Кононов Николай Михайлович

Роковой визит волшебницы

НИКОЛАЙ КОНОНОВ

РОКОВОЙ ВИЗИТ ВОЛШЕБНИЦЫ

Рассказ

К этому человеку я испытываю, как писали в добротных рассказах, смешанное чувство. Оторопь и недоумение до сих пор перемешаны с благодарностью. Он ведь был нелукав со мною.

Вот его внешность: типичный военный ребенок, не выдавшийся ростом, ровноширококостный, плоский и гладкий, как гладильная доска в старом доме. М., если голову повернуть в профиль, вполне мог уместиться между шкафами, отстоящими на толщину беременной кошки. Он, кстати, всегда первым чуял и выуживал приплод нашей трехшерстной роженицы, но сам в лоно вод его не бросал.

Он обычно просил секретаршу, которую за глаза звали Ноги, убрать это неуместное в серьезной фирме свидетельство зова кошачьих гормонов. Но саму кошкару берег как примету удачи и достатка.

Он еще напоминал мне пивную бутылку, содержимое которой люто встряхивают шутники, прежде чем откупорить. Нутро его было из пузырьков и силы, могущей их выплеснуть к чертовой матери. Тогда ничто не сможет его удержать на геостационарной орбите.

Вообще–то все это было вовсе не смешно, если учесть по спокойно горящим глазам его нормальную температуру тридцать девять и пять. Это был не человек, а мощь постоянно сдерживаемого воспаления. Я мог бы представить его и командиром отряда продразверстки, и гибнущим истовым единоличником. Его образовательный ценз для меня был загадкой, культурный статус тонул в декабрьской мороси. Он общался только со своими корешами. Ну там сауна, тыры–пыры, бассейн. Ноги кофе по–турецки сварит.

Должен сознаться, что в ту пору у нас был общий бизнес, то есть я смог убедить его, что, вложив в нечто, изобретенное мной, офигенные деньги, он зря их не потратит. Ему к тому времени, как говорится сидевшему на «спиртовой теме», стало казаться, что деньги можно делать и легально. То есть так же и те же, как и на составе спиртяги, но красиво и с пользой. Для людей. Польза и русский бизнес — тема особая. Я видел ее очень мало, в основном деньги просто превращают в конфетти, чтоб развеять, как прах Ганди, по ветру; правда, акту нарезки и развеивания предшествует обильная настоящая стрельба из неигрушечного оружия, но какой русский мужик не любит быстрой стрельбы.

Иногда вечерами в контору приезжала неумолимая крыша — симпатичные, к слову сказать, ребята, все подтянутые, воспитанные, с льдышками в глазах и очень хорошим аппетитом. Ноги таскала им сотни тысяч бутербродов и декалитры лютого кофе. Правда, вглядевшись, в их дружеской среде можно было заметить быструю ротацию. Но точно такими же — как из специального питомника.

Итак, М. стал тяготеть к легализации удалого русского бизнеса — абсолютно криминального и сурового.

— Спирт — это как река, а что плывет по реке? — вопрошал М., чеша кошке подбородок. — Мусор, щепки, кошки дохлые. Кс–кс, Триколор, ждать прибавления? — И он улыбался своей самой главной мистической крыше. Он чуть трогал ее вибриссы, как Орфей струны. — Ты не поверишь, как Триколора подобрал, то в месяц меньше ста тысяч баксов в сейфе не лежало. Думал, что это кот, оказалась — кошка.

Триколор от своей транссексуальной клички не страдала. Половая идентификация у кошачьих решена раз и навсегда. В конторе фирмы она тоже была решена однозначно. Мужики — е…ри (самцы), бабы — дрючки (сучки). Внешне все прилично, культурно, кафедра политэкономии первой стадии капитализма, но на деле…

Спирт лился рекой, совесть иногда болела, крыша преображалась в нормальную охранную контору «Русская совесть», эмблема — православный крест и короткий кривой кинжал на фоне березового ствола. То есть жизнь шла своим чередом.

