Джей Эшер

13 причин почему

Посвящается Джоан Мари

© Jay Asher, 2007

© М. Балабанова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2014

* * *

Абсолютный лонгселлер Amazon.com

Лучшая книга для подростков (премия YALSA)

Выбор Международной Ассоциации Чтения

Права на книгу проданы более чем в 20 стран

Ты не можешь изменить будущее.

Ты не можешь исправить прошлое.

Ты можешь только слушать.

Никто не знает наверняка/ какое влияние он оказывает на жизнь других людей.

Иногда мы даже не догадываемся, что от наших действий или слов зависят судьбы.

Не все люди обладают сильным духом, некоторые опускают руки и совершают самую страшную ошибку в жизни. Но мы можем это предотвратить. Об этом, собственно, и книга.

LiveLib

Жить дальше и делать все, что в твоих силах, а не цепляться за прошлое, в котором уже ничего нельзя изменить…

Imhonet

* * *

– Молодой человек? – повторяет девушка. – Когда нужно доставить посылку?

Потираю левую бровь, волнение становится все сильнее.

– Не имеет значения.

Служащая почты забирает у меня посылку. Это все та же коробка из-под обуви, которая появилась у меня на крыльце меньше двадцати четырех часов назад, заново завернутая в коричневый бумажный пакет и обмотанная почтовым скотчем – все в точности так, как было, когда я ее получил. За исключением имени адресата. Сейчас там указано следующее имя из списка Ханны Бейкер.

– Дюжина Бейкер, – бормочу я и чувствую отвращение.

– Что, простите?

Качаю головой.

– Сколько с меня?

Она откладывает коробку и что-то печатает на компьютере. Заглядываю на экран монитора, ставлю на прилавок кофе, купленный на заправке, и выкладываю несколько банкнот из кошелька и мелочь из кармана.

– Не думаю, что кофе уже стал валютой, – говорит она. – С вас еще один доллар.

Достаю еще доллар. Тру глаза, чтобы проснуться, отхлебываю кофе, но он оказывается чуть теплым и таким противным, что я с трудом могу сделать глоток. Но приходится – мне нужно так или иначе проснуться. А может быть, и не нужно? Возможно, лучше провести этот день в полудреме, так будет проще его пережить.

– Она будет доставлена завтра, – говорит служащая и бросает коробку в стоящую за ней тележку. – Или послезавтра.

Зачем я делаю это именно сейчас? Нужно было дождаться окончания уроков, чтобы дать Дженни еще один спокойный день, хотя она этого и не заслуживает.

Когда завтра или послезавтра она вернется домой, то увидит на крыльце посылку. А может, первым ее найдет кто-нибудь из ее родителей и отнесет посылку ей на кровать. Наверняка она будет взволнована не меньше моего. Посылка без обратного адреса? Его что, забыли указать? Или это международная почта? А может, от тайного поклонника?

– Вам нужен чек? – спрашивает служащая.

Я качаю головой в знак отказа, но принтер уже печатает. Служащая отрывает чек и выбрасывает его в мусорную корзину. Интересно, а других людей из списка Ханны, тех, что идут в нем до меня, обслуживала эта же девушка? Это ведь единственное почтовое отделение в нашем городе. И что они сделали с чеками? Сохранили их как сувениры? Спрятали, засунув в ящик с нижним бельем? Прикрепили к пробковой доске для записок?

Я почти произношу: «Прощу прощения, но можно мне все-таки получить свой чек?» – как напоминание обо всей этой истории. Но что-то меня останавливает. Ведь если бы я хотел все запомнить, то мог бы просто переписать аудиозаписи или сохранить карту. Но нет – у меня нет ни малейшего желания снова слушать эти пленки, хотя голос Ханны навсегда останется у меня в памяти. Останутся дома, улицы, старшая школа – все, о чем она рассказывала. И я ничего не могу с этим поделать.

Посылка отправлена, я ухожу с почты без чека. Голова по-прежнему болит, каждый глоток кажется все более кислым, и чем ближе я подхожу к школе, тем сильнее все внутри начинает сжиматься. Хочется свернуться клубком, упасть на дорогу и зарыться в плющ, потому что сразу за плющом дорога поворачивает, ведя через парковку, а потом через лужайку прямо к главному зданию школы, проходит между дверьми и сворачивает в коридор, по бокам которого висят ряды ящичков, и в конце концов приводит к «всегда открытой» двери на первый урок. Около доски, «лицом» к школьникам, стол мистера Портера. Он последний, кто получит посылку без обратного адреса. В центре класса, вторая парта слева, стол Ханны Бейкер. Пустой.

За день до этого

Час спустя после окончания уроков

Посылка размером с коробку для обуви лежала перед парадной дверью. Отверстие для писем в двери было довольно узким, поэтому все, что оказывалось толще куска мыла, всегда оставалось на крыльце. На посылке небрежными каракулями написано имя адресата – Клэй Дженсен, то есть я.

Поэтому я поднял посылку, вошел в дом, прямо на кухню, и положил посылку на разделочный стол. Из одного из ящиков достал ножницы, разрезал упаковку, открыл коробку и обнаружил нечто, завернутое в пузырчатую пленку, развернув которую я увидел семь аудиокассет без упаковки.

На каждой кассете в нижнем правом углу был написан номер. Возможно, темно-синим лаком для ногтей. По одному номеру на каждой стороне: «1» и «2» на первой кассете, «3» и «4» – на второй, «5» и «6» и так далее. На последней кассете надпись была только на одной стороне – «13».

Кто это послал мне обувную коробку с аудиокассетами? Никто уже давно не слушает кассеты. Интересно, а мне вообще есть на чем их послушать?

Гараж! Старый магнитофон на верстаке. Отец купил его на домашней распродаже за какие-то копейки, чтобы не думать о том, что он может испачкаться или забиться опилками. Но что самое важное сейчас – это кассетный магнитофон!

Я добрался со своей ношей в гараж, подтащил табурет поближе к верстаку, положил рюкзак рядом на пол и устроился поудобнее. Нажал на магнитофоне кнопку «Открыть», и пластиковая дверца распахнулась. Я вставил первую кассету.

Кассета 1. Сторона А

Привет всем. Это Ханна Бейкер. Живая. В вашем магнитофоне.

Не может быть.

Никаких обещаний вернуться. Никаких повторений. И в этот раз совершенно никаких просьб.

Нет, это какой-то бред: Ханна Бейкер покончила с собой.

Надеюсь, вы готовы к тому, что я сейчас расскажу. Это будет история моей жизни, точнее, история о том, почему эта жизнь неожиданно оборвалась. И если вы слушаете эти записи, значит, вы – одна из причин произошедшего.

Что? Нет-нет-нет.

Не скажу, на какой именно кассете будет упомянуто ваше имя, но будьте уверены: если вы получили мою посылку, я о вас рано или поздно вспомню… Обещаю. Все, что вы услышите, чистая правда. Задумайтесь, зачем мертвой девушке лгать? Все это смахивает на глупую шутку? Как бы не так, я уже не могу спорить или защищаться, поэтому сейчас говорю только правду.

Это что, извращенная предсмертная записка?

А вот теперь давайте смейтесь! Не знаю, как вам, мне кажется, что это было смешно.

Получается, что прежде, чем умереть, Ханна записала серию кассет. Непонятно только: зачем?

Сыграем в мою игру. Правила очень просты, их всего два: первое – вы слушаете кассеты от начала до конца; второе – передаете их дальше. Надеюсь, что выполнить это будет не так-то просто.

– Что ты там слушаешь?

– Мама?!

Тянусь к магнитофону и нажимаю все кнопки сразу.

– Мам, ты меня напугала, – говорю я. – Так, ничего особенного, делаю школьный проект.

Уже вошло в привычку так отвечать на любые вопросы. Задержался? – Школьный проект. Нужны дополнительные деньги? – Школьный проект. И сейчас записи девушки, которая две недели назад наглоталась таблеток, я тоже назвал «школьным проектом».

– Можно мне послушать? – спрашивает мама.

– Это не мое, – отвечаю, шаркая носком туфли по бетонному полу. – Я помогаю другу… с историей… такая скукотища.

– Что ж, молодец, – говорит она, наклоняясь через мое плечо, чтобы убрать рулетку, которая лежит под одной из моих старых пеленок, а затем целует меня в лоб. – Оставлю тебя в покое.

Я жду, пока за ней закроется дверь, кладу палец на кнопку «Проигрывать» и в этот момент чувствую невероятную слабость, которая разливается по моим пальцам, рукам, шее, и понимаю, что у меня нет сил, чтобы нажать одну-единственную кнопку. Чтобы как-то отвлечься, бросаю пеленку на коробку с кассетами – так она будет меньше мозолить глаза. Вот бы еще сделать так, чтобы вообще ничего не знать об этой коробке и семи кассетах, лежащих в ней. Когда я первый раз нажимал «Проигрывать», все было очень просто, я ведь понятия не имел, что услышу. А сейчас, когда я знаю, что на этих пленках, то боюсь услышать продолжение истории. Но пути назад нет, поэтому делаю звук потише и нажимаю-таки «Проигрывать».

…первое – вы слушаете кассеты от начала до конца; второе – передаете их дальше. Надеюсь, что выполнить это будет не так-то просто.

