Верещагин Павел

Невеселая история

Павел Верещагин

Невеселая история

О портянках деда Архипа любили позубоскалить завзятые деревенские остряки. Летом дед обитал в сарайчике возле бани, там же и спал; но если вдруг он решался переобуться в доме… — кот Спиридон, как говорили, выл в тоске и карабкался по занавескам под потолок, сворачивались в трубочку фотографии на стенах, переставала куковать кукушка в часах, а из дома на три дня сбегали крысы. Именно так: едва дед стаскивал с ноги сапог, среди крыс и мышей закипала паника, они бросали свои гнезда и с цокотом устремлялись вон, наскакивая друг на друга и создавая давку возле потайных щелочек и ходов.

Если верить безответственной деревенской болтовне, от густой въедливости дедовых портянок по всей округе скисало молоко, впадали в бешенство собаки, поросята рождались раньше срока, не заводился милицейский мотоцикл, по пятницам не подвозили пиво в райцентр, а у кладовщицы Трунькиной происходила недостача куриного яйца.

Если припомнить как следует, разговоры про деда начались в те памятные майские праздники, когда в колхоз приезжал с творческой встречей артист из столицы.

Выступление артистов в Колупельках всегда любили. Знакомый артист и анекдоты какие–нибудь про своих друзей–знаменитостей со сцены расскажет, и куски из ролей своих сыграет, и споет под магнитофон, если умеет. А Колупелькам в тот раз и вообще повезло — к ним приехал очень известный артист, который в десятках фильмов сыграл председателей колхозов, директоров заводов и прочих руководителей районного масштаба. Руководителей областного ранга играл, как правило, другой артист, помордастей и построже. А этот все больше своих, близких. И получались они у него очень убедительно, как отцы родные: совестливые, справедливые и за дело болеющие всей душой.

Все сразу заметили, что артист и в жизни оказался в точности таким, каким его в колхозе знали по фильмам. Ему, по русскому обычаю, сразу предложили пройти к столу, принять сто грамм с дороги, закусить, отдохнуть перед выступлением, чтобы потом в баньку и на праздничный банкет. А он все это ручкой как будто в сторону отодвинул, мол, не время пока, друзья, давайте сначала хозяйство ваше посмотрим. Перво–наперво, как полагается. Делу время, потехе час.

Правда, сто грамм, выпил, не удержался. При этом отчего–то строго на всех посмотрев.

Хозяйство колхозное артисту, в общем, понравилось. А уж он в каждую щелку заглянул и во все детали вник. Показывают ему, например, бычков на откорме — он их придирчиво осмотрит, за хвосты подергает и строго спросит: «А удои как?» У бычков, известное дело, какие удои, но председатель, чтобы артиста не обижать, ответит почтительно: «На удои не жалуемся. Почетное десятое место в районе держим». — «Молодцы! — похвалит артист. — Так держать! Будет нашим детям к столу молоко!» И слезу со щеки как бы невзначай смахнет.

Или заметит он двух престарелых колхозных кляч, уныло глодающих крыльцо у правления, и воскликнет: «Эх, скакуны быстрокрылые. Молодость моя лихая! Любил я промчаться по полю с ветерком…» И опять у него на глаза слезы умильные навернутся.

В общем слово за слово, дошли до овощехранилища. Тут председатель опять было затянул свое, мол, отдохнуть перед выступлением, народ ждет, столы накрыты. И зря! Артист как будто почувствовал неладное. «Что там у тебя? — спрашивает строго. — Ну–ка веди!» Председатель только вздохнул.

Дело в том, что в овощехранилище все еще лежал в углу тот самый лук. А надо сказать, что лучок в тот год — того… Не прибрали вовремя, его мороз прихватил, а когда спохватились складировать, уж поздно было. Не уберегли, в общем, лучек. Так что теперь в овощехранилище зайти иначе, как в противогазе, и нельзя было. Ждали шефов из города, чтобы они лук перебрали, что можно — в сушку, что нельзя — на компост. А за прочими овощами для столовой заглядывали бегом и зажав нос.

Председатель и прочие сопровождающие дальше предбанника даже и не пытались идти. А артист — деваться некуда — пошел. Председатель лишь крякнул и скорбно посмотрел на сидящего на лавочке Архипа, которого как раз снарядили привезти на санках мешок картошки к праздничному столу и который, не ожидая увидеть здесь важного гостя, присел в уголок переобуть трущий ногу сапог. Артист тут же выскочил на улицу и папироску засмолил. Но и овощами — ассортиментом и количеством — остался доволен.

— А что, — сказал он. — Овощи есть, будет что колхозникам поставить на стол. Только вы уж старику вашему, возчику, сказали бы… Чтобы он портянки свои… Сменил, что ли… Или жене бы дал постирать. А то дышать же рядом невозможно!