Кроме спиртовой темы было еще подсолнечное горькое масло и сигареты без фильтра, самые простые и доступные как плохим школьникам, так и искушенным жизнью пенсионерам.

Я протолокся в конторе время, равное четырем пометам Триколора, и все закономерности уяснил и усвоил. Они тоже функционировали, как организм кошары. Мне даже казалось, что М. ее и оплодотворял и дико печалился, когда приказывал Ногам убрать с глаз долой приплод.

Помимо М., собственниками прибыльного дела были еще двое, как ни смешно, но фамилии они носили литературные — Жилин и Костылин, правда, смутно догадывались о своем литературном происхождении, но обитали они в бизнесе — точно как в романтической яме. Всё глядели в небеса, затевали какие–то несусветности, которые скорых денег не приносили. То отделение по оценке поврежденных иномарок, то точку по установке противоугонной сигнализации на первом этаже жилого дома неподалеку.

Всей технологической машинерией заправлял Коляныч — девоподобный технический гений с тонким бабьим голосом. Говорил он только матом. Но сигнализация была так хороша, что отбоя в клиентах, даже иногородних, не было. Пока не взвыли жильцы дома от этого ристалища воя, писка и уханья, переходящего в полет валькирий. Потом Коляныча сманили, и тема сама собою иссякла.

День начинался с того, что акционеры — М., Ж. и К. — запирались в главном кабинете и в огромном гроссбухе вычеркивали цифры и вписывали детским почерком другие. М. выразительно и как–то протяжно смотрел на мечтателей Ж. и К. Что с них было серьезного взять? Время вообще мало подходило для мечтаний. Появились новые законы, связанные с бухучетом и вообще всякой отчетностью.

Инфляция свистела миллионами. Миллион налево, миллиард направо.

Разница — три кг серых макарон Вишерского ЦБК.

Спиртовая тема дала течь. Какая–то Мария Петровна, сидящая на кране, пошла в рост, а новая — Мурфаза Уметовна — играла лишь со своими. Подход к ней найден не был. Тут еще избалованная крыша решила кроме черного и серый нал снимать по договору об эскорте и патронировании. А это налоги, отчетность и одна головная боль.

В общем, М., Ж. и К. запили не на шутку. Ноги только успевала вносить им цветные пузыри с веселящим зельем. Говорят, пили они целых три дня и три ночи с половиною. Просто эту половину они драли Ноги поочередно, чтобы жизнь ей архипелагом Баунти не казалась.

Со спирта перешли худо–бедно на сырой лес. Пиленый голяк и рубленый кругляк. Ну там дачки–срубы и сараюшки–сауны для платежеспособного терпеливого населения. Порубка делянок на экспорт шла бодро, но деньги были уже не те.

Но самое главное — Триколор не несла, словно взяла обет и епитимью на себя наложила. Ноги даже серьезного ветеринара вызывала.

— Аппарат в порядке, — намяв кошару, заключил ветеринар в золотых темных очках, похожий на Адриано Челентано.

— А может, ей никто не нравится? — предположила Ноги.

— Да у кошачьих процесс ухаживания проистекает по законам жесткой куртуазии, — ответил, плотоядно посмотрев на Ноги, врач и с омерзением оттолкнул животное.

М. подписал сложный договор на эксклюзивное обслуживание млекопитающего, и доктор уехал в нестаром «мерсе».

Ноги, обделенная по жизни жесткой куртуазией, целый день дулась и кусала накрашенные несмываемой помадой губки. Кофе и бутрики носила в кабинет гордо и без удовольствия. Пока Ж. и К. не зажали ее в гостевой под галдеж телевизора. Она заорала, как вдруг заговорившая кошка:

— Только вот лещей я ваших не хочу, извращенцы!

В телевизионную, где стояли два кожаных липких дивана, как апофеоз, вошли М., Ж. и К. со своими лещами и через некоторое время удалились, ухмыляясь.

Триколор жрала вареную рыбку с чистого блюдца. Кости из рыбки вынимала Зоя — родственница Ж. и главбух. В своих очках минус двенадцать она сама походила на рыбу, может быть, даже на леща.

