что-то, кроме оскорблений… Впрочем, не надо решать за людей, что они сделают или скажут. Вечером позвоню, сообщу о том, что случилось, если она нормальный человек, должна понять».

В кардиореанимацию его снова не пустили, хоть врач был уже другой, пожилой мужчина с на редкость унылым лицом и скучным голосом. Он сказал, что и так уже сделал исключение, разрешил дочке повидать Анну Спиридоновну и рассказать, что у Руслана все хорошо.

– Но мать все равно волнуется, – сказал он, – и это понятно. Я дал ей медикаментозный сон.

– А дочь уже ушла?

– Да, но обещала зайти еще вечером. Это ваша сестра? – На скучном лице врача вдруг появилось вполне человеческое выражение. – Слушайте, удивительная девушка. Намыла нам всю реанимацию и обиходила больных, причем такими темпами, что я за тридцать лет работы ни разу не видал!

– Да, она у нас такая. – Макс не смог сдержать счастливой улыбки.

Сердечно простившись с доктором, он спустился в знакомый холл, прошел мимо знакомых до тошноты растений и уже собирался нажать кнопку звонка, как увидел профессора Колдунова, быстрым шагом идущего к нему.

Макс познакомился с ним в тот лихорадочный период жизни, когда бегал с дежурства на дежурство. Ян Александрович был много старше и солиднее, но они вдвоем обезопасили столько алкашей с белой горячкой, что, наверное, могли считаться друзьями.

– О, профессор Голлербах! – радушно воскликнул Колдунов. – К нам какими судьбами? У нас тут дураков-то нету!

– Это еще не доказано, – машинально отозвался Макс дежурной шуткой. – я насчет брата узнать…

– А! – Ян Александрович нахмурился. – Действительно, Руслан говорил, что его брат лучший психиатр в городе, а я как-то не связал… Ну, пойдем, пойдем!

Не слушая возражений, Колдунов втолкнул Макса в длинный узкий коридор и довел до ординаторской.

Макс оробел, он никого не знал и не был уверен, что имеет право занимать внимание тяжело и напряженно работающих людей, тем более вторгаться на их территорию. Ему хотелось повидать Руслана, но просить об этом было неловко. Макс понимал, что делать нужно то, что нужно для брата, а не для душевного спокойствия его родственников.

Он сам терпеть не мог навязчивых родных и близких и про себя называл подобное поведение «злокачественной любовью», когда начинались бесконечные расспросы, мемуаристика о величии всего семейства в целом и каждого его члена в частности, словом, переключение внимания врача с больного на себя. Особенно тяжело, когда самовыражение через беспокойство за больного сочетается со свирепой тягой контролировать все и вся. Такие родные поистине несносны, они убеждены, что врач ничего не станет делать, если его не заставлять, ну а когда гигантскими усилиями сдвинешь с мертвой точки, обязательно сделает что-то не то. Обычно так поступают люди с нереализованными амбициями руководителя, и для них это настоящий праздник души – поставить врача в положение своего подчиненного и мордовать ценными указаниями и требованием подробнейших отчетов о своих действиях.

Макс не хотел выглядеть таким родственником, он верил докторам и даже суеверно считал, что чем тише он будет себя вести, тем лучше станет Руслану и Анне Спиридоновне.

Негромко поздоровавшись, он остался стоять, но Ян Александрович с силой нажал ему на плечо и усадил на узкий диванчик.

– В общем, ситуация благоприятная, – сказал Колдунов, листая историю болезни. – был риск жировой эмболии, но с этим, как я понимаю, доблестные реаниматологи справились, гемоторакс тоже разрешился, бедро срастется так или иначе, остается голова.

Дежурный врач отвлекся от историй болезни, которые заполнял со страшной скоростью, и дружелюбно посмотрел на Макса.

– Мы делали компьютерную томографию при поступлении, – сказал он, – никакой органики не нашли.

– Слава богу!

– Это да, но вы сами знаете, какая коварная штука мозг! Завтра буду будить его для консультации невролога.

Ян Александрович досадливо махнул рукой:

– О русский врач, бессмысленный и беспощадный! Куда будить? Сам подумай, не дай бог, конечно, тьфу-тьфу, если бы ты лежал со сломанными ребрами, дренажами и на вытяжке, хотел бы ты, чтоб тебя будили?

– Положено так.

– Ну да, – вздохнул Колдунов, – иначе страховая не оплатит. Сейчас с этой оптимизацией могучей врач так замордован, что, приходя на работу, имеет в голове единственную связную мысль: а на хрена мне это надо? Шаг вправо – шаг влево – прыжок на месте от стандартов, и пожалуйста, лишение премии, что в нашей ситуации практически равносильно расстрелу. Вот и получается, что доктор Менгеле – просто мать Тереза по сравнению со среднестатистическим доктором, работающим в системе ОМС.

– Ян Александрович, уймись, – поморщился реаниматолог, – сейчас пена изо рта пойдет. Коллега пришел к нам узнать о здоровье брата, а не слушать твою филиппику. Пойдемте…

Доктор замялся, и Макс быстро назвал себя.

– Пойдемте, Макс, убедитесь сами…

Макс пошел за врачом, стараясь занимать как можно меньше места. Санитарка мыла пол, и он добросовестно не ступал на влажные участки.

От интубационной трубки и ссадин на левой стороне лица брат казался незнакомцем, и не верилось, что этот неподвижный человек и есть Руслан, здоровый молодой мужчина, с которым они еще вчера утром завтракали и делились планами на день.

Сильная мускулистая рука брата лежала поверх одеяла, и Макс осторожно провел по ней кончиками пальцев. Рука была теплая и живая.

Макс старался не смотреть на конструкцию для скелетного вытяжения и на дренажи, и даже на систему для внутривенной инфузии.

– Действительно, не стану завтра будить, – негромко сказал реаниматолог, поправляя что-то в капельнице Руслана. – пусть солдаты немного поспят.

Отходя от постели брата, он снова заметил санитарку и вдруг с изумлением узнал в ней Христину. Макс едва не вскрикнул, только сознание, что он находится в палате интенсивной терапии, причем незаконно, помогло ему держать себя в руках.

Он кивнул девушке и выразительно показал глазами на дверь, надеясь, что она правильно поймет сигнал. Одноразовый бумажный халат сиреневого цвета и такой же медицинский беретик чрезвычайно ей шли, и сейчас она, несмотря на припухшие от слез глаза, казалась еще красивее, чем раньше.

Христина тихо улыбнулась ему в ответ и сразу опустила глаза.

Вернувшись в ординаторскую, где Ян Александрович, по-хозяйски устроившись в кресле, читал монографию, реаниматолог еще раз заверил Макса, что состояние Руслана стабильное, и нет никаких поводов для паники.

– Хотя, конечно, он сам врач, а врачи никогда не болеют, как люди…

– Это точно, – подтвердил Колдунов, – классика жанра: при аллергической реакции на укус насекомого врач принимает тавегил и бодро уезжает в реанимацию с анафилактическим шоком уже непосредственно на тавегил. И так во всем! Поэтому давайте не загадывать, ребята. Не паникуем, но и не расслабляемся. Слушай, Макс, прости за любопытство, но эта девочка, она вам кто?

Макс улыбнулся, не зная, что ответить, и подумал, как хорошо было бы сказать: «Это моя девушка».

– Друг семьи, – наконец нашелся он.

– Ого! Хотел бы я иметь таких друзей, – ухмыльнулся реаниматолог. – появилась, раз-раз, вроде мы с ней двух слов не сказали, и вот она уже нам все намыла так, что смотреть больно, помогла девчонкам больных перестелить, потом умчалась в кардиореанимацию, где мать Руслана, там порядок навела, и опять сюда, на вечернюю уборку. А мы и рады, санитарок-то нет у нас. Сейчас выгоню ее домой, а то в первый день выложится, а на завтра ничего не останется.

Макс ждал Христину в холле и думал, что он, интеллигентный идиот, боялся помешать, а Христина тем временем не побоялась помочь.

Она появилась, уже без халата и шапочки, и улыбнулась ему робко и несмело, будто не зная, можно ли улыбаться сейчас.

Сказала, что хочет проведать Анну Спиридоновну перед уходом, но Макс покачал головой:

– Не надо, Христина. Я был полчаса назад. Не будем дергать доктора лишний раз.

– Та правда что… Умаялись они и без нас.

– А как вы оказались в реанимации?

– Пришла, как еще, – сказала Христина, – бо працювати[12] некому у них. Бартер будет, я чистоту наводить, а они мне дозволят доглядати за Русланом и Анной Спиридоновной.

– Но как же ваша работа?

– Тю, проблема! Сказала, мне термiново[13] отпуск треба. Або отпуск, або увольняюсь!

Макс улыбнулся:

– И вам сразу дали отпуск?

– Попробовали бы не дать! Я раньше завжди ходила, как поставят, не зловживала…[14]

– Как, простите? – переспросил Макс, подавая девушке куртку и машинально отмечая, что она слишком легкая для такого холодного и ветреного вечера.

– А! Не злоупотребляла. Я вообще чисто говорю по-русски, просто иногда забываюсь. Вы, наверное, меня совсем плохо понимаете?

– Нет, что вы! Мне очень нравится, как вы говорите. Знаете, никогда не понимал снобских плакатиков: «Давайте говорить как петербуржцы!» Какая-то была болезненная идея их развесить в поездах метро, вы не находите?

– Нахожу. Но я правда хорошо говорю по-русски! На работе и с Анной Спиридоновной я всегда общаюсь нормально. Это с вами только…

Они вышли на крыльцо клиники, и старинная дубовая дверь захлопнулась за ними. Макс встал так, чтобы защитить Христину от порыва ветра, холодного и уже по-зимнему сухого.

Выйдя из реанимации, он вызвал такси, теперь оставалось дождаться машины. Как ему сейчас не хватало своего автомобиля, который тосковал в гараже без хозяина!

– А что со мной? – Он вдруг удивился, что спокоен и даже находит силы флиртовать с Христиной и думать о всяких прозаических вещах, когда брат и тетка в тяжелом состоянии. Макс знал, все придет потом, и он проживет не по одному и не по два раза каждую минуту этих долгих суток, будет страх и ужас, боль и стыд от собственной беспомощности, но сейчас его словно заморозило.

– А с вами… Прямо не знаю, как объяснить! Не хотела, наверное, вас обманывать, как Элиза Дулиттл у мамаши профессора Хиггинса. Все равно бы вырвалось это: «К чертовой бабушке, я на такси поеду!» И вы бы подумали, что я обманщица, прикидываюсь интеллигенткой…

– Ни в якому рази!

Христина фыркнула, а Макс опустил взгляд.

Подошла машина, уютно светя в ночь своим оранжевым фонарем с шашечками. Макс галантно усадил девушку, сам устроился рядом и назвал шоферу ее адрес.

– Я потрясен, – сказал Макс, – я много лет работаю в медицине и никогда не видел, чтобы в реанимационное отделение пускали родных. Это непреложное табу, а вы вдруг взяли и нарушили его…

– Вы так говорите, будто я террористка! Ну, сначала-то меня не хотели пускать, особенно когда узнали, что я не родственница. Говорят, идите отсюда! Делать нам нечего, каждому встречному-поперечному рассказывать, что да как. В справочном узнавайте. Я думаю: «Не-не-не, такое сено мы не скирдуем!»

Христина хихикнула, но Макс понимал эту немного истеричную веселость, которая говорила о глубине переживаний девушки вернее, чем слезы.

– В общем, я сказала, что рассказывать мне ничего не надо. Дайте помочь и молчите хоть до посинения. Больных кормить надо? Полы мыть надо? Белье менять? Если у вас есть на это работники, то простите, а если нет, так я могу!

– Логично.

– Так именно! Словом, я буду ваш агент под прикрытием пока. Ранком поеду, и все, что увижу, вам расскажу! С Анной Спиридоновной я даже поговорила немного сегодня, но ей дают сильное успокоительное, так что в основном она спит. Но выглядит хорошо. Ну а Руслана вы сами видели.

Простившись с Христиной возле ее подъезда, Макс отпустил такси. Он решил пройтись пешком, рассудив, что, возможно, прогулка поможет ему уснуть.

Подняв воротник куртки и сунув руки в карманы, он, сутулясь от холодного ветра, быстро пошел в сторону метро.

Приближалась ночь, и улицы почти опустели, фонари светили тускло, словно лампочки в чулане, и Максу на секунду показалось, будто он остался один на всем свете, нескладный человек, даже тень которого спряталась в темноте.

Один бог знает, как ему хотелось остаться у Христины, а еще лучше – отвезти ее к Волчеткиным, но делать этого было, конечно, нельзя по тысяче причин.

Он вздохнул, представив, как могли бы они сейчас пить чай в уютной кухне Анны Спиридноновны, а потом он бы… А потом он бы, скорее всего, бегал всю ночь по промозглым улицам, борясь с желанием войти к ней.

Утром он проснулся быстро, как от толчка, с тяжелой головой и колотящимся сердцем, и подумал, что видел страшный сон. И только полежав несколько минут, он вспомнил, что это не сон, и страшное случилось на самом деле.

Макс встал, умылся и заварил кофе, недоумевая, что сегодня его ждет обычный рабочий день, с обычными хлопотами и заботами.

Обычно он любил утро, любил завтракать в одиночестве, одновременно с едой читая газету и обдумывая планы на день. Алина никогда не поднималась вместе с ним, а домработница приходила позже, поэтому завтрак Макс готовил себе сам. Как правило, это была геркулесовая каша и один-два бутерброда.

Сегодня Макс ничего не хотел делать, но потом подумал, что неизвестно, как сложится день, быстро сварил овсянку и поел, не чувствуя вкуса.

Перед работой он заехал в клинику, но, видя утреннюю суету, постеснялся обращаться прямо в реанимацию и поднялся в ординаторскую хиругического отделения, решив навести справки у Колдунова. Макс привык быть честным с самим собой и понимал, что подобная скромность не в последнюю очередь вызвана тем, что он боится встречи с Христиной. Вчерашний вечер сблизил их, и Макс не хотел потерять это волшебное чувство.

Темпераментный Ян Александрович расхаживал по ординаторской, ругая кого-то, но, заметив Макса, сразу обратился к нему:

– Заходи, профессор! Не волнуйся, ночь прошла спокойно!

– Я слишком хорошо учился в медицинском институте, чтобы не волноваться.

– Да я понимаю, каково тебе сейчас, дорогой мой профессор! – Колдунов почти насильно усадил его за один из свободных столов. – Вспоминаешь все осложнения, о которых когда-либо читал, и даже если гонишь от себя эти мысли, они сами всплывают из глубин подсознания. Врачам в этом смысле мучительнее всего, но ты уж держись! Если бы не Руслан, мы бы уже перевели Анну Спиридоновну из кардиореанимации в отделение, но сам понимаешь… Возьми свою тревогу и умножь ее на тысячу, и то это будет только отдаленное представление о том, как мать переживает.

Макс кивнул.

– Пойдем, поговоришь с ней, – продолжал Ян Александрович, – правда, Христина при ней почти неотлучно, но будет хорошо, если ты скажешь, что видел Руслана и с ним все в порядке.

– А с ним действительно все в порядке?

– Насколько это возможно. Думаю, что завтра мы его разбудим, переведем на самостоятельное дыхание, если получится, а дней через пять, даст бог, и в отделение. Тогда, мой дорогой, тебе серьезно придется подключиться к уходу за братом. Девочка ваша, конечно, фантастически работоспособна, но она одна не справится смотреть за ними обоими.

– Сделаю все, что смогу.

– Добре… ой, видишь, уже подцепил от Христинки! Ну, пойдем?

Макс волновался перед встречей с Анной Спиридоновной, опасаясь каким-нибудь неловким словом или преувеличенно бодрым видом усугубить ее тревогу, но, встретив твердый взгляд тетки, понял, что не нужно притворяться и бодриться, и говорить тоже, в сущности, не нужно.

Он постоял возле широкой реанимационной койки, взяв тетю Аню за руку, сказал, что все благополучно, Руслан приходит в себя, и для его выздоровления делается все.

Анна Спиридоновна улыбнулась и прикрыла глаза. Нежности и объятия у них не были заведены, поэтому он просто пожал ей руку и ушел, чтобы не путаться под ногами у медсестер. Христины среди них не было, Макс посмотрел, хотя ему было немного стыдно, что он интересуется девушкой в такую минуту.

Он сильно опоздал на работу, и возле кабинета уже ждала группа коллег с совершенно неотложными вопросами.

Лучше бы я взял за свой счет, мрачно подумал Макс, визируя документы, при этом слабо отдавая себе отчет в том, что читает.

Обычно он внимательно следил за тем, что подписывает, и чем очевиднее казалось решение, тем глубже он вникал в суть дела, зная, что порой мнимая ясность появляется не от простоты дела, а от искажения фактов. Поэтому он почти никогда не подписывал всяких коллективных писем в защиту чего-нибудь или кого-нибудь, которые приходили ему на почту.

Макс стыдился своей пассивной гражданской позиции, но на всестороннее изучение проблемы у него не было времени, а идти на поводу амбиций каких-то незнакомых людей он считал неправильным.

Но сегодня он изменил своим привычкам, и сотрудники получили визы руководителя без обычной въедливой беседы.

Оставшись один, Макс несколько раз энергично провел ладонью по лицу, сгоняя с себя одурь. Все происходящее доходило до него как сквозь вату. Иногда бывают такие сны, когда бежишь и никак не можешь убежать, ноги словно вязнут и прилипают к земле, и ты никак не можешь добраться, куда хочешь. Что-то подобное сейчас происходило с ним наяву, он думал и двигался с усилием, не понимая, правильно ли думает и в ту ли сторону идет.

Утром он пытался завести разговор о деньгах или лекарствах, которые он мог бы достать, но сделал это, кажется, очень неловко. На него замахали руками, крича, что ни о каких деньгах не может быть и речи и что уж старейшую сотрудницу и ее сына, лучшего хирурга клиники, к тому же спасшего жизнь ректору, будут лечить наилучшим образом на уровне мировых стандартов и даже лучше.

Таким образом, его помощь пока была равна нулю, пока он только волновался и отвлекал докторов.

Поморщившись, он взял телефон и сделал то, что давно следовало сделать – позвонил матери и рассказал о несчастье.

– Ах ты господи, – воскликнула мама. – что же теперь будет?

– Прогноз хороший и у Руслана, и у тети Ани.

– Да? Нет, ну какой ужас… У меня сердце заболело, придется пить валокордин! Такое несчастье, боже мой, я теперь всю ночь не засну! Как бы мне самой не пришлось «скорую» вызывать…

Обещав позвонить вечером, чтобы рассказать о здоровье родственников и пожелать маме спокойной ночи, Макс положил трубку с родным и привычным чувством вины.

Чувство это было столь же сильное, сколь иррациональное, но парадоксальным образом взбодрило его. Родная среда, куда деваться, подумал он с усмешкой.

Макс знал наперед, что мама будет слишком сильно страдать из-за трагедии, случившейся с тетей Аней и Русланом, чтобы интересоваться их здоровьем или предложить какую-то помощь, но это не страшно, главное, чтобы она не потребовала немедленного прибытия сына в Москву для совместной скорби.

Впрочем, он свое получит за то, что не приехал, не сейчас, а позже, когда опасность будет позади и можно будет без стыда говорить, мол, «с Аней всегда все носятся, а мои проблемы никому не интересны», «ей вечно помогают, а я всю жизнь сама», ну и главное, что родной сын готов «задрав штаны» мчаться на помощь тетке при малейшем чихе, а родная мать хоть помирай…

Макса всю жизнь интересовало, как это: мчаться, задрав штаны? Технический аспект данного действа оставался для него непостижим, но именно таким образом он поступал, по мнению мамы, всегда, когда дело касалось тети Ани…

Он сидел и думал, не следует ли сообщить о несчастье Алине, все же она член семьи, как вдруг она позвонила сама.

– Что это за отпуск? – не здороваясь, спросила она звенящим от злости голосом.

– Прости, Солнышко, так вышло. Я давно бы сказал, но не хотел тебя расстраивать…

– Не брал бы отпуск, если бы не хотел!

– Послушай, пожалуйста… – С трудом продираясь сквозь ее негодование, он рассказал жене о случившемся. – так что видишь, мне сейчас необходим отпуск.

– Мало ли кому что нужно! – Когда Алина злилась, манерное растягивание слов и певучие интонации куда-то пропадали, и речь становилась откровенно грубой. – Дай туда денег, и все! Ты-то зачем нужен, сиделкой, что ли, собираешься быть?

– Может быть, если потребуется.

– Макс, это смешно! Можно нанять специально обученных людей, чтобы выносили горшки… Фу, противно даже думать!

– Ну так и не думай. Я сам все решу.

– Не думай, что я какая-то жестокая, но о своих делах тоже надо думать, – сказала Алина неожиданно миролюбиво. – Мы только-только открыли новый филиал клиники, так что сейчас самый неподходящий момент директору уходить в отпуск. Правда же?

Макс промолчал.

– Я уж не говорю о том, что ты должен был со мной согласовать этот момент, я все же хозяйка и сама должна решать, когда мне отпускать своих работников и кого ставить на твое место.

– Прости, Солнышко, – это нежное слово выговорилось с таким трудом, что Макс закашлялся. – я растерялся.

– Ничего. Я сказала секретарше, что твои вчерашние распоряжения не считаются, ни в какой отпуск ты не идешь, и замещать тебя никто не будет. Так что спокойно приходи сегодня на работу.

– Алина!

– Я понимаю, ты был в шоке и наделал из-за этого глупостей, – продолжала жена спокойно, сменив базарный тон на свой обычный тягучий голос, – но я все исправила.

Макс вздохнул:

– Я до сих пор в шоке, – признался он и с усилием добавил: – Солнышко. Если уж на то пошло, то я сейчас просто не смогу вникать в грандиозные проблемы моих пациентов, и для них же будет лучше, если ими займется кто-то другой.

– Замечательно! – фыркнула Алина. – Люди приходят в клинику профессора Голлербаха, к профессору Голлербаху, уж наверное, не для того, чтобы ими занимался кто-то другой!

– Но у нас достаточно квалифицированные специалисты…

– Макс, если бы ты хоть немножко интересовался моей жизнью, ты бы знал, что твоя новая пациентка Серебрякова – большой человек в мире кинобизнеса, и для меня очень важно, чтобы она осталась довольна. Ты же знаешь, я актриса и хочу наконец работать по специальности…

– Так, может, мне ее загипнотизировать и внушить, чтобы она дала тебе роль? Потому что как иначе, я не знаю. – Макс хотел удержаться, но не смог.