Председатель даже и не сразу понял. А когда понял…

Через сорок минут историю с портянками знала уже вся деревня. И маститый артист все никак не мог понять, чего это народ смеется за его спиной. Он, например, со сцены произносит свой знаменитый монолог о родине, о чести и совести, а люди в зале прячут глаза, трясут головами, как кони, и то и дело прячут губы в рукав.

А на следующей неделе председатель заспорил с кладовщицей о кондиционных качествах куриных тушек.

— А что такого? — делала наивные глаза кладовщица Трунькина. — Тушки как тушки. Ну разве что задохлись немного.

И она демонстративно совала свой нос в самую середину тушки, чтобы наглядно показать, что не испытывает от ее запаха никаких отрицательный эмоций и вообще ни в чем не виновата.

— Задохлись немного? — гремел председатель. — Да они воняют, как… Как… — председатель потряс кулаком, подыскивая нужное сравнение. — Как архиповы портянки! — наконец выпалил он.

С того все и пошло.

Александр Сергеевич Пушкин, как известно, каждой бочке затычка, потому что все за всех доделывает, художник Репин, потому что написал всенародно известную картину «Вот тебе бабушка и Юрьев день», баран у всех на слуху благодаря своему упрямству, а архиповы портянки — из–за запаха.

— Тонь, а Тонь, дай мне вещества какого–нибудь от тараканов, — бывало попросит в сельповсом магазинчике какая–нибудь невеселая женщина. — Совсем от проклятых не стало житья. Мой вчера заявился из мастерских — на кровать кувыркнуться не может, все время промахивается. Так ночь под столом на кухне и проспал. Утром спрашиваю: «Ну, а аванс твой где?» Он уж думал–думал, сердечный, в затылке чесал–чесал… «Тараканы, говорит, поди порастащили. Всю ночь по мне шастали, паразиты! Вон трешка последняя под вешалкой валяется — не смогли, видать, допереть, бросили!»

Тонька, сельповская продавщица, бабенка беспутная и часто нетрезвая, слушала разговоры женщин, следя глазом за стрелкой весов и ухмыляясь небрежно крашеным ртом.

— Это бывает, — соглашалась с первой женщиной ее соседка по очереди. — От этих тараканов всего жди! Знаем. Только зачем же тебе яд покупать, деньги свои расходовать? Ты, вон, деда Архипа в избушку покличь. Он портянкой по углам потрясет — никакого вещества не потребуется».

Тонька кивала. Архип сторожил по ночам механические мастерские напротив сельпо и был ее близким знакомцем: помогал время от времени в подсобке, чинил, что потребуется, и мастерил по электрической части.

Сам Архип — старичок, кстати, очень опрятный, симпатичный, укладистый, безответный, пятый год как вдовец, — к разговорам относился терпеливо, не сердился и старался не возражать, чтобы не добавлять лишнего масла в огонь. Пусть себе болтают! У него не убудет, а народу — развлечение. Тут, как известно, ничего не поделаешь: раз народ решил, значит, терпи.

— Ты дед, их, наверное специально не стираешь, чтобы они ценность свою не порастеряли, — особенно часто наседал на него Колька Колмацуй, здоровенный оболтус, который больше года после армии болтался без настоящего дела.

— Отчего ж не стираю, стираю, — без охоты сообщал дед, стараясь попасть в шутливый тон. — Бывает когда и пополощу.

— Пополощу! — веселился Колька. — Да их не полоскать нужно. Их с наждаком мыть, с бензином! В солярке со скипидаром!

Дед терпеливо улыбался, стараясь смотреть мимо шумного Кольки. Колька по молодости лет мог и не знать историю со столичным артистом.

— А ты их дед на винную фабрику запродай! — надрывался Колька. — Там их с руками оторвут: влил воды из–под крана, поболтал там твою портянку — и пожалуйста, портвейн. Никаких дрожжей не нужно, никакой технологии. Красота!

Ну и так далее.

Но рассказ, собственно, не об остряках. Рассказ, собственно, о другом. И началось все с продавщицы сельповского магазинчика, с Тоньки.

Ноябрьские праздники Тонька провела очень бурно. К местному егерю в специально оборудованный в лесу домик прикатило начальство из области, затравить под праздник кабана. Начальство приехало на трех машинах, выслав вперед фургон с продуктами, водкой и амуницией. Предупрежденный заранее егерь присмотрел в дубняке и обтопал логовище, разметил шалаши и подправил стрелковый навес на отгонном месте под деревьями. В день приезда гостей, как обычно, директорский шофер Ермолаев объехал все четыре колхозные деревни и постучал в известные ему окошки. Так что Тонька — незаменимый по части развлечений человек — как заперла наспех свой магазинчик с обеда перед праздником, так и объявилась на его крылечке только десятого числа, утомленная, помятая, с синяком под глазом и расшатанными нервами.