Итак, когда вы прослушаете все тринадцать сторон – именно столько историй я хочу вам рассказать, – перемотайте пленки на начало, сложите кассеты в коробку и передайте их тому, кто следует в повествовании за вами. А вы, счастливый тринадцатый номер, можете забрать их с собой в ад или куда-нибудь там еще, в зависимости от вашей религии. Кстати, кто знает, глядишь, мы там встретимся.

В том случае, если кто-то из вас захочет нарушить правила, знайте: я сделала копии всех записей, и если посылка не обойдет всех вас, то их услышат все жители нашего города. Поверьте, я все тщательно продумала. Хотя если задуматься, то вы мне ничего не должны. Так что решайте сами.

Нет. Не может быть, чтобы она на самом деле так думала.

Но помните: за вами следят.

У меня скрутило живот, стоит только расслабиться, как меня стошнит. Рядом на скамейке, всего в паре шагов, пластиковое ведро, если что, смогу до него дотянуться.

Я едва знал Ханну Бейкер. Несмотря на то что летом мы вместе работали в кинотеатре, а недавно на вечеринке целовались, у нас никогда не было возможности по-настоящему сблизиться, хотя мне не раз этого хотелось. Мне кажется, я не имею никакого отношения к ее смерти, непонятно, почему ко мне попали эти кассеты. Это, должно быть, ошибка… или дурацкая шутка.

Все-таки мусорное ведро надо пододвинуть поближе. Нужно еще раз проверить упаковку, должен же где-то быть написан обратный адрес. Может, я его просто не заметил? Если предсмертные записи Ханны Бейкер переходят из рук в руки, то, наверное, кто-нибудь сделал с них копию и отправил ее мне, шутки ради. Ну, ничего, завтра в школе я во всем разберусь: он либо будет смеяться надо мной, либо самодовольно ухмыльнется и отведет взгляд. И что? Что я ему сделаю? Даже не знаю.

Чуть не забыла. Если вы в моем списке, вы должны были получить карту.

Я замер в руках с упаковочной бумагой, которую собирался выбросить в мусорное ведро.

Получается, что ошибки быть не может. Я определенно в списке: пару недель назад, за несколько дней до того, как Ханна наглоталась таблеток, в мой школьный шкафчик кто-то просунул конверт. На оборотной стороне красным маркером было написано: «Сохрани его – он тебе понадобится». Внутри лежала сложенная карта города с десятком красных звездочек, которыми были отмечены разные места. В начальной школе мы использовали подобные карты, чтобы учиться определять север, юг, запад и восток. Я хранил, как выясняется, карту Ханны в рюкзаке, намереваясь показать ее в школе, вдруг кто-нибудь еще получил такую же и знает, что это все значит. Но прошло время, она затерялась где-то между тетрадями и учебниками, и я совсем о ней забыл. До этого момента.

В записях я буду упоминать некоторые места в нашем любимом городе, которые вам следует посетить. Конечно, не в моих силах заставлять вас, но если захотите получше разобраться в моей истории, то направляйтесь, куда я вам скажу. Или можете просто выкинуть карты, я все равно этого никогда не узнаю.

Рюкзак тяжестью давит на ногу: где-то на самом дне, под тетрадями, лежит карта.

А может быть, и узнаю. Я еще точно не знаю, что бывает после смерти, возможно, сейчас я стою прямо позади вас.

Наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в верстак и кладу лицо на руки. Проводя рукой по волосам, замечаю, что они неожиданно стали влажными.

О, прошу прощения. Это было нечестно.

Что ж, пожалуй, начнем. Фоли, ты готов?

Джастин Фоли… старшеклассник. Первый поцелуй Ханны. Откуда я это знаю?

Джастин, лапочка, с тобой я впервые поцеловалась. Мы гуляли, держась за руки, ты был моим первым парнем. Я это говорю вовсе не для того, чтобы казаться подлой – совсем нет. Думаешь, наше первое свидание произошло потому, что ты этого захотел? Не совсем так: я все тщательно продумала и спланировала. Ты не знаешь, но за два года до того, когда я только перешла в старшую школу, а ты учился на год старше, я начала следить за тобой. Работая в отделе, где отслеживали посещаемость учеников, я узнала твое расписание. У меня до сих пор где-то валяется его копия, ее наверняка найдут, когда будут разбирать мои вещи, и выкинут, решив, что это была пылкая любовь к старшекласснику, которая не имела последствий. Но так ли это?

Для меня нет. Я не случайно об этом вспомнила, все началось с нашей первой встречи.

Так где же я в этом списке? Второй? Третий? Чем дальше, тем хуже? Похоже на то. Не случайно она сказала, что счастливый тринадцатый номер может забрать эти пленки в ад.

Надеюсь, когда ты, Джастин, дослушаешь записи до конца, ты поймешь, что натворил. Это только сейчас кажется, что вроде ничего особенного не произошло, но предательство – это один из самых ужасных и непростительных поступков.

Знаю, вы не желали мне ничего дурного, уверена, что большинство из вас, скорее всего, пребывают в недоумении, почему они попали в мой список, но скоро все встанет на свои места.

Что я тебе сделал, Ханна? Потому что я сам, если честно, даже не догадываюсь, что произошло. Та ночь, если речь все-таки о ней, была такой же странной для меня, как и для тебя. Может быть, именно поэтому я вообще не понимаю, что за чертовщина творится.

Первая красная звездочка находится в квадрате В-4. Все просто: как в морском бое! В – по горизонтали и 4 – по вертикали. Когда вы дослушаете эту кассету до конца, отправляйтесь в указанное место: там стоит дом, в котором мы прожили совсем недолго, лето после нашего переезда в этот город, перед моим поступлением в старшую школу. Здесь я впервые увидела тебя, Джастин. Может, ты вспомнишь. Ты тогда был влюблен в мою подругу Кэт. Если честно, она была моей единственной подругой, я тогда больше никого в городе не знала, а она жила по соседству, вот мы и подружились. До начала занятий было еще два месяца, и мы с Кэт много времени проводили вместе. Она рассказывала, что весь год ты не отходил от нее ни на шаг, ей даже казалось, что ты ее преследовал, случайно сталкиваясь в школьных коридорах, постоянно находясь где-то рядом. Это что, действительно было случайно?

На дискотеке в конце учебного года ты наконец нашел в себе силы пригласить Кэт танцевать. Вы протанцевали вместе все медленные танцы, и она сказала, что собирается разрешить тебе поцеловать себя. Первый поцелуй в ее жизни. Какая честь!

Истории, должно быть, будут изобличать людей. Это единственная причина, по которой кассеты переходят из рук в руки, а не оказываются в помойке. Все боятся разоблачения. Ханна зачем-то хотела, чтобы мы все услышали, что она хочет нам сказать. И мы сделаем то, что она говорит, передадим записи дальше, только чтобы их не увидели те, кого нет в ее списке. «Список». Звучит как закрытый тайный клуб. И по какой-то причине я стал его членом.

Мне хотелось узнать, как ты выглядишь, Джастин, поэтому мы позвонили тебе и попросили зайти. Мы звонили от меня, потому что Кэт не хотела, чтобы ты знал, где она живет… по крайней мере, пока не хотела…

У тебя была тренировка – не помню, то ли баскетбол, то ли бейсбол, сейчас уже неважно, – поэтому ты мог зайти, только когда она закончится. Нам ничего не оставалось, как ждать.

Баскетбол! Тем летом многие тренировались, чтобы, перейдя в старшую школу, сразу попасть в запасные школьной команды. Джастин уже прошел этот этап и сейчас, на второй год обучения, рассчитывал на место в основном составе. Поэтому многие из нас играли с ним, надеясь чему-нибудь научиться. И кое-кто научился. В то время как другие, к сожалению, нет.

Мы сидели около окна и болтали, когда вдруг на улице появился ты с другом – привет, Зак!

Зак? Зак Дэмпси? Единственный раз, когда я видел Зака с Ханной, это ночь, когда мы с ней познакомились.

Перед моим прежним домом был перекресток в виде перевернутой буквы «Т». Так вот, вы шли прямо по центру дороги, перпендикулярно моему дому.

Так-так… Подождите, мне нужно подумать. Чтобы сосредоточиться, ковыряю засохшее пятно оранжевой краски на верстаке. Интересно, почему я вообще это слушаю? Зачем я в это ввязался? Почему просто не вытащить кассету из магнитофона и не выкинуть всю коробку в мусорное ведро? С трудом сглатываю, в уголках глаз собираются слезы. Это все из-за голоса Ханны, который, я думал, уже никогда не услышу. Не могу просто взять все и выбросить. И еще из-за этих дурацких правил. Ханна говорит, что сделала копии всех пленок, а может, нет? Вдруг, если я не передам их дальше, то все закончится и никаких последствий не будет? Но что, если в этих записях есть что-то, что может мне повредить? Что, если это все не шутка? Тогда появится второй комплект кассет, и все услышат, что на них записано… Пятно краски отслаивается как корка… Кто рискнет проверить слова Ханны на подлинность?