Дважды заботливый М. привозил котов от своих дружбанов.

Пару запускали в телевизионную и подглядывали в щелку. Кажется, дальше обмена номерами мобильников хозяев дело не шло.

Тут и финики оказались сущими свиньями, вернули два вагона пересушенных сучковатых досок. При перевалке доски так трясло, что все сучки повыпадали, как пломбы. А кому нужны доски, дырявые, как вологодские кружева? Ни финикам, ни туркам. Пустили на черные полы военным строителям, но прибыли были почти убылями, то есть мизерными. А воякам последний спирт споили, и Ногами угощали, и сауной. На конечностях при 96° по Цельсию они и сломались.

— Берем ваши сучьи сучки пятьдесят тысяч кубов и бабу на три дня.

Ноги потом в Турцию отправили мозоли в море отмачивать.

Итак, полоса невезения затягивалась.

Приходилось идти на всякое. Даже десять теток взяли на процент, и они весь день названивали по торгам и базам.

— Не интересуетесь ли битым белым шоколадом? Поставка от вагона.

— Колготы Италия — для протирки ветровых стекол хорошо идут.

Им звонили из других таких же фирм и предлагали еще более несусветные объекты потребления: цоколи от лампочек, люминофор из старых кинескопов, чистую грязь с Мертвого моря в джутовых мешках. Иногда интересы совпадали и самые ловкие тетки получали свой процент. На процент можно было купить полкило секонд–хенда с раскладушек. Наиславнейший анекдот той поры: «Вы у Юдашкина одеваетесь? А мы — у Раскладушкина».

В нашей конторе перестало пахнуть криминалом, крыша на нас плюнула, а местной шантрапе Ж. и К. сами с отменным удовольствием чистили морды.

Но так как природа вообще–то пустоты не терпит, то пахнуть все же стало. Не криминалом, а бредом.

Мозговые атаки в кабинете стали забирать у нашего триумвирата по полдня, они выходили на свет божий обкуренными и вспотевшими, будто перетягивали там специальный тройной канат, как заглавную букву «игрек» — каждый за свою ножку. Оторвавший сегмент первым выходил из игры и приносил призовой примирительный пузырь спиртного. Во всяком случае Ж. и К. были самыми добрыми и мирились легко и безалаберно.

Перемены после революционного заседания были разительны. Во–первых, Ноги была отправлена в отпуск. Побывав в Турции, она усвоила манеру мусульманок прятать все тело в панцирь строгости и оставлять для эротического контакта только жгучие, как кислота, очи. Но так как прятать под бурнус с паранджей Ноги все–таки ничего не собиралась, то полуголая девица, озаренная мусульманским неотрывным взглядом, действовала, как инъекция гормона сами понимаете куда. Без Ноги стало как–то спокойнее.

Для того чтобы тщательнейшим образом разобраться во всех перипетиях деятельности, из хорошей фирмы был приглашен аудитор — обаятельная девица–экономист. Она, как врач–гинеколог, залезла в больное чрево Зоиной бухгалтерии. На собеседование Зоя пришла в очках не минус двенадцать, а минус пятьдесят — для жалости. Вердикт был суров.

При первой налоговой проверке может быть заведено девять уголовных дел, по каждому — от трех до восьми лет с конфискацией. Так как конфискации никто не хотел, фирму стали мнимо банкротить. На чистом месте открыли новую под примерно тем же именем с добавлением буквы «с» — типа «здрасьте-с», «пожалуйте-с» и т. д.

На пятый день новой деятельности в фирму заявился в моднющем прикиде, с дорогущим ноутбуком, двумя мобильниками адвокат дирижера оперного театра. Оказалось, что название фирмы совпадает до просвета в букве «а» и «о» с фамилией знаменитого на весь крещеный мир музыканта. Сатисфакция выстроилась в десятизначную цифру.

На примирительном совещании у судьи сошлись на трех минимальных окладах и письменном обязательстве не использовать в логотипе фирмы дирижерскую символику и знаменитый профиль музыканта. Отделались легким испугом длиною в ту самую цифру иска.