Праздники удались. Гости оказались еще не старыми, веселыми и разбитными — из милицейских. Егерь с охотой не подкачал — и кабанятину жарили на шампурах прямо в камине. Водку и пиво таскали ящиками. Баня топилась двое суток без перерыва. Все, включая баб, палили из пистолетов по пустым бутылкам и банкам. На второй день Тонька передралась с кособокой Алькой из–за носатого веселого майора. В общем, было весело. Но в последний день, как это бывает, навалилась на Тоньку вдруг смертельная тоска. Пришло время сворачивать праздник: егерь уехал по делам на соседний участок, шофер фургона стал исподволь собирать казенные вещи, ружья и сумки, прибирать в ящики пустые бутылки и остатки консервов. И мужики как–то нахмурились и посерьезнели, видимо, завспоминали об оставленных домах, о женах и ребятишках. А что было вспоминать Тоньке? Грязную подсобку с мешками и накладными, постылый прилавок, пахнущий селедкой, и сиротскую комнатенку в покосившейся избушке тетки?

В общем хоть ложись и волком вой.

В таком примерно настроении Тонька заявилась после праздников в свой магазин.

Да и день, как на зло, выдался серенький и тоскливый. Грязное небо едва–едва отлеплялось от крытых дранкой скользких крыш. Косо сек дождичек. На перекрестке рядом с магазином валялась задавленная грузовиком собака, и по ее мокрым ребрам уже переступала, скользя, ворона.

Тонькин организм всеми силами сопротивлялся наступившим постылым будням. Ему вновь хотелось чего–то острого, пряного, веселого. Пора было начинать работать, а вот работать–то и не было никаких сил.

Тем более, что посреди подсобки стояли на самом виду и мозолили глаза два бидона молока, которое перед самым праздником завез шофер Ермолаев, о котором Тонька в спешке забыла и которое испортилось, пока Тонька гуляла. Теперь эти бидоны и предстоящее объяснение с директором портили настроение самым чувствительным образом.

Нет, открывать магазин и вести торговлю в таких условиях не было никакой жизненной возможности. Оставалось только одно: пнуть в сердцах ногой это молоко, набрать полны руки пива, специально оставленного для такого случая, и идти к Нюре Трунькиной, колхозной кладовщице и наипервейшей подруге, которая одна и могла понять в подобных обстоятельствах.

У Нюры были свои неприятности в жизни. В праздники она насмерть переругалась с последним сожителем Анатолием.

И ведь началось все вроде бы мирно и благостно. Нюрка с утра прибралась в доме, вымыла полы и окна и напекла пирогов. Тем временем Анатолий починил ворота, которые вот уже полгода висели на одной петле, истопил баню и даже поправил жестяного петуха на колпаке печной трубы. Потом они с Нюрой не спеша помылись, помогая друг другу, а перед тем, как пойти ужинать, посидели, чтобы остыть, на скамеечке под облетевшей яблоней. Когда Анатолий увидел приготовленный Нюрой стол, он лишь одобрительно крякнул: дымилась в чугунке только что вынутая из печи картошка, а к ней грибочки и огурчики, и моченые ягоды, и квашенная капустка, и говядина отваренная кусками, и отдельно на блюде фирменные нюрины пироги с рисом и рыбой, и конечно же во главе стола две бутылки: водки и красненького. Нюра долго сомневалась сколько выпивки покупать и решила именно так: бутылку водки и бутылку красненького. Чтобы и не мало было и не много. Сели чинно и первые три под закуску выпили тоже чинно. А когда белая бутылка подходила к концу, обоим стало так хорошо от покоя и лада дружного семейства, что они, не сговариваясь, затянули песню про тонкую осину, а потом про черного ворона, а потом про мороз, мороз, и дальше про мать–старушку. И как–то незаметно принялись за красненькое, хоть Нюра и сомневалась, нужно ли. Дело в том, что от красного Анатолий всегда соловеет; он резко побурел лицом и петь стал фальшиво и не в лад, о чем Нюра ему через некоторое время ласково заметила. Заметила Нюра ласково, но Анатолий отчего–то страшно обиделся и заявил, что это сама Нюра блеет как коза и тем самым его сбивает. А тут уж Нюра, которая в молодости пела в клубном хоре, в свою очередь обиделась. В общем, слово за слово, одно за другое, перешли на личности и на прошлое. Вскипевший Анатолий попрекнул Нюру крайней неразборчивостью ее жизни до встречи с ним, припомнив разных проезжих шоферов и шабашников, после чего и Нюра, вспылив, заявила, что Анатолий — тоже не подарок, денег заработать не умеет, живет, в основном, за счет ее, нюриного, склада, а между тем как мужчина из себя мало что представляет. После чего Анатолий, взревев, вскочил на свой мотоцикл и умчался к первой семье в соседние Драни. А Нюра осталась допивать красное и реветь все праздники напролет.

Несмотря на личные неудачи тонькин рассказ Нюра выслушала со вниманием, отвлекаясь только на то, чтобы шикнуть на шныряющих в поисках опохмелки грузчиков.