Ты перешагнул через сточную канаву и ступил на газон. Мой отец все утро усердно его поливал, поэтому трава была мокрой. Ты поскользнулся и упал. Зак шел, уставившись в окно, пытаясь получше рассмотреть новую подругу Кэт – вашу покорную слугу, – и споткнулся о тебя, упав рядом. Ты оттолкнул его и встал, после чего он тоже поднялся. На долю секунды вы замерли в недоумении, что делать дальше, после чего бросились бежать прочь от дома. Кто из вас решил, что это будет лучшим выходом из ситуации? Мы с Кэт смеялись как сумасшедшие, стоя около окна.

Я помню этот случай, Кэт рассказала мне о нем тем летом на вечеринке по поводу ее предстоящего отъезда. Ей произошедшее казалось очень забавным. На той вечеринке я впервые увидел Ханну Бейкер. О боже! Я думал, что она такая милая, и к тому же только переехала в наш город. У меня не очень хорошо складывались отношения с противоположным полом, но рядом с ней, мне казалось, я смогу стать другим, улучшенным Клэем Дженсеном, старшеклассником Клэем Дженсеном.

Кэт переехала до того, как мы пошли в школу, а я влюбилась в парня, который остался после нее. Прошло немного времени, как этот парень начал проявлять ко мне интерес, не исключено, из-за того, что я все время была поблизости. У нас не было общих уроков, но первый, четвертый и пятый уроки проходили в соседних кабинетах. Пятый урок у меня был плавающим, но даже когда его не было, я всегда дожидалась тебя в коридоре.

На вечеринке Кэт, несмотря на то что было довольно холодно, все тусовались во внутреннем дворике. И конечно, я забыл куртку дома.

Через какое-то время я смогла сказать тебе «привет», и вскоре ты начал отвечать на мое приветствие. Затем однажды я молча прошла мимо тебя. Я знала, что ты не сможешь этого стерпеть – так мы впервые заговорили.

Хотя нет, все было не совсем так. Я нарочно оставил куртку дома, потому что хотел, чтобы все увидели мою новую рубашку. Каким же я был идиотом!

– Привет! – сказал ты. – Ты не хочешь со мной поздороваться?

Я улыбнулась, перевела дыхание и обернулась:

– А что, я должна?

– Ну, ты же всегда здороваешься.

Я спросила, почему ты думаешь, что так хорошо меня знаешь.

На вечеринке Кэт во время моего первого разговора с Ханной я наклонился, чтобы зашнуровать ботинок, но у меня никак не получалось: пальцы онемели от холода, и я не мог справиться со шнурком. Ханна, что делает ей честь, предложила мне помочь, но я, конечно, ей не позволил. Вместо этого я ждал, пока Зак включится в нашу неловкую беседу, а я смогу сбежать в дом, чтобы отогреть пальцы в воде. Я был очень смущен.

Когда я спрашивала маму, как привлечь внимание мальчиков, она мне всегда говорила: «Притворяйся, что тебя сложно добиться». Так я и поступала, уверена, это сработало. Теперь ты дожидался меня после занятий, но все никак не мог решиться попросить мой телефон, хотя я знала, что рано или поздно это произойдет, поэтому тренировалась, как произнесу заветные цифры – со спокойствием и уверенностью в себе, как будто мне действительно все равно, как если бы я давала телефон по сто раз на дню. Да, мальчики в моей прежней школе спрашивали мой номер, но здесь, в новой школе, ты был первым. Вернее, нет, не совсем так. Ты бы первым, кто в результате получил телефон. Не то чтобы я не хотела его никому говорить раньше. Просто была осторожной: новый город, новая школа – на этот раз я собиралась следить за тем, какое впечатление произвожу на людей. В конце концов, как часто вам выпадает второй шанс? Когда у меня прежде спрашивали номер, я называла правильно все цифры, кроме последней. Я пугалась и все портила… как бы невзначай.

Кладу рюкзак на колени и расстегиваю большой карман.

Когда ты записывал мой телефон, я очень сильно разволновалась, но к счастью, ты тоже нервничал, поэтому ничего не заметил. Когда я наконец произнесла последнюю цифру – правильную цифру! – я улыбнулась так широко и лучезарно, как только могла. У тебя так тряслись руки, что я испугалась, что ты сейчас сомнешь листочек, а это в мои планы не входило.

Вот уже карта Ханны на верстаке.

Я показала на цифру, которую ты написал:

– Тут должно быть «семь».

– Это и есть «семь».

С помощью деревянной линейки разглаживаю на карте замятины.

– А-а-а. Ну, хорошо, если у тебя это «семь».

– Это «семь», – сказал ты, но все-таки подправил цифру, чтобы она стала четче.

Я все теребила манжет блузки и была практически готова промокнуть им выступивший у тебя на лбу пот… как сделала бы моя мама. Но слава богу, я удержалась. Ты бы тогда больше никогда не спросил ни у одной девочки телефонный номер.

Из-за боковой двери мама крикнула мое имя. Я сделал звук тише, готовый в любой момент нажать на кнопку «Стоп».

– Да?

К тому времени, когда я добралась домой, ты мне уже звонил. Дважды.

– Не хочу тебя отвлекать, – говорит мама, – но мне нужно знать, будешь ли ты с нами ужинать.

Мама спросила, кто ты такой, я ответила, что одноклассник, скорее всего, звонил по поводу домашней работы. И она сказала, что ты сообщил ей то же самое.

Смотрю на первую красную звездочку. В-4. Я знаю, где это. Но нужно ли мне туда идти?

Я не могла в это поверить. Джастин, ты обманул мою маму. Так почему же это меня так развеселило?

– Нет, – говорю я. – Пойду к другу. Помогу с его проектом.

Так как наша ложь совпала, это стало знаком.

– Хорошо, – говорит мама. – Оставлю твою долю в холодильнике, сможешь разогреть позже.

Мама спросила, какой у нас общий предмет, я сказала, что математика, в чем в общем-то было немного правды. У нас обоих была математика. Только не вместе. И разные направления.

– Понятно, – согласилась мама. – Он мне так и сказал.

Я обвинила ее в том, что она не доверяет собственной дочери, забрала листочек бумаги, на котором она записала твой телефон, и побежала наверх.

Я пойду туда. К месту, отмеченному первой звездочкой. Но прежде чем я дослушаю до конца эту сторону первой кассеты, мне нужно зайти к Тони.

Тони никогда не менял автомагнитолу, у него до сих пор стоит кассетная. Это, утверждает он, позволяет ему решать, какая музыка будет играть в его машине. Когда он одалживает машину и в магнитолу пытаются поставить диски, то он всегда говорит: «Формат не тот». Так что в его машине, что бы ни случилось, всегда звучит только та музыка, которая ему нравится.

Когда ты подошел к телефону, я сказала:

– Джастин? Это Ханна. Мама говорит, ты звонил, у тебя какие-то вопросы по математике.

Тони водит старый «Мустанг», который достался ему от старшего брата, тот получил машину от отца, которому, вероятно, она перешла от деда. В школе мало таких парочек, чьи чувства сравнимы с чувствами Тони к его машине.

Я тебя озадачила, но в конце концов ты вспомнил, что наврал моей маме, и, как хороший мальчик, извинился.

Мы с Тони не близкие друзья, однако не раз вместе делали школьные проекты, поэтому я знаю, где он живет. И что самое важное, у него есть плеер, который проигрывает кассеты. Желтенький, с маленькими пластиковыми наушниками. Уверен, он сможет мне его одолжить. Я возьму с собой несколько пленок и послушаю их, пока буду идти к старому дому Ханны, который находится всего в квартале от дома Тони.

– Итак, Джастин, что у тебя там с математикой? – спросила я. Ты так просто не отделаешься, решила я для себя.

Или, может быть, я пойду куда-нибудь еще. Туда, где никого не будет. Слушать кассеты здесь просто невозможно. Не то чтобы я боюсь, что мама или папа узнают голос в динамиках, дело в том, что мне нужно пространство. Пространство, чтобы я смог свободно дышать.

Но ты не пропустил удар. Ты сказал, что поезд А отходит от твоего дома в 15.45. Поезд Б отходит от моего дома на десять минут позже.

Ты не мог этого видеть, Джастин, но я подняла руку, как будто была в школе на уроке, а не у себя дома.

– Вызовите меня, мистер Фоли, – сказала я. – Я знаю ответ.

Когда ты произнес мое имя – «Да, мисс Бейкер?» – я выкинула мамино правило о недоступности в окно. Я сказала, что два поезда встретятся в парке Эйзенхауэра у подножия горки, построенной в виде ракеты.

Что Ханна в нем нашла? Я никогда этого не понимал. Даже она признавалась, что не может дать ответ на этот вопрос. Но для среднестатистического парня слишком много девочек были влюблены в Джастина. Конечно, он достаточно высокий. И возможно, они находят его интересным. Он все время выглядывает из окон, что-то пристально рассматривая.

Длинная пауза на твоем конце провода, Джастин. И я говорю об о-о-очень длинной паузе.

– Так когда поезда встретятся? – спросил ты.

– Через 15 минут, – ответила я.

Ты сказал, что 15 минут – это невероятно долго для двух поездов, идущих на полной скорости.

Вау. Притормози, Ханна.

Я знаю, что вы все думаете. Ханна Бейкер – шлюха. Уппс. Вы слышали это. Я сказала: «Ханна Бейкер…» Не могу произнести это снова.

Она замолчала.

Я пододвинул табурет ближе к верстаку. Из динамиков раздавался какой-то шелест. Потом шипение, мягкий равномерный шум.