Актерская карьера, как пафосно называла это жена, была детищем абсолютно мертворожденным, и даже энергичная реанимация в виде папиных денежек не смогла вдохнуть в нее жизнь.

Увидев дочь на экране, папа поморщился и сказал, что слишком сильно ее любит, чтобы потворствовать сему нездоровому увлечению, и предложил выбрать другой род деятельности.

Макс думал, что Алина послушалась отца, а теперь выясняется, что она искала другие способы пробиться через свои многочисленные знакомства и выстроила цепочку в духе советского периода. Роль в сериале в обмен на психотерапию. Хм, интересно, какую модернизацию он должен устроить в мозгах своей пациентки, чтобы она дала Алине роль? Начисто лишить женщину художественного вкуса?

Наставительным тоном Алина сказала, что ее карьера – не предмет для глупых шуток, поэтому она больше ничего не будет обсуждать, а ждет его на службе.

– Анна Спиридоновна с Русланом поправятся и без тебя, а здесь ты реально нужен!

Макс пытался что-то возразить, но Алина закрыла дискуссию, заявив, что если он не придет сегодня, завтра может считать себя уволенным.

Тягостное чувство вины из-за беседы с матерью и внезапно накатившее отвращение к жене почему-то повлияли на него благотворно.

Оцепенение прошло, и ум потихоньку обретал привычную ясность.

Соблазн послать Алину ко всем чертям был велик, но Макс понимал, что делать этого не следует. Сейчас Руслана и тетю Аню лечат бесплатно, но ведь неизвестно, как дело пойдет дальше… Брату может понадобиться длительная реабилитация, а это деньги, и деньги немалые. Кроме того, после перелома бедра он долго не сможет встать к операционному столу, значит, Максу какое-то время придется быть единственным кормильцем, так что работу в клинике никак нельзя потерять.

Жена капризна и не видит дальше чем на шаг вперед, а теперь, судя по ее высказываниям, еще и напилась из каких-то мутных источников феминизма. Если он проявит характер и не придет в клинику, она немедленно его уволит, все разумные доводы померкнут перед стремлением доказать, что она «не низкоранговая женщина» и что «ее интересы тоже нужно уважать».

Если она так сделает, семейной жизни придет конец, это Макс знал точно.

Сейчас есть какая-то надежда, что все наладится, он сможет побороть искушение Христиной, вернее, не побороть, а смириться с тем, что никогда не будет с этой удивительной девушкой и она останется в его душе не надеждой, а воспоминанием. Да, это может случиться, если Алина позовет его домой.

В сущности, зло подумал он, жизнь дала сейчас весомый повод для примирения, не дай бог никому такой! Мелкие распри должны бы отступить перед настоящим несчастьем, и теоретически Алине следовало вернуть его и обнять нежно, если не из любви к нему, то хотя бы из первобытного страха смерти…

Малодушно решив не обострять ситуацию, Макс послушался жену.

Какими гигантскими ни окажутся проблемы у Алининой деятельницы культуры, он быстренько все загнет под предлогом того, что это ознакомительный первый сеанс, и рванет к Руслану, так что успеет до девятнадцати, когда двери клиники закрываются. Ну а если опоздает на несколько минут, тоже не беда, пройдет через приемный покой, все же у него есть некоторые привилегии, как у врача и родственника врачей.

Руслан шел по улице какого-то южного города и никак не мог вспомнить, какого именно, хотя точно знал, что уже бывал здесь раньше.

Кажется, был теплый летний полдень, солнце, стоящее в зените, освещало высокие кипарисы и какие-то деревья пониже, с темными глянцевыми листьями, и старую шелковицу, с которой падали спелые синие плоды. Белые невысокие, не больше чем в три этажа дома с красными черепичными крышами стояли ровными рядами, а мостовая почему-то была булыжной…

Вдалеке, в конце прямой красивой улицы, смутно виднелась полоска моря, искрящаяся под лучами солнца, но чайки не кричали, и даже слабого дуновения морского ветра он не чувствовал, хотя и жарко не было.

Оглядевшись вокруг, Руслан понял, что его тревожит: все вокруг было каким-то ненастоящим, будто на старой цветной фотографии, где краски и сначала-то не очень соответствуют действительности, а со временем еще и выцветают.

Небо было эмалево-голубым, а солнце – необычайно желтым, листья на деревьях имели слишком изумрудный оттенок, и даже белизна домов вызывала беспокойство. Настоящими казались лишь синие кляксы от ягод шелковицы на мостовой.

Как он тут оказался? Руслан похлопал себя по карманам в поисках сигарет, но ничего не нашел.

Стояла полная тишина, даже листья не шелестели, и это пугало, пожалуй, сильнее, чем странные краски.

Он прошел вперед несколько шагов, бесцеремонно заглядывая в окна и проулки, но не увидел ни одного человека.

Подойдя к шелковице, он сорвал большую ягоду, положил в рот и не почувствовал никакого вкуса, только кончики пальцев стали совершенно синими.

Надо идти к морю, решил он, там я обязательно встречу кого-нибудь и все узнаю.

И вдруг он увидел Олю. Она спокойно шла рядом, будто давно была здесь и не сердилась, что Руслан ее не замечает.

Жена была в белом платье, которое они купили много лет назад, а Руслан помнил тот день, будто вчерашний.

Застигнутые безнадежным ноябрьским дождем, они укрылись в торговом центре и бесцельно шатались от секции к секции, как вдруг Оля застыла, в восхищении глядя на это платье, одетое на манекен. Она смотрела, как ребенок смотрит на рождественскую елку, в глазах светилось ожидание чуда, и поэтому совершенно не важно было, сколько платье стоит, и нужно ли оно, и будет ли носиться…

Оля посмотрела на него, улыбаясь так же радостно, как тогда, и Руслан потянулся к жене, обмирая от нежности, но она отступила и покачала головой.

Он хотел назвать ее по имени, сказать, что любит, как прежде, и очень скучал с тех пор, как ее не стало, но не смог произнести ни слова, хотя в глазах жены прочел, что она знает все, что он хочет сказать ей.

Она знает, что он был с ней всегда, и в те дни, когда душа ее витала где-то далеко, он бережно хранил ее тело и ждал, когда она к нему вернется.

А когда она умерла, то не покинула его, он знал и чувствовал ее незримое присутствие, просто граница между жизнью и смертью разделяла их, а теперь они наконец соединились.

Он снова хотел обнять Олю, но она ускорила шаг, и ему не оставалось ничего другого, как поспешить за ней к морю.

По мере того как они приближались, мир оживал, вдалеке послышался крик чаек и шум набегающих на гальку волн, Руслан уловил запах йода и обрадовался. Море было настоящее, живое: в точности как он помнил его.

Оля спустилась по широкой мраморной лестнице к самой кромке воды и пошла, балансируя на мокрых камнях. Руслан следовал за ней, готовый поймать жену, если она поскользнется.

Наконец им попался ровный участок берега, без нагромождения камней. Вдалеке, у самого горизонта Руслан увидел силуэт военного корабля и решил, что это все-таки Севастополь.

Оля вдруг быстро сбросила платье и осталась в кружевных трусиках и лифчике – белье, которое он тоже хорошо помнил. Потрогав ногой воду, она медленно стала заходить, разводя руками волны.

Руслан стоял, не зная, что ему делать, почему-то он боялся идти следом и хотел остаться на берегу, но, зайдя по грудь, Оля обернулась и с улыбкой поманила его к себе.

Быстро раздевшись, он вошел в воду, которой не почувствовал, и, раскрыв объятия, бросился к Оле, надеясь, что сейчас она позволит ему приласкать себя и целовать, как раньше, пока она еще была здорова, и они, молодые влюбленные животные, обожали друг друга в чудесном и таинственном городе Севастополе.

Но вместо того чтобы ждать его, Оля поплыла в сторону горизонта, поплыла именно так, как умела, по-лягушечьи, смешно дергая ногами и не соразмеряя их с движениями рук.

Она плавала плохо, но Руслан своими энергичными саженками почему-то никак не мог догнать ее.

Ему казалось, прошло совсем немного времени, минута или две, но, обернувшись, он увидел, что берег остался где-то далеко и нельзя различить, что там происходит.

Оля все плыла, он хотел позвать ее, но снова не смог. Вдруг вода стала сгущаться вокруг него, плыть стало очень трудно, и Руслан с ужасом понял, что его тянет на дно.

Он отчаянно заработал руками, надеясь выбраться из этого странного места густой воды, но ничего не получалось.

– Оля! – крикнул он, и на этот раз услышал свой голос, громкий и хриплый.

Она обернулась, но подплывать не стала, а, оставшись на том же расстоянии от него, где услышала его крик, стала с улыбкой смотреть, как он тонет.

– Оля, помоги! – крикнул он снова и ушел под воду с головой.

Стало нечем дышать, и, чувствуя, как кровь толчками приливает к голове, Руслан отчаянным усилием всего тела вынырнул на поверхность, но смог продержаться всего несколько вдохов и снова утонул.

Руслан барахтался, задыхаясь, бил руками по воде, несколько раз еще ему удалось вынырнуть и увидеть спокойное лицо Оли, которая смотрела на него и улыбалась.

– Оля! – крикнул он из последних сил и, уходя под воду, увидел, как она машет ему на прощание.

Зачем же я ее зову, вдруг сказало уходящее сознание, она не сможет вытащить меня, только утонем вместе. Пусть уж так…

Руслан напрягся, как никогда в жизни, и, чувствуя, что мышцы рвутся от усилия, поднял голову на поверхность, уже не для того, чтобы вдохнуть, а только в последний раз увидеть Олино лицо…

Этим последним рывком он исчерпал все силы и камнем пошел на дно. В ушах звенело, кровь стучала в висках, словно молотом, горло разрывалось, и наступил момент, когда он больше не мог сдерживать дыхание.

Выплюнув остатки воздуха, Руслан вдохнул тяжелую вязкую воду, лишь бы только все скорее кончилось…

Вдохнул и вдруг оказался где-то в очень знакомом месте с высоким сводчатым потолком. Он, кажется, лежал, а вокруг стояли люди в медицинской одежде. Руслан чувствовал, что хорошо их знает, но никак не мог вспомнить ни пожилого человека, ни девушку в очках с толстыми стеклами.

– Ну вот и хорошо, – сказал пожилой, и Руслан почувствовал на своем лбу легкое прикосновение сухой теплой ладони.

Девушка велела ему смотреть на молоточек, и он посмотрел.

Хотел сказать, что не помнит, как ее звать, но это показалось Руслану невежливым, и он не стал.

Потом кто-то сказал ему спать, и он заснул.

Макс прибежал за несколько минут до закрытия главного входа, и его, естественно, не пустили.

Шепотом проклиная Алинкину протеже, оказавшуюся, впрочем, весьма приятной и разумной женщиной, он сунулся в приемный покой. Там его постигла неудача, среди дежурных врачей не нашлось ни одного знакомого, и сестры тоже отнеслись к нему с большой прохладцей, фраза «ходють тут всякие» не была произнесена, но определенно витала в воздухе.

Макс вышел на улицу, в холодные объятия поздней осени. Тонкий лед на гравиевой дорожке хрустел под его ногами, а на небе торжественно и ясно сияли звезды. Где-то высоко светил острый серп луны, и Максу вдруг стало не по себе, будто он затерялся в космосе.

Но не время предаваться эзотерическим мечтам, когда полно насущных дел! У него в активе есть визитка ректора, можно позвонить, наябедничать, и после этого его проведут в реанимацию по красной ковровой дорожке и встретят с караваем. Но это ничем не поможет его родным, напротив, вызовет раздражение дежурной смены, пусть подсознательное, но все-таки!

Достаточно того, что ректор организовала для Руслана операцию на бедре с использованием самых современных материалов, так что ему не придется лежать три месяца на скелетном вытяжении.

Руслан с тетей Аней получают лучшее лечение и лучшие препараты, хорош же он будет, если начнет названивать ректору во внеурочное время, потому что его, видите ли, не пустили!

Вчера он дал Христине свой номер телефона, а она ему свой – нет. Макс из деликатности не стал настаивать и теперь очень жалел.

Но он был уверен, что девушка позвонит ему, а нет, так он обязательно увидит ее в клинике.

Тут случилось маленькое чудо: стоило ему подумать, что Христина посчитала его недобросовестным родственником, который спихнул все заботы на нее и радостно умчался по своим делам, как телефон зазвонил, на экране появился неизвестный номер, Макс с замиранием сердца подумал, что это должна быть она, и это действительно оказалась она!

– Не отвлекаю? – спросила она осторожно.

– Что вы! Я как раз стоял под дверями клиники и ждал вашего звонка!

– А что ж не заходите?

– Не пускают.

– Ну ладно, так я вам сразу главное скажу: Руслан очнулся!

– Правда?

– Очнулся-очнулся! Его, правда, сразу снова спати поклали, бо слабый очень, но он в разуме! Завтра здоровым проснется, тьфу-тьфу!

– Я так рад! А тетя Аня что?

– Ну что сын, то и она, – сказала Христина грустно, – тоже слабая и вся на нервах. Ну да ничего, через три дня Руслану дозволят тихесенько на ногу ступати, так мы его представим Анне Спиридоновне, и она сразу начнет поправляться!

– Совершенно верно! А сами-то вы где?

– Та в клинике пока, но скоро собираюсь. Мамсик гонит спать, а то бы до утра сидела…

– Выходите через приемный покой, я вас встречу, – сказал он, надеясь, что говорит повелительным тоном.

Христина вышла минут через пятнадцать, Макс успел замерзнуть и прыгал на классиках, нарисованных на дорожке какими-то детьми, чтобы согреться.

Тете Ане и Руслану можно было теперь приносить еду, и Христина собиралась в магазин, все купить и приготовить. Макс запротестовал, он ратовал за разделение труда и считал: раз она ухаживала за больными целый день, то позаботиться о диетической еде – его святая обязанность.

Он проводил Христину домой, еле сдержавшись, чтобы не поцеловать на прощание, и поехал в магазин.

Все время, пока он ездил с тележкой по огромному залу гипермаркета и замерзал в отделе с мясом и курицей, представлявшем собой открытый холодильник, Макс разговаривал с Христиной по телефону.

Спрашивал ее, какие продукты потребуются для диетического супа и какую фирму предпочесть, и нельзя ли купить Руслану лимон, а тете Ане ее любимые конфеты «Коровка». Связь в торговом зале была не очень хорошая, порой приходилось повышать голос, и Максу нравилось, что люди оборачиваются на него и, наверное, думают, что он – заботливый и, пожалуй, слишком послушный муж, если не сказать подкаблучник.

Приехав к Волчеткиным, Макс стремительно принял душ, переоделся в домашнее и приступил к готовке. Для этого он первым делом зафиксировал айфон на полке так, чтобы ему было видно Христину, а ей – всю кухню, и, волнуясь, позвонил девушке на скайп.

Она появилась, нарядно одетая и причесанная, напомнив ему телевизионную дикторшу из детства.

Сходство усиливалось тем, что девушка сидела за столом с чрезвычайно строгим видом.

– Нет-нет! – воскликнул Макс. – Немедленно раздевайтесь и ложитесь на диван! Я хочу видеть, что вы лежите!

– Ээээ… Простите?

Тут он сообразил, что сказал, и отошел от айфона в надежде, что она не заметит, как он краснеет.

– Господи, Христина! Извините меня, я не то хотел сказать! Вот же дурак! Я имел в виду, прекращайте этот официоз, надевайте домашнее и ложитесь отдыхать. Вы целый день провели на ногах, шутка ли…

– Та я не устала, а теперь так и вовсе взбодрилась. – Она засмеялась так хорошо и открыто, что Макс захохотал вместе с ней.

Потом она сказала, что в халате станет смущаться, он ответил, что, являясь неофитом кулинарии, будет слишком поглощен процессом, чтобы смотреть, халат там или не халат.

Разумеется, он врал и посмотрел, и обмер от желания обнять ее, такую хорошенькую и свежую в голубом халатике.

От того что она была дома и в то же время здесь, с ним, в кухне разлилось предчувствие чуда, мягкое и уютное, как свет старого абажура. Казалось, что раз можно готовить еду для Руслана и тети Ани, то опасность отступила, и все будет хорошо…

Сейчас они оба улыбались и даже смеялись, Христина подшучивала над его неловкостью, а он шикал на нее, и ставил ультиматум, что все советы, указания и замечания станет принимать только из положения «лежа на диване», а если она поднимется, то все, он прекратит слушаться, но Макс знал: они просто дарят друг другу эту передышку, а как только закончат разговор, оба останутся наедине со своими тревогами.

Как только они закончили кулинарный процесс и распрощались, позвонила мама.

– Ой, я как раз собирался…

– Время одиннадцатый час ночи, чего ты там собирался!

– Ну, мам… – протянул Макс, зная, что это не подействует. – закрутился тут с делами, но я обязательно бы тебе позвонил.

В трубке долго и сурово молчали, Макс успел поразмышлять, откуда у человека взялся этот дар многозначительного молчания и каким образом бездушные средства связи умудряются передавать все смыслы пауз, что там такое намудрили Александр Белл с профессором Поповым, чтобы близкие могли терзать друг друга даже в телефонных разговорах…

– Макс, ты же помнишь, в каком состоянии я была после того, как ты сообщил мне ужасные новости! И с тех пор ты ни разу не перезвонил, не спросил, как я себя чувствую и не нуждаюсь ли в твоей помощи?!

Ему стало стыдно, хоть он и звонил через два часа после того, как мама ушла пить валокордин, и справлялся о ее самочувствии, и получил героический ответ: «Не волнуйся за меня, занимайся Аней и Русланом».

Господи, это же его мама, он должен был сообразить, что подобный совет не стоит воспринимать всерьез, и когда она говорит: «Не волнуйся!», – надо волноваться в три раза сильнее, чем обычно!

Пришлось соврать, что, вернувшись из клиники, он неожиданно уснул и проснулся только от ее звонка.

– Ну как там они? – спросила мама скучным тоном, но сразу добавила: – Я так волнуюсь, просто места себе не нахожу!

Макс рассказал, «как там они», и мама повесила трубку.

Утром Макс собрал плоды своих вчерашних трудов: две банки диетического супа-пюре из куриной грудки, две бутылки клюквенного морса и несколько паровых котлет из телятины, и поехал в клинику.

По дороге он завернул на Мальцевский рынок, купить брату домашнего творога, чтобы кости срастались лучше.

Рынок только начинал свою работу, за мраморными прилавками молочного отдела стояли всего три торговки, Макс выбрал монументальную женщину в войлочной жилетке, надетой поверх белого халата, и с трогательной прической из вытравленных перекисью волос.

Услышав просьбу отпустить ему триста граммов самого лучшего творога, женщина с улыбкой достала марлевый узелок и развернула его. Внутри оказался белоснежный шар с отпечатавшейся на нем марлевой сеточкой, и сама тряпица тоже была очень чистой, без единого пятнышка.

Наверное, решил Макс, это творог для посвященных, может быть, для одиноких петербургских старушек, которые ходят к этой тетке через день и покупают по несколько ложечек себе на завтрак, и им давно уже не интересен ни вкус, ни вид творога, а важен сам ритуал…

Он чрезвычайно отчетливо представил вдруг эту старушку, маленькую, худенькую, с прямой спиной, одетую в сдержанную шляпку и классический плащик, модный в Париже в шестидесятые годы. Представил даже ее кота, рыжего, с хулиганской физиономией, носящего интеллигентное имя Роберт или Жан-Поль, с которым старушка обязательно делит свою порцию творога.

Пока он мечтал, продавщица взяла деревянную лопаточку, немного потемневшую от старости, но чистую, и, отделив сектор от творожного шара, положила в контейнер, где он тут же распался на крупные слоистые куски ослепительно белого цвета.

– Больному берете? – вдруг спросила торговка и снова улыбнулась, сверкнув золотым зубом. – Ну, помогай Бог.

Макс искренне пожелал ей удачи и собрался уходить, но сразу вернулся и договорился о регулярных поставках молочной продукции.

Тут он вспомнил, что в детстве брат ненавидел творог всеми силами своей души, якобы это полезное блюдо застревает у него в горле, и Анна Спиридоновна даже наловчилась делать специальные сырники, сохраняющие все целебные свойства творога, и Макс был до этих сырников сам не свой, а Руслан все равно не любил.

«Теперь хочешь – не хочешь, а придется каждый день съедать граммов триста, а то и больше, и без всяких капризов», – мысленно сказал Макс брату.

Несмотря на ранний час, Христина была уже на месте и мыла реанимационную палату. Обычно санитарки пользуются швабрами, а Христина мыла руками, но делала это так быстро и красиво, что Макс с Яном Александровичем немножко постояли, глядя на нее в немом восхищении…

– Слушай, как она работает, чудо просто! Даже не знаю, как мы будем, когда она уйдет, – наконец отмер Колдунов. – прямо хоть бери и Руслана из больницы не выписывай!

– Ага…

– Давай, иди, поговори с братом! Я тебя еще попрошу его присадить и по спине постучать, чтобы откашлялся хорошенько, сделаешь? У нас ходит лечебная физкультура, но там все девочки, а Руслан, сам знаешь, какой лось…

– Сделаю, Ян Александрович, какой разговор.

Увидев Макса, Руслан улыбнулся и пошевелил рукой. После интубационной трубки говорить ему было еще трудно.

Следуя указаниям Колдунова, Макс кое-как посадил брата в постели и добросовестно посту-чал по спине, «по ходу бронхов», как когда-то учили в институте. Руслан хорошо откашлялся, но это так утомило его, что он без сил рухнул на подушки.

Макс коварно выждал, пока брат отдышится, и достал ложку и контейнер с творогом. Остальную еду он отдал Христине, она сказала, что разогреет и покормит обоих болящих.

– Ешь без разговоров! – прикрикнул он, заметив гримасу ужаса на лице брата. – Все пройдет, нигде не застрянет, не выдумывай!

Вспомнив, что в реанимации функциональные кровати, Макс немного поднял головной конец, постелил Руслану полотенце на манер слюнявчика и принялся его кормить.

– Болезнь – это состояние, когда все могут над тобой безнаказанно издеваться, – сиплым шепотом изрек брат, но творог проглотил.

– А мама знает? – спросил Руслан, и рука Макса, в которой он держал ложку, непроизвольно дрогнула.

– Знает, – сказал он, надеясь, что ничем себя не выдает.

– Что ж ты! Сказал бы, что я в командировку уехал… Это ж такой стресс для нее!

– Не успел.

– А почему она не приходит? – Руслан вдруг приподнялся на локтях и оглянулся, будто мать здесь, но почему-то прячется от него.