Она вошла в положение продавщицы, но к истории с молоком отнеслась отчего–то легко.

— А может быть, директор и не вспомнит про молоко, — сказала она. — Ты не болтай, оно и уляжется.

— Дед Архип видел. Он уж, наверное, разболтал всем…

— Архип?

— Да. Он перед самым праздником мне лампу в подсобке винтил. Еще побежал скорее невестку за молоком отправить.

Нюра задумалась: Архип наверняка всем напомнит.

— Тогда спиши его к чертовой матери.

— Как это?

— Да как угодно. Мы всегда недостачу кормов на крыс списываем.

— На крыс? А мне на кого списать?

— На кого хочешь. Главное, чтобы бумага была для отчетности. А там — неважно. После праздника у всех голова болит. Никто не станет связываться.

И через сорок минут совместной работы подружек на свет появился следующий документ, который и сыграл основную роль во всей этой истории.

АКТ НА СПИСАНИЕ

Я, нижеподписавшаяся Антонина Двойкина, продавщица из колупельского сельпо, написала этот акт на сторожа механических мастерских Архипа Шинденкова. Этот самый Архип Шинденков после ноябрьской крутил мне в подсобке лампу взамен той, что разбил колхозный шофер Ермолаев, который всегда прется прямо в подсобку якобы на предмет, чтобы внести товар, а на самом деле, вдруг что ему отломится от меня по женской части, так как с мужем Двойкиным я давно уже не живу, хотя и не разведена. Сторожу Архипу я велела разуться, в чем вину свою признаю, а в скисшем молоке я не виновата, а виноват Архип, который своими портянками вставал прямо на бидоны по причине низкого роста. А от портянок его даже тараканы дохнут, потому что он не стирал их с самой Великой Отечественной войны, об чем каждый может сказать, про это все знают. Поэтому довожу до сведения, чтобы молоко списать на сторожа мастерских Шинденкова. А я здесь не при чем.

Подпись: Двойкина А. П.

Когда Тонька с независимым видом и этой бумажкой в руках явилась в правление, председатель, как и все вокруг, маялся после праздников.

С праздниками у председателя была связана своя беда.

На праздники в нему приезжал из города младший брат, Сашка. Сашка был гордостью семьи: он в свое время выучился в институте, женился на городской и стал в городе не последним человеком — заведующим лабораторией в центральном НИИ. Брата председатель уже давно зазывал погостить и лично поехал на станцию встречать Сашку, его жену и дочь.

Братья виделись нечасто и в первые часы встречи каждый раз испытывали друг к другу невыразимую нежность, ходили взявшись за руки и не могли насмотреться и наговориться. Председатель показывал брату хозяйство, потом они вместе ходили на реку и в рощу, где бегали босоногими мальчишками. При этом Сашка вдыхал полной грудью деревенский воздух и мотал головой.

И за стол, приготовленный председателевой женой, они сели рядышком. И первый стакан выпили за несокрушимые узы братства, которые крепче стали и всех прочих материалов на свете. А второй стакан за их покойных родителей, а третий за весь их род до седьмого колена и так далее и тому подобное. И уж вторая бутылка опустела и третья, и пошел дым коромыслом, и что–то пролили и что–то на пол упало, и уж городская невестка стала кривиться и намекать в том духе, что порознь братья — еще похожи на людей, а как встретятся, то обязательно жди какого–нибудь свинства. Тут председатель ждал, что брат грохнет в стол кулаком и поставит на место заносчивую бабу, а Санька вдруг как–то испугался и сник и стал как будто оправдываться и высказываться в том духе, что и правда, брат, в темноте мы с тобой выросли и невежестве. Не знаем в жизни ничего. А ведь что стоит, заметил Санька, хлеб не так вот ломтями накромсать, а порезать культурно и вместо стаканов — рюмочки тонкостенные, и салфетки подать, и ногтем мясо из зубов не выковыривать. И как–то из санькиных слов получалось, что относится это, в основном, к председателю, его жене и детишкам. А сам он, Санек, стал уже культурным и грамотным.

И до того вдруг председателю от этого обидно стало, что и передать нельзя. Ведь если вдуматься, то Сашку выучили за его, председателя, счет. Потому что денег тянуть двоих студентов у родителей не было, и они, посовещавшись, отправили в город только младшего, оставив старшего помогать в хозяйстве. А ведь могло бы быть и наоборот…

С обидой вспомнил вдруг председатель, как молодым парнем болел он за брата, чтобы вышел из того человек. Как до темна месил грязь и копал картошку — чтобы лучшие два мешка отправить Саньку, пусть учится. Как таскал тайком из цеха комбикорм для поросенка — чтобы забить его осенью и лучший шмат сала отослать туда же, Саньку. Сиди, Санек, в тепле и чистоте, в разных там библиотеках, умней, становись человеком. А самому председателю времени хватило только на курсы животноводов, он и в техникуме–то учился уж после, взрослым мужиком, вечерами с гудящей головой, когда стали его двигать в начальники.