О чем она сейчас думает? Ее глаза закрыты? Она плачет? Ее пальцы на кнопке «Стоп» в надежде, что у нее хватит сил нажать ее? Что она делает? Я не могу услышать!

Это неправда.

Ее голос стал злым. Даже пугающим.

Ханна Бейкер никогда не была и не будет шлюхой.

Я просто мечтала о первом поцелуе. Я уже начала учиться в старшей школе, но никогда не целовалась. Никогда. Но мне нравился мальчик, и я нравилась ему, так почему же мы не могли поцеловаться? Вот и вся история.

Мне кажется, я слышал какую-то другую версию произошедшего.

В течение нескольких ночей до нашей встречи в парке мне снился один и тот же сон. Совершенно одинаковый. С начала до конца. И чтобы развлечь вас, я его сейчас перескажу.

В городе, где я жила раньше, был парк, чем-то похожий на парк Эйзенхауэра. Там тоже была горка в виде ракеты. Уверена, их делали на одном заводе, потому что они были похожи, как братья-близнецы. Красный нос указывает в небо. Между носом и килем три платформы, связанные тремя лестницами. На верхнем уровне штурвал. На среднем – горка, которая ведет вниз к игровой площадке.

Часто вечерами, перед моим первым днем в новой школе, я поднималась наверх ракеты в парке Эйзенхауэра и клала голову на штурвал. Ночной ветер сквозил через арматуру, охлаждая меня. Я закрывала глаза и думала о доме.

Я поднимался на эту ракету всего один раз. Мне тогда было пять лет. Просунув голову через железки, я кричал, плакал и ни в какую не соглашался спуститься вниз. Отец был слишком большим, чтобы пролезть ко мне, поэтому ему пришлось вызвать пожарных. Должно быть, их часто туда вызывали, потому что несколько недель назад городские власти объявили, что собираются закрыть горку.

Наверное, поэтому в моих мечтах мой первый поцелуй должен был состояться на ракете. Это напоминало мне о моем детстве, невинности. И я хотела, чтобы мой первый поцелуй был именно таким. Невинным.

Возможно, поэтому она не отметила звездочкой парк. К тому моменту, когда кассеты дойдут до последнего адресата, ракеты уже, скорее всего, не будет.

Итак, вернемся к моим снам, которые начались в ночь после того, как ты в первый раз дождался меня после окончания уроков. Тогда я узнала, что нравлюсь тебе.

Ханна сняла блузку и разрешила Джастину залезть ей в лифчик. Точно. Вот что, насколько мне было известно, произошло в парке.

Хотя стоп. Зачем ей делать это в центре парка?

Сон начинается с того, что я стою наверху ракеты, держась за штурвал. Это все та же игрушечная ракета на детской площадке, но каждый раз, когда я поворачиваю штурвал налево, деревья в парке вытаскивают из-под земли свои корни и делают шаг влево. Когда я поворачиваю направо, они отступают вправо.

Затем я слышу твой голос, зовущий меня снизу:

– Ханна! Ханна! Прекращай играть с деревьями и спускайся ко мне.

Я оставляю штурвал и спускаюсь с верхней платформы на среднюю. Но когда я оказываюсь на ней, мои ноги неожиданно вырастают, и я уже не могу пролезть вниз, на землю.

Ноги вырастают? Серьезно? Я не специалист по толкованию сновидений, но, может, ей было интересно, насколько большой у Джастина…

Я просовываю голову в отверстие, откуда начинается горка, и кричу:

– У меня слишком большие ноги. Ты все еще хочешь, чтобы я спустилась вниз?

– Я люблю большие ноги, – отвечаешь ты. – Спускайся по горке. Я тебя поймаю.

Поэтому я сажусь на горку и отталкиваюсь. Ветер дует мне в лицо, а ноги создают сопротивление, поэтому я качусь очень медленно. В тот момент, когда я подъезжаю к земле, я замечаю, что у тебя невероятно маленькие ноги. Совершенно неправдоподобные.

Я знал!

Ты подходишь к концу горки. И, когда я спрыгиваю, мои ножищи не наступают на твои маленькие ножки.

– Видишь? Мы созданы друг для друга, – говоришь ты.

Затем ты наклоняешься, чтобы поцеловать меня. Твои губы все ближе и ближе… и… я просыпаюсь.

Каждую ночь в течение недели я просыпалась в один и то же момент – прямо перед поцелуем. Но сейчас, Джастин, я собиралась наконец встретиться с тобой. В парке. Внизу горки. И черт побери, ты меня поцелуешь, хочешь ты этого или нет. И неважно, понравится ли это тебе.

Ханна, если ты целовалась тогда так же, как на вечеринке, поверь мне, ему должно было понравиться.

Я велела тебе ждать меня там через 15 минут. Конечно, я специально назначила такое время, чтобы быть уверенной, что успею добраться до ракеты быстрее тебя. К тому моменту, когда ты только войдешь в парк, я хотела уже быть внутри ракеты и спускаться вниз, как в моем сне. И все было именно так, как мне представлялось… кроме танцующих деревьев и странных ног.

С моего наблюдательного пункта у штурвала наверху ракеты я увидела тебя в дальнем конце парка. Ты сверялся с часами каждые несколько секунд и шел в направлении горки, осматриваясь по сторонам. Я «крутила» штурвал так сильно, как могла, чтобы он затрещал. Ты сделал шаг назад, посмотрел наверх и позвал меня. Не переживай, несмотря на то что я хотела пережить свой сон, я не ожидала, что ты будешь знать все до мелочей и попросишь меня перестать играть с деревьями и спускаться вниз.

– Сейчас буду, – сказала я.

Но ты велел мне оставаться на месте. Ты хотел сам подняться ко мне. Поэтому я закричала в ответ:

– Не надо! Я хочу скатиться с горки.

Тогда ты повторил эти магические слова, как во сне:

– Я ловлю тебя.

Это определенно круче, чем мой первый поцелуй. Это было в седьмом классе, с Андреа Уильямс, за спортзалом, после окончания занятий. Она подошла к моему столику во время ланча, прошептала на ухо предложение встретиться после уроков, и весь оставшийся день я был сильно возбужден.

Когда мы закончили целоваться, она отвернулась и убежала, оставив у меня на губах клубничный блеск. Я обошел спортивный зал и увидел двух ее подружек, каждая давала ей по пять долларов. Я не мог в это поверить! Мой первый поцелуй оказался всего-навсего десятидолларовым спором.

Хорошо она со мной поступила или плохо? Тогда я решил, что плохо. Но ее клубничный блеск для губ остался у меня в памяти.

Я все продолжала улыбаться, пока спускалась по лестнице вниз, на вторую платформу. Когда я села на горку, мое сердце колотилось как сумасшедшее. Все было именно так, как я себе представляла. Все мои прежние друзья впервые поцеловались в средней школе. А мой поцелуй ждал меня внизу горки. Все, что мне нужно было сделать, – спуститься.

И я это сделала.

Знаю, это было не совсем так, но в моих воспоминаниях все сохранилось в замедленном действии. Толчок. Скольжение. Мои волосы, летящие за мной. Ты раскрываешь руки, чтобы поймать меня. Я раскрываю свои, чтобы попасть тебе в объятия.

Так когда ты решил поцеловать меня, Джастин? Это произошло, когда ты шел по парку? Или когда я соскользнула тебе в руки?

О’кей, кто хочет узнать, что я подумала во время своего первого поцелуя? Итак, слушайте: «Кто-то ел хот-дог».

Неплохо, Джастин.

Прошу прощения. Все было не так плохо, но такой была моя первая мысль.

Мне все-таки кажется, что клубничный блеск для губ приятнее, чем хот-дог.

Я так переживала, как все пройдет, каким будет мой первый поцелуй, потому что мои прежние подруги рассказывали, что поцелуи бывают разных видов – мой оказался прекрасным. Ты не совал мне в рот язык. Не хватал меня за попу. Мы просто соединили губы… и поцеловались.

Вот и все.

Подождите. Постойте. Не перематывайте назад. Не стоит слушать все сначала, потому что вы ничего не пропустили. Все было в точности так, как я рассказала. Давайте я повторю. Вот… и… все… что случилось.

Что? Вы слышали о чем-то еще?

Меня прошиб озноб.

Да, я слышал. Мы все слышали.

Хорошо, вы правы. Кое-что еще произошло. Джастин взял меня за руку, мы гуляли, наслаждаясь друг другом. Затем он снова меня поцеловал. Точно так же. А затем? Затем, Ханна? Что случилось после?

После… мы разошлись. Он пошел в одну сторону. А я – в другую.

Ох. Прошу прощения. Вы ожидали чего-то более сексуального, не так ли? Вы хотели услышать, как мои маленькие шаловливые пальчики начали играть с его ширинкой. Вы хотели услышать…

Хорошо, так что вы хотели услышать? Потому что я слышала так много историй, что даже не знаю, какая из них самая популярная.

Правда.

Сейчас правда – это единственное, что вы не забудете.

Я и сейчас помню, как Джастин болтал в школе с друзьями. Как Ханна прошла мимо и вся группа замолкла. Они отвели глаза. А когда она удалилась, они начали смеяться.

Почему я это запомнил?