— Трудно быть, наверно, дирижером, — говорил М., маша перед объевшейся Триколор специальной палочкой с кисточкой на конце.

Так как Ж. был самым рохлей из всей троицы, а значит, и самым мечтательным, он спросил, будто его посетило какое–то наитие:

— Мужики, прикиньте, а как вот, по–вашему, сглазить нас никто не мог? Порчу подпустить или еще там какую лажу?

Эта загадка прозвучала как гром среди ясного неба. Стали рядить, у кого в конторе дурной глаз. У Зои вообще одни очки, у баб–звонилок — не считается, а вот Ноги на дурноглазие вполне тянет. Как она после Антальи зыркать–то стала, мимо не протиснуться спокойно. Потом вспомнили, что Ноги у какой–то модной бабки венец безбрачия то ли лечила, то ли как–то его с себя стягивала. Но так до конца и не стянула.

Вызвали Ноги из отпуска для беседы в кабинет. Так, мол, и так — сглазила ты, коза лупоглазая, процветание фирмы, убытка мы понесли на столько–то, как будешь возмещать? Продавай–ка свою двухкомнатную распашонку в корабле и деньги на бочку, иначе сама понимаешь, что с твоими дурацкими зыркалами может быть при нашей–то демократии. Поорали они, погалдели, но вообще–то мужики незлые, особенно Ж. и К., добряки по жизни, всё на пар исходят. А Ноги тоже девушка не робкого десятка:

— Если б я с вас за каждый трах по средней таксе брала, то имела бы не распашонку в вашем сраном корабле, а трехкомнатную с лоджией в кирпичном у метро! И вообще вы бы лучше, остолопы, карму свою проверили. Может, она у вас рваная какая сто раз и из–за этого вся ваша ерунда!

Слова ее попали на подготовленную и богато унавоженную почву. Ноги сама ушла по нормальному переводу в другую активную контору, все по–человечьи — все–таки даже отходную сделали и выходное наскребли какое–никакое, ведь были друзьями и даже, видит бог, неплохими.

И правда, как она со своей трудовой отвалила, Триколор сразу и понесла, и стала круглеть на глазах, и с важным видом сидеть на столе с факсами и телефонами у М.

Он смотрел на нее, как на чудотворный образ.

А может, Триколор Ноги к М. ревновала?

Тем более появилась новая сладкая тема — кубинский сахар с подтопленного белорусского металловоза. Чуть солоноватый, но это если очень уж, как говорится, «вслушиваться». Сахар, что называется, шел. Ноги ушла, а сахарок сначала поплелся, поплелся, а потом и пошел, и пошел. И в ветеранские магазины, и в детские сады да в роддома, и особенно в больницы для хроников. Раза два даже ОМОН, куда полкрыши свалило, наезжал, в смысле заезжал. За недорогой белой смертью. Ну и что, что сахар чуть солоноват, так вместо двух ложек надо лόжить три, вместо трех — четыре и т. д., да ведь и цена–то, особенно оптовая, ниже низкого.

— И кто ж это нам рваную карму заштопал? — шутили Ж. и К., известные добряки.

Лучше бы они со своими шутками не лезли, так как их темы совершенно не шли.

И действительно, кому среди зимы нужен корабль с таиландским дёрном или фура индийских тапочек для трупов на картонном ходу, хоть внешне и неплохо на ноге смотрятся.

М. косо посматривал на друзей, но в наше время друзьями не бросаются, это известно, в наше время бросаются гранатами РГ‑1, к примеру. Правда, вот оружием, к слову, заниматься не стали, хотя и предложения были, и заказы от белорусских сахаровиков на пятнадцать тысяч АКМ в смазке для душного климата поступали. Но Бог миловал, а то никакую карму не заштопаешь: не на что будет штопку сажать…

Для пущего порядка, чтобы и дальше все шло нормально, решили сделать карме профилактику. Вызвали специалиста, кармотерапевта из фирмы «Русский зодиак». Там вообще–то, судя по объявлению в бесплатной оккультной газете «Из рук в душу», были и гомеокармопаты, и кармохирурги, кармопроктологи и некие кармопатологи, но друзья выбрали самое нестрашное — со словом «терапевт».