– Это же реанимация, Руслан! Меня еле-еле пропустили…

– Ну и хорошо… А то увидит меня, испугается.

– Ешь! – Макс ловким движением пропихнул ложку брату в рот. Видно было, что Руслану тяжело жевать и глотать и всю порцию он, конечно, не осилит.

Медленно, с перерывами, удалось дать ему граммов сто пятьдесят.

– Я оброс сильно? – вдруг спросил Руслан.

– Есть немножко. Слушай, я и не знал, что у тебя рыжая борода.

– Да, я двухцветный. Меднобородый, как Нерон. Агенобарб. Макс, принеси мне побриться.

– Сейчас?

– Если можешь. Вдруг мама придет, а я обросший… По опыту знаю, больные мужики производят впечатление умирающих, когда небритые.

Макс кивнул. Никто не сказал Руслану о болезни матери, и, наверное, лучше ему об этом пока не знать.

Макс помчался в аптечный киоск, где почему-то нашлись только самые дрянные одноразовые станки, а пены для бриться и в помине не было.

Макс растерялся, но тут его, слава богу, перехватил вездесущий Колдунов, отвел в свой кабинет и дал прекрасную бритву в упаковке, пену и даже лосьон. Макс замямлил что-то извинительно-искупительное, но Ян Александрович рявкнул: «На том свете угольками сочтемся» и вытолкал его из кабинета.

Брить брата было не с руки, и Макс возился очень долго, но результат стоил того. Бледность и царапины на лице, конечно, никуда не делись, но после того, как Макс похлопал Руслана по щекам руками, смоченными лосьоном, брат приобрел довольно бодрый вид, и сразу стало ясно, что он скоро поправится. Теперь, пожалуй, Руслана можно было бы показать тете Ане без опасений вызвать у нее новый сердечный приступ.

– Ну вот, – сказал Руслан, улыбаясь, – теперь я с чистой совестью могу на вопрос: «Что с тобой случилось?» отвечать: «Порезался, когда брился». Мне всегда нравилась эта фраза.

Заставив брата съесть еще две ложки целительного творога, Макс понесся на работу, ибо нечеловечески опаздывал. Он знал, что многие заведующие кафедрами и просто именитые профессора придерживаются свободного графика, и если нет лекций или совещаний, приходят, когда хотят. Макс считал, что главное в работе – результат, а не отсиженное время, и не слишком донимал подчиненных трудовой дисциплиной, но сам педантично соблюдал распорядок дня, и теперь ему было неудобно, что он превращается в такого же лоботряса, как все остальные.

Кроме того, он боялся, как бы без его положительного примера сотрудники совсем не распоясались и не перестали ходить на работу вовсе.

«Ладно, пусть так, потом закручу гайки, если что, – решил он. – главное сейчас Руслан и тетя Аня».

После визита брата Руслан незаметно для себя уснул, а когда проснулся, возле его кровати сидела Инга. Неловко устроившись на стуле, она терпеливо ждала, пока он проснется, и, кажется, была здесь уже давно. Голубой бумажный халат с белыми обшлагами топорщился на ней, но не мог скрыть беременности. Руслан с симпатией посмотрел на выпирающий животик.

Она молчала. Руслан еще с трудом фокусировал взгляд, но заметил, что глаза ее полны слез.

Не зная, что сказать, он шевельнул рукой, и она поймала этот жест, вложила в его ладонь свою маленькую твердую ручку.

Руслан легонько пожал ее и поскреб большим пальцем по ладошке.

Инга убрала руку, энергично вытерла глаза, шмыгнула носом и приняла официальный вид.

– Я подумала и приняла решение, – сказала она сухо, – оставить кафедру за вами, Руслан Романович. Контракт мы вам продлили, так что ни о чем не думайте, выздоравливайте спокойно и возвращайтесь к работе.

– Да? А как же наука?

– Да будет вам известно, Руслан Романович, что прогресс остановить невозможно. Даже под вашим руководством наука сделает шаг-другой вперед, не переживайте. А если серьезно, хирургия – консервативная специальность, где сохранять традиции порой важнее, чем внедрять новые технологии. Доктор, которого я прочила на ваше место, безусловно, гениален, но он очень увлекается и воспитан отнюдь не в академических традициях. Для него я сделала новую кафедру, пока рабочее название – кафедра регионарной терапии.

– А что? Хорошо! И работы непаханое поле. Взять хоть внутриартериальную антибиотикотерапию при костном панариции, например. Прекрасный метод, но так прочно забыт, что уже снова диссертацию можно писать.

Инга через силу улыбнулась и, кажется, хотела погладить его по плечу, но быстро отдернула руку, испугавшись, что ее прикосновения причинят боль.

Чтобы избежать неловкости, он быстро спросил о судьбе их водителя. Инга сказала, что он физически пострадал не больше, чем она, но будет переживать трудный период, поскольку и правила нарушил, и с документами там все непросто.

– Руслан, – сказала она тихо, – ты спас мне жизнь…

Он осмотрелся. Час утренних назначений и процедур миновал, и в палате не было никого, кроме пациента на соседней койке. Но там шумел аппарат искусственной вентиляции легких, мерно пищал монитор, и пока бедняги можно было не стесняться. Руслан мысленно пожелал ему скорейшего выздоровления.

– Только не говори, что теперь я, как честный человек, должен на тебе жениться. Я не честный человек, ты прекрасно это знаешь.

Инга покачала головой.

– Не думай ни о чем таком, – продолжал Руслан, отдышавшись, – просто мы с тобой ехали в маршрутке, и я встал не так удачно, как ты, вот и все. Чистая случайность, что я послужил тебе живым щитом.

– Пара сантиметров туда-сюда, – сказала Инга мрачно, – и послужил бы мертвым щитом. Не придуривайся, Руслан, я прекрасно помню, как все было.

– Ну, может, я набросился на тебя, чтобы изнасиловать, а оно, видишь, вон как повернулось… Ты не о том думаешь, Ингуша. У тебя счастье на подходе, – он скосил глаза на ее живот, – а ты тут со мной рассиживаешь. Кстати, вы помирились с Виктором Викторовичем?

– А, это да!

– Он не возбухал, что мы вместе ехали в маршрутке?

– Не возбухал. Сначала от шока вообще об этом не подумал, – Инга ухмыльнулась. – переоценивал ценности свои. А потом что-то пытался пискнуть, но я его быстро приструнила. Никто ему не запрещал меня на машине встретить, а раз не догадался, то я езжу доступными мне видами транспорта. Если на то пошло, мы попали в аварию в маршрутке, а не на заднем сиденье лимузина голые и по уши в шампанском.

– Было бы неплохо.

– Не говори! Слушай, я сейчас думаю, ведь это действительно не ты послал Витьке нашу переписку! Наверное, корова твоя недоеная подсуетилась, больше некому.

– Не хочу пока об этом думать. Ничего ведь не исправить уже, кто бы ни послал.

– К сожалению, это так. Я, правда, Стрельникову так и не призналась, что мы с тобой были любовниками. Я не бог весть что представляю собой, как женщина, и не умею большинства женских штучек, но одно правило я все же выучила: никогда нельзя признаваться мужу в измене, даже если она и не измена вовсе, а была за сто лет до него.

Руслан снова посмотрел на живот Инги:

– Толкается?

Тяжело встав со стула, она подошла ближе, и он положил ладонь ей на живот. Сначала было тихо, а потом он почувствовал бодрый и немного хулиганский тычок. Ого, подумал Руслан, и тут под его рукой заворочались, завозились, видно устраиваясь поудобнее.

– Я люблю тебя, Руслан, – сказала Инга просто. – но я была здесь, когда тебя экстубировали. Ты звал Олю. А я бы на пороге смерти позвала Витьку. Поэтому вот так…

Приехав к себе в клинику, Макс обнаружил там жену, которая явилась, чтобы пообщаться со своей кинематографической теткой. Если бы Алина спросила мужа, то узнала бы, что, обращаясь к психотерапевту, тем более с деликатной проблемой, люди не хотят свидетелей своей, как они считают, слабости и что теперь шансы получить роль стали значительно ниже, чем если бы жена сидела дома.

Но она не спрашивала, и он решил ничего ей не говорить.

Любившая все пафосное, Алина в свое время решила, что ее клиника должна располагаться в центре города, а Макс не хотел слишком обременять тестя затратами, поэтому был найден компромисс в виде квартиры на первом этаже в жилом доме постройки девятнадцатого века. Кажется, до Октябрьской революции там жил врач или юрист, словом, кто-то, принимавший людей, и все было устроено так разумно, что не пришлось делать перепланировку. Парадный вход вел в просторный холл, куда выходили двери большого кабинета, приспособленного Максом для приема пациентов, и длинный коридор, куда открывались еще четыре комнаты. в двух больших располагались приемные психотерапевтов, а маленькие гордо именовались «Бухгалтерия» и «Администрация». Кухня, пожалуй, скромная для такой квартиры, осталась кухней, чтобы сотрудникам было где попить кофе и пообедать. Небольшая заминка возникла с ванной – демонтировать ее или приспособить под склад, но Макс решил оставить, как есть. Мало ли какие обстоятельства случаются в жизни…

Отделкой помещения занималась жена. Сначала она с энтузиазмом взялась за работу, листала какие-то каталоги, ездила по магазинам с прорабом, оказавшимся интеллигентнейшим и терпеливейшим человеком, проверяла каждую мелочь, но потом ей надоело, и завершали ремонт Макс с тихим прорабом. Большим дизайнерским талантом ни тот ни другой не обладали, и клиника приобрела приятный, но безликий вид, характерный для офисов преуспевающих компаний. Следы деятельности Алины остались только в его приемной, с которой, по несчастью, начали работы. Что ж, комната была отделана с безупречным вкусом, сдержанные однотонные обои песочного цвета прекрасно сочетались с приглушенным бордо шелковых штор, а обивка на диване и кушетке была, как водится, на тон темнее, чем шторы. Алина даже раздобыла где-то на аукционе массивный письменный стол с вырезанными на нем львиными мордами среди виноградных листьев, и, садясь за такую красоту, Макс всегда чувствовал себя самозванцем. В этом идеальном интерьере он терялся и при первой возможности сбегал в «Администрацию», комнату с невыразительными обоями и стеллажами из ИКЕА.

Сейчас там сидела жена, с глубокомысленным видом изучая отчеты. «Что бы ты еще понимала», – с неожиданной злобой подумал Макс и прислонился к широкому подоконнику.

– Солнышко, отдай мне зарплатную карточку, пожалуйста, – попросил он небрежно. – мне сейчас понадобятся деньги.

– Зачем это?

– Я же говорил тебе про Руслана и тетю Аню.

Презрительно фыркнув, Алина картинным жестом, явно почерпнутым из фильма про крутую бизнес-леди, захлопнула тяжелую папку. Впрочем, артисткой она была никудышной, и жест получился так себе.

– А почему бы не подумать о нашей семье? Чисто так, для разнообразия? Прежде чем решать проблемы дальних родственников, с которыми они и без тебя прекрасно разберутся!

Макс оторопел. Он смотрел на безупречно красивую женщину с гладкими персиковыми щечками, одетую в новенький деловой костюм цвета маренго, на узкие запястья и кисть с тонкими пальцами, сжимающую новенькую деловую ручку, смотрел и не понимал, что эта женщина хочет ему сказать и кто она такая. Мысль, что это – его собственная жена, с которой он несколько дней назад занимался любовью, вдруг показалась тяжелым бредом.

– Как они разберутся, если оба лежат в реанимации? Сама подумай.

– Экстренная помощь у нас бесплатная, и врачи обязаны спасать им жизнь без всяких денег, – наставительным тоном изрекла Алина.

– Да, но можно делать это по-разному. Может быть лечение бесплатно-бесплатное, когда ты дай бог если через полгода встанешь на ноги, а может быть платно-бесплатное, и там уже все гораздо быстрее. Слава богу, Руслан и Анна Спиридоновна уважаемые врачи, и им сделали все, как надо. Ректор похлопотала о материалах, доктора сработали отлично, но как тебе объяснить… Врачи делают все возможное и даже больше из лучших чувств, но средний медперсонал не вхож в этот круг, поэтому не обязан стараться выше своих должностных инструкций. Их услуги надо обязательно оплатить, иначе дурной тон.

– Ну вот Руслан поправится и оплатит, он человек не бедный… – Алина с холодной улыбкой посмотрела на часы. – Кажется, тебе пора начинать сеанс.

– Дай карточку, и я пойду.

– Откуда у тебя этот грубый тон, Макс? Прежде чем требовать карточку, ты бы хоть спросил о состоянии нашего семейного бюджета! – процедила она и картинно закинула ногу на ногу. Макс невольно подумал, что для завершения мизансцены тут необходима сигарета в длинном мундштуке, и отвел взгляд. Какие аргументы еще привести, чтобы получить карточку, он не знал.

– Солнышко, милая! Просто дай мне карточку и позови домой! И забудем всю эту глупость раз и навсегда!

– Я не поняла, ты мне угрожаешь сейчас?

Он с досадой махнул рукой. Глупая ситуация, когда не можешь объяснить своей жене очевидных вещей… Когда близкие люди в беде, надо им помогать, это так же просто, как то, что параллельные прямые не пересекаются. Правда, есть еще геометрия Лобачевского, в которой, кажется, все наоборот, но Макс никогда ее не понимал.

– Я же не претендую ни на что, кроме собственной зарплаты, Алина! Правда, если ты сейчас не отдашь мне карточку, я не знаю, как мы дальше будем с тобой жить…

Алина выдержала длинную паузу, барабаня пальцами по столу, а потом сказала, что не позволит ставить себе условий! Что он может ставить условия кому угодно, только не ей, и если он хочет сохранить брак, пусть раз и навсегда забудет манеру начинать с ней разговор со слова «если».

Макс посмотрел на часы. Пора начинать сеанс, бедная пациентка ни в чем не виновата, хоть и Алинина протеже.

– Позволь спросить тебя, – злясь, он всегда начинал говорить особенно вежливо, – какой цели ты желаешь достичь? Ты хочешь решить проблему или тупо настоять на своем?

– Я приняла решение, за которое ты мне еще потом скажешь спасибо, – фыркнула жена.

– Что ж, не буду больше терзать твои уши речами, которые ты все равно не слышишь!

Макс ждал, что Алина его остановит, сам не зная, хочет или боится такого поворота.

В его сердце было так мало чувства к жене, будто они – случайные знакомые, связанные каким-то пустячным деловым интересом. Понимая, что она, в сущности, всего лишь капризный и избалованный ребенок, он не испытывал к ней ни нежности, ни ненависти, только глухое раздражение оттого, что она не дает ему необходимую сейчас банковскую карту.

И все же Макс знал точно: позови она его сейчас, он останется.

Но Алина сидела, вздернув подбородок, смотрела в окно и легонько барабанила пальцами по столу. Макс подумал: вдруг она расстроена и сдерживает слезы, и тогда он бы все ей простил. Заглянул в лицо жене, но не увидел ничего, кроме упрямой решимости настоять на своем. Ясные глаза смотрели на него холодно и спокойно, а верхняя губка чуть приподнялась в презрительной усмешке. «Как у шавки, которая готовится зарычать», – неожиданно подумал Макс и вышел.

У пациентки, которую навязала Максу жена, как на грех, оказалась проблема, не оставлявшая его равнодушным. Муж ее страдал бредом ревности, и сегодня оба явились для сеанса семейной психотерапии.

Чувствуя, что злость в нем не унимается, а, напротив, бурлит все сильнее, как в забытом на огне чайнике, Макс пронесся мимо пациентов в свой кабинет, отшатнулся от красной шторы, словно испанский бык, слегка опомнился и пригласил пару занять места.

С женой он уже встречался, и тогда она произвела на него впечатление уравновешенного и позитивного человека. Визит к психотерапевту – дело непростое, и Макс про себя делил пациентов на три категории: одни держат себя в руках, другие теряются, а третьи грубят, стремясь деморализовать доктора хотя бы до того же уровня, до которого деморализованы сами.

Женщина пыталась вести себя естественно, скрывая волнение под безупречными манерами, а муж, кажется, готовился хамить, поэтому Макс старался не встречаться с ним взглядом, чтобы не провоцировать раньше времени.

Пациентка выглядела не такой рафинированно ухоженной, как Алина, и уже поэтому казалась Максу очень симпатичной. Туфли и сумочка оказались дорогими и роскошными, но не слишком новыми, и платье, вероятно, тоже, одна «родная» пуговица на корсаже была утеряна, и вместо нее пришита очень похожая, но не в точности такая же. Эта деталь почему-то сразу расположила Макса к женщине, и он подумал, что человек с таким умным лицом ни за что не захочет делать из Алины звезду…

Муж, бывший военный, как успел выяснить Макс, смотрелся на фоне жены очень просто. Он тоже был хорошо одет, но почему-то дорогая и со вкусом подобранная одежда сидела на нем колом, вызывая ассоциации с дремучим колхозником, принарядившимся для первого в своей жизни визита в город. Бывают такие люди, на которых самые элегантные наряды смотрятся ужасно, а в джинсах и футболках они производят впечатление очень даже симпатичных ребят.

Этот феномен не объяснишь дурным телосложением или неаккуратностью и вообще ничем, кроме чистой мистики.

Немного опасаясь хамских высказываний, Макс дал слово мужу. Вопреки ожиданиям, тот свое мнение о психотерапии в целом и о профессоре Голлербахе в частности оставил при себе, а сразу перешел к сути дела.

Бред ревности – порождение убогого ума, поэтому рассказы таких пациентов не отличаются разнообразием, и через несколько минут картина стала Максу совершенно ясна, но он не стал перебивать, пусть человек выскажет все, что накипело.

Вполуха слушая шедевры дедукции про «другого мужика», Макс погрузился в размышления о собственных невзгодах.

Он был воспитан в убеждении, что свои интересы – это тот член уравнения, которым можно пренебречь для его решения. «Культура отказа» появилась у него сравнительно недавно, после того как он стал заведующим кафедрой и после нескольких досадных промахов сообразил, что всем угодить невозможно. Но всегда, принимая любое решение, он всесторонне изучал ситуацию и делал так, как представлялось правильным, а не так, как хотелось лично ему. Роскошь «идти на поводу у своих желаний», как говорила его мама, была ему неведома…

Вспомнился еще один воспитательный прием родителей: «Да кто ты такой, чтобы с тобой считаться?» Макс хмыкнул, едва успев прикрыть рот ладонью, чтобы собеседники не приняли это на свой счет.

«Действительно, кто я такой? Что толку, если у меня богатый внутренний мир и убеждения, и принципы, и все остальное, если объективно, в своих поступках я являюсь всего лишь бледным отражением желаний других людей? Похоже, Бог дал свободу воли всем людям, кроме меня… Так долго я стремился быть для всех хорошим, не понимая, что быть хорошим и угождать – это разные вещи. Не любя себя, я слишком остро нуждался в одобрении и симпатии других, пусть даже тех людей, до которых мне не было ровно никакого дела! Стоп, Макс, в данный момент ты должен лечить не себя, а эту пару!»

– Прошу прощения, – перебил он расходившегося мужа, который утверждал, что севший телефон является несомненным признаком измены жены. – я должен покинуть вас буквально на одну минуту. Извините меня.

Макс вышел в «администрацию». Жена уже ушла, но он был в таком настроении, что выполнил бы задуманное и в ее присутствии.

Быстро посмотрев на сайте телефон банка, он позвонил и заблокировал карточку. Приятный женский голос сказал, что в течение трех дней он должен лично подойти в офис, написать заявление, и ему выдадут новую карту взамен прежней.

Отлично, подумал Макс, какие-то деньги там должны оставаться, а может быть, и новую зарплату переведут, прежде чем жена спохватится.

Возвращаясь в кабинет, он, как ни был зол, успел заметить, что жена поспешно убрала руку с запястья мужа.

– Еще раз прошу прощения, возникли некоторые не терпящие отлагательства дела. Что ж, продолжим…

Макс кивнул мужу, но пятиминутного отсутствия хватило, чтобы тот замкнулся в себе.

Переведя взгляд на жену, он сделал ей знак говорить, но женщина растерялась и молчала.

Глядя в ее умное лицо, Макс вдруг тоже растерялся, чувствуя неловкость от того, что сейчас начнет впаривать людям всякие затертые шаблоны.

Он не хотел вторгаться в психику этой приятной женщины и навязывать ей всякие банальности, которые никак не изменят того факта, что ее муж душевно болен.

– Простите, – Макс резко поднялся из-за стола, – мне крайне неудобно перед вами, но сейчас я просто физически не могу заниматься вашей парой. Мне следовало понять, что я не смогу сосредоточиться, до того, как вы пришли на прием, но жена так просила за вас, что я переоценил свои возможности. Если хотите, я дам визитку другого семейного психотерапевта, гораздо лучшего, чем я, и договорюсь, чтобы он принял вас вне очереди, но…

– Нам и так нелегко было прийти сюда, – перебил муж, – а теперь еще изливать душу другому врачу… Может быть, мы подождем, когда у вас все решится?

– Или так. Но я думаю, что вам вообще это не нужно! Послушайте, – Макс прошелся по кабинету, – вы оба здесь, значит, оба хотите сохранить брак. Так действуйте сами, не ждите, что за вас это сделает кто-то другой. Если вы оба хотите быть вместе, этого достаточно. Только вы…

Опьяненный тем, что делает и говорит то, что хочет, Макс забыл, как зовут женщину, и теперь не знал, как к ней обратиться.

– Только вы, – продолжал он, глядя ей в глаза, – вы поймите, что работа над отношениями должна быть обоюдной, а не так, чтобы вы одна делали брак настолько привлекательным для мужа, чтобы ему захотелось там остаться.

– Но…

– Это единственная разумная вещь, которую я могу вам посоветовать, – усмехнулся он. – но поскольку я сейчас говорю не как врач, а как человек, то экономлю вам кучу времени и денег, уложившись в одну фразу, а не растянув этот тезис на десять занятий.

Женщина улыбнулась в ответ, и, поймав настороженный взгляд мужа, Макс попросил его задержаться на несколько минут.

– Послушайте, – мягко начал он, когда женщина вышла, – я вижу вас первый раз в жизни, и после короткого разговора невозможно делать какие-то выводы. Кроме того, вы видите сами, что я пребываю не совсем в адекватном состоянии и не могу мыслить хладнокровно. Тем не менее мне хотелось бы кое-что сказать вам… Как мужик мужику, если угодно. Может быть, ваша жена относится к вам не с таким восхищением, как прежде, и вы видите в этом след другого мужика, отказываясь признать, что сами даете ей слишком мало поводов для восторгов. Так дети часто придумывают себе двойников, ответственных за их неприглядные поступки. Если бы другой мужик был реальным, а не мифическим лицом, ваша жена была бы счастлива, и вы, греясь в лучах этого счастья, ни за что не заподозрили бы ее в измене.