И вот теперь вместо благодарности Санек воротит морду и учит его, как ложку держать!

В общем, председатель не сдержался и высказал все, что думал. Что, мол, если не нравится — не ешь. И что если ты такой брезгливый, зачем принимаешь деревенские гостинцы, те что регулярно привозит в город колхозный газик. Как наше есть — так тут как тут, а с нами за столом сидеть — слишком культурные? В ответ оскорбилась городская невестка, со слезой в голосе заявившая, что отныне ни крошки не возьмет, да и вообще не очень–то было нужно, слава Богу у самих зарплата есть, на еду хватает. И что знала бы она, как ее здесь встретят, так и ноги бы ее у председателя в доме не было. На что председатель, которому уж вожжа попала под хвост, указал ей на порог.

Одним словом, не скажешь, как и вышло, но в итоге председатель выгнал родного брата из собственного дома. По пьяной лавочке погрузил, несмотря на крики жены, брата вместе с женой и подарками в машину и отвез на станцию. Да еще кричал что–то обидное вслед.

Вот так: начали за здравие, закончили за упокой.

Наутро председателю было стыдно глаза поднять. Остатки праздников он провел в борьбе с зеленым змием.

Можно представить, что настроение у него было — хуже некуда. К тому же хозяйство за праздники принесло хлопот. На ферме уже второй день в голос мычали не кормленные и не поенные телята, а рабочих как корова языком слизнула. Сгорели от неведомых причин три колхозные скирды. Пропал целый вагон стекла для строящегося кормоцеха. А какие–то сукины дети, наверное из подрастающей смены, повалили только что поставленные столбы для освещения улицы и загнали новенький трактор в болото.

В общем, неделя начиналась весело. А тут еще Тонька явилась с утра и выложила на стол перед ним какую–то замусоленную бумажку.

— Что это? — стараясь дышать в сторону, строгим голосом спросил председатель и посмотрел на Тоньку мутными глазами.

— Там написано, — грубовато отрезала продавщица.

Председатель, хмурясь, принялся читать, но, даже дочитав до конца, ничего не понял. В его голове образовывалась каша из шофера Ермолаева, портянок, молока и деда Архипа, который не прочь потискать Тоньку.

— А ну, говори русским языком! — прикрикнул председатель.

— Молоко, — сказала Тонька.

— Что?

— Скисло.

— Почему?

— Это… Архип портянками испортил.

Председатель вытаращил глаза на Тоньку, потом перевел их в бумагу. Наконец смысл написанного начал до него доходить.

Нужно было всыпать этой Тоньке по первое число, изматерить ее как следует, порвать ее идиотскую бумагу, стучать кулаком и топать ногами. Но на это после праздника не было никаких сил.

В конце концов, что за потеря, два бидона молока! Его уж не вернешь. Да и с Тоньки ничего взять. Ругаться с ней — только нервы трепать.

Председатель положил бумагу в стопку на краю стола и строго посмотрел на продавщицу.

— Где молоко? — спросил он.

— А где ему быть? В магазине. В подсобке стоит.

Председатель поиграл желваками.

— Иди, — строго сказал он. — Я после обеда пришлю Ермолаева, чтоб увез бидоны на ферму телятам.

Тонька тайком вздохнула и стала собираться.

— Все? — на всякий случай спросила она.

— Все!

Двойкина торопливо поправила платок и поспешила к дверям. Но на пороге обернулась:

— А что с Архипом? — спросила она.

— С Архипом? — задумался председатель. — Архипу мы зададим! По первое число зададим! — председатель усмехнулся. — За злостную порчу колхозного добра!

Тонька не очень поняла, шутит председатель или всерьез. Но решила лучше не выяснять, а убирать ноги пока не поздно.

Ничего не подозревавший дед Архип в тот вечер вышел из дома около шести часов, чтобы в семь, как обычно, заступить на свой пост в мастерских. Перед исполнением обязанностей старик пребывал в состоянии сосредоточенном и приподнятом, отчасти даже сердитом. В руке он нес торбочку, в торбочке — бутылку с чаем и в газетку завернутые картофелины и хлеб.

От дома, где он жил в семье младшего сына, Архип поднялся по проулку вверх, обогнул оббитое до неузнаваемости здание церкви, приспособленное под склад удобрений, и уже было вывернул на главную деревенскую улицу, когда заметил наяривавшего от магазина Кольку Колмацуя. Колькино лицо светилось очередной скандальной новостью, и дед затоптался на месте, прикидывая, как бы ретироваться незаметно вкругаля. Но Колька уже спешил к нему, махал издали руками и орал на всю улицу.

— Дед! Стой! Куда удираешь! — Колька приближался, радостно хохоча. — Ты что же это, дед, на старости лет в террористы заделался?

— В кого?

— В террористы!