Что такое терапия — ну, дышите не дышите, какая температурка вечером? Разницу возведите в третью степень и поделите на «пи», вот вам аспирин, и всё — ладушки.

Через несколько дней в железную дверь конторы позвонил кармотерапевт. Это была, естественно, женщина — не молодая и не пожилая, не красавица и не уродина, не низкая, но и не Клава Шифер, одним словом, располагающая. У нее был с собой кейс с инструментарием. На кейсе надпись — ООО «Русский зодиак» и ковш Большой Медведицы о семи золоченых звездочках. И рядок букв неизвестным никому в конторе алфавитом. Из кейса были извлечены металлические рамки в футлярах, как готовальни, и различные шнурки с подвесами.

Доктор надела спецкостюм, заземляющий карму, — плащ из золотой сетки с черными глухими бубенцами.

Началось!

Словно мертвеца в неводе, прибивало ее от одной кармической кучности к другой. Крутились то мрачно, то радостно рамки различных форм, что–то отпечаталось на многих таблицах в компьютере.

Все смотрели на диагностику с тупым почтением, так как ничего подобного не видели даже в кино. Собственно, кроме М., Ж. и К., никого в конторе уже и не было. Бухгалтерия ушла, баб–звонилок распустили. Так что остались одни друзья со своими темами и доктор, не перешедшая пока к терапии, так как, как говорила она, анализ кармы пока затемнен.

Правда, случился и небольшой эксцесс. Триколор почуяла что–то особенное и на всякий случай, как каждая чуткая беременная, забилась в щель между шкафами. Сидела, грела в себе своих зародышей.

Вот тут доктор и говорит:

— Что–то неясна мне суммарная картина. Рамки показывают на явный нулевой прокол в вашем кабинете по минус сигме в зет плоскости. Возле шкафа и сейфа явная сингулярность.

— Сингулярность, выходи карму чистить, — сказал со смехом бодрый Ж., который, вообще–то, как четверочник по физике в сельской школе и связист в армии был по жизни позитивистом.

Доктор нехорошо на него посмотрела, но попросила кошку из щели все–таки извлечь, что плоским М. и было проделано.

— Да вы просто истинный Дэвид Копперфильд, трансформатор гипофиза. — Дама моментально просекла, кто в этой компании «из ху».

И остряк Ж. не стал уточнять детали деятельности друга Дэвида, так как, в отличие от всех остальных, знал, что такое гипофиз.

М. от такого изысканного непонятного комплимента стал выше ростом на полтора сантиметра, он залучился тусклым лоском.

Когда вокруг беременной измерялась карма, то рамка крутилась, как ритм стихотворения А. С. Пушкина «Парки бабье лепетанье», и даже вылетела со свистом из целительских рук терапевта. Животное с начинкой оказалось здоровее всех.

Еще предстоял так называемый зодиакальный опрос. Попросту говоря, солярное тестирование.

Ведь для построения правильного зодиакального дома и расчета гороскопа с помощью компьютерной программы недостаточно знать одну дату рождения. Желательно знать и дату зачатия, хорошо бы с точностью до часа. Иначе вероятность «сбычи предсказов», как говорила кармотерапевт, сильно понижается.

Ж. почесал репу, но матери в село звонить наотрез отказался.

— Ложная стыдливость, — диагностировала его с презрением кармотерапевт, как «ложную беременность» у невротички.

— Ну что ж, ваш дом будет усеченным, с низкой сбычей, — констатировала она.

— Усеченной так усеченной. Усек, ладно.

К. установил примерно месяц. Ведь он родился недоношенным — семимесячным и, отгибая на своей крупной лапе персты–сосиски слабого недоноска, будто собирался их отламывать, вычислил самый скучный месяц своего зачатия.