– У нее есть мужик! – упрямо повторил муж.

– В таком случае возьмите вот эту визитку, – поискав в ящике стола, Макс вручил пациенту картонный прямоугольник с координатами одного своего приятеля, специалиста по пограничным расстройствам психики, – и обязательно сходите на консультацию. Один, без жены, ей даже лучше об этом не знать.

– Вот интересно, у нее мужик, а меня в психи записывают!

– Хорошо, – оторопел Макс, – но тогда чего вы ждали от визита сюда?

– Чтобы вы ей объяснили, что отпираться глупо, когда она каждый день дает повод думать, что у нее есть любовник!

– Обязательно сходите на консультацию! – с нажимом повторил Макс.

Проводив пациентов, он отправился на кухню и сварил себе кофе, шикнув на офис-менеджера, которая хотела ему помочь.

Коллеги осудят его за сегодняшний всплеск и будут правы… Еще один брак распадется оттого, что он не держал себя в руках, а поддался эмоциям.

Максу сделалось стыдно тем мучительным детским стыдом, когда ты вроде бы и знаешь, что не виноват, но покорно берешь на себя ответственность за все зло этого мира.

Лечить бред ревности психотерапией так же глупо, как рак – иглоукалыванием. Если бы он сдержался и продолжал сеансы, то не только потратил бы впустую время и деньги пациентов, но и заронил бы ложные надежды и представления в сердце женщины.

Надежда на благоприятный исход появится, только если муж сделает над собой колоссальное усилие и пойдет к психиатру, чтобы тот подобрал ему адекватную медикаментозную терапию. Иначе женщине придется пройти через муки развода или остаться жить в аду, каждый день жертвуя собственной индивидуальностью.

Задумавшись, он едва не пропустил момент, когда кофейная пена поднялась к самому краешку турки. Поспешно убрав кофе с огня, Макс взял чашку, очень маленькую и дико неудобную, зато приобретенную в пафосном магазине. По замыслу жены этот вычурный сервиз должен был символизировать процветание конторы.

Несколько лет назад он взял в руки роман «Унесенные ветром». Сама книга не увлекла его, но запомнились слова отца главной героини о том, что для счастливого брака муж и жена должны быть «сделаны из одного теста».

Тогда утверждение показалось ему спорным, он еще верил в чудесные свойства любви, которая все преображает.

Но жизнь показала, что преображать может только сам человек, и то не любовью, а трудом и усилиями.

Как знать, если бы этот ревнивец в свое время женился на такой же простой и недалекой женщине, как он сам, может быть, прожил счастливо с телевизором, борщами и глупыми разговорами.

Но он взял в жены яркую даму, добившуюся в жизни неизмеримо больше него. Допустим, он настолько глуп и примитивен, что не видит ее умственного превосходства, но разницу в социальном положении игнорировать невозможно.

Несостоявшаяся пациентка показалась женщиной мудрой и славной, наверняка она пыталась заполнить эту пропасть должной порцией восторгов, но сложно восхищаться человеком, который вообще ничего не делает. Дорогой, ты так красиво лежишь на диване! Милый, ты с таким умным видом смотришь телевизор!

Не важно, сколько дров в костре любви, важно, чтобы их подкидывали с обеих сторон, вот в чем дело.

Ну а дальше логика элементарная: меня перестали обожать не потому, что я дурак и бездельник, а потому, что у жены другой мужик! Я великий человек и идеальный муж, просто жена изменщица, и вообще кругом враги!

Бывает, человек настолько ничтожен, что поднять самооценку можно исключительно с помощью бреда, ухмыльнулся Макс, трезвый взгляд на себя не дает никаких шансов.

Ну и ревность, конечно, куда от нее деваться. Патологическая ревность – прекрасный способ унизить супруга, измотать ему нервы и манипулировать, если повезет.

«Все правильно я сделал! – сказал себе Макс. – импульсивно, но правильно! Просто я застрял в шаблоне, будто все, что я хочу, плохо по определению».

От чужих семейных проблем мысли плавно перетекли к собственным.

Может быть, им стоит взять пример с этих людей и самим попробовать семейную терапию? Это дело сейчас модное, так что Алина согласится. Только к кому пойти? И как коллеги воспримут его появление в ипостаси пациента?

Врачебная тайна священна, как тайна исповеди, и все остается между врачом и пациентом, но Макс-то будет не совсем пациент… С одной стороны, вроде бы пациент, а с другой – коллега, и такая амбивалентность положения приведет к тому, что медицинское сообщество узнает все подробности его семейной жизни через час после того, как они закончат первый сеанс.

Нет уж, пусть сапожник будет без сапог! В конце концов у него огромная теоретическая база и неплохой практический опыт, нужно только подняться над ситуацией…

Господи, о чем я думаю! Жена только что отказала мне в деньгах для родственников, а я тут пытаюсь замазать это дело всякими умными рассуждениями! Давай, Макс, дерзай! Скажи, что в ссоре всегда виноваты оба, и начинай копаться в поисках собственных ошибок, как ты привык делать!

Сделав глоток кофе, Макс заметил, что тот уже слегка остыл, и это вернуло его мысли в практическое русло. Не для того он спровадил пациентов, чтобы сидеть и предаваться самобичеванию. Надо ехать в клинику, узнать обстановку и проводить Христину домой, если повезет. При мысли о девушке на сердце потеплело.

Какое все-таки слабое и ничтожное существо человек! Когда с Русланом и тетей Аней случилось несчастье, Макс молился только о том, чтобы они поправились. Господи, все что угодно делай с моей жизнью, только пусть они снова будут здоровы! Но стоило опасности немного отступить, как он вновь погрузился в собственные проблемы, и даже находит время думать о жизни посторонних людей.

Макс быстро опустошил чашку, схватил куртку и выбежал на улицу так быстро, будто за ним гнались.

Хмурое вечернее небо встретило его моросящим дождиком и холодным ветром, так что пришлось поднять воротник куртки, но через минуту Макс забыл о непогоде и снова погрузился в размышления.

Может быть, в ссоре и виноваты двое, а в разводе всегда кто-то один… Тот, кто не хочет больше работать над отношениями, формулировка пусть канцелярская, но верная. Тот, кто хочет счастья своего собственного, а не общего семейного, тот и виноват. Причем, как ни парадоксально, инициатором развода редко бывает страдающая сторона. Обычно ни в чем не виноватый супруг терпит до последнего, стиснув зубы, надеется на чудо, которого почти никогда не происходит.

Макс не считал себя крупнейшим экспертом в семейной терапии, но не мог не заметить, что события в тех парах, которые приходили на прием, развивались примерно по одному шаблону. Один из супругов позволял себе все, что хотел, другой терпел, а потом первый, почуяв, что у супруга больше нет сил впадать в экстаз от его выходок, заявлял, что жизнь стала невыносимой, его не понимают, обижают, оскорбляют, ущемляют интересы и дальше так продолжаться не может. Такой привередливый супруг соглашался на терапию, имея в виду, что она поможет сделать партнера покорным рабом.

«А поучиться на чужом опыте, а не на своем собственном? Просто так, для разнообразия? – хмыкнул Макс, становясь в очередь за жетоном. – зачем повторять стандартный и идиотский сценарий и бороться за женщину, которую я даже не хочу видеть?»

После обхода доктора решили, что Руслана можно переводить из реанимации, и Христина вместе с медсестрой доставили его в травматологическое отделение, в палату-люкс, которая была приготовлена специально для него.

Христине сразу понравилось, что помещение большое, и стены не выкрашены в невыразимо тоскливый цвет масляной краской, как обычно в больницах, а оклеены веселенькими обоями. В целом обстановка больше напоминала гостиничный номер, чем больничную палату. Единственное, что не давало забыть о цели пребывания здесь, – это высокая функциональная кровать.

Первое, о чем попросил Руслан, это увидеть мать. Доктора утром со всей возможной осторожностью сказали ему о болезни Анны Спиридоновны, и хотя его уверили в благополучном исходе, он все равно с ума сходил от беспокойства.

Христина побежала в кардиореанимацию, едва не потерявшись в запутанных коридорах старинного здания.

Травматология располагалась на другом этаже и в другом крыле, просторные сводчатые коридоры вдруг заканчивались тупиками, а грузовой лифт, необходимый для того, чтобы спустить коляску с Русланом, вопреки всякой логике находился совершенно в другом месте, чем лестница. Словом, добравшись до кардиореанимации, Христина пожалела, что не взяла с собой клубок красных ниток или надорванный пакетик с мукой, как героини сказок.

Сегодня, как назло, дежурил самый противный из всех докторов, пришлось сильно постараться и даже включить женское обаяние, чтобы он разрешил провезти к Анне Спиридоновне Руслана.

Потом Христина подготовила Анну Спиридоновну к встрече с сыном. Мамсик очень переживала, что заболела в самый неподходящий момент, и раз уж не могла ухаживать за Русланом, желала сделать все возможное, чтобы он не тревожился о ее здоровье, поэтому женщины потратили много времени, пытаясь придать ей бодрый и по возможности здоровый вид.

Устроив все с Мамсиком, Христина побежала за Русланом, но тут обнаружилась еще одна заминка. Одежда его сильно пострадала в аварии, а новую принести никто не догадался.

Сначала думали взять его хирургический костюм, но Руслан сказал, что будет выглядеть, как идиот, если Христина повезет его в рабочей одежде через всю клинику.

Пришлось бежать к сестре-хозяйке и выпрашивать казенную пижаму из тех, что обычно приберегали для бомжей.

Одеяние имело броскую шотландскую расцветку, но оказалось удивительно приятным к телу, и странным образом Руслан смотрелся в нем не полумертвым заморышем, как следовало ожидать, а раскованным и модным парнем. Один из тех случаев, когда минус на минус дал плюс.

Все встреченные ими по пути сотрудники улыбались Руслану, справлялись о его самочувствии и желали скорейшего выздоровления, так что путь до кардиореанимации занял много времени, и Христина стала беспокоиться, что Руслан устанет или простудится.

Врач, оперировавший бедро, разрешил делать несколько шагов с ходунками, и Руслан сказал, что от двери до кровати матери дойдет сам, чтобы она убедилась в его хорошем самочувствии.

Он потренировался у себя в палате и, кажется, неплохо справлялся, но Христина все равно сильно волновалась и была начеку, готовая в любую секунду подхватить его.

Только устроив Руслана на стуле возле постели Анны Спиридоновны, Христина сообразила, какая это была глупая идея. Если бы она подвезла его в коляске, сын с матерью могли бы общаться, пока у врача не кончится терпение, а на стуле бедняга долго не продержится.

Она деликатно вышла, чтобы не мешать встрече.

В коридоре Христина вдруг поймала свое отражение в темном проеме окна и не отвернулась по привычке, а, наоборот, стала смотреться, как в зеркало.

Здешняя старшая сестра выдала ей белый халат и шапочку, и Христина вдруг поняла, что нравится себе в этой одежде, хотя и не имеет никакого права ее носить.

Тут обнаружилось, что врач стоит сзади и ухмыляется, глядя на кривляния добровольной помощницы.

– Ну вот, – сказал он, быстро стирая улыбку с губ, – я Анну Спиридоновну до утра понаблюдаю, и если все в порядке будет, то в отделение переведу. Собственно, это давно можно было сделать по ее состоянию, но мы ждали, как с Русланом Романовичем…

– Спасибо.

– Идите-ка, забирайте его, а то он сейчас грохнется. А я для конспирации вас прогоню злым голосом, так что не пугайтесь.

Руслан радовался, что повидал мать, но физически был совершенно измотан. Христина устроила его в кровати и хотела покормить, но он слишком устал, и сильно разболелась нога, которой он, стремясь убедить Анну Спиридоновну в своем хорошем состоянии, дал слишком большую нагрузку.

Христина пошла за медсестрой, чтобы сделать анальгетик, а вернувшись, увидела в палате Ингу Валерьевну Стрельникову.

Она поздоровалась, стараясь скрыть смущение, и стала подыскивать предлог уйти, но Инга Валерьевна держалась так просто, что Христина немного расслабилась.

Христина мечтала стать именно такой, деловой, компетентной и успешной, но раз не получилось, оставалось только благоговеть перед теми, кому это удалось.

– Я зарезервировала для Анны Спиридоновны палату в кардиологии, – говорила ректор. – сначала думала положить вас в двухкомнатном блоке нашего коммерческого отделения, но потом сообразила, что если вы с мамой будете вместе лежать, то начнете друг за другом ухаживать, вместо того чтобы лечиться, и получится ерунда.

Руслан пожал плечами.

– Только вот вам бегать с этажа на этаж, – Инга улыбнулась Христине, – этот момент я не учла.

– Та вы правы абсолютно! Руслан Романович вон уже геройствовать пошел…

– Норму по геройству ты уже выполнил, – сказала Инга серьезно. – хватит на первый раз. Лежи в кроватке, кушай хорошо, смотри телевизор и ни о чем не думай.

– Слушай, мне и так по башке неплохо прилетело, а если я еще начну телик смотреть, точно в дебила превращусь, – буркнул Руслан.

– Ну не знаю тогда… Книжки тебе, наверное, еще тяжело читать?

– А здесь вай-фай есть? – осмелев, спросила Христина. – Если да, так я вам свой планшет оставлю до завтра. В «ВКонтакте» полазаете или музыку послушаете, а то аудиокнигу… У меня почти вся классика есть!

Инга Валерьевна поднялась:

– Ну, я за тебя спокойна, вижу, ты в надежных руках. Поправляйся, Руслан! Не знаю, представится ли мне случай еще увидеться с вами, Христина, поэтому сейчас хочу поблагодарить вас за помощь, которую вы оказали нашей реанимации. Переоценить ее невозможно!

Инга простым и свободным жестом пожала Христине руку и вышла.

– Так оставить планшет? – спросила она нетерпеливо, как только за Ингой закрылась дверь. Хотелось быстрее вернуться к Анне Спиридоновне.

Руслан покачал головой.

– Давайте! Завтра Макс вам ваш принесет, и вернете. Пообщаетесь с людьми хоть…

– Ты предлагаешь мне под твоим именем втереться в ваше дамское кубло? Знаешь, дорогая, блажен, кто крепко словом правит и держит мысль на привязи свою…

– Не поняла? Почему под моим именем-то?

– Но айпад же твой!

– Тю, Руслан Романович, вы и отсталый! – засмеялась она снисходительно. – никто вам не запретит со своей странички войти.

Руслан вдруг нахмурился и приподнялся на локтях:

– Ты хочешь сказать, что я могу с твоего планшета зайти на свой аккаунт?

– Отож бо! Вы прямо дремучий человек, раз таких азов не знаете!

– Ну давай, издевайся надо мной, – буркнул Руслан. – а я серьезно, между прочим, спрашиваю.

Недоумевая, почему его так взволновала эта тема, Христина обещала принести свой айпад и показать все премудрости, как только обиходит Анну Спиридоновну.

– Нужно знать только, к чему привязана ваша страничка, почту или телефон, и пароль, вот и все. И входите откуда угодно! Мне один раз срочно понадобилась информация, так я с компа на вокзале входила, а потом тряслась, что забыла выйти.

– Вон оно как, – протянул Руслан.

Кардиологическое отделение находилось очень далеко от травматологии, и Руслан чувствовал, что пока не в силах преодолеть такое расстояние. Странная ирония судьбы: еще неделю назад он злился, когда его вызывали на консультацию в терапевтический блок, не думая, какое это счастье, когда ты можешь бежать, куда хочешь и даже куда не хочешь.

Проблема заключалась не в ноге, будучи сильным и ловким человеком, Руслан быстро освоил ходунки, но от ходьбы сильно кружилась голова и болели сломанные ребра. Он боялся упасть посреди коридора и испортить прекрасную работу травматологов, починивших его бедро.

Ничего, Христина обещала отвезти его к маме после обеда, а пока придется поскучать.

Он взял айпад, который ему утром притащил Макс вместе со спортивным костюмом и диетической едой. Несчастный брат развернул целый кулинарный цех по приготовлению здоровой пищи, создав с Христиной оригинальную технологическую линию. Брат готовил, а девушка курировала его по скайпу.

Надо бы попробовать что-то из шедевров Макса, но из-за сотрясения мозга Руслана еще слегка подташнивало, и шла ему только больничная еда.

Ага, вот и новости от мамы: сообщение «я в палате», селфи и фотографии палаты. Руслан тоже сделал селфи, повернувшись к камере здоровой стороной лица, а потом еще снимок пустой кровати, надеясь, что мама сделает правильный логический вывод: он хорошо себя чувствует, на ногах и не собирается ложиться, вот даже постель застелил.

«Мальчик мой дорогой! Как же я так подвела тебя! – писала мама. – завалилась, вместо того чтобы ходить за тобой».

«Мама, когда ты называешь меня мальчиком, я боюсь. Не думай об этом, пожалуйста. Что за мной ходить? Я почти здоров. Пустячные дела. Ты, главное, сама поправляйся!»

Мама прислала картинку рыжего кота с красными сердечками вместо глаз.

В ответ он, смущаясь, набил каких-то маленьких сердечек и цветочков. Хотел написать, как сильно он любит мать, но сообразил, что этим скорее напугает ее, чем обрадует.

Мама прислала лаконический смайлик, и, судя по тому, что айпад продолжал определять ее онлайн, зависла со своими подружками в фан-клубе. Ну естественно, фыркнул Руслан, четыре дня не была в Сети, столько событий произошло за это время, просто ужас! Всем надо ответить, где тут найдешь время на неудалого сына!

Несколько раз пройдясь по палате, он устал и лег, пережидая приступ головокружения.

Что ж, вчерашний разговор с Христиной расставил все по своим местам. Но он-то какой дурак! Все дело в том, что он изучал информатику в те темные времена, когда персональный компьютер был действительно персональным, а не крохотной клеточкой всемирной сети, и до сих пор сохранил этот подход. Вот что значит косность мышления, не зря, видно, Инга не хотела продлевать ему контракт заведующего кафедрой!

Допустим, его телефон и электронную почту знает огромное множество людей, но для входа на страничку нужен еще пароль, который был известен только одному человеку – Полине.

Господи, какой же я идиот, простонал Руслан, вспоминая, как позволил Полине залезать на сайт с электронными книгами под своей учетной записью.

Полина имела страсть к халяве и очень сокрушалась, когда закрыли ее любимую пиратскую библиотеку. Руслан читал мало, не следил за новинками, но в последнее время с подачи Христины полюбил аудиокниги, поэтому у него скопилось довольно много бонусов, так что Полина могла не только бесплатно скачивать все купленные им книги, но и приобретать свою дамскую ерунду с существенной скидкой.

Вот он и сообщил ей пароль, который у него был один на все случаи жизни.

Нет, надо же быть таким бараном, решить, что на один сайт с другого компа зайти можно, а на другой – нельзя! Очевидно же все было…

Странным образом он почувствовал облегчение, когда понял, что переписку отправила именно Полина. Руслан подсознательно чувствовал, что она способна на подлость, и теперь был рад, что все объяснилось и больше никого не надо подозревать.

Потом он подумал, как странно, что она ни разу не навестила его. Полина – врач, сотрудница клиники, ее без всяких разговоров пустили бы в реанимацию к возлюбленному. Почему она не пришла, ведь в данной ситуации, ухмыльнулся Руслан, я ничем не угрожал ее добродетели! А дева, склонившаяся над павшим воином, – это очень выгодная позиция. Если она хочет, чтобы я на ней женился, ничего лучше не придумать!

Возможно, она заревновала, узнав, что мы с Ингой вместе были в той маршрутке, предположил он. Решила, что снова сошлись и отправились вместе то ли в высокие дали светлого совместного будущего, то ли в бездонную пропасть порока, но не доехали.

Но оскорбленная дева тоже хороший образ! Сам Бог велел закатить скандал, или она ждет, пока я достаточно окрепну?

Ну, как бы то ни было, а хорошо, что она не приходит!

Головокружение прошло, и Руслан взял планшет.

Он открыл свою страничку с новым брезгливым чувством, неприятно было думать, что Полина шуровала тут и оставила свой липкий подлый след.

А вот и он. Руслан открыл диалог со Стрельниковым и пробежал глазами сначала Полинино мерзкое сообщение, а потом отобранные ею выдержки из их с Ингой перепиской.

Хорошее было время тогда, подумал Руслан, чувствуя, как губы невольно растягиваются в улыбке, хорошее время, а я не ценил. Вот уж действительно, что пройдет, то будет мило.

Буквы вдруг стали расплываться перед глазами, и к горлу подкатила тошнота, так что пришлось закрыть глаза и глубоко дышать. Что ж, ничего удивительного, он сам миллион раз говорил пациентам, что заболеть можно в одну секунду, а на выздоровление требуется время.

Но все равно от мысли, что он долго еще не сможет стоять у операционного стола, становилось как-то не по себе. Не то чтобы страшно, а неуютно, неприкаянно как-то.

А вдруг он так и не вернется к прежней форме? До травмы Руслан брался за сложные случаи, так что операция иногда длилась восемь часов или даже больше, и все это время ему удавалось сохранять концентрацию и работоспособность. Но что делать, если нога срастется неидеально или зрение полностью не восстановится? Одного желания и знаний мало, нужны чисто физиологические возможности, которые он, возможно, утратил в этой аварии навсегда. Придется быстро воспитывать в коллективе сильных хирургов, а самому переходить на плановые холецистэктомии, как один его знакомый профессор, фантастический зануда. Или приучить себя к манере приходить на основной этап, как некоторые представители старой школы, а доступ и ушивание раны оставить ассистентам.

Потом мысли потекли в практическое русло. Руслан никогда раньше не сидел на больничном и толком не знал, как там и что. Кто-то стонал, что денег мало, кто-то говорил, что, наоборот, выгодно сидеть, но Руслан склонен был верить первому варианту. Кроме зарплаты у него были все-таки конвертики, составлявшие львиную долю доходов, а дураку понятно, что просто так их никто не принесет. Волчеткины не имели долгов или финансовых обязательств и привыкли жить скромно, так что голодная смерть в любом случае не угрожала, но сразу две болезни на семью… Инга несколько раз повторила, чтобы Руслан не смел думать о деньгах, все пойдет «за счет заведения», но после выписки нужно будет отправить маму в хороший кардиологический санаторий, да и вообще мало ли что.

Есть машина, которую можно будет продать при необходимости, все равно он не любит водить и с переломанной ногой долго не сможет сесть за руль. Как раз должно хватить на санаторий для мамы и для Христины, если девушка согласится поехать.