— Что ты, милый, плетешь. Какие еще террористы? — кротко поинтересовался дед.

— Ха–ха! Он еще спрашивает! Ты, дед, есть теперь у нас преступник, вредитель социалистического добра.

— Э, э! Вредитель! — передразнил его дед. — Ты, паря, если выпил, так сальца пожуй! Вредитель… Тебя поди еще на свете не произрастало, когда словечко это к людям прилеплялось. Ты, милок, сперва думай, а потом уж болтай, — дед со значением постукал себя пальцем по лбу.

— А молоко Тоньке кто спортил?

— Эва куда! Молоко! Да я молока, кажись, с майских не хлебал. Все чайком освежаюсь.

— Нет, дед, народ у нас не обманешь, — захохотал Колька. — Все уже про тебя известно. Как ты, старый хрен, Тоньку взялся в подсобке тискать, а когда тебе не отломилось, все молоко своей портянкой испоганил. Два бидона, как в копеечку!

— Тебе что, грязь в голову ударила! — огрызнулся дед. — Какое молоко, какие портянки?

— Все, дед, теперь не отопрешься! — заверил Колька. — У Тоньки документ на тебя имеется. А на документе — печать. Так что, старый, суши сухари. И как в песне: «Вдоль по тундре, по широкой дороге…»

— Типун тебе на язык! — сплюнул в сердцах дед и заспешил к магазину и мастерским.

Колька, нависая над затылком, закостылил следом.

В сельповском магазинчике к тонькиному дощатому прилавку стояла небольшая очередь из деревенских женщин. В магазин подвезли свежие конфеты «Старт», и Тонька в конце концов начала торговлю. И без того тусклый дневной свет почти не пробивался сквозь грязное оконце. Над прилавком свешивалась засиженная мухами голая лампочка.

— А вот он и сам, собственной персоной! — приветствовал старика кто–то из очереди.

«Уж все знают,” — упало сердце старика. Но он постарался не выдать свое смятение.

— Как же это вы так, Архип Платоныч? Очень нехорошо, — заметила Архипу стоящая первой бригадирова жена.

— Ну–ка, дед, сказани, вмажь им! — подначил деда стоящий за плечом Колька.

— Антонина, — по возможности строго начал Архип. — Встретил я тут дорогой Кольку — мелет балабол невесть что. Про бидоны какие–то, про портянки, прости господи…

В очереди кто–то прыснул.

Изрядно струхнувшая при появлении деда Тонька нервно рассмеялась. Ей было не по себе. Когда они с Нюркой писали бумагу, об Архипе всерьез никто не думал. И уж никак не представлялось, что придется смотреть ему в глаза и объясняться.

А вдруг Архип сейчас поднимет скандал и не оставит от их бумаги камня на камне?

— Антонина! Объясни, — повторил дед, и на этот раз слова получились у него какие–то жалобные.

— А что тут объяснять? — наконец развязно начала Тонька. — В подсобке перед праздником был? Был! Лампу винтил? Винтил! Молоко скисло? Скисло! Так что теперь получишь по заслугам. Мы уж бумагу прокурору отправили, в район, — для убедительности загнула она.

В очереди кто–то хихикнул в кулак.

Архип, чуя неладное, хотел было приструнить распоясавшихся девок, поставить их на место, сказать, что это нигде не видано, чтобы молоко скисало от таких причин, что сперва думать надо, а потом языком молоть, и что портянки на нем всегда чистые, а сегодня и вообще новые, только что нарванные из внуковых пеленок, — но вместо этого старик почувствовал какую–то непонятную слабость в коленках, нытье под ложечкой и сухость во рту. «Оговорили. Пропал! Теперь ничего не докажешь…» — с тоской пронеслось в его голове.

— Какому прокурору? — упавшим голосом спросил дед.

— Какому нужно. Самому главному! — сказала Тонька, поощряемая спрятанными улыбочками баб. — Пусть разберется. У нас народное добро никому портить не положено.

— Так где ж это видано, чтобы молоко… От портянок… — начал было дед.

— А вот прокурор и разберется, видано или не видано, — отрезала приободрившаяся Тонька.

— Так что, дед, готовь арестантскую рубаху! — расхохотался над ухом весельчак Колька.

— Тьфу на тебя, — плюнул в сердцах дед. Ему было не до шуток.

Он понял, что здесь ничего не докажешь, и, развернувшись, пошел вон из магазина.

«Председатель! — решил старик, выйдя на улицу. — На него последняя надежда».

А председатель как раз в это время, неприятно морщась, раскачивался внутри колхозного «газика» на ухабах деревенской улицы. Председатель ехал с фермы, где наконец разобрался с покинутыми в праздники телятами, отчитав, кого нужно, и распорядившись обо всем, что можно. На ферме, в целом, все обошлось. По крайней мере, могло бы быть и хуже.