Самым продвинутым оказался М. Он хорошо был осведомлен в своей семейной истории, даже, оказывается, знал день пролития отцовского семени в материнскую утробушку. Каким таким образом? А папаша в тюрьме сидел за бытовуху. Ближе к концу срока за примерное поведение на зоне ему дали суточное свидание с матерью, и она привезла сидельцу тайно в себе чистого спирта в надувном шарике помимо разрешенной законом закуски. Ну он как выпил двести граммов девяностошестиградусного, так орать стал, что свидание прекратили через час с четвертью…

— А мать меня так и прозвала — мой Красный шарик. А я потом ей–то и говорю: «Мам, да какой я тебе к шуту шарик, я ж плоский ведь, как доска для глажки». И она мне эту историю и рассказала. А папаню в тюряге потом и кокнули: очень уж буйный был, может, даже к лучшему. Так что — Красный шарик, 7 ноября, 12 часов с минутами, поселок Терибловка Аховского района, Мутнинского края.

— Да, а мы вот с Триколоркой — подкидыши, — пробовал рассеять серьезность Ж.

М. проколол его взглядом, как инженер Гарин лучом гиперболоида.

Нутро у него все горело: ведь он был в пяти шагах от разгадки тайны всей своей будущей жизни.

Новое свидание с доктором было назначено уже каждому индивидуально на следующей неделе.

— А Триколоре когда? — не унимался шутник.

— Пусть придет вместе с вами, вы друг друга зодиакально дополняете, — съязвила доктор.

М., почувствовавший себя уже настоящим Дэвидом Копперфильдом, взялся докторшу «доставить до места назначения».

— По воздуху, что ли? — окончательно обиделся уже на весь свет не очень гордый Ж.

Ведь сердиться он не имел никаких прав, так как абсолютно зависел от М.

Недоношенный К. отправился к какой–то своей пассии, и никто не знал, что это была та самая тяжелоглазая, но легкостопая и розовоперстая Ноги.

В тот день зодиакальной инспекции в конторе М., Ж. и К. что–то произошло.

Приметы происшедшего были, что говорится, налицо. Во–первых, М. на следующий день надел костюм.

И совсем не козлиный потертый джинсовый, чтобы богатым не казаться. Так все, кто деньги абы какие имел, одевались, чтобы сразу не вырубили, а чтоб закосить под простого мужичка: куртень с капюшоном, колпак вязаный, штаны пузырями, свитеришко, а в портфеле сорок тысяч баксов в мелкорублевом эквиваленте, перетянутые нитками, словно от старухи штопальщицы, — ком весом килограмм восемь–девять.

Итак, М. надел костюм, что было все равно что Триколор в зеленку опустить. К. и Ж. только переглядывались. Во–вторых, М. пошел в парикмахерский салон «Денди», что через дорогу, и поменял, как говорится, имидж. В-третьих, сбросил колпак и стал носить кубанку из енотовидной собаки из самой страны Незаходящего солнца.

— Из евнуховитой, — острил озлившийся, но больше испугавшийся Ж.

Надо учесть, что это все происходило до постановки зодиакальных кармических диагнозов.

Роковой срок пришел.

Для каждого в свой день.

М. получил страниц пятьдесят убористого текста.

К. — две страницы и таблицу.

Ж. — узкую полоску бумаги и корешок приходного ордера.

Что написано было в рекомендации М., никто так и не узнал.

А вот К. и Ж. в бумажки друг к другу по большой дружбе заглянули.

Оказалось, что оба находятся под покровительством знака Близнецов, исключающих ревность и — как ее продолжение — азарт. Так же было прописано посещение Египта, тоже находящегося под знаком Близнецов. Не рекомендована обоим приятелям была вода, как чуждая стихия.

— Ну, я за такие деньги и сам бы этой лажи натолкал бы с короб, что ни тебе, ни М. сроду не поднять! — подвел грустный итог Ж.

Но вот про воду, конечно, интересно… Хотя бы потому, что Ж. и К. обожали зимний лов. Лунку сверлишь, сидишь на бардачке, водяру глушишь — тишина, покой, хоть до самой смерти и дергай леску, так покойно и хорошо, никаких тебе тем, никаких звонилок, кроме крохотного колокольчика, который просто зовет в лунку заглянуть — что там: карась, лещик, уклейка или даже темно–зеленая царица зимней тины щука. А если льдину в море унесет, то на вертолете вместе с бардачком прокатишься — что может быть в зимнее ненастье веселее? Еще и в «Новостях» рожу щетинистую полупьяную покажут.