Руслан хотел попросить брата изучить авторынок, но потом сообразил, что и так слишком широко пользуется его вниманием, бедняга Макс даже осунулся, и даже его прическа потеряла противоестественно безупречный вид.

Открыв свое хранилище аудиокниг, он выбрал Диккенса и некоторое время слушал про приключения мистера Пиквика и его товарищей, а потом не заметил, как задремал.

Разбудило его появление нежданного гостя. Открыв глаза от стука в дверь, он увидел на пороге приземистого, но подтянутого мужчину с аристократической волной седых волос.

– Можно, Руслан Романович?

– А, Виктор Викторович, входите. – Руслан попытался сесть, но был остановлен профессиональным жестом, мол, «лежите-лежите».

Стрельников без спроса взял стул и, в непринужденной профессорской манере устроившись рядом с «постелью больного», вдруг смутился и замолчал.

«Кой черт тебя принес? – мысленно выругался Руслан, поеживаясь от неловкости ситуации. – Подите прочь, какое дело поэту мирному до вас?»

– Я должен вас поблагодарить за жену, – наконец сказал Стрельников.

– Да что там, дело житейское. – Руслан откинулся в подушки и прикрыл глаза, надеясь что Стрельников поймет, как ему плохо, и не станет засиживаться.

– Жена мне все рассказала, как вы…

– Послушайте, Виктор Викторович, – решился Руслан, – нам с вами нужно разрешить одно недоразумение.

В лучших традициях жанра он говорил тихо и сделал жест, чтобы Стрельников наклонился к нему. Тут Руслан заметил, что одет в казенную пижаму. Этот наряд для бомжей вдруг оказался настолько удобным, что вылезать из него в красивый спортивный костюм совершенно не хотелось. Что ж, отлично, так он будет гораздо убедительнее!

– Дело в том, что письма, которые вам переслали якобы от моего имени, это месть моей девушки.

Стрельников поджал губы и заметил, что это не имеет ни малейшего значения. Сразу стало ясно, что никаких теплых чувств он к Руслану не питает и лишь заставляет себя выражать благодарность.

– Имеет, и еще какое. Мы с вашей женой никогда не были вместе.

– Как это?

– Не были, уж поверьте. Да, я ухаживал за ней немножко, и что-то могло, наверное, со временем получиться, но она выбрала вас. Я хотел сразу вам рассказать все, как только Инга Валерьевна сообщила о том, что я якобы написал вам, но боялся сделать хуже. Сами знаете, встревать между мужем и женой – самое дурное дело.

– Верно, я бы не стал даже слушать.

– Короче говоря, мы просто флиртовали, ну то есть как…

Руслан потупился, ему одновременно было стыдно и смешно. Никогда раньше он так вдохновенно не врал! Он вообще считал себя человеком искренним, но ради счастья Инги можно и потерпеть.

– Я был влюблен, а Инга просто… Даже не знаю, как сказать. Прикидывала, что ли, как бы все это могло быть. Но вы знаете, я чувствовал, что она любит вас.

– Каким образом?

– То есть я, конечно, не знал, что конкретно вас. Просто она однолюб, поэтому у нас с ней ничего не вышло. А моя девушка в недобрый час подсмотрела переписку, вообразила себе бог знает что, и решила отомстить так подло, вот и все. Мы, собственно, поэтому и оказались с Ингой Вальерьевной в одной маршрутке. Она мне не верила и не позволяла поговорить с собой, поэтому я залез следом за ней, чтобы оправдаться.

Стрельников пожал плечами:

– Надо же как… Если бы ваша девушка не постаралась, моя жена сейчас была бы уже мертва. А ваша мама, наоборот, здорова… Как все в жизни переплетено, дурные поступки приносят хорошие последствия, а хорошие – наоборот.

– Ох, Виктор Викторович, я пока не готов углубляться в такие дебри диалектики.

– Так и я тоже! – Стрельников вдруг со вкусом расхохотался. Видно было, что лжеисповедь Руслана сильно подняла ему настроение.

Христина проснулась с мучительным чувством паники, которое нападало на нее всякий раз, как она видела во сне бывшего мужа.

Сердце стучало, как бешеное, во рту пересохло, и казалось, что в комнате совсем не осталось воздуха.

Накинув халат, она вышла на кухню и, стараясь не шуметь, налила себе воды.

Сделав несколько глубоких вдохов, она попила и, пустив из крана очень тоненькую струйку холодной воды, чтобы не шуметь, плеснула себе в лицо.

Господи, муж не снился несколько лет, она уже стала надеяться, что он навсегда покинул ее мысли, и вдруг опять, и, главное, в тот момент, когда совершенно нет возможности предаваться страхам и унынию!

Сон пробил купол забвения, который она возвела над этой частью своей жизни, и воспоминания хлынули в брешь, будто злые духи.

Некоторые были такими нестерпимыми, что Христина зажмурилась и вонзила ногти в ладони…

– Все давно прошло, это только призраки, – шептала она. – они не смогут причинить новой боли, а старая уже пережита и забыта!

Кажется, предстояла бессонная ночь, которой она сейчас не могла себе позволить. Завтра нужно бежать в клинику отдохнувшей и свежей, чтобы ухаживать за Мамсиком и Русланом, и выглядеть надо отлично, иначе Анна Спиридоновна сразу заметит ее усталость и прогонит домой отдыхать!

Христина вернулась в комнату и взглянула на часы. Надо же, только полночь. Вдруг Макс еще не спит?

Она покачала головой, прогоняя глупую и наглую идею позвонить племяннику Анны Спиридоновны. Спит или нет, а у нее нет никаких прав трезвонить едва знакомому человеку, это ясно как день! Потом, она до полусмерти напугает его ночным звонком, а он тоже, на минуточку, ухаживает за родственниками, да еще и работает, в отличие от нее. Ему нужен полноценный отдых, а психов и на службе выше крыши хватает, чтобы еще она лезла по ночам со своими страхами.

Но пока она распекала сама себя, руки набрали в скайпе сообщение: «Вы не спите?»

Через две минуты, когда Христина решила, что спит, и стала прикидывать варианты приличного объяснения этого нахального ночного сигнала, которые надо будет дать завтра, загудел сигнал скайпа.

– Добрый вечер, Христина! – сказал Макс. – Что-то случилось?

– Ой, что вы, нет! Прошу прощения, я вас разбудила, наверное?

– Нет, нет, я не спал, – с жаром воскликнул Макс, хотя по его растерянному взгляду и наспех приглаженным волосам было видно, что спал. – очень хорошо, что вы мне позвонили.

Насколько Христине было видно на экране, Макс сидел в кухне за обеденным столом. Лицо казалось милым и немного таинственным в мягком свете лампы, а тонкая шея трогательно выглядывала из ворота футболки. Таким домашним Христина его раньше не видела, Макс всегда выглядел «застегнутым на все пуговицы», даже готовя под ее руководством, он позволял себе только снять пиджак с галстуком, закатать рукава сорочки и повязать фартук.

Немножко запоздало Христина вспомнила о собственном внешнем виде, и, отступив в тень, поправила прическу и разгладила воротник халатика.

– Так что случилось? – снова спросил Макс и провел рукой по лицу.

Христина посмотрела на его большую, с длинными узловатыми пальцами кисть, на сильное предплечье и вдруг поежилась от странного чувства. Неожиданно захотелось, чтобы он оказался рядом, не по скайпу, а на самом деле, чтобы она могла склонить голову ему на грудь, а он бы положил ей на макушку свою ладонь… И можно было бы ничего не говорить дальше.

– Просто стало страшно, – сказала она, – без всяких причин. Прямо жах! А вы сказали звонить в любое время, если что. Ось я и подумала, начебто[15] подходит. Страх – это же если что, та и время зараз любое.

– Да, пожалуй. Полночь – самое любое время. Это, Христина, у вас, выражаясь научным языком, отходняк начинается. Дело в том, что вы мобилизовали все свои душевные силы, когда несчастье только произошло. Вы решили не предаваться горю, а действовать, и справились прекрасно, но горе еще не отгоревали. Оно спряталось в уголке и ждет своего часа, и еще дождется, сразу предупреждаю вас.

– Но вроде бы Анна Спиридоновна с Русланом поправляются.

– Тьфу-тьфу-тьфу! Если меня чему и научила врачебная практика, так это тому, что никогда нельзя заранее говорить.

Христина энергично поплевала через левое плечо и постучала по стенке шкафа.

– В общем, такие минуты ужаса будут накатывать еще довольно долго, – сказал Макс серьезно. – вы можете попробовать справиться вместе с вашим психотерапевтом…

– Наверное, я больше не буду ходить на терапию, – призналась Христина, – даже точно не буду.

– Почему, если не секрет?

Она пожала плечами:

– Ось как-то раз и все. Будто что-то клацнуло, и раптом[16] все встало на свои места. Потреба[17] пропала.

Макс улыбнулся, видно, не зная, что сказать.

– Все говорили мы с терапевтом и обговаривали, и вроде оно надо было, а сейчас чую, что не надо, а слов не нахожу объяснить, почему оно так. Немов скалку витягли[18], – расхрабрилась Христина, вдруг забыв о своих страхах, – бо я в реанимации побывала, навидалась там всякого. Горя много настоящего у людей, и жизнь в будь-яку[19] секунду все поменяет. Что ж сидеть, колупать минувшие беды, когда новые могут свалиться на голову в любой момент!

– Вы правы совершенно. Застревая в прошлых несчастьях, мы упускаем краткие минуты передышки, которые дарит нам жизнь, прежде чем обрушить на наши головы новые удары. Но обещайте мне, пожалуйста, одно: когда накатит страх, сразу набирайте меня, хорошо? Не переживайте его сами с собой!

– Добре…

– Ох, Христина, мне бы так хотелось сделать для вас что-то хорошее! – вдруг сказал Макс с силой и приблизил лицо к экрану. – Так бы хотелось вам доставить удовольствие, чтобы вы немножко порадовались и отдохнули душой хотя бы, если уж телом не получается пока.

Она отпрянула и растерянно посмотрела на Макса.

– Скажите, чего бы вам хотелось? – продолжал он напористо. – Может быть, день в спа, например, или что-то наподобие? Или… словом, скажите сами, что я буду за вас придумывать.

Христина покачала головой.

– Пожалуйста, для меня это очень важно. Не думайте, что я по торгашескому принципу ты мне – я тебе. Ничуть! Просто хочу, чтобы вы были радостная, вот и все.

Она улыбнулась:

– Сказать, что я реально хочу?

– Да-да!

– Я хочу увидеть границу дождя.

– Что, простите?

– Ну, знаете, как в книгах пишут иногда, что идет страшный ливень, а через два шага совершенно сухо и ясная погода. Вот я хотела бы это увидеть.

Макс покачал головой:

– Христина, раньше я тоже об этом мечтал, а потом как-то забыл. Наверное, решил, что это невозможно и вообще вранье.

– Это не вранье.

– Конечно, нет, – он с силой провел ладонью по лицу. – что же нам делать?

– Та нiчого не поробиш, будно чекати[20].

– А давайте завтра вечером, как обиходим наших болящих, пройдемся немного? Вдруг случится чудо, и мы найдем границу дождя?

– Дождь точно найдем.

– Это без сомнения.

Договорившись увидеться завтра в клинике, они распрощались, и Христина вдруг поймала себя на том, что улыбается. Надо же, подумала она и уснула, как только голова коснулась подушки.

После утренних процедур Христина отвезла Руслана к матери, и он провел в ее палате целый день.

Болезнь никак не отразилась на внешности Анны Спиридоновны, она выглядела такой же энергичной женщиной, как раньше, но в глазах появилась тень, и Руслан знал, что это страх за него.

Христинка, страшно деловитая и хорошенькая в медицинской форме, носилась по всей клинике, то его возила, то наводила порядок в палате, то разогревала им с мамой обед, который педантичный братец приготовил по всем правилам лечебного питания.

Оставив Руслана с матерью, она убежала в реанимацию, «допомогти дiвчатам»[21]. За эти несколько дней Христина совершенно освоилась в клинике и стала незаменимой. Колдунов, навещая Руслана, посплетничал, что девушка хочет устроиться на полставки санитарочкой и сейчас за нее идет настоящая битва гигантов, кто заполучит ее к себе, реанимация или кардиореанимация, а сам Колдунов тем временем строит коварные планы переманить Христину в операционный блок, уж там-то сообразительные санитарки нужны, как нигде.

Побыв наедине с матерью, Руслан в полной мере оценил мудрость Инги, разведшей их по разным концам здания. Анна Спиридоновна пыталась хлопотать вокруг него, укладывать на свою кровать и делала много того, что ей не следовало бы делать, сам он тоже слишком храбрился, нагрузил ногу и хотел откашляться, но стеснялся при маме, зная, что при сломанных ребрах это пугающее зрелище.

Поэтому, хоть стыдно было признаваться себе, он почти обрадовался, когда Христина повезла его обратно.

Руслан полежал на своей функциональной кровати, попробовал читать, но через полчаса текст стал расплываться перед глазами.

Он закрыл глаза, но сон не шел. Впрочем, Руслан так отлично выспался ночью, что ничего удивительного в этом не было.

Ладно, решил он, будем через боль. Радость через силу или как там правильно? No pain no gain?[22]

Движение – это жизнь, короче говоря! Руслан потянулся за ходунками.

Сунув в карман спортивного костюма банку с паровыми котлетками, он похромал в свою ординаторскую.

Путь был недолгим, но Руслан так устал, что Колдунов со Спасским вскочили со своих мест, увидев его на пороге, и бережно проводили к диванчику.

– Ничего, ничего, лиха беда начало, – приговаривал Ян Александрович, устраивая больную ногу Руслана поудобнее. – все восстановится, ты у нас парень крепкий, я чуть троакар не сломал, пока тебе дренажи ставил…

– Слушайте, мужики, – поморщился Руслан, – вам нечеловеческое спасибо, что спасли, но я предпочел бы не вдаваться в подробности о том, что вы со мной делали. Есть вещи, которые лучше не знать.

Колдунов улыбнулся:

– Ничего не было. Не было ничего.

– Котлет хотите? – Руслан достал из кармана банку.

– О, давай, Андрюха у нас как раз с дежурства.

Спасский молча взял банку, вытряхнул из нее бледные, но аккуратные котлеты и поставил разогреваться в микроволновку.

– А сам ты что? Аппетита нет? – спросил Колдунов с сочувствием. – Все равно надо есть, Руслаша. Подумай, может быть, тебе хочется чего-нибудь особенного? Если что, скажи, я сбегаю.

– Спасибо, мужики, я и без особенного хожу, как пьяный.

– Да я не об этом, балда! Из еды, гадости какой-нибудь типа доширака?

– Я же больной, а не беременный.

– Все равно. Мне вот яблочного сока с мякотью хотелось, а тебе, Андрей?

Спасский нахмурился:

– Мне жить хотелось, вот и все. Ладно, что мы о болячках все?

– Ну так мы врачи как бы, Андрюша.

Печка звякнула, и Спасский, обжигаясь, достал котлеты. Они с Яном Александровичем подсели к столу и стали есть из одной тарелки.

Глядя на Андрея Петровича, Руслан чувствовал, как отпускает подспудная тревога за маму. Не так давно тот перенес обширный инфаркт и несколько дней находился между жизнью и смертью, но вот прошло время, и теперь он снова здоровый человек, даже ночные дежурства берет, как раньше.

А у мамы инфаркт, слава богу, не успел развиться, так что… Руслан быстро оборвал себя, зная, что ни в коем случае нельзя расслабляться и уповать на благополучный исход.

– Слушай, ты вот сейчас балдеешь на больничной койке, так, может, истории за нас попишешь? Смотри, какая гора непаханая!

Руслан покачал головой.

– Жаль, жаль! – Андрей Петрович поцокал языком. – И сам бы отвлекся, и нам передышка. У меня так голова совсем не варит после дежурства, я смотрю записи ординаторов и вообще не понимаю, о чем там речь идет, где уж в нюансы вдаваться.

– Тяжелая выдалась смена? Что оперировали?

Спасский фыркнул:

– В том-то и дело, что ничего! По мелочи всю ночь гоняли, из серии: дурак вызвал, идиот привез. Ну что поделать, вчера «таксист дьявола» на «скорой» дежурил, так что я не был удивлен эпидемией аппендицита, обрушившейся на наш город.

«Таксистом дьявола» прозвали одного доктора «Скорой помощи», который на работе не пользовался даже тем скромным запасом интеллекта, который ему отпустила мать-природа. Клинический подход к больным был у него прост и эффективен: схватить пациента и притащить в приемное отделение, шлепнув в сопроводке первый попавшийся диагноз. Это глупо и непрофессионально, но за это не накажут, а если оставишь дома – могут наказать, так зачем же подвергать себя риску?

Сделав это умозаключение, «таксист дьявола», похоже, закрыл кладовые своего мозга на амбарный замок, потому что ставил верные диагнозы так редко, что один раз это даже позволило Миле избежать ошибки. «Таксист» привез аппендицит, действительно похожий на аппендицит, но поскольку Мила знала, что он в принципе не способен поставить правильный диагноз, то отнеслась к больному очень внимательно, и в результате аппендицит действительно оказался перфоративной язвой.

– Если подумать, – сказал Спасский, зевая, – какого экономического эффекта можно было бы достичь, освободив докторов от уголовной ответственности, как это было раньше…

– Какого это? – насторожился Колдунов. – Ясно же, если нет пряника, дай побольше кнута.

– Ну вот смотри, вызывает какой-нибудь придурок «скорую». К нему с мигалками приезжает «таксист дьявола», смотрит живот и ни хрена не находит. Сейчас он думает, блин, а вдруг там что? Дай-ка отвезу его в приемник, типа я прокукарекал, а там хоть не рассветай. В приемнике смотрит дежурный врач, понимает, что это банальный перепой, и по-хорошему надо тело отпускать на просторы вселенной, но «а вдруг там что?». Ну нет там, конечно, ничего, но я, что ли, самый дерзкий? – спрашивает себя врач приемника. – Оно мне надо, из-за какого-то козла на нарах париться? Положу его в больницу, да и все! В результате потрачена куча денег, которые иначе могли бы пойти на лечение реальному больному, а не пьяному быдляку, оказание помощи которому следовало закончить на этапе звонка диспетчеру подстанции «скорой помощи».

– Ну а вдруг действительно что-то серьезное? – спросил Руслан.

– Ну на то у нас есть медицинское образование, чтобы отличить серьезное от несерьезного! – отрезал Андрей Петрович. Видно, доктора со «скорой помощи» сильно его замучили ночью. – Сейчас ты смотришь бабку и видишь в ней не бабку, а потенциальную угрозу. Какого черта эту рухлядь приперли именно в мое дежурство? – в бессильной злобе пытаешь ты небеса.

– Ну есть маленько.

– А если бы ты был неподсуден, так радовался бы, что сложный клинический случай, и ты можешь проявить свое мастерство и выкрутить у судьбы тот единственный шанс из ста, который она дала бабке.

– А ведь ты, пожалуй, прав, – Ян Александрович задумчиво обвел черенком вилки узор на клеенке. – недавно был у меня пациент, вообще непонятный. То есть реально хрен пойми с чем!

Из уст Колдунова это звучало действительно веско, поскольку он считался одним из лучших клиницистов в городе.

– Впрочем, я его смотрел на бегу, торопился в операционную, у меня там два ординатора делали резекцию сигмовидной кишки, и страшно интересно было узнать, что они там натворили. Даже больше страшно, чем интересно. А тут как раз интерн один пришел ко мне опыта поднабраться. Ну, я ему говорю, давай-ка, разберись, а сам погнал в операционную. Возвращаюсь минут через двадцать, а диагноз поставлен и подтвержден! Просто человек сел и подумал. Поразмыслил спокойно, в условиях, когда время было, а тень прокурора над больным не маячила, и пожалуйста!

– О чем я вам и говорю! Знаете, глупо думать, что если врачей освободят от уголовного преследования, то «скорая» будет приезжать по адресу, выслушивать жалобы, говорить: «Да пошли вы на хрен», разворачиваться и уезжать! Наоборот, чувство собственного достоинства появится, и желание сделать работу не для прокурора, а для пациента. Ну а если они вдруг пропустят какой-нибудь аппендицит, так это не смертельно. Кто из нас хоть раз в жизни аппендицит не проворонил? – Спасский засмеялся. – Помню, я свою карьеру начинал на периферии, в небольшом городке. И как-то отпустил мужика с аппендицитом. Так вот у нас каждая планерка после этого начиналась с сенсационной новости, что Спасский промухал аппендицит. Заведующий крестил меня и в хвост и в гриву так разнообразно, что нарочно не придумаешь. Например, сегодня сестры докладывают температуру, мол, у Иванова нормальная, а заведующий: ах, это тот Иванов, которого Спасский чуть не обрек на смерть от аппендицита! Или завтра дежурный врач сообщает, что прооперировал флегмонозный отросток, а заведующий в ответ: флегмонозный потому, что вовремя поставили диагноз, а вот если бы вы ходили и яйцами размахивали, как это делает Спасский, так и до гангренозного могли бы довести! Ну и так далее. Проходит неделя, и второй хирург тоже пропускает аппендицит на своем дежурстве. Тут начался вообще ужас. Планерки посвящались злободневной теме, что будет с жителями города, когда заведующий уйдет на пенсию, а мы, придурки, тут одни останемся. Что сейчас он хоть как-то озаряет светом своего интеллекта кромешную тьму нашего невежества, а как погаснет, всем конец. Короче, через неделю аппендицит пропустил уже непосредственно заведующий на своем дежурстве, и мы со вторым хирургом снова стали прекрасными докторами. Но мораль не в этом, а в том, что все трое поправлялись так же быстро и без осложнений, как другие.

– А еще в том, что никогда не гноби коллегу. За что начнешь гнобить, от того и сам пострадаешь. Настолько верный закон, что неохота его проверять.

Говоря это, Колдунов заварил чай в очень изящном фарфоровом чайничке с розочками, бог весть как оказавшемся в их суровом коллективе. Судя по тонкой струйке пара, поднявшейся из носика, чай был очень хороший и приятно пах, но Руслан снова почувствовал тошноту и отказался, когда Ян Александрович хотел наполнить его кружку.

Колдунов в ответ фамильярно потрепал его по темени.

– Слушайте, мужики, главную-то новость я вам не сказал, – вдруг спохватился Андрей Петрович, – старик Майофис женится!

– Да иди ты! – хором воскликнули Колдунов с Русланом.

– Точно вам говорю! Информация из проверенных источников.