Потому что я столько раз хотел поговорить с Ханной после вечеринки по поводу отъезда Кэт, но слишком стеснялся. Слишком всего боялся.

В тот день я подумал, что эта компания знает о Ханне что-то еще, чего я не знаю. Позже я услышал, что она позволила парню лапать ее прямо в центре парка, около детской горки. А так как она была новенькой, то эти слухи стали основой ее имиджа.

Я рассудил, что Ханна круче меня, что она слишком опытная в сравнении со мной. И испугался подойти к ней.

В любом случае, спасибо тебе, Джастин. Это я говорю совершенно искренне. Мой первый поцелуй был прекрасным. И в течение месяца или около того, что мы встречались, ты замечательно целовался. Ты вообще был чудесным.

Но затем ты начал хвастаться.

Прошла неделя, я ничего не слышала. Но неожиданно, как это всегда бывает со слухами, они дошли до меня. Все в школе знали, что ты не будешь болтать без повода.

Знаю, что ты думаешь. Пока я рассказывала историю, я все время думала только об одном. О поцелуе. Ты же решил извлечь из ситуации выгоду для улучшения своей репутации среди друзей. Так и появился этот слух, основанный на невинном поцелуе.

Ты думал, что никакого вреда от этого не будет. Но нет. Этот слух разрушил воспоминания, которые, я надеялась, будут особенными. Из-за него у меня сложился такой имидж, с которым я уже ничего не могла поделать. И так получилось, что этот слух стал основой для снежка, который вырастет до снежного кома. Это было только началом.

Поменяйте кассету, чтобы узнать больше.

Я дошел до магнитофона, чтобы нажать на «Стоп».

И, Джастин, лапочка, не уходи. Ты не поверишь, но твое имя всплывет еще раз.

Я потянулся к кнопке, слушая мягкий шум из динамиков и слабое попискивание валиков, крутящих пленку, ожидая, что ее голос вернется. Но этого не произошло. Конец истории.

Вот я и у Тони. Его «Мустанг» припаркован на тротуаре около дома. Капот открыт, а они с отцом склонились над двигателем. Тони держит маленький фонарик, а отец что-то подтягивает гаечным ключом.

– Что-то сломалось? – спрашиваю я. – Или просто развлекаетесь, осматривая свою лошадку?

Тони оборачивается, видит меня и роняет фонарик:

– Черт!

Его отец выпрямляется, вытирает масляные руки об испачканную футболку.

– Шутишь? Для нас это всегда развлечение. – Он смотрит на Тони и подмигивает. – А если происходит что-то серьезное, то это развлечение вдвойне.

Нахмурившись, Тони лезет за фонариком.

– Пап, помнишь Клэя?

– Конечно, – отвечает отец. – Рад видеть тебя снова.

Он не спешит пожать мне руку, а я, глядя на масло на его ладонях, тоже не протягиваю ему свою.

– Ты как-то ужинал у нас, – говорит отец Тони. – Еще постоянно говорил «пожалуйста» и «спасибо».

Я улыбаюсь.

– После того как ты ушел, жена целую неделю твердила нам с сыном, что нужно быть более вежливыми.

Ну, что я говорил, все взрослые меня любят.

– Угу, это он, – говорит Тони. Он вытирает руки тряпочкой. – Так что случилось, Клэй?

Повторяю про себя его слова. Что случилось?

Ах да, если уж ты спросил, сегодня по почте я получил коробку с кассетами от девочки, которая совершила самоубийство. Вероятно, я должен их послушать, поэтому мне хотелось бы одолжить у тебя плеер.

– Ничего особенного.

Его отец спрашивает, не мог бы я сесть в машину и завести ее, пока они будут смотреть, как работает двигатель.

– Ключи в стартере.

Бросаю рюкзак на пассажирское сиденье и залезаю на место водителя.

Тони стоит рядом, наблюдая за мной. Когда наши взгляды пересекаются, он как-то странно смотрит на меня. Он что, знает?

– Тони, – обращается к нему отец. – Посвети сюда.

Тони прекращает таращиться на меня и наклоняется к двигателю. Но я вижу, что он постоянно косится в мою сторону.

Что, если он тоже упомянут в записях? Вдруг он идет в списке Ханны прямо передо мной? Может, это он отправил мне посылку?

О боже, я теряю самообладание. Может быть, он вообще ничего не знает. Скорее всего, я просто выгляжу виноватым или что-то типа того, поэтому он так на меня и смотрит.

Рядом со мной, за пассажирским сиденьем, на полу валяется плеер. Вокруг него аккуратно обмотаны провода от наушников. Что же придумать? Как объяснить, зачем он мог мне понадобиться?

– Тони, возьми гаечный ключ и отдай мне фонарик, – говорит его отец. – Ты его сильно трясешь, я не могу ничего рассмотреть.

Они обмениваются фонариком и гаечным ключом, и в этот момент я хватаю плеер. Вот так просто. Без лишних мыслей и объяснений. Средний карман моего рюкзака открыт, поэтому я засовываю в него плеер и застегиваю на молнию.

– Клэй, заводи! – кричит отец Тони.

Поворачиваю ключ, и двигатель заводится. Отец Тони улыбается, как человек, который получает удовольствие от того, что сделал.

– Немного подтянул – и как она заурчала, – говорит он, склонившись над двигателем. – Можешь глушить, Клэй.

Тони захлопывает капот.

– Увидимся дома, пап.

Отец кивает, поднимает металлическую коробочку с инструментами и идет в гараж. Надеваю рюкзак на одно плечо и вылезаю из машины.

– Спасибо, – говорит Тони. – Если бы не ты, я бы застрял тут на всю ночь.

Я просовываю руку во вторую лямку рюкзака и надеваю его как следует.

– Мне нужно было выбраться из дома, – говорю я. – Мать совсем достала.

– Понимаю. – Тони смотрит в сторону гаража. – Мне вот тоже нужно делать домашнее задание, а отец хочет, чтобы мы покопались под капотом.

Свет в уличном фонаре гаснет.

– Так зачем ты пришел, Клэй?

Всем телом ощущаю тяжесть плеера в рюкзаке.

– Просто шел мимо, увидел тебя и заглянул поздороваться.

Его взгляд как-то странно застыл на мне, словно он не верит тому, что я говорю, поэтому я отворачиваюсь.

– Я собираюсь в кафе «У Рози». Тебя подвезти?

– Спасибо, мне тут недалеко.

Он засовывает руки в карманы.

– Куда идешь?

Боже, надеюсь, его нет в списке. Но что, если есть? Что, если он уже прослушал пленки и знает, о чем я сейчас думаю? Что, если он знает, куда я иду? А вдруг он должен будет получить посылку после меня? В этом случае он наверняка потом вспомнит этот наш разговор и мое нежелание что-либо ему говорить.

– Так, никуда, – отвечаю и тоже засовываю руки в карманы. – Ну, хорошо, тогда до завтра.

Он молчит, просто смотрит, как я ухожу. А я все жду, как он воскликнет: «Эй, где мой плеер?» Но нет. Что ж, мне удалось совершить идеальный побег с места преступления.

На первом же перекрестке сворачиваю направо и слышу, как заводится «Мустанг» и как Тони отъезжает от дома и проезжает позади меня. Я снимаю рюкзак, ставлю его на землю, достаю плеер, аккуратно разматываю провод и засовываю желтые наушники в уши. В рюкзаке первые четыре кассеты, это на одну или две больше, чем я успею послушать до вечера. Остальные я оставил дома. Открываю маленький карман, достаю первую кассету и засовываю ее в плеер на сторону Б.

Кассета 1. Сторона Б

С возвращением. И спасибо, что остаетесь с нами.

Нахожу плеер в кармане куртки и делаю звук погромче.

Если вы слушаете эти записи, это означает одно из двух: либо вы Джастин и хотите услышать, чья история последует за вашей, либо вы кто-то еще и ждете, вдруг сейчас речь пойдет о вас. Ладно-ладно, не буду больше мучить…

Около волос выступил пот.

Алекс Стендал, твой выход.

Со лба на висок стекает тоненькая струйка пота. Промакиваю ее рукавом куртки.

Уверена, ты понятия не имеешь, как тут оказался. Вероятно, ты думаешь, что сделал все правильно. Ты назвал меня Лучшей задницей среди первокурсниц. Как кто-то может на это злиться? Ну, так послушай.

Сижу на обочине, опустив ноги в сточную канаву. Несколько травинок пробились через цемент. По обеим сторонам дороги уже зажглись фонари, хотя солнце только начинает опускаться за крыши домов и макушки деревьев.

Во-первых, Алекс, если ты думаешь, что я очередная глупая маленькая девочка, которая ко всему относится слишком серьезно, никто не заставляет тебя слушать. Уверена, тебе не очень приятно, что я выставляю на всеобщее обсуждение твои мысли о моей заднице, но мне-то уже все равно, верно?

Люди в домах вокруг заканчивают ужинать. Возможно, кто-то уже складывает тарелки в посудомоечную машину. Или занимается домашними делами. Для этих семей это самый обычный вечер.

Я могу назвать целый список людей, кому тоже не хотелось бы, чтобы эти кассеты стали достоянием общественности.

Пожалуй, начнем.

Согнувшись вперед, я обхватываю себя за ноги и кладу лоб на колени.