Проезжая мимо сельпо, председатель увидел стоящего на крыльце и озирающегося в растерянности деда Архипа

— Ну-к, притормози, — вспомнив что–то и усмехнувшись, бросил председатель шоферу.

Тот лихо подрулил к крыльцу и осадил машину.

Председатель опустил стекло и строго посмотрел на деда.

— Что ж ты, Архип Платоныч? А?

Сердце у старика упало.

— Так, значит, Архип Платоныч. Мы тебе к празднику ватник новый выписали, а ты в ответ колхоз без молока оставил.

— Так не я же! — попытался оправдаться дед. — Алексей Михалыч, дорогой! Неужели ты этой шалаве веришь?

— А как же не верить, если у нее в документе черным по белому Архип Шинденков? — скорбно спросил председатель.

Шофер незаметно прыснул.

Дед пристально посмотрел на них обоих, потом вдруг сорвал с головы шапку и повалился на колени прямо в грязь.

— Леша, милок, — горячей скороговоркой зашептал дед. — Помнишь, как я вас с Ванькой моим, сорванцов, учил мальков рубахой ловить. — Не дай ты мне загнуться на старости лет. А я тебе чем хошь… Хошь деньгами — у меня на похороны припасено

— Ты что дед, пьяный, что ли, — оторопел председатель. — Иди проспись. Нашелся мне Ротшильд. Трогай, чего смотришь, — бросил он шоферу.

Последняя надежда укатила от деда по ухабистой улице.

Ночь, как и полагается, дед провел в мастерских, но работа, исполняемая обычно им с ответственностью и удовольствием, в этот раз тяготила и была некстати.

К ночи поднялся ветер. Он грохотал листом железа на крыше, задувал сквозь щель под кровлю и раскачивал под потолком электрический фонарь в жестяной юбке. Было зябко, знобило… Архип оглядывал стены мастерской, по которым скакали чудовищные тени, отбрасываемые кабинами тракторов, верстаками и колесами на осях.

«Вот тебе и ядрена вошь! — думал дед. — Угораздило же меня схлестнуться с этой Тонькой! Ради ее поганых трешек. Ей человека упечь — как сморкнуться! Дымоход–баба. Вся начальство у нее в кобелях ходит. Уж что у нее в магазине творится — а все с рук сходит. Оглянуться не успеешь — покатишь в казенном вагоне лес валить. А какой мне теперь лес? Сила уж не та! Загнусь где–нибудь под елкой, как собака! Если б десяток лет назад…»

Дед мерил старыми подшитыми валенками студеный цементный пол и кутал зябнущие плечи в ватное пальто с воротником. Ныло сердце.

В самый разгар ночи, в самый темный ее час, фонарь под потолком особенно закачался, забился на крючке, и лампочка в нем рассыпалась со звоном.

Дед вздрогнул, но лампочку менять не стал, а забился в угол на своем топчане и остался сидеть так, глядя в темноту и слушая, как бьется лист на крыше. Руки его мерзли.

Перед глазами Архипа встали почему–то похороны его жены, Елизаветы, и она в гробу, совсем чужая, непохожая на себя живую, строгая, холодная и, что поражало больше всего, совершенно равнодушная к Архипу и его горю.

А еще вспомнился Петька, его старшенький, ясный, как солнышко, умерший в голодный год от крупа, так и не дожив до трех лет. Вспомнилась его болезнь, весной, в распутицу, когда Петька начал задыхаться и у него посинели ноготочки. Соседская бабка сказала, что помрет, но Архип не поверил, схватился, как был, и с мальчишкой на руках пешком пустился в больницу, в район, за 16 километров. Пустился ходко, но сразу же за деревней почувствовал, как сделались ватными с голодухи ноги. Не было сил. Он отдыхал, прислонившись спиной к деревьям и тяжело дыша, и снова шел, увязая в грязи. А Петька задыхался на руках, кашлял отрывисто, будто лаял, а когда кашель немного отступал, начинал тихонечко плакать, беспомощно и доверчиво, будто бы жаловался Архипу, как ему плохо и больно, и надеялся, верил, что отец поможет, что отец не допустит беды. Архип бежал и шел, и брел еле–еле, и почти уже полз и не было из–за распутицы на дороге ни одной попутной телеги или грузовика. А парнишечка вдруг притих на руках, не кашлял, а лишь дышал с трудом, и наблюдал за лицом отца серым скорбным глазком, за двигающейся щетиной, за ручейком пота на кадыке, за губами, за парком изо рта. Он не плакал уже, последняя чистая слезинка сохла в уголке его глаза, и во взгляде его не было укоризны, а было понимание, и прощение, и от этого взгляда Архип понял, что все, конец, и сейчас в ангаре, как и тогда, на дороге, волосы зашевелились у него под шапкой.

Утром механики застали деда все в той же позе — с остановившимся взглядом и сбившимися набок волосами.

— Архип Платонычу — наше с кисточкой! — как всегда за ручку приветствовали механики старика.