– Дай бог, конечно, – заметил Колдунов грустно, – а то старик последнее время сильно разбавлял свое одиночество красным вином.

Профессор Майофис происходил из старой интеллигентной семьи, в которой стадии взросления определялись, кажется, не как младенец – мальчик – юноша – мужчина, а школьник – студент – кандидат – доктор.

Появление в семье недоктора наук казалось таким же генетическим абсурдом, как рождение азиата от родителей-эфиопов. Григорий Феликсович Майофис был уже не младшим, и не сыном, и, кажется, даже не внуком в плеяде ученых. Старший Майофис жил еще в девятнадцатом веке, а после него сменилось несколько поколений талантливых медиков. Григорий Феликсович был блестящим анестезиологом, его учебник много лет оставался настольной книгой для врачей этой специальности, но, будучи признанным корифеем мирового класса, держался с коллегами очень просто и, до сих пор давая наркозы, в операционной никогда не позволял себе уничижительных замечаний в адрес хирургов, чем грешили его менее титулованные собратья. Руслан работал с ним в операционной всего несколько раз и был в полном восторге, Майофис будто создавал вокруг себя «поле ума», так что сам Руслан в его присутствии действовал четче и быстрее.

Несколько лет назад в автокатастрофе погибли жена и единственный сын Григория Феликсовича, замечательный парень, с которым Руслан был немного знаком.

Оставшись один, Майофис держался работой, но, кажется, потерял к жизни интерес, в одну ночь превратившись из интересного, полного сил мужчины в старика.

Он по-прежнему читал лекции и давал наркозы, но делал это без прежней страсти. Иногда Руслану казалось, что Григорий Феликсович приходит на работу только затем, чтобы не сидеть дома, в опустевшей квартире.

– Не помню, шестьдесят-то ему уже исполнилось?

– Исполнилось, Андрюша. А на ком женится, известно?

– Известно, и клянусь, вы рухнете, когда я скажу! – Выдержав эффектную паузу, Спасский выпалил: – На этой мерзкой девке из приемника!

– В приемнике полно мерзких девок. Уточни, на какой именно.

– На рыжей терапевтше.

– Это с сонной физиономией? С губами еще такими? – Колдунов показал, какими.

– Ага, на этой. Вообще дед рехнулся.

– Да будет тебе! Она, конечно, отвратительная баба, но порадует старика в первую брачную ночь.

«И даже больше, чем вы думаете». – Разумеется, Руслан не сказал этого вслух.

– Потом, может быть, родит ему ребеночка. Жаль ведь будет, если такой род прервется.

– Ну, в данной ситуации чей род не прервется, это будет еще большой вопрос, – буркнул Спасский. – как бы то ни было, но они абсолютно друг другу не подходят. Интеллигентнейший Григорий Феликсович и эта базарная бабенка. Такой неравный брак, что дальше ехать некуда.

– Спасский, ты просто недопустимо счастлив в семейной жизни, поэтому выдумываешь глупости. Приласкать она его приласкает, обедом покормит, порядок наведет, а больше ничего и не надо. А если ребеночек появится, то все внимание на него перейдет, и вообще никаких проблем.

Руслан украдкой вздохнул. Колдунов, зорко следивший за его состоянием, тут же истолковал этот вздох, как признак плохого самочувствия, и Руслан не стал спорить.

Ян Александрович проводил его до самой палаты, помог лечь и даже поставил на тумбочку стакан с клюквенным морсом домашнего приготовления. Руслан бы с гораздо большим удовольствием попил простой воды, но брат старался, готовил, не выливать же!

Значит, Майофис. Старая семья, старые деньги. Руслан никогда не виделся с Григорием Феликсовичем вне стен клиники, но знал, что у того шикарная квартира на Петроградской стороне и коллекция картин, каждая из которых если и не произведет фурор на аукционе Сотби, то и насмешки точно не вызовет. А дачу Майофиса в Васкелово он как-то видел на фотографии и был впечатлен до глубины души.

В общем, понятно, кого выберет здравомыслящая девушка: состоятельного и влюбленного мужчину с серьезными намерениями или шалопая, который еще пытается соскочить с брачной темы. Интересно, давно ли Полина очаровала несчастного профессора? Руслан вспомнил, как она просила его не приходить в приемный покой. Интересно, почему он тогда решил, что она хочет этим подтолкнуть его к решительному шагу? А она просто боялась спугнуть перспективного поклонника, вот и все.

Руслан прислушался к себе, вдруг ему станет грустно или хотя бы обидно, что Полина так бесцеремонно с ним обошлась. Но нет, ничего, кроме облегчения, что все кончено и эту связь ему не придется разрывать, он не испытал.

«Лучше бы ты так себя анализировал, когда только связался с ней! – буркнул он. – отдавал себе отчет, что ты там чувствуешь, а вообще черт его знает, что все это было. Морок или наваждение, или она на меня порчу навела, как на бедного Майофиса сейчас. Ведь не любила она меня, в самом-то деле! Если бы чуть-чуть была неравнодушна лично ко мне, а не к моему статусу завкафедрой, так давно бы прибежала навестить. Ну или честно сказала: так, мол, и так, если ты не хочешь жениться, я выйду за другого, и всё!»

Как грустно думать, что у Григория Феликсовича наверняка тоже есть женщина, любящая его честно и преданно, не за деньги и статус, а потому, что видит его великую душу. Есть такая женщина, может быть, и не одна, а Майофис выбрал Полину, точно так же, как это в свое время сделал сам Руслан. Что же мы за люди такие, мужики, отвергая женскую любовь и преданность, ведемся не пойми на что. Нам интересна любая женщина, кроме той, что любит и доказывает свою любовь. Каждый мужик готов повторить вслед за Пушкиным: «Нет ничего безвкуснее долготерпения и самоотверженности» и рвануть за какой-нибудь вертихвосткой, которая знать не хочет ничего, кроме личной выгоды.

А может быть, Полина послужила орудием судьбы, чтобы Инга вышла не за него, а за Стрельникова.

Иначе создали бы они счастливую и дружную семью и понимали друг друга с полуслова, но он никогда бы не знал, о чем она думает, когда не спит по ночам и поднимается на чердак, стараясь не скрипеть половицами…

Готовясь к прогулке с Христиной, Макс вспомнил, что не забрал из дома свой прекрасный английский зонт, черный, с костяной ручкой, предназначенный как раз для прогулок вдвоем. Зонт был мало того что большой, но еще идеальной формы, так что капли дождя никогда не заливались за шиворот, а при сильном порыве ветра спицы не выгибались наизнанку. Словом, то, что надо для поисков границы дождя, и Макс решил заехать за ним в обеденный перерыв.

Вежливо поздоровавшись с консьержкой, он поднялся на лифте и открыл дверь, машинально отметив, что рука уже отвыкла от этого замка, и чистота вокруг, которая раньше так нравилась ему, вдруг показалась безликой, как в гостиничном номере.

Когда он вошел в квартиру, чувство пустоты и неузнавания не покинуло его, а, напротив, усилилось.

Не верилось, что это место почти семь лет служило ему домом, здесь он переживал все горести и радости жизни, болел и выздоравливал, и именно сюда стремился после тяжелого трудового дня.

В шкафу стояла его зимняя обувь, в гардеробной висели пальто и пуховик, на письменном столе до сих пор лежали книги, которые он взял для работы, но его самого больше в этом доме не было.

Он жил здесь, как гость, и уходил, как гость, не унося ничего в своем сердце и не оставив дому памяти о себе…

Он взял зонт и хотел было уйти, как тут из спальни выплыла жена, привлеченная шумом открывающейся двери.

– А, это ты, – сказала она равнодушно, – зачем пришел?

– Алина, я вообще-то твой муж и живу здесь.

От вида жены у Макса совсем испортилось настроение. Несмотря на то что давно перевалило за полдень, она все еще ходила в пеньюаре и какой-то маске на лице, а на руки натянула специальные хлопчатобумажные перчатки. Макс знал, что она будет в таком виде слоняться по дому часов до четырех, потом поклюет что-нибудь эфемерное типа рукколы и двух-трех орешков и поедет в «зальчик» или в «бассейничек», а вечером снова умастит свою особу какими-нибудь снадобьями.

– Я не поняла. – Она повернулась к нему своей белой маской, и Макс вдруг подумал, что это и есть ее настоящее лицо, просто белый блин, пытающийся раскрасить себя яркими, но нестойкими красками…

– Я не поняла, – повторила Алина высокомерно, – ты хочешь какие-то права предъявить на эту квартиру?

– Нет, только на этот зонтик! – Он помахал перед ее носом сложенным зонтом. – Не возражаешь, надеюсь?

– Нет. Если хочешь, я скажу домработнице, чтобы упаковала все твои вещи и отослала к Волчеткиным или куда ты скажешь.

Он сел на галошницу и потер лоб.

– Слушай, Алина, я тебе в третий и последний раз предлагаю: давай закончим этот цирк! Пойми, нельзя принимать такие важные решения, как развод, только из упрямства. Да, развод, – повторил Макс с нажимом, хотя за дурацкой маской жены никак нельзя было понять, что она почувствовала, услышав это слово, – потому что, если ты сейчас же не примешь меня домой, я подам на развод.

Алина засмеялась и сказала, что он полный идиот, если думает, что она сможет жить с ним дальше после того, как он ясно показал, насколько ему плевать на чьи-либо интересы, кроме собственных. Пусть он и дальше живет, как хочет, а в ее жизненные планы не входит превращаться в подстилку и забывать себя, лишь бы быть при мужике.

– Подстилка – это немножко другое, – буркнул Макс, посмотрел в прорези маски, за которыми должны быть глаза, ничего не увидел и молча ушел, почти со страхом думая, что Алина захочет его остановить.

Слово «развод», впервые произнесенное вслух, не растаяло в воздухе, а четко и определенно легло на душу. Он трижды предложил, трижды получил отказ. Все, совесть его чиста, думал Макс, пытаясь утихомирить чувство вины, своего любимого дракона, который уже просыпался и плевался огнем. Несмотря на то что «пожить отдельно» предложила Алина, и она же не пускала его, когда он просился обратно, Макс чувствовал, будто предает жену, согласившись на развод. Он ведь обещал быть с ней всю жизнь, и его не извиняет, что он тогда почти не знал Алину и был одурманен похотью, а еще больше больным самолюбием и ложной гордостью.

Макс полагал, что жена не хочет развода по-настоящему, она уверена, что ни один мужчина по доброй воле не откажется от обладания такой красавицей, поэтому все ее действия носят чисто воспитательный характер. Чем труднее мужу вернуться в лоно семьи, тем больше он это лоно будет ценить, такая у нее, верно, логика. Возможно, материальный фактор тоже присутствует, с неприязнью подумал Макс, ей трудно, наверное, понять, что я смогу отказаться от того уровня жизни, к которому привык за годы брака. В общем, она ждет, когда я начну ползать на коленях перед ней, умоляя снова запустить меня в этот рай, а я вдруг раз – и развод! Неудобно как-то, черт возьми!

Вернувшись на службу, он заварил себе крепкий кофе без сахара и энергично, звякая ложкой о тонкий борт фарфоровой чашки, размешал, чтобы гуща осела.

Столько лет он ломал себя, прогибался, совершал поступки, которых не только не хотел, но и отвергал душой, и все ради того, чтобы поддерживать иллюзию счастливого брака, чтобы не дать жене проявить себя, и главное, чтобы самому не столкнуться лоб в лоб с тем фактом, что Алина – пустая, холодная и эгоистичная женщина.

Зачем-то влез в дебри психотерапии, хотя совсем не любил это дело, проводил какую-то невнятную терапию людям, нуждающимся разве что в хорошем пинке под зад, утешал людей, единственное горе которых состояло в отсутствии настоящих горестей, ну и так далее…

Частная клиника сто лет была ему не нужна, но Макс взялся за эту работу, лишь бы только не показывать Алине себя настоящего: обычного врача, увлеченного своим делом, не полного бессребреника, но в общем равнодушного к материальным благам человека.

Но если бы он выбирал работу по велению сердца и сказал бы жене, мол, зарабатываю, сколько могу, учись жить на эти деньги, то сразу стало бы ясно, что он женат на алчной, изнеженной и самовлюбленной женщине, а знать эту правду Макс не хотел. Поэтому и прогибался, так была хоть какая-то возможность думать, что Алина благородная и любящая натура. Этот принцип действовал во всем, даже в мелочах. Например, она хотела пойти на вечеринку, Максу это было неудобно, но он покорно плелся за женой, трусливо предпочитая думать, что, если бы он попросил, Алина осталась бы дома, как хорошая жена.

Почему он решил, что обязан обеспечить ей такой же уровень жизни, какой она вела при родителях? Да ничего подобного он не был должен, это Алина обязана была понимать, за кого выходит замуж, и сама решить, что ей дороже: папины денежки или любовь.

Все это или чрезвычайно сложно и неразрешимо, или очень просто. Или люди стараются оба, и тогда у них все получается, или старается кто-то один, тогда не получается ничего, потому что второму все время кажется, что первый старается мало.

Этот брак себя исчерпал, это ясно даже ему, с его умением закрывать глаза на реальность. Пусть он женился на равнодушной и самовлюбленной женщине, это полбеды, главное, что она нисколько не дорожит мужем и готова рискнуть им ради каких-то принципов, которых сама толком не понимает.

И все же Макс знал: как только он подаст документы на развод, его душу захлестнет такое жгучее чувство вины перед женой, что перед ним померкнут все остальные переживания.

Стоял промозглый осенний вечер, но дождя не было. Пока Христина прощалась с Анной Спиридоновной, а Макс разговаривал с Яном Александровичем о здоровье брата, совсем стемнело, и редкие фонари казались желтками, вылитыми на чугунную сковородку неба.

– Пойдемте искать границу дождя? – спросил Макс нарочито бодрым тоном, потому что испугался, что девушка передумала, но Христина улыбнулась и шагнула вслед за ним.

Они миновали темный скверик, в котором ощущался горький запах прелой листвы, а на разросшихся кустах шиповника висели черные сморщенные плоды, смотревшиеся таинственно и красиво. Это был очень удобный сквер, заброшенный, темный и безлюдный, будто созданный для того, чтобы влюбленные пары могли целоваться.

Ему вдруг остро захотелось привлечь девушку к себе и прикоснуться губами к ее губам, прогоняя холодок петербургской осени, и, чтобы не поддаться соблазну, Макс ускорил шаг.

Говорить не хотелось обоим. Иногда Христина поворачивалась к нему, он спрашивал: «Что?» – она улыбалась, мол, ничего, и оба снова надолго замолкали.

Максу вдруг стало так спокойно, как, наверное, никогда не было раньше. Может быть, в самом раннем детстве, когда отец встречал его с занятий танцами (считалось, что это полезно для осанки). Тогда он вышагивал с чувством выполненного долга, за спиной рюкзачок с чешками, одна рука в теплой и сильной руке отца, в другой – пластмассовый кот, и чувствовал себя властелином мира. Странно, за давностью лет он совсем забыл об этом, а сейчас вдруг всплыло…

Дошли до Спасо-Преображенского собора и остановились возле ворот, глядя на купола, еле различимые в низком темном небе.

Преображенская площадь была ярко освещена, но сам собор почему-то нет, стены его, мокрые от недавно прошедшего дождя, казались темнее, чем на самом деле, и деревья, растущие вокруг, словно защищали его своими голыми ветвями. Вокруг сновали автомобили, люди спешили по своим делам, светились окна и витрины в домах на площади, а собор высился темной громадой, словно призрак, и от этого становилось немного не по себе.

Вдруг мимо собора проехала очень старая женщина на большом велосипеде с рамой. В полумраке Макс увидел старую темную куртку из болоньи и широкую длинную юбку, почти закрывающую педали. Повернув к собору голову с совершенно белыми волосами, старуха вдруг, не снижая скорости, убрала руку с руля и перекрестилась.

Макс тоже перекрестился, но так, чтобы этого не было заметно со стороны.

Тяжело хлопая крыльями, с дерева взлетели какие-то птицы, Христина поежилась, и Макс осторожно положил руку ей на плечо.

– А вы верующий? – вдруг спросила девушка.

– Как сказать? – растерялся Макс. – Я получил медицинское образование, и наука вроде бы убедительно доказала, что бога нет. По всему выходит, что вроде бы на самом деле нет, но я вижу чудо человеческой души. Она сейчас, будучи на земле, способна подняться и прикоснуться к вечности, которой, может быть, и не существует.

Христина промолчала, только задумчиво кивнула.

– Но если мы верим, то Бог с нами хотя бы сейчас, пока мы здесь, а может быть, не оставит нас и потом, – продолжал Макс тихо. – бывают в жизни такие минуты, которые остаются где-то навсегда, правда? И повторятся когда-нибудь через миллион лет, пусть и не с нами. Наверное, это и есть вечность, я не знаю. Вернее, мне трудно объяснить…

– Понимаю, – она мягко убрала его руку с плеча. – но так страшно тут, мне даже не по себе стало.

– Не бойтесь, я с вами.

– Хорошо, не буду. Постоим тогда еще?

– Постоим. Знаете, Христина, хорошо, что мы сюда пришли. Я сейчас подумал, легко верить, когда хороший день, сияет солнце, отражаясь в золотых куполах, и небо такое бесконечное, что можно увидеть престол царя небесного. Или ясной звездной ночью тоже, правда? От вида Млечного Пути благодать сама снисходит и перехватывает дух, и нет никакой нашей заслуги. А надо верить в такой вот серый вечер, как сегодня, когда все затянуто тучами, и кажется, что ничего нет ни впереди, ни сверху. Бескрайняя синева неба и звезды существуют всегда, даже если мы не видим их из-за туч…

Макс смешался, чувствуя, что говорит выспренне и глупо, но Христина мягко улыбнулась в ответ, и он понял, что девушка, может быть, не поняла, но почувствовала его мысли, и мрачная площадь с темной глыбой храма вдруг показалась самым прекрасным местом на земле.

Ставить утреннюю капельницу пришла самая молодая и неопытная сестричка в отделении. Смущаясь, она сказала, что Руслан Романович может отказаться от ее неквалифицированной помощи, тогда она пригласит более опытного специалиста.

– Ничего, я сам когда-то начинал, – улыбнулся Руслан и протянул руку. Вены у него были, как канаты, и рельефно контурировались под кожей. На ком же еще учиться, как не на нем, самодовольно подумал он.

Но сестра то ли волновалась, то ли просто была крайне неловкой и с первого раза не попала.

– Ничего-ничего, – Руслан ободряюще подмигнул и дал другую руку, – все получится.

Почувствовав боль от иглы, он вдруг остро и с неожиданной силой понял, что живой. «Я живой!» – это было как откровение, будто кто-то резким движением снял повязку с его глаз.

Нельзя сказать, чтобы сознание это наполнило его радостью, просто удивительно было жить, когда по всем канонам следовало погибнуть. Руслан прикинул, что уже и похороны бы прошли, он лежал бы рядом с Олей, а родственники готовили стол на девять дней.

Все житейские заботы и волнения остались бы далеко позади, а он, соединившись с женой, пребывал бы в зыбком небытие, в котором не было бы ни боли, ни любви, ни даже его самого.

Раньше Руслан боялся смерти, особенно смерти от травмы, ему казалось, это должно быть очень больно и мучительно, но вот все произошло с ним, и он ничего не помнил и не чувствовал никакой боли. А кто знает, как это будет в следующий раз, подумал он с невеселой усмешкой. Возможно, ему предстоит умереть от опухоли и почувствовать каждую секунду своей боли. Или от инфаркта, и ощутить не только боль, но и ужас близкой смерти.

Вдруг Господь вернул его к жизни, посчитав, что он слишком легко отделался?

Вставать под капельницей было нельзя, и Руслан пошевелил здоровой ногой, проверяя, точно ли он жив или это все грезится в его угасающем сознании.

Есть же такая шутка: медик умирает и попадает в ад и только через две недели понимает, что находится не на работе.

Быть живым оказалось странно и непривычно, и даже немножко несправедливо. Снова возвращаться к повседневным хлопотам и заботам, влюбляться и желать женщин, переживать из-за служебных дел… Так оно и будет, он вернется к обычной жизни обычного человека, нырнет в водоворот житейских событий и со временем забудет, что незаслуженно получил бонус от судьбы.

Но одно Руслан знал точно – он больше не будет бояться смерти.

Едва дождавшись брата, Руслан попросил его помочь привести себя в порядок. Макс сначала долго искал лечащего врача, чтобы выяснить, можно ли пациенту Волчеткину принимать душ, а когда выяснил, что в принципе можно, провел тщательную рекогносцировку.

Палата Руслана была оснащена душевой кабинкой, но долго стоять он не мог, а лезть в общую ванну брезговал, поскольку раньше собственными руками погружал туда бомжей с улицы.

Тогда Макс сбегал к старшей сестре и взял у нее специальный табурет для душа, поставил его на дно кабинки, и долго сидел, прикидывая, упадет с него Руслан или не упадет.

В конце концов решил, что нет, и с величайшими предосторожностями устроил брата на этом сооружении.

– Я буду аккуратно, чтобы вода тебе на швы не попала, – сказал Макс, аккуратно намыливая Руслану спину.

– Это предрассудки, восходящие еще к Средневековью, когда на весь Париж было три колодца, и плескалась там не вода, а готовое биологическое оружие, – хмыкнул Руслан. – так что лей, не жалей. И три сильнее, кстати.

– Ладно, – согласился брат, но движения его оставались такими же деликатными. В пластиковом фартуке он почему-то напомнил Руслану камердинера из старого английского фильма, который помогает принять ванну своему молодому хозяину.

– А я развожусь, – вдруг выпалил Макс.

– Сочувствую. – Руслан растерялся, не зная, что сказать. Алина – не та женщина, о потере которой нужно горевать, но крах брака – это все равно сильный удар, какой бы ужасной ни была жена.

– Я даже удивился, насколько легко все прошло, – продолжал Макс. – я сказал, что хочу развод, она ответила, что тоже давно о нем мечтает. Кажется, впервые в жизни мы хотим одного и того же.

– И как вы думаете действовать?

– Поскольку у нас нет детей и материальных споров, то в ближайшие дни подадим заявление в ЗАГС, и все. Она заинтересована в тягомотине и огласке еще меньше, чем я. Похоже, у нее нарисовался какой-то претендент на руку и сердце, хотя не исключено, что я впадаю в паранойю.

– Я так понимаю, ты с чем пришел в семью, с тем и уйдешь?

– Естественно.

– А с клиникой что?

– Уйду. Алина – хозяйка клиники, а работать под началом этой макаки – благодарю покорно.

Руслан фыркнул. Впервые в жизни он слышал, чтобы брат так пренебрежительно отзывался о женщине.