Помню, как сидела на втором уроке, когда появился твой список. Мисс Штрум, очевидно, хорошо провела выходные, потому что пришла на урок совершенно неподготовленной. Она включила нам один из ее любимых скучнейших документальных фильмов. Уже не помню, о чем шла речь, но у рассказчика был хриплый голос и британский акцент. Я вертела в руках старый кусочек изоленты, приклеенный к парте, чтобы занять себя хоть чем-то и не уснуть. Для меня голос диктора был не больше чем фоновым шумом.

Ах да, еще перешептывания. Но когда я оборачивалась, все почему-то смолкали. Но я видела, как из рук в руки по рядам переходит какой-то листок. Наконец он дошел до парты позади меня, за которой сидел Джимми Лонг. Это сложно было не заметить, потому что, когда Джимми обернулся, чтобы взять листок, стул под ним так заскрипел, что казалось, развалится. Все, кто был в классе тем утром, говорят, что Джимми постоянно бросал подлые взгляды на мою спину. Он прошептал:

– Спорю, так и есть.

Я сильнее сжал колени. Болван Джимми – такое прозвище он получил в школе.

Кто-то прошептал:

– Ты идиот, Болван.

Я обернулась, но у меня не было настроения перешептываться.

– Что так и есть? – переспросила я.

Джимми ухмыльнулся и бросил взгляд на листок, лежавший перед ним. Вновь раздались крики «идиот» – на этот раз они доносились из разных концов класса, как будто никто не хотел, чтобы я узнала, над чем они смеются.

Впервые этот список попал ко мне на уроке истории, в нем было несколько имен, которых я не знал. Это были новички, с которыми я не общался. Но имя Ханны было мне знакомо. Помню, я даже рассмеялся, когда увидел, какую характеристику она получила. Быстро она создавала себе репутацию. Только сейчас я понимаю, что все это началось благодаря фантазии Джастина Фоли.

Я крутила головой, чтобы прочитать заголовок на листочке, который лежал вверх ногами: «Новички в старшей школе: Чики и Фрики». Когда Джимми откинулся, парта вновь заскрипела, и я знала, что мисс Штрум идет к нам, но мне нужно было найти свое имя. Мне было наплевать, почему я в этом списке. Мне кажется, я даже не переживала, в какой части списка я оказалась. Просто было интересно узнать, что обо мне написали, если это вызвало такой резонанс. Штрум шла по проходу, готовая забрать список, а моего имени все не было. Ну, где же оно? Где? Да вот же!

Позже, тем днем, проходя мимо Ханны в коридоре, я обернулся. И был вынужден согласиться. Она определенно заслуживала этого звания.

Мисс Штрум схватила список, и я повернулась вперед. Через несколько минут, собравшись с мыслями, я бросила беглый взгляд на противоположную сторону класса. Как и ожидалось, Джессика Дэвис выглядела ужасно. Почему? Потому что прямо напротив моего имени, но в другой колонке было написано ее. Карандашом она выбивала на тетради азбуку Морзе, она покраснела. Что я подумала? Слава богу, я не знаю азбуку Морзе. Правда в том, что Джессика намного симпатичнее меня. Напишите список частей человеческого тела, и каждая из них у нее намного лучше, чем у меня.

Позволю себе не согласиться.

Все знают, что звание Худшей задницы было присвоено ей незаслуженно. Но никому не было до этого дела, потому что никто не знал, почему она оказалась в числе «фриков». Никто, кроме тебя, Алекс… меня… и Джессики.

Возможно, кто-то думает, что ты был прав, выбрав меня. Но по-моему, дело было вовсе не в моей попе. Составляя список, Алекс, ты руководствовался отнюдь не моим внешним видом, а желанием отомстить.

Выдергиваю из земли пучок травы и встаю. Рву траву на маленькие кусочки, пока она не выпадает из рук.

Но сейчас я не хочу говорить о том, почему ты это сделал, Алекс. Об этом речь пойдет позже. Давайте обратим внимание на то, как меняется отношение людей к тебе, когда они видят твое имя в этом дурацком списке. Я хочу рассказать…

Пауза. Делаю звук погромче. Слышно, как она разглаживает листочек бумаги.

Я только что просмотрела все имена, которые вошли в мой список, вспомнила все истории, которые вы скоро услышите, и вот что подумала. Ни одно событие, о котором пойдет речь, никогда бы не произошло, если бы ты, Алекс, не внес мое имя в тот список. Все так просто.

Тебе было нужно имя, чтобы противопоставить его Джессике. И так как после истории, придуманной Джастином, у всех в школе уже сложилось обо мне определенное мнение, я была идеальным выбором, не так ли?

А снежок все продолжает катиться с горы, увеличиваясь в размерах.

Список Алекса был просто шуткой. И мне кажется, не очень удачной. Он и не думал, что все так обернется. Это нечестно.

А что насчет меня? Что я сделал? Чем я не угодил Ханне? Понятия не имею. Что обо мне будут думать другие, когда узнают, почему я попал в список Ханны? Некоторые – по меньшей мере двое – это уже знают. Изменилось ли их отношение ко мне? Думаю, что нет. Потому что мое имя не имеет ничего общего со всеми этими историями. Я в этом уверен. Я не сделал ничего плохого!

Этот рассказ не о том, почему ты это сделал, Алекс, а о том, каковы были последствия твоего поступка, а конкретно о том, как это все отразилось на мне. Ты этого не планировал, да и не смог бы, даже если бы захотел.

О господи, не могу поверить.

Первой красной звездочкой отмечен дом, где раньше жила Ханна. Вот он впереди… О, нет!.. Этого не может быть…

Я тут уже был. В ночь после вечеринки. Сейчас здесь живет пожилая семья. В ту ночь, около месяца назад, мужчина ехал на машине в нескольких кварталах отсюда. Он разговаривал с женой по телефону, когда попал аварию, врезавшись во встречную машину.

Закрываю глаза, чтобы прогнать нахлынувшие воспоминания. Не хочу это видеть, не хочу снова переживать произошедшее. Но я ничего не могу с собой поделать, не могу отделаться от образов из прошлого. Я шел по улице и увидел две искореженные машины. У пожилого мужчины, сидевшего в одной из машин, началась истерика, он все причитал: «Я должен ей позвонить! Я должен позвонить жене!» Его телефон куда-то подевался, поэтому мы пытались ей дозвониться с моего, но у нее было занято. Видимо, она испугалась и, после того как связь оборвалась, все набирала и набирала номер мужа. По его словам, у нее плохое сердце и ей необходимо сообщить, что с ним все в порядке. Я позвонил в полицию и сказал мужчине, что еще раз попробую ей дозвониться. Но он попросил меня пойти к ней домой – они жили в паре кварталов.

Начала собираться толпа, кто-то старался помочь человеку в другой машине. Оказалось, что он учится в нашей школе и его состояние гораздо хуже, чем у пожилого мужчины. Я попросил кого-нибудь присмотреть за мужчиной до приезда «Скорой», а сам побежал успокоить его жену. Но я не знал, что раньше в этом доме жила Ханна.

Сейчас я иду в точности так же, как когда-то Джастин и Зак, – по центру улицы в направлении Т-образного перекрестка, а прямо впереди дом Ханны. Все как она описывала. Шторы на окнах, за которыми они с Кэт прятались, занавешены на ночь. Представляю, как они стояли и смотрели, как Джастин и Зак идут по дороге, ступают на мокрый газон, а затем падают друг на дружку.

Продолжаю идти вперед, пока не упираюсь в тротуар, после чего пробую, насколько влажная сегодня трава. Совсем не скользко! Не понимаю, как Джастин и Зак умудрились так опозориться прямо перед ее окнами. Интересно, если бы тогда Ханна влюбилась не в Джастина, а в Зака? Джастин исчез бы из ее историй? Не распускал бы никаких слухов? Ханна была бы жива?

День, когда появился твой список, я пережила нормально. Я знала, что это шутка, и люди, стоящие в коридорах с распечатками, тоже это знали. Это была одна большая, полноценная, веселая шутка.

Но что происходит, когда кто-то говорит, что у тебя самая лучшая задница среди новичков? Позволь мне рассказать тебе, Алекс, потому что иначе ты никогда этого не узнаешь. Это позволяет людям – некоторым, особенно тупоголовым, – относиться к тебе, как будто ты вся – это одна шикарная задница.

Вам нужен пример? Отлично. Б-3 на ваших картах. Магазинчик «Голубая капля».

Это совсем недалеко.

Понятия не имею, почему он так называется, но он всего в квартале от дома, где я жила раньше, поэтому я заходила туда, когда мне хотелось сладкого. Что означает… да-да… я заходила туда каждый день.

С улицы «Голубая капля» выглядит грязно и неухоженно, поэтому у меня никогда не было желания посмотреть, что там внутри.

Девяносто пять процентов времени «Голубая капля» пустовала. Лишь я да мужчина за прилавком. Думаю, многие даже не знают о существовании этого места, потому что оно очень маленькое и спрятано между двумя магазинами, которые закрыты с тех пор, как мы переехали. С улицы «Голубая капля» выглядит как доска для рекламы сигарет и алкоголя. А внутри? На самом деле так же, как и снаружи.

Иду мимо бывшего дома Ханны. Подъездная аллея поднимается в горку, а затем исчезает за деревянными дверьми гаража.