Дед, не разбирая лиц, посмотрел на молодых мужиков и начал шарить вокруг себя в поисках ушанки.

— Ты что ж, Платоныч, так оплошал? — заулыбались они. — Всю деревню без молока оставил?

Ничего не отвечая, дед поднялся, зачем–то обхлопал ушанкой колени и бока, посмотрел на механиков скучным, невидящим взглядом и, не простившись ни с кем, двинулся вон.

Это больше всего и удивило механиков — равнодушный ко всему, скучающий вид деда.

Архип пришел домой много позже обычного, без шапки и без котомки. Прошелся не разуваясь по комнате, заглянул со скукой в кастрюлю на столе, но есть не стал.

— Где это вы, батя, все пальто перепачкали? — равнодушно поинтересовалась его невестка, нечесанная и вечно сонная баба, мать двоих вечно грязных ребятишек. — Или упали где?

Архип Петрович посмотрел на нее строго и ничего не ответил. Он поискал глазами ведро с водой и медленно напился из ковшика. После этого лег на диван в столовой и отвернулся к стене.

Обедать он не стал, несмотря на приглашение невестки. Пообедав, младший внучок Петька взобрался на дедов диван, перегнулся через его плечо и заглянул в лицо. Дед лежал с закрытыми глазами и скорбным выражением лица. На внука он никак не отреагировал, и тот отстал.

За окном стемнело.

Пришел с работы Сашка, архипов младший сын, единственный оставшийся в деревне. Пришел довольный только что закрытыми нарядами, но, заметив лежащего на диване отца, притушил голос.

— Чего это он, на работу не собирается? — вполголоса спросил он у жены.

Та равнодушно пожала плечами:

— Так с утра лежит.

Ужинать сели без деда. Ужинали картошкой вареной в мундире и постным маслом. Картошку брали из общей миски, и в ту же миску бросали очищенную шелуху. Масло, уже подсоленное, стояло рядом в блюдечке. Внучок Петька ленился чистить картошку и все норовил запустить ее в рот прямо в шелухе.

Когда Сашка, жуя на ходу, нес из кухни горячий чайник, дед вдруг поверну лицо к столу и громким голосом позвал:

— Лиза, а Лиза? Куда, бишь, я шильце свое положил?

Сашка замер с чайником и непрожеванной картофелиной во рту.

— Ты чего, батя?

— Мать, вишь, зову. Зову ее, зову, а она все не идет.

— Так ведь похоронили мы мать. Пятый год, как похоронили.

Старик посмотрел на него недоверчиво и печально.

— Ах, Лиза, Лиза, видела бы ты… — пожаловался он.

У него открылся жар, и к ночи он начал метаться.

Сашка бегал в сельсовет, звонить, чтобы приехала «скорая». Невестка походила вокруг больно, недоверчиво глядя на него и, посомневавшись, укрыла поверх одеяла двумя тулупами. Из–за порога в сенцы за дедом с любопытством наблюдали оба его внучка.

«Скорая» приехала только ночью. Ехала по ухабам улицы, раскачиваясь, как катер на волне, и полосовала фарой–искателем по спящим окнам. Сашка встречал «скорую» у магазина.

Совсем молоденький доктор с бородкой, отпущенной для солидности, с лицом намеренно важным и оттого немного обиженным, щупал значительно у деда пульс, слушал трубкой грудь и сделал какой–то укол.

— А грязища–то нынче, — важно заметил он Сашке, когда они курили на крылечке. И добавил: — Зря только мы и ездили, грязь месили…

Доктор отчего–то покраснел.

И в самом деле, Архип больше не приходил в сознание и к утру умер.

Тоньку в деревне, конечно, осудили и она две недели ходила всюду с независимым видом, давая понять, что виноватой себя не видит. Впрочем по прошествии времени посчитали, что и так прожил немало, сколько Бог дал. И перед смертью не мучился.

Его похоронили рядом с женой, как он и хотел. По деревне гроб везли в автобусе, который выделил колхоз, а за околицу, к кладбищу, выносили на руках, как того требует обычай. Сашка спустя время ездил в город и заказал у художника фотографию на эмали. Архип и Елизавета сидят на фотографии, склонив по тогдашней моде головы друг к дружке. Как голубки.

Могила их содержится в порядке. Сашка в Родительскую субботу и на Троицу, как положено, приходит посидеть на могилке и выпить свою стопочку. Да столичный художник, приезжающий каждое лето в Колупельки, чтобы писать натуру, полюбил навещать могилку Архипа и его жены. Посидеть на скамеечке рядом с крестом, поласкать взглядом березки, лезущие там и сям между оград, да пооборвать вокруг чертополох. Художники любят уединение. А кладбище в Колупельках отличное — песчаное и сухое.

А что еще нужно в этой жизни?

1989 г.

Content

Верещагин Павел Невеселая история

Павел Верещагин Невеселая история