– Тесть звонил несколько раз, – продолжал Макс грустно. – они с тещей хорошо ко мне относятся и переживают. Ты как? Держишься? Голова не кружится?

– Нормально все. А твои родители как?

– Я еще не говорил, но предвижу хороший нагоняй. Начнется: у нас в роду никогда никто не разводился! Не думала я, что ты нас так опозоришь!

– Слушай, позор семьи, ты живи у нас, сколько надо будет. Не пори горячку, спокойно осмотрись, переведи дух перед новым стартом.

Макс стал методично смывать с Руслана мыльную пену.

– Главное, не хватайся сразу за какую-нибудь ипотеку, – продолжал Руслан, нежась под потоком теплой воды. – приведи в порядок чувства и финансы, и только потом начинай действовать.

– Но это будет наглость с моей стороны, попросился переночевать и остался навсегда.

– Ты нас не стесняешь абсолютно.

– Но ты можешь жениться, например…

– О, пройдет еще минимум полгода, прежде чем я смогу бегать за девушками, – засмеялся Руслан, – и то не бегать, а спокойно ходить.

Пожав плечами, Макс пробормотал, что ему все равно как-то неловко. Он погостит, пока брат с тетей Аней не поправятся, а тем временем найдет себе жилье.

Руслан фыркнул:

– Хоть я и не мастер психологической помощи, но скажу тебе, что день всегда заканчивается ночью, и надо выспаться, чтобы набраться сил для нового дня. И у нас ты сможешь это сделать как нельзя лучше. Для тебя не секрет, Макс, что я всегда тебя недолюбливал и где-то даже презирал…

– Не секрет. – Макс засмеялся, так что губка, которую он смачивал гелем для душа, выпала из рук.

– Брось, а то уронишь! Но видишь, я сижу перед тобой, беззащитный и голый, и не чувствую ни страха, ни стыда, ни смущения. Больше тебе скажу, я не испытываю даже благодарности или там умиления, что вот ты так сильно помогаешь мне. Чтобы мне хотелось немедленно и сторицей отплатить тебе добром за добро, так нет!

– Ну мы родные люди, вот и все. Наклони голову, Руслан.

Накануне дня выписки Макс взял отгул, и они с Христиной целый день готовили квартиру к приему Руслана с матерью. Тетю Аню могли выписать и раньше, но решили подождать.

Макс заранее заказал медицинский транспорт, решив, что в обычной машине брату с его ногой будет неудобно, и с некоторой печалью подумал о своем автомобиле.

Официально это была его собственность, подарок тестя, и Макс мог забрать ее себе без опасений выглядеть жадным и расчетливым, но внутреннее чувство побудило его отдать ключи Алине.

Он хотел, чтобы родители жены вспоминали о нем, как о влюбленном дураке, а не как о прохиндее, позарившемся на семейные капиталы.

Сердце его пело. Объяснение с женой прошло в теплой и дружественной обстановке, Алина была мила, простила некоторые грехи из бесконечного списка его провинностей и не дала никаких оснований полагать, что шантажирует его разводом.

Расстались они почти друзьями, оба понимая, что через три месяца увидятся в ЗАГСе последний раз.

Макс чувствовал себя непривычно хорошо и спокойно, только немножко страшно оказалось сознавать, что расторжение брака может быть таким безболезненным. Он предвидел мучительные разговоры и душевные терзания, а вместо этого только обоюдное облегчение, что теперь каждый пойдет своей дорогой.

Прогнозы врачей тоже обнадеживали. Судя по всему, Руслан и Анна Спиридоновна вскоре вернутся к обычной жизни и забудут о том, что с ними случилось.

Вместе с Христиной они чистили и мыли каждый уголок, каждый сантиметр квартиры, чтобы Руслану с матерью было приятно вернуться домой. Макс снова, как при первой встрече, мыл внешнюю сторону окон, а Христина руководила его действиями.

Они стали отличной командой, понимали друг друга с полуслова, и, главное, им весело было вместе работать.

Христина включила радио, и под звуки музыки двигалась очень пластично, так что Макс сам стал пританцовывать.

Закончив с окнами, они сели немножко передохнуть, и тут диджей, как на заказ, поставил танго. Макс всегда был неравнодушен к этому страстному танцу и, разгоряченный целым днем, проведенным вместе, вдруг расхрабрился и пригласил Христину.

Девушка покачала головой.

– Пожалуйста! А то получается парадокс: я много лет занимался бальными танцами, а никогда в жизни не танцевал с женщиной просто так.

– Та я не знаю…

– Ну пойдемте, пойдемте!

Он протянул руку, и Христина встала после небольшого колебания. Вспоминая старые навыки, Макс прищелкнул пятками и обнял партнершу за талию. Он не спрашивал, умеет ли Христина танцевать, но думал, что для нее, ловкой и пластичной от природы, не составит труда следовать за его движениями.

Но после первого же шага стало ясно, как он ошибся. Христина страшно напряглась, спина ее под его ладонью стала как деревянная, а руку, которую он держал на отлете, словно свело судорогой. Везде, куда бы Макс ни ступил, он спотыкался о ее ногу. Когда-то он читал «Над пропастью во ржи» и запомнил фразу героя о том, что с ней «танцевать все равно, что таскать по залу статую Свободы», и сейчас Макс понял это сравнение лучше, чем когда-либо.

– Видите как, – сказала она, но Максу не хотелось ее отпускать.

– Подождите, – он старался говорить непринужденно и раскованно, – я, может быть, слишком жестко веду.

– Нет, дело не в вас. – Она резким движением попыталась высвободиться из его объятий, и Макс с сожалением опустил руки.

Христина нахмурилась и отвернулась, кажется, неудача сильно расстроила ее.

– Ну что вы! – Он нерешительно коснулся ее плеча, но девушка отпрянула и с преувеличенным интересом занялась уборкой книжного шкафа.

– Послушайте, ничего такого нет в том, что вы не умеете танцевать. Не сердитесь на меня, пожалуйста.

– Ну что вы, это я дура несуразная!

– Я вас умоляю, так вот с ходу ни у кого не получается, даже у великих мастеров. Надо сначала приноровиться друг к другу. Давайте еще попробуем, когда подходящую музыку запустят?

– Давайте не будем, – буркнула она.

– Нет, правда! Просто вы слишком прислушиваетесь к моим движениям, а вы слушайте музыку, и все получится у нас.

– Нет, ничего не выйдет!

– Ну хорошо, тогда вы просто танцуйте, как вам нравится, а я подстроюсь.

Она покачала головой так решительно, что Макс понял – настаивать бесполезно.

Очарование этого дня и близость между ними куда-то испарились, оба стали вести себя неестественно, скованно, будто боясь сделать неверный шаг и окончательно все разрушить. Макс не мог понять, чем обидел Христину, и боялся спросить прямо, а она так старательно делала вид, будто все нормально, что ему становилось страшно.

Он же не приставал к ней, просто пригласил танцевать, напряженно размышлял Макс, протирая книги сухой тряпочкой. В другое время он приветствовал бы каждый томик, как старого знакомого, обязательно пролистал бы, рисуя в уме сцены из повествования или погружаясь в воспоминания о том, как он открывал эту страницу с этой картинкой, или с этим чернильным пятнышком, о чем думал тогда и мечтал…

Но сейчас книги были просто переплетенными стопками бумаги.

Он спрашивал какие-то глупости, Христина отвечала, натянуто улыбаясь, и обоим было неловко.

С утра они договорились, что вместе приготовят борщ и испекут пирог, и тесто, с утра замешенное, поднималось в кухне у батареи, наполняя воздух уютным домашним запахом. Макс предвкушал эти минуты, как будет орудовать скалкой и испачкается в муке, а Христина станет смеяться над ним…

Протерев зеркало в прихожей, Христина замешкалась.

Макс понял, что она чувствует себя слишком чумазой, чтобы готовить, но стесняется при нем идти в ванную.

Пробормотав, что необходимо именно сейчас купить фрукты, иначе все закроется, он пулей вылетел из квартиры, но вместо фруктов купил огромный стакан кофе навынос и выпил его, сидя на скамейке в чужом дворе-колодце и наблюдая за тучами, быстро проносящимися мимо в маленьком квадратике неба. Одна из туч была поразительно похожа на эрдельтерьера, и это почему-то сильно впечатлило Макса.

Причина возникшей между ними неловкости очевидна: Христина увидела его мужской интерес, вот и все. Странно только, что она раньше не заметила, как нравится ему, хотя, наверное, прекрасно заметила, женщины всегда чувствуют такие вещи. Но раньше он был солидный женатый человек, и она чувствовала себя в безопасности, а теперь он почти разведен и может ухаживать за девушками.

Хотя что значит почти разведен? Разумная девушка не вдается в такие нюансы, для нее существует два состояния мужчины: женат и холост, все остальное от лукавого.

Напротив, сейчас с ним надо быть предельно осторожной. Будучи в ссоре с женой, мужчина склонен искать утешения в объятиях другой женщины, а обретя его, успокаивается и возвращается к законной супруге. Такие случаи нередки в жизни и нашли свое достойное отражение в литературе и кинематографе.

Так что настороженность Христины вполне понятна и вовсе не говорит о том, что он противен ей. Надо просто немного подождать, получить официальный документ о расторжении брака, и уже тогда открыться ей.

Макс повеселел. Да, так будет лучше всего. С его стороны было бы весьма эгоистично заставлять девушку быть с ним во время развода, чтобы она переживала неизвестность и неопределенность своего положения, то ли она официальная половина, то ли любовница женатого мужика.

Правильно сказал Руслан, после трудного дня наступает ночь, чтобы человек отдохнул перед новым днем.

При выписке Руслану сказали, что он сможет вернуться на работу не раньше чем через месяц, а к операционному столу встанет, дай бог, через три. Волчеткин расстроился, он привык, что медработники сохраняют трудоспособность в любом состоянии, и бить баклуши в то время, когда его коллеги оперируют с температурой сорок и страшным обострением радикулита, казалось ему диким малодушием.

Маме рекомендовали вести обычный образ жизни, активно заниматься пешими прогулками, но избегать волнений. Она, как настоящий медработник, думала пренебречь этими рекомендациями, но Христина каждый день возникала на пороге и неумолимо выводила ее на улицу.

Странно: Христина взахлеб рассказывала о том, как самоотверженно и решительно действовал Макс в самый острый период их болезни, брат, в свою очередь, восторгался Христиной, утверждая, что она вынесла все на своих плечах, а его помощь настолько ничтожна, что ею можно пренебречь.

Кажется, эти двое были в восторге друг от друга, но определенно избегали встреч. Макс возвращался домой поздно, якобы у него куча частных пациентов, и предпочитал забегать домой в обед, чтобы сделать те домашние дела, которые Руслану пока оказывались не под силу.

Если же молодые люди все же сталкивались, то либо Христина немедленно вспоминала о совершенно неотложных занятиях, либо Макс выдумывал какой-нибудь предлог (с непривычки они выходили у него весьма неубедительными) и уходил.

Что такое с ними, размышлял Руслан, переспали, что ли, пока нас не было? Ну так это дело житейское…

Макс самый близкий родственник, Христина тоже родной человек, фактически они все стали семьей, и такой хорошей, что нельзя допустить, чтобы все разрушилось. Надо срочно их примирить, но Руслан не знал, как подступиться. Напрямую спросить брата он стеснялся, говорить с Христиной тем более.

Она так искренне и непосредственно хотела помочь, что Анна Спиридоновна разрешала ей готовить и делать уборку, чувствуя, что отказом сильно обидит девушку, а Макс злился. С теткой он боялся спорить, а может быть, не хотел волновать, но Руслану по секрету изливал душу, мол, нехорошо делать из девушки бесплатную прислугу, когда вот он, здоровый лоб, прекрасно справляющийся со всеми делами.

Руслан чувствовал себя неплохо и хорошо освоил костыли, но начался гололед, и он опасался выходить на улицу. Настроился на одинокое времяпрепровождение, но коллеги стали навещать его неожиданно часто. Первой в дверь постучалась Мила, немного смущенная после их последнего разговора в книжном магазине, но Руслан великодушно сделал вид, что ничего не помнит. Потом явилась неразлучная парочка Колдунов со Спасским и весь вечер развлекали семейство случаями из практики. Христина как раз была у Волчеткиных, приготовила творожную запеканку (вообще это был глобальный заговор – скормить Руслану весь мировой творог, чтобы у него срослись кости), и Колдунов зажимал ее в углу, настаивая на том, чтобы она шла работать в операционный блок, а не в какую-то несчастную реанимацию, где человеку и раскрыться негде.

Потом неожиданно прикатила тетя Вера. Мимоходом осведомившись о здоровье родственников, она устроила довольно неплохой скандальчик, из которого Руслан наконец узнал о своей истинной сущности и о том тлетворном влиянии, кое всю жизнь оказывал на брата.

Мама тоже не избежала обвинений в том, что, пользуясь совершенно необъяснимой симпатией Макса к своей особе, учила его черт знает чему, а вообще все семейство Волчеткиных люто завидовало счастью Макса, и когда он в невинности своей стал искать убежища в этом волчьем логове, Руслан с Аней из кожи вон вылезли, но расстроили прекрасный брак!

Стоило прийти с работы Максу, как тетя Вера переключилась на него. Ее сын, оказывается, не «ценил Алину, эту чудесную девочку», и собственными руками разрушил свою жизнь, потому что «разве он найдет такую же замечательную женщину среди современных хабалок».

Тетя Вера неистовствовала, подогреваемая приятным сознанием, что имеет полное право на скандал и упреки, и Руслан на всякий случай позвонил Христине, чтобы сидела дома, ибо опасался: как только девушка возникнет на пороге, тетя Вера без труда определит в ней типичную представительницу современных хабалок и не станет держать свое умозаключение в тайне.

Утром тетушка слегка поутихла, сменив амплуа ангела с карающим мечом на роль милосердного монарха, но тем не менее все вздохнули с облегчением, когда она уехала.

Руслан никогда не бездельничал так подолгу и начал было скучать, как вдруг позвонила Инга и вместо дежурных расспросов и пожеланий здоровья отчехвостила его, зачем сидит «в носу ковыряет», когда должен писать монографию по своей докторской.

– Да вроде не было такого в планах.

– Мало ли, – фыркнула она энергично, – чего не было.

Услышав в трубке ее смех, Руслан понял, что муж пересказал жене их разговор, и тоже улыбнулся:

– Ничего не было, ты же знаешь.

– Вот именно. Садись и пиши, короче! Я завтра тебе еще пачку диссертаций на рецензию пришлю, а то мы зашиваемся. Будешь дежурным оппонентом, пока нога полностью не срастется.

– Ладно, – сказал он послушно, и все же не утерпел. – а что же твой гениальный протеже?

– О, именно что гениальный! Там, похоже, манька-величка в полный рост. Ну да ничего, не таких обламывали.

Он достал свою докторскую и неожиданно увлекся. Руслан помнил, что писал ее словно из-под палки, неимоверными усилиями заставляя себя работать, и думал только о том, сойдет это для Ученого совета или нет. Поэтому собственная диссертация не показалась ему шедевром научной мысли, скорее наоборот, сейчас он ясно видел недостатки и недочеты и, пробегая глазами фактический материал, вдруг находил не замеченные им прежде закономерности, которые можно попробовать доказать.

Он полез в компьютер. Ура, все файлы на месте, сложенные в одну папочку, которую Руслан в свое время поклялся никогда не открывать, но и удалить не решился.

Первичные данные на месте, мозг тоже вроде бы набирает обороты, так вперед! На материале серой диссертации можно сделать вполне приличную монографию, кое до чего додуматься самому и обязательно проконсультироваться с Милой, вот у кого голова – дом советов!

Руслан до такой степени погрузился в работу, что не заметил, как прошел день, и очнулся только, когда Макс позвал его ужинать.

По не высказанному вслух молчаливому соглашению Макс с Христиной старались не встречаться после того злополучного танго. Макс не знал, хорошо это или плохо, но терпеливо дожидался официального развода.

В назначенный день он, волнуясь, сходил в ЗАГС, встретил там веселую и красивую жену, теперь уже бывшую, получил свидетельство о разводе и простился с Алиной вполне по-дружески.

Она сказала, что провела с ним несколько счастливых лет, но теперь надо двигаться дальше, что она и намерена делать.

Макс пожелал счастливого пути, вышло немного саркастически, но Алина, к счастью, не уловила, а миролюбиво простилась, заметив, что если вдруг найдет кое-что из его вещей, то пришлет на адрес Волчеткиных.

Он полагал, что такое зрелое поведение вызвано сознанием собственной принадлежности к элите, а поскольку в высших сферах считается дурным тоном скандалить и выяснять отношения, то она решила действовать в соответствии с этикетом.

Ну да бог с ней! Макс сам удивился, насколько мало это его волнует и как хочется думать, что подобное дружелюбие вызвано равнодушием к нему, а не является маской страдающей женщины, которую он вероломно бросил.

Остаток дня он бродил по улицам, привыкая к свободе, к странному ощущению, что больше никому ничего не должен и может поступать, как заблагорассудится.

Благорассудилось ему отправиться прямиком к Христине, но Макс испугался. Он доехал до ее станции метро, прошел знакомой дорогой к дому девушки, немножко покачался на детских качелях, тревожно озираясь по сторонам. Вдруг она почувствует, что он здесь ждет ее, и выйдет?

Но по хмурому двору сновали только припозднившиеся мамочки с колясками и с детьми в комбинезонах, напоминающими маленьких космонавтов, да начинали выходить собачники…

В своем нелепом дозоре Макс замерз, как черт, и, отогреваясь в ванной, вдруг сообразил, что его робость – всего лишь желание «красиво обставиться».

Чтобы не получилось так, будто он, получив развод, побежал со всех ног к другой женщине, а чтобы сначала пострадал и помучился, как истинный интеллигент, без моральных терзаний и самоанализа не способный и шагу ступить.

Макс громко рассмеялся, так что Руслан спросил через дверь, не плохо ли там ему.

Как и собиралась, Христина устроилась на полставки санитаркой в реанимацию, отвергнув блестящие перспективы работы в операционной, коими ее соблазнял Ян Александрович. Поскольку с основной работы она уходить не планировала, то могла выходить или в будние дни с восьми вечера до восьми утра, или в субботу на сутки.

Осторожно и как бы невзначай вытянув у тети Ани график работы девушки, Макс поднялся в воскресенье ни свет ни заря, купил в единственном открытом цветочном ларьке букет каких-то неведомых цветов, показавшихся ему красивыми, и поехал встречать Христину с работы.

Оказавшись возле знакомой двери в реанимацию, Макс смутился. Слишком много чувств было пережито в этом заставленном цветами холле, вон даже еще противные красные цветы на китайской розе не увяли.

Вдруг сердце забилось быстро-быстро, его накрыла настоящая волна ужаса, когда Макс подумал, что все могло сложиться совсем иначе. Из этих дверей мог выйти врач и сказать профессионально сочувственным голосом, что сделали все возможное, но… И тетя Аня не пережила бы сына, Макс знал это точно.

Все могло быть иначе, окажись Руслан на пять сантиметров левее или правее в маршрутке, появись «скорая» на минуту позже, или Ян Александрович с этой приятной дамой Людмилой Эдуардовной взяли бы дежурство в другой день.

Один миг, один вершок отделяют нас от небытия, а мы живем так, будто целые парсеки.

Он оглянулся на звук открываемой двери и увидел Христину, незнакомую и какую-то новую в медицинской одежде. Костюм был очень простеньким, но чрезвычайно шел ей, особенно белоснежная шапочка, подчеркивавшая яркие краски лица.

Макс шагнул к ней и протянул цветы.

– Я хотел бы пригласить вас на завтрак, – сказал он чопорно.

Христина смешалась, опустила глаза, протянула руку за букетом, тут же опустила ее, но потом все-таки взяла цветы.

– Добре, я только переоденусь.

Хорошо знакомой дорогой они вышли на широкое мраморное крыльцо. Снег еще не выпадал, но утро выдалось морозное, асфальт и голые, уже без единого листа деревья покрылись инеем и искрились в лучах по-зимнему светлого солнца.

Под ногами хрустела замерзшая каша из сгнившей листвы, и казалось, город напрягся, съежился от холода и ждет, когда придет зима и накроет его пушистым снежным одеялом.

Христина поскользнулась на островке льда, и Макс решительно взял ее за локоть.

– Куда ж нам пойти? – Он был так рад ее видеть, так доволен из-за ее согласия с ним позавтракать, что плоховато соображал.

– А вон. – Она указала на сетевое кафе, вывеска которого призывно висела на соседнем доме.

Макс рассчитывал на более пафосное заведение, но сообразил, что после бессонной ночи девушке лучше подойдет непритязательное местечко с быстрым обслуживанием.

Они вошли в небольшой зал, темные стены которого тонули в полумраке, а грубоватые деревянные столы создавали какую-то средневековую романтику.

То, что надо, решил Макс, помогая девушке снять пальто.

Христина заказала латте, он – эспрессо, хотя с большим удовольствием выпил бы чего-нибудь молочного и сладкого, но надо создавать образ мужественного самца.

Есть оба не хотели, Христина от усталости, он – от волнения.

Макс увидел руки девушки и с неожиданной болью заметил, как они огрубели от тяжелой работы. По-прежнему аккуратные и ухоженные, но кожа немного потемнела, и появились морщинки на суставах, да и сами суставы, кажется, немного распухли.

Он знал, что Христина пошла работать санитаркой не для денег, а чтобы «быть полезной», мол, на основной работе занята всякой ерундой, а здесь чувствует, что помогает людям и нужна им, и это для нее не работа, а отдых или хобби, но все же Макс переживал.

Осмелев, он взял ее за руки.

– Я хотел сказать, что вы мне очень нравитесь, – сказал он просто. – и я хотел бы ухаживать за вами.

Она резко убрала руки и покачала головой.

– Это правда, Христина. Я влюблен в вас давно, с тех пор, как увидел, просто я был женат и не мог вам этого сказать. Но теперь все, мы с Алиной официально разведены.

Она молчала. Заказ еще не принесли, и она стала складывать лягушку из бумажной салфетки, не глядя на него.

– Не думайте, что в моем разводе есть ваш вклад, – продолжал Макс, – все давно к этому шло, и если бы я не знал, чем кончится мой брак, не осмелился бы в вас влюбиться.

– Этого не может быть, – сказала она решительно, – никак не может быть.

– Почему? Мне казалось, что мы хорошо понимаем друг друга… У вас есть возлюбленный? Простите мое любопытство.

Христина покачала головой.

– Но тогда давайте попробуем.