Самые лучшие конфеты стоят на прилавке, рядом с продавцом. Мужчина за прилавком приветствует меня звонком – дзинь-дзинь, – когда замечает, что я только вошла. Он знает, что сейчас я подойду к стойке со сладостями и обязательно что-нибудь куплю. Я всегда так делаю. Однажды кто-то сказал, что у этого продавца лицо похоже на грецкий орех. И это действительно так! Возможно, потому, что он очень много курит, или потому, что его зовут Уолли.[1]

Сколько я ее знал, Ханна всегда ездила в школу на голубом велосипеде. Я и сейчас могу представить, как она с рюкзаком за спиной едет по этой улице, мимо домов, деревьев, припаркованных машин, мимо меня. А я стою и смотрю, как она удаляется и наконец исчезает. Снова…

Если честно, не могу припомнить, чтобы Уолли когда-нибудь со мной разговаривал, да и вообще хоть что-то говорил. Ни приветствия, ни дружеского ворчания от него я никогда не слышала. Единственный раз он открыл рот из-за тебя, Алекс. Ну надо же.

Алекс! Точно. Вчера кто-то толкнул его в коридоре прямо на меня. Кто же это был?

В тот день, когда я вошла, как обычно прозвенел колокольчик. Дзинь-дзинь! Я выбрала конфету, не могу сказать, какую именно, потому что уже не помню.

Я поймал Алекса, чтобы он не упал, и спросил, все ли в порядке, но он проигнорировал меня, поднял рюкзак и убежал по коридору. Интересно, чем я его обидел?

Если бы я захотела, я могла бы назвать вам имя человека, который вошел, пока я искала в рюкзаке кошелек, но сейчас это не имеет никакого значения. Важно другое: его поступок – его ужасный, отвратительный поступок – это не что иное, как результат твоих действий, Алекс. Кроме того, об этом сопляке будет еще одна история, так что пусть пока его имя останется секретом.

Вздрагиваю. Что могло случиться в этом магазине из-за списка Алекса? Нет, я не хочу этого знать, и я не хочу видеть Алекса ни завтра, ни когда-либо еще. Ни Алекса, ни Джастина, ни этого Болвана Джимми. Боже, кто еще втянут во все это?

Он ногой открыл дверь в «Голубую каплю»:

– Привет, Уолли!

Он сказал это настолько высокомерно и в то же время настолько естественно. Уверена, он уже не в первый раз обращается к Уолли так, словно выше его.

– А, Ханна, привет, – обратился он ко мне. – Не заметил тебя.

Я говорила, что стояла перед прилавком прямо напротив входа? Меня сложно было не заметить. Я одарила его улыбкой, нашла деньги и положила их в морщинистую руку Уолли. Уолли никак не отреагировал на вошедшего, не улыбнулся, не подмигнул, как он обычно приветствовал меня.

Сворачиваю за угол и иду в направлении «Голубой капли». Удивительно, как меняется город, достаточно только повернуть: позади остались дома, в которых, очевидно, живут представители среднего класса, – не слишком большие, не слишком модные. А впереди – более бедная часть города, здесь дома стоят почти впритык друг к другу.

– Привет, Уолли, угадай, что я хочу тебе сказать.

Я ощутила его дыхание прямо за своей спиной. Я повесила рюкзак на крючок около прилавка, чтобы было удобнее застегнуть молнию. Уолли смотрел, как я пытаюсь справиться с молнией. И в этот момент стоявший позади меня парень шлепнул меня по попе и сказал:

– Это лучшая задница среди новичков старшей школы, Уолли. И ее обладательница стоит прямо здесь – в твоем магазине!

Хех, да, я могу представить массу парней, которые поступили бы так же.

Было ли мне обидно? Нет. Но это не так уж важно, потому что вопрос в том, имел ли он право так поступить? И ответ, я надеюсь, очевиден не только для меня.

Я убрала его руку и отвесила ему пощечину. Неплохо получилось. Думаю, девушки, вам есть чему у меня поучиться.

И в этот момент Уолли вылез из своей раковины и издал звук. Нет, его рот по-прежнему оставался закрытым. Все, что он сделал, это пощелкал языком, но даже это меня удивило.

Вот она – неоновая вывеска магазинчика «Голубая капля».

В такое время в этом квартале открыты всего два магазина: «Голубая капля» и напротив нее – «Кино днем и ночью». «Голубая капля» нисколько не изменилась с тех пор, когда я видел ее в последний раз, – грязная витрина, на стенах и дверях та же реклама пива и сигарет.

Когда я вошел, прозвенел звонок, точно такой, как описывала Ханна. Придерживаю дверь, чтобы она не захлопнулась.

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Даже не глядя, я понимаю, что это не Уолли. Но почему я разочарован? Я ведь пришел не для того, чтобы встретиться с Уолли. Продавец снова обращается ко мне, на этот раз громче:

– Чем могу помочь?

Не могу заставить себя посмотреть в сторону прилавка, потому что я непременно увижу там Ханну. В самом конце магазина стоят холодильники с напитками, и, несмотря на то что мне совсем не хочется пить, я иду к ним. Открываю дверцу и беру первое, что попадается под руку, – апельсиновую газировку. Затем прохожу к кассе и достаю кошелек. Прямо передо мной стойка с конфетами, теми, которые так нравились Ханне. У меня начинает подергиваться глаз.

– Это все? – спрашивает продавец.

Я ставлю газировку и смотрю вниз, потирая глаза. Боль начинается где-то над глазами и проникает вглубь, за брови.

– Там, за вами, есть еще, – говорит продавец. Он, очевидно, думает, что я разглядываю конфеты.

Я беру шоколадный батончик и кладу его рядом с напитком. Затем достаю несколько долларов и расплачиваюсь.

Дзинь-дзинь!

Он возвращает мне пару монет, и я замечаю пластиковый бейджик, прикрепленный к кассе. На нем написано «Уолли».

– Он все еще здесь работает?

– Уолли? – спрашивает продавец. – У него дневная смена.

Когда я выхожу, колокольчик звенит снова.

Надеваю рюкзак на плечо и собираюсь уходить. Проходя мимо, я вроде даже шепчу что-то вроде извинения. Я уже видела впереди дверь, когда он схватил меня за руку и повернул к себе. Он назвал меня по имени, а когда я посмотрела ему в глаза, то поняла, что он не собирается шутить. Я попыталась вырваться, но он держал меня очень крепко.

Напротив, через дорогу, мигает неоновая вывеска «Кино днем и ночью». Я знаю, о ком говорит Ханна. Я уже видел этот трюк с захватом рук. И каждый раз, когда это происходит, мне хочется схватить этого мерзкого типа за шиворот и не отпускать, пока он не освободит девушку из своей хватки. Но вместо этого я каждый раз притворяюсь, что ничего не замечаю. Да и какой, собственно, от меня толк. Он в разы сильнее меня.

Затем это ничтожество отпустило меня и положило руку мне на плечо.

– Это просто игра, Ханна. Расслабься.

Хорошо, давайте проанализируем, что только что произошло. Я думала об этом всю дорогу домой, наверное, поэтому и не запомнила, какую конфету купила в тот день.

Я сижу на тротуаре перед «Голубой каплей», рядом стоит бутылка апельсиновой газировки, шоколадный батончик лежит на коленке. У меня совершенно нет аппетита. Тогда зачем я все это купил? Только ли потому, что Ханна покупала конфеты в этом же магазине? И почему это так важно? Я сходил к месту, отмеченному первой звездочкой и второй. Мне не нужно ходить всюду, куда она велит, и делать то, что она говорит.

Сначала его слова – потом его поведение.

Утверждение номер один: «Это просто игра, Ханна». Перевод: «Твоя задница – это моя игрушка. Ты, наверное, думаешь, что твоя задница принадлежит только тебе, но это не так. По крайней мере, когда все знают, что она у тебя такая клевая. Так что позволь всем вдоволь с ней наиграться».

Я начинаю качать шоколадку на колене.

Утверждение номер два: «Расслабься».

Перевод: «Да ладно, Ханна, все, что я сделал, это потрогал тебя, хотя ты мне ничего подобного не предлагала. Если тебе так хочется, ты тоже можешь потрогать меня».

Теперь давайте поговорим о его поведении.

Первое: он схватил меня за попу.

Интерпретация: позвольте мне заметить, что этот парень никогда не трогал меня раньше. Что же изменилось? Мои брюки были самыми обычными. Не слишком облегающие. Конечно, они сидели довольно низко, и, возможно, это привлекло его внимание к моим бедрам. Но он схватил меня не за бедра, а за задницу.

Я начинаю понимать, что Ханна хочет сказать. И от этого у меня в животе образуется огромная черная дыра.

Лучшие губы – так называлась еще одна категория в том списке.

Алекс, я говорю, что твой список разрешил ему хватать меня за задницу? Нет. Я только хочу, чтобы все поняли, что благодаря этому списку у него появилось оправдание! У всех появилось оправдание. А оправдание – это то, что нужно парням.

До того как появился список, я даже не обращал внимания на губы Анджелы Ромеро. Но зато после я не мог отвести от них глаз. Я был как загипнотизированный: в разговоре с ней не обращал ни малейшего внимания, о чем шла речь, а просто следил, как сжимаются и разжимаются ее губы. Особенно мне нравилось, когда она говорила что-то вроде «скользкая горка» и между ее губ появлялся кончик языка.