Были, конечно, у меня поползновения, были, признаюсь честно, — укокошить Ж. и К. на зимней рыбалке, тем более лед в том году ломался, как сухое печенье, не успевали вертолетами дураков–удильщиков с обломков на большую землю вывозить. Так что вполне дружбаны могли и затеряться в море жизнелюбивого жизнеподобия. Но жизнь, которая не терпит выстроенных сюжетов, поступила иначе.

Конечно, после того как М. надел свой костюм, который был ему впору, и стал походить на впервые хорошо наряженного покойника, стало ясно, что с Ж. и К. ему не по пути. Хоть он был вообще–то незлым человеком, но тянуть вахлаков на своем сахаре ему было, честно говоря, западло. Он и сам чувствовал, что развращает мужиков, отбивает у них охоту рисковать. Тем более докторша, обследовавшая его карму на компьютере и понаписавшая умных словес по самую крышку, ничем конторе не помогла. Сахар вообще–то мог скоро кончиться, и М., садясь за руль не очень нового, но вполне стремного «мерса» с затемненными стеклами, чуял не очень–то себя живчиком внутри этого черного обелиска. Может, этот краденый, с перебитыми номерами склеп немецкий — последняя его радость в этой жизни, счастье и отрада.

Так в конторе появилась настоящая биоколдунья.

Куриные кости, кучки песка, жженое воронье перо, плавная лебединая пушинка — вот атрибуты ядреной тетки, обряженной в ситцевую халабуду и старый летческий шлем с очками от настоящего колдовского сглаза.

Власть, конечно, в конторе она получила непомерную, М. в костюме уважала, звала его по–русски «отец мой» и, невзирая на костюм с «мерсом», целовала троекратно.

На Ж. колдунья тоже интересно подействовала, в нем проснулся панславянский патриот, выучил он стихотворение А. Блока «Скифы», через какую–то вербовочную контору поехал воевать — то ли в Югославию, то ли в Зимбабве, а может быть, и в самый Гондурас.

Следы его теряются за всеми горизонтами.

Про К. не знаю ничего, а придумывать не хочу.

А вот с М. случилась настоящая беда, по сравнению с которой взрыв «мерса» или пакет там на голову — сущая мура. У него поехала крыша, не та, а своя. Случилось это быстро и страшно, как всегда в таких случаях бывает. Сахар и вправду стал кончаться, а тут Триколор должна вот–вот окотиться. Ну, колдунья, видя такое волнение М., дала ему пожевать ваты, моченной в молоке кормящей женщины, родившей тройню, один ребенок из трех был черным. Тетки–звонилки рассказывали, как она весь свой арсенал в ход пустила: стала щелкать куриными костями, бантики на них завязав, стала кидать в темные углы, пока лебединая пушинка по взбаламученному воздуху болталась, заставила М. три пирамидки из речного священного песка на столе насыпать, воронье перо ему за ухо засунула. В общем, она перестаралась — ведь М. все–таки был по рождению Красным шариком и существом впечатлительным.

Как Триколор стала рожать, он всех, кто в конторе оставался, собрал в кабинете. Ходит, руки потирает, приговаривает, как кот в мультфильме: «Молодость пришла, и счастье с нею, и удача». А как первый писк раздался, он кошку в коробке на стол поставил и первого котенка схватил, как паук, и съел. Колдунья первая в обморок и упала.

Когда психиатрическая перевозка приехала, он уже лежал себе на полу клубочком и помурлыкивал.

[Опубликовано в журнале «Октябрь» 2012, № 9]

Content

Кононов Николай Михайлович Роковой визит волшебницы

НИКОЛАЙ КОНОНОВ РОКОВОЙ ВИЗИТ ВОЛШЕБНИЦЫ Рассказ