– Нет. Невозможно.

– Почему нет? Я же не говорю сразу жениться, – обескураженно спросил Макс, – или еще что-нибудь. Сходим куда-нибудь вместе несколько раз, а потом уж вы решите, стоит нам дальше общаться или нет. Боюсь показаться самонадеянным, но мне казалось, что я вам тоже нравлюсь.

– Та да! Я вами восхищаюсь!

– Ну тогда я не понимаю, почему…

– Дело во мне, – сказала она решительно. – я не могу ни с кем встречаться. Будто вырезали тот кусок из сердца, что за это отвечает. Пустота внутри, понимаете? Я ничего не смогу дать вам.

– Главное, не меньше, чем ничего, а больше мне и не надо, – улыбнулся он и снова попытался взять ее за руку, но Христина спрятала ладони под столешницу.

– Я думала, мы просто друзья, вот и расслабилась. Уже намалювала себе картины нашей дружбы. А потом вы меня обняли, и я зрозумiла, що ви ще дещо хочете![23] А того я вам не можу дати!

– Да почему сразу-то! – воскликнул Макс. – я же не бабуин какой-нибудь, чтобы один раз потанцевали и вперед! Все в свое время.

Христина вдруг посмотрела ему прямо в глаза и тихо сказала:

– Это время не настанет со мной никогда.

Макс увидел в ее глазах такую боль, что ничего не ответил, только сидел, как истукан, и не знал, что сказать или сделать, чтобы Христина поверила ему.

Принесли кофе, и оба сделали вид, будто пьют и страшно наслаждаются великолепным вкусом.

Наконец Максу надоело притворяться, он отставил чашку и просто сказал:

– Расскажите мне все.

Христина знала, что Макс придет за ней, и не удивилась, увидев в холле его долговязую нескладную фигуру.

Она скучала по племяннику Анны Спиридоновны больше, чем хотела себе признаться, и очень жалела, что согласилась пройтись с ним в танго и почувствовала недвусмысленные признаки того, что нравится ему не только как друг.

Христину тянуло к Максу, тянуло к его худым крупным рукам, которые казались ей нежными и утешительными, но, когда его ладонь легла на ее талию, а бедро соприкоснулось с ее бедром, идиллические мечты о платонической братской любви разбились в одну секунду.

То, что могло бы приятно взбудоражить кровь другой женщине, вызвало у нее страх и панику, с которой едва удалось совладать и не опозориться в присутствии Макса.

Он такой хороший человек, добрый и надежный, но несчастное танго доказало, что в первую очередь он – мужчина, и хуже того, никакой не гей, – факт, который Христина пыталась игнорировать, как могла.

Когда Макс убежал за фруктами, она стала вспоминать их предыдущие встречи и поняла, что не видела его мужского интереса только потому, что не хотела замечать. Модель «обеспокоенные родственники поддерживают друг друга в беде» оказалась насквозь ложной, и поддерживать ее дальше было бы непорядочно по отношению к Максу. Христина стала избегать с ним встреч, слава богу, состояние Мамсика уже не требовало объединения их усилий, и надеялась, что Макс переключится на какой-нибудь другой объект.

Но в те моменты, когда они все же сталкивались дома у Анны Спиридоновны, Христина видела, что он все еще думает о ней, и у нее самой сердце сжималось то ли от страха, то ли от какого-то непонятного чувства. Наверное, что-то похожее испытывает человек перед первым прыжком с парашютом, думала она.

Мамсик почти выздоровела, и очень скоро наступит время, когда ее визиты станут выглядеть не заботой, а назойливостью. Все вернется на круги своя, переписка в «Вконтакте» редко-редко будет разбавляться приглашениями в гости, и они с Максом больше никогда не встретятся. Не пойдут искать границу дождя вместе, и если Христина когда-нибудь увидит ее, то увидит одна и не сможет рассказать Максу.

Христина рано осиротела. Родители погибли, когда девочке было два года, и она осталась на попечении тетки, сестры матери. Христина сто лет не была нужна этой женщине, но за ней оставалась половина квартиры, и тетка не хотела выпускать жилплощадь из рук. Христина не любила вспоминать первые годы жизни, наполненные тоской и чувством собственной ненужности. Тетка не была к ней жестока, не била, но даже не пыталась проявить к девочке хоть капельку интереса. Нужно было слушаться, работать по дому и всячески угождать тетке, иначе та обещала сдать Христину в детдом, девочка верила, что она выполнит свою угрозу, страшно боялась этого и была тише воды ниже травы.

Когда она выросла, тетка решила выдать ее замуж. Видимо, опасалась, что девушка приведет в дом не пойми кого или, еще хуже, потребует разменять квартиру. Она нашла Христине жениха, приходившегося дальней, но не кровной родней. Брата жены двоюродного брата ее матери. Степень родства вполне допускала любовные отношения.

Красивый парень понравился Христине, и вообще это было такое приятное и новое ощущение, что она может быть кому-то интересной. В общем, девушка очертя голову кинулась в эти отношения. Сначала все было романтично и красиво, неопытная Христина не понимала, что для настоящих чувств это слишком романтично и слишком красиво, принимая за чистую монету и цветы со стихотворными записками, и прогулки под луной с коленопреклоненными признаниями, и футболку со своим портретом.

Под действием, как она думала, волшебных сил любви серая мышь Христина преобразилась и стала ловить на себе заинтересованные взгляды сокурсников и даже некоторых преподавателей, но оставалась неприступна, храня верность своему трепетному ухажеру. Ей бы насторожиться, что жених довольствовался неистовой романтикой и ни разу не потянул ее в постель до свадьбы, но Христина принимала все как должное: первая брачная ночь должна быть первой во всех смыслах этого слова!

Теперь она понимала, что все эти ухищрения и уловки могли провести только такую неопытную дурочку, травмированную несчастным детством, как она. Будь рядом с ней зрелая женщина, жених был бы разоблачен в одну секунду, но единственная зрелая женщина, которой Христина более или менее доверяла, играла на стороне парня, всячески убеждая девушку, что лучшей кандидатуры в мужья ей в жизни не сыскать. Мол, тебе и так несказанно повезло, что на тебя, дуру такую, позарились, сейчас откажешь, потом всю жизнь будешь локти кусать, в девках сидючи!

Потом Христина узнала, что «на высшем уровне» был заключен договор: тетка устраивает брак и за это получает в безраздельное пользование домик за городом, который иначе пришлось бы делить между родственниками. Ну а парню покорная и забитая девушка с собственным жильем подходила как нельзя лучше.

Свадебная церемония была очень красивой. В роскошном белом платье с фатой Христина чувствовала себя на седьмом небе и, поднявшись с мужем в номер гостиницы, предвкушала настоящее волшебство, а через минуту хотела умереть от стыда и боли.

Она плакала, но муж ударил ее по лицу и равнодушно сказал: «Заткнись, дура!»

И она заткнулась на долгих пять лет…

Никто не знал, с каким страхом она ждет ночи, ложась в супружескую постель, словно на дыбу, как цепенеет и леденеет ее тело при одной только мысли об акте любви.

Так оно и должно быть, первый раз всегда больно, думала она сначала. Потом думала, что нужно привыкнуть, везде писали, что сексуальность женщины раскрывается не сразу, и она некоторое время пребывала в убеждении, что это не ее муж жестокое животное, а просто еще не раскрылась ее собственная сексуальность.

Но сказки не получалось не только в постели. Муж обращался с ней хуже, чем с прислугой, жил, как хотел, иногда поколачивал под горячую руку, а она терпела, утешая себя тем, что это ее муж, родной и любимый человек навеки. Иногда из своего домика наезжала тетка, долго и со вкусом мылась в ванной, не находя нужным прибрать за собой, потом пила чай и, тряся тюрбаном из полотенца, вещала о том, как Христине повезло с мужем, сама-то она ноль без палочки, а стараниями любящей тети вон какого гоголя отхватила!

Христина подкладывала в вазочку домашнее печенье, смотрела, как тетка ест, шевеля пухлыми розовыми щеками, и думала, что действительно ноль и никому не нужна и, разведясь с мужем, так и сгинет в одиночестве и забвении.

Странно, но она почти не знала собственного мужа. Он был для нее всего лишь источником боли и атрибутом того, что она не совсем пропащая, а что он за человек, Христина понятия не имела. Наверное, не очень хороший, раз бил ее…

Слушая жалобы сокурсниц, а потом сотрудниц на охлаждение мужей, она надеялась, что это произойдет и с ее браком, муж заведет любовницу и отстанет от нее, но, видно, второй такой дуры, готовой терпеть его жестокость, не находилось, и мучения продолжались.

Единственной отдушиной в жизни служили книги любимой писательницы, а потом фан-клуб и Мамсик. Анна Спиридоновна подарила ей настоящую материнскую любовь и заботу, и Христина так радовалась этому, что почти смирилась с жестокостью мужа.

Потом она забеременела и под этим предлогом попыталась отказать мужу в близости. Кончилось все тем, что он страшно избил ее и взял силой. Ребенка она потеряла.

Наверное, она наложила бы на себя руки, но тут ей на помощь примчалась Анна Спиридоновна. Она прилетела из Санкт-Петербурга, как цунами, первым делом расцеловала Христину, апатично валяющуюся на больничной койке, а потом так умело повела дело, что через месяц был оформлен развод, квартира продана, и Христина со своей долей летела в Петербург покупать жилье.

Конечно, Мамсик не могла целый месяц находиться рядом, у нее была работа, и больная невестка требовала постоянного внимания, но она сняла Христине комнату на период развода и взяла адвоката, ушлого дядьку лет пятидесяти, который, несмотря на слегка помятый вид, провернул все в лучшем виде.

– Ну и кобрятник – это ваше семейство, – поделился он как-то впечатлениями и добавил, что раз Христина получила такое кошмарное воспитание, участь ее была предрешена, и странно было бы ждать, что такой травматик, как она, выберет себе в мужья нормального человека.

Именно адвокат посоветовал ей ходить на терапию, и после переезда Христина потихоньку начала, не признаваясь Анне Спиридоновне.

Она понимала, что, будучи травматиком, порой ведет себя неадекватно, и очень боялась неосторожным словом или действием разрушить единственные отношения, которыми дорожила, и от этого страха совершала еще больше ошибок. Христина надеялась, что терапия поможет ей стать нормальной или хотя бы приятной в общении, и некоторое время думала, что Мамсик сочтет ее изменение к лучшему естественным ходом вещей.

Потом увидела, насколько все медленно происходит, и призналась, чтобы Анна Спиридоновна поняла: Христина работает над собой.

То ей чудилось, что прогресс налицо, то наоборот, но была одна область, в которой она стеснялась признаться даже терапевту, с которым необходимо быть предельно откровенной, и в которой она чувствовала, что все ясно раз и навсегда.

При одной только мысли о том, чтобы заняться любовью, ее охватывал ужас. Разведясь с мужем, она похорошела, из глаз пропало затравленное выражение, спина распрямилась, и Христина с удивлением поняла, что очень нравится мужчинам, но ни малейшей радости это сознание не принесло.

Как только мужчина начинал флиртовать, она видела в нем угрозу, и тело реагировало отзвуком боли. Один раз коллега пытался поцеловать ее на корпоративе, и Христина почувствовала такую панику, что сразу убежала домой, как только смогла вырваться, и долго еще содрогалась при виде коллеги, неплохого, в сущности, мужика.

Да что там поцелуи, простой взгляд повергал ее в смущение, а порой ей становилось страшно просто находиться с мужчиной в одной комнате, если рядом больше никого не было. Когда ее вызывал начальник, спокойный и порядочный человек, Христина всегда, входя в кабинет, оставляла дверь открытой, потому что иначе ей становилось страшно, вдруг начальник накинется на нее, и она не сможет отбиться…

Макс оказался первым человеком, которому она призналась в своем страхе перед физической близостью. Было стыдно и немного страшно, но Христина чувствовала, что это необходимо, иначе отказ станет для него оскорблением и он будет мучиться, что же такое с ним не так.

– О, простите, я не знал, – сказал он растерянно и невпопад. – но я же могу просто ухаживать за вами. Без этого пока.

– А смысл?

– Что значит смысл? Я вас люблю, Христина, вот и весь смысл.

Она покачала головой:

– А что будет дальше?

– Этого нам знать не дано. Но я надеюсь, что рано или поздно вы доверитесь мне, и все наладится.

– А я знаю, что нет! Не наладится! Вы ж психиатр и должны знать такие вещи, а не верить в чудеса любви.

Он пожал плечами, и Христина вдруг снова ощутила сильное желание очутиться в его объятиях, но быстро преодолела это чувство.

– Это как хребет, если перебило, то все, – продолжала она, стараясь говорить на чистом русском языке, чтобы Макс не подумал, будто она издевается. – поймите, я травматик, инвалид, но я сумела устроить свою жизнь настолько хорошо, насколько это возможно. Грубо говоря, если я не могу ходить на ногах, то прекрасно управляюсь с костылями. У меня есть работа, а теперь и вторая работа, которая приносит радость оттого, что я полезна тем, кто действительно во мне нуждается. Есть Анна Спиридоновна, книги, группа «Вконтакте», которая развалится, если я ее заброшу. Я довольна своей жизнью, понимаете? И сейчас вы мне предлагаете повстречаться. Это все равно, как если бы вы предложили инвалиду тяжелое и болезненное лечение, которое скорее всего не поможет. Сказали бы, давай, терпи мучения здесь и сейчас ради эфемерного шанса ходить когда-нибудь потом. Кто-то, может быть, согласится на такое, а я – нет. Не потому что боюсь боли, а шанса нет!

– Шанса, может быть, и нет, но я вовсе не собираюсь вас мучить…

– Видите, вы даже не понимаете, что уже делаете мне больно, так что же дальше? – перебила она. – Подумайте сами, долго на платонической любви мы не продержимся, да и правильно, потому что это уродство. Вам будет надо, я уступлю, чтобы вас не потерять, и после первой же ночи вас возненавижу.

Макс внимательно посмотрел ей в глаза и сказал:

– Продолжайте.

– А вы слишком хороший человек и ночью будете уверены, что я действительно избавилась от своего страха, а утром начнете сомневаться, вдруг я притворялась. А я совру, что нет, не притворялась, потому что одновременно с ненавистью буду еще любить вас.

– Что ж, это вполне реалистичный вариант, но поскольку мы оба его предвидим, значит, сможем избежать.

– Как? Допустим, вы будете себя сдерживать.

– Да, допустим.

– Тогда я начну метаться, что не даю вам того, что надо, и в итоге совру, что все, ура! Больше не боюсь.

– А я вам не поверю.

– Я буду очень убедительной. И снова мы попадаем в ту же точку. Будь вы примитивным бугаем, все это могло бы еще сойти нам с рук, но вы тонкий и умный человек, и заметите, что я мучаюсь, начнете страдать сами, и в итоге все кончится очень плохо. Тут компромисса не существует, чтобы половина страха – половина секса.

Макс нахмурился, а потом, не спрашивая ее, подозвал официанта и заказал еще кофе.

– Вроде все логично вы говорите, и не возразишь.

– Ну именно что! Это вроде как я в инвалидной коляске прикатила, а вы меня уговариваете стометровку бежать.

– Не стометровку. Марафон. У меня серьезные намерения. Видите ли, в юности я верил, что любовь преодолевает все на свете и меняет мир, потом понял, какая это чушь, а теперь чувствую, что не чушь. Я люблю вас и совсем не хочу, чтобы вы ломали себя мне в угоду. Просто пустите меня в свою жизнь, и может быть со временем, если мы будем честными друг с другом, и вы поверите мне настолько, что не позволите причинять себе боль. Вы же сами не влюблены в меня?

– Нет. Но если бы могла, то влюбилась бы только в вас, – буркнула Христина.

– Ну тогда почему бы вам просто не принять ухаживания настойчивого поклонника? Сходим в театр или еще куда-нибудь, куда хотите.

– Но границу дождя мы уже не пойдем искать.

Макс пожал плечами и вдруг задумчиво улыбнулся:

– Сейчас зима, Христина. Дождя нет. Но придет весна, и мы сможем увидеть границу дождя совершенно внезапно, когда меньше всего будем думать об этом.

Христина поднялась, чувствуя, что еще немного, и мирок, тщательно построенный ею и защищающий, как раковина улитку, разлетится вдребезги.

Еще удар, и Макс вышибет из-под нее костыли, и она поползет за ним, раня и царапая живот об острые камни дороги.

– Если вы меня любите и взаправду желаете мне добра, то больше не станете видеться со мной, – сказала она быстро и выскочила из кафе прежде, чем Макс успел ее остановить.

Неожиданно позвонил Виктор Викторович и сообщил, что Инга родила сына. Руслан поздравил счастливого отца и тут же получил предложение участвовать в церемонии выписки из роддома.

– Не знаю, захочет Гусечка крестить или нет, но вы, Руслан Романович, все равно будете крестный отец! – говорил Стрельников полным умиления голосом. – Приходите, полюбуйтесь на того, кто только благодаря вам увидел свет.

Сначала Руслан хотел отказаться, сославшись на плохое самочувствие, а потом решил: почему бы и нет? Будет приятно увидеть Ингу и ее малыша.

Чтобы исключить всякую двусмысленность, он попросил маму пойти вместе с ним, а Макс, сильно грустивший после развода, напросился сам.

Якобы сто лет не видел младенцев, от зрелища которых испытывает положительные эмоции.

– Ну-ну, – хмыкнула Анна Спиридоновна и заметила, что младенцы – это не только розовые щечки и умилительные ножки в перетяжках, но и «много кое-чего еще», о чем мужчине лучше заранее не знать.

Руслан добросовестно разрабатывал ногу, поэтому быстро перешел с ходунков на костыли, а с костылей на тросточку, но все еще хромал и опасался, что так останется навсегда.

Накануне стоял страшный холод, и Руслан даже стал волноваться за малыша, но утром пошел снег, и сразу потеплело. Большие снежинки кружились в безветрии и тихо и медленно опускались на крыши, ветви деревьев и чугунные прутья оград, образуя высокие белые подушки, как на рождественских открытках. Руслан обрадовался, что Ингиному сыну предстоит увидеть такой красивый и светлый мир.

Тротуары тоже заснежило, Руслан боялся не увидеть под снегом льда, поскользнуться и упасть, поэтому с удовольствием оперся на сильную руку брата.

Анна Спиридоновна несла корзину цветов, чудовищно безвкусную на взгляд Руслана, но мама сказала, это то, что надо, и он вспомнил, что Инга вроде бы любила подобное нагромождение лепесточков и рюшечек.

В маленьком садике перед роддомом уже томился Виктор Викторович, в своей кожаной куртке напоминавший со спины картину Малевича «Черный квадрат». За руку он держал Гришу, старшего сына.

Окликнув его, Руслан представил своих спутников, и Стрельников, мимоходом поздравив Анну Спиридоновну с тем, что у нее такой героический сын, стал обстоятельно жаловаться на карантин по гриппу, из-за которого не мог повидать жену и присутствовать на родах, хотя умеет принять ребенка получше иного акушера, и Руслан понял: местным докторам несказанно повезло, что Инга рожала в период эпидемии.

Мама заговорила с Гришей в простой манере, как она умела общаться с детьми.

Мужчины постояли молча, Руслан протянул ладонь и смотрел, как оседают и тают на ней снежинки, а Виктор Викторович едва не подпрыгивал от нетерпения, так что пакеты, которые он держал для передачи акушерке, красноречиво звенели.

Наконец появилась молодая мать, осунувшаяся, но с лучащимися от счастья глазами, а акушерка вынесла сверток с малышом. Стрельников, стремительно поцеловав жену, взял сына на руки и осторожно заглянул под кружевной уголок.

Руслан с матерью постояли в отдалении, чтобы семья без посторонних пережила эту первую минуту встречи, но Инга замахала рукой, и они подошли.

Анна Спиридоновна сделала знак Максу, и он поднял Гришу на руки, чтобы тот получше мог рассмотреть маленького брата.

– Пойдемте скорее, вон холод какой, – сказала Анна Спиридоновна и вдруг коротко обняла Ингу. – будь счастлива, моя дорогая!

Двинулись к машине. Теперь Макс страховал Виктора Викторовича, несшего малыша, а Руслан осторожно плелся позади всех, опираясь на палку. Неожиданно к нему подошел Гриша и, посмотрев в глаза так пронзительно серьезно, как умеют только дети, молча взял за руку.

Стрельников усадил жену с малышом на заднее сиденье, а сам стоял возле открытой дверцы, ждал, пока Руслан с Гришей доберутся до машины.

– Придется сына Русланом назвать, в честь спасителя, – сказал он весело, а Руслан поежился и поймал растерянный взгляд Инги.

– Ни в коем случае! Терпеть не могу собственное имя. Пусть будет Виктор Викторович очередной.

– Но…

– Я здесь крестный и я решаю, как назвать ребенка! Виктор Викторович – и точка.

– Слушаюсь! – Стрельников усмехнулся и, сердечно простившись, сел за руль.

Стрельниковы уехали, пора было двигаться в обратный путь. Небо затянуло белой мглой, и снегопад усилился, будто город накрыло дырявой пуховой подушкой. Люди стали быстро обзаводиться белыми шапками и воротниками, и Руслан чувствовал, что на его ресницах тоже осели снежинки и не тают.

Взявшись за руки, все трое медленно пошли вперед.

– Макс, – вдруг сказала Анна Спиридоновна, – Христина написала, что скучает по тебе. Уж не знаю, что там между вами пробежало, но она сегодня на дежурстве, так ты сходи, навести ее, пока нас не занесло снегом.

Примечания

1

Давай молчать о том, что девушки не умеют скрывать, не могут спать… (укр.)

2

Давай обо мне и тебе молчать… (укр.)

3

Молчать, пока не захотим кричать… (укр.)

4

Сразу (укр.).

5

Подождите! (укр.)

6

Палки и камни могут поломать мои кости, но обзывания никогда не причиняют мне вреда (детская присказка, англ.).

7

Ни в коем случае (укр.).

8

Например (укр.).

9

Прежде (укр.).

10

Обжору (укр.).

11

Беспокойтесь (укр.).

12

Работать (укр.).

13

Срочно (укр.).

14

Не злоупотребляла (укр.).

15

Вроде (укр.).

16

Вдруг (укр.).

17

Необходимость (укр.).

18

Будто занозу вытянули (укр.).

19

Любую (укр.).

20

А что поделаешь, будем ждать (укр.).

21

Помочь девчонкам (укр.).

22

Без мучений не будет достижений (англ.).

23

И я поняла, что вы еще чего-то хотите (укр.).

Content

Мария Воронова
Рандеву на границе дождя

Примечания