Действие номер два: он схватил меня за руку, а затем положил руку на плечо.

Даже не собираюсь давать этому объяснение. Я просто скажу, почему это так меня взбесило. Меня и раньше шлепали по попе – тоже мне дело, – но в этот раз это произошло из-за того, что кто-то внес мое имя в список. И когда этот парень увидел, что я расстроилась, извинился ли он? Нет. Вместо этого он разозлился. Затем снисходительно велел мне расслабиться и даже положил руку на плечо, как будто хотел этим жестом меня успокоить.

Даю подсказку. Если вы трогаете девушку, даже в шутку, а она отталкивает вас, просто оставьте… ее… в покое. Не трогайте ее больше. Просто остановитесь. Ваши прикосновения вызывают у нее лишь тошноту.

Ничто в Анджеле не возбуждало так, как ее губы. В остальном же ее нельзя было назвать красавицей.

Прошлым летом у моего друга была вечеринка, на которой выяснилось, что среди нас есть те, кто никогда не играл в бутылочку. И мы решили восполнить пробелы. Дело шло к финалу, но я отказывался заканчивать игру, пока не поцелуюсь с Анджелой. Когда наконец бутылочка указала на нее, я мучительно медленно и аккуратно прижал свои губы к ее.

Алекс, тебе следует знать, что все люди разные. Так что, когда ты выставляешь кого-то на посмешище, подумай, как этот человек может среагировать.

Потом мы с Анджелой перебрались поближе к ее дому, где продолжили целоваться. Я все никак не мог оторваться от ее губ. А ведь она мне даже не нравилась. Все дело в этом проклятом списке.

Но ведь на самом деле ты совсем не хотел надо мной посмеяться, так? Мое имя было в колонке «Чики». А имя Джессики стояло напротив моего – в колонке «Фрики». Объектом твоей насмешки была она.

А наш снежный ком все быстрее летит с горы вниз.

Джессика, дорогая… ты следующая.

Открываю плеер и вытаскиваю первую кассету. Из маленького кармана рюкзака достаю вторую – на ней в уголке синим цветом написана цифра «три» – и ставлю ее в плеер.

Кассета 2. Сторона А

Небольшая пауза, после чего раздается голос Ханны.

Шаг за шагом. Только так, постепенно, я буду рассказывать свою историю. А вы следуйте за мной – сначала правая нога, потом левая и так далее.

Солнце садится за дома. Уже зажглись фонари. Беру газировку, шоколадку и встаю.

Итак, первая кассета позади – две стороны – две истории. Время идти вперед. А как все будет дальше – лучше или хуже, – это зависит от вашей точки зрения.

Перед входом в «Голубую каплю» стоит урна, грязная металлическая бочка, выкрашенная в синий цвет. Бросаю в нее нераспечатанный шоколадный батончик – не могу представить, что смогу что-нибудь проглотить, – и ухожу.

Знаю, может показаться, что у меня совсем не было друзей, но это не так. Когда я пошла в старшую школу, то сблизилась с двумя другими новичками – Алексом Стендалом и Джессикой Дэвис. И оба они попали в мой хит-парад! Мы так и не стали близкими друзьями, хотя в первые недели учебы очень помогли друг другу.

Открываю бутылку апельсиновой газировки, она шипит, и я делаю глоток.

За неделю до начала учебы мне позвонила мисс Энтилли и спросила, не могу ли я с ней встретиться в школе. На случай если вы не помните, мисс Энтилли была ответственной за отношения между учениками. Позже в том же году она перешла в другой школьный департамент.

Точно! Ее заменили на мистера Портера. Предполагалось, что на время, но он до сих пор совмещает работу учителя английского и школьного психолога.

Как вы узнаете позже, зря. Но оставим это для последней кассеты.

На лбу выступил холодный пот. Мистер Портер? Какое он имеет к этому отношение? У меня кружится голова, и я хватаюсь за дерево, чтобы не упасть.

Если бы она мне сразу сказала, что хочет представить меня другим новичкам, то я бы не пошла. Зачем это нужно? Скорее всего, у нас все равно нет ничего общего. Представьте, я думаю, что мы с кем-то совершенно разные, а этот человек, наоборот, уверен, что мы очень похожи. Конечно, он хочет со мной подружиться, а я нет. Вот и начало школьных распрей.

Прижимаюсь лбом к стволу дерева и пытаюсь успокоить дыхание.

Этим кем-то оказалась Джессика Дэвис. И она, как и я, не разделяла восторгов мисс Энтилли по поводу нашего знакомства. Мы обе ожидали, что мисс Энтилли позвала нас, чтобы провести психологическую беседу. Чтобы объяснить, что нужно делать, чтобы хорошо учиться, так как эта школа одна из самых сильных в штате. Чтобы рассказать, что у всех нас равные возможности, нужно только захотеть ими воспользоваться. А вместо всего этого она распределила нас на дружеские пары.

Закрываю глаза. Не хочу об этом думать, но все так очевидно. Когда в школе начали распространяться слухи о неожиданном отсутствии Ханны, мистер Портер спросил нас, почему он постоянно слышит в коридорах ее имя. Он сильно нервничал, как будто знал ответ на свой вопрос, но хотел, чтобы кто-нибудь подтвердил его догадки. Тогда какая-то девочка сказала: «Кто-то видел около ее дома «Скорую».

В тот момент, когда мисс Энтилли сказала, почему мы здесь, мы с Джессикой посмотрели друг на друга. Она разжала губы, словно хотела что-то сказать. Она чувствовала себя обманутой, словно ее застали врасплох. Я так в этом уверена, потому что сама переживала нечто подобное. И я никогда не забуду, как мы с Джессикой одновременно выдохнули:

– О… нет…

Я зажмуриваюсь, пытаясь как можно четче вспомнить тот день. Была ли в глазах мистера Портера боль? Или, может, испуг? Он просто стоял в классе и смотрел на парту Ханны. Сквозь нее. Все молчали, а он осматривал собравшихся, останавливая взгляд на каждом из нас. Затем он вышел из класса и не возвращался целую неделю. Почему? Он что-то знал? Неужели он имел к этому какое-то отношение?

Помню, что мы тогда сказали.

Я:

– Прошу прощения, мисс Энтилли. Я просто не думала, что вы приглашаете меня для этого.

Джессика:

– И я тоже. Я бы не пришла. Я имею в виду, я уверена, что у нас с Хилари есть что-то общее и что она замечательная, но…

Я:

– Я Ханна.

Джессика:

– Я назвала тебя Хилари? Прости.

Я:

– Все в порядке. Я просто подумала, что тебе стоит знать мое имя, если мы собираемся стать потрясающими подругами.

И затем мы втроем рассмеялись. У нас с Джессикой оказался очень похожий смех, мисс Энтилли смеялась скорее нервно, чем искренне, но все равно смеялась. Она рассказала, что никогда раньше не занималась сводничеством, и сомневается, что будет делать это впредь. Но знаете что, после этого собрания мы с Джессикой подружились. Мы вместе вышли из школы и некоторое время просто молча шли, ощущая неловкость. А затем поняли, что было бы неплохо иметь кого-то, с кем можно было бы просто поболтать.

Неожиданно передо мной остановился серебристый, с голубыми полосками городской автобус.

Мы прошли мой поворот, но я об этом промолчала, потому что не хотела прерывать наш разговор и в то же время не хотела приглашать ее в гости, потому что мы едва знали друг друга. Поэтому мы продолжали идти, пока не добрались до центра города.

Позже я узнала, что она поступила так же, как и я, – прошла мимо улицы, где живет, чтобы подольше поговорить со мной. Так куда же мы шли? Д-7 на вашей карте. Кафе «Моне».

Двери автобуса со скрипом открываются.

Это было отличное место, чтобы посидеть поболтать.

Через запотевшие стекла я вижу, что почти все места свободные.

Мы обе взяли горячий шоколад. Она заказала его, подумав, что это будет забавно. А я? Я всегда заказываю шоколад.

Я никогда не ездил на городском автобусе, просто мне никогда не было нужно, но сейчас с каждой минутой становится все темнее, самое время воспользоваться общественным транспортом.

Ночью проезд на автобусе бесплатный, поэтому я молча прохожу мимо водителя в хвост. Излишне внимательно застегиваю пуговицы на куртке, лишь бы не пришлось смотреть на других пассажиров. Я знаю, как выгляжу – смущенно, виновато, подавленно.

Выбираю пустой ряд – синие виниловые подушки распороты, а изнутри торчит желтый поролон – и сажусь к окну. Прислоняюсь к холодному стеклу лбом, и это меня немного успокаивает.

Если честно, я уже не помню все, о чем мы с Джессикой говорили в тот день. А ты, Джессика? Когда я закрываю глаза, то вижу все, как в ускоренной записи. Вот мы смеемся. Вот пытаемся не разлить наши напитки. Сильно жестикулируем при разговоре.

Я закрываю глаза. Стекло охлаждает одну половину моего горящего лица. Мне наплевать, куда следует этот автобус, буду ездить на нем часами, если мне позволят. Буду просто сидеть и слушать пленки. И, возможно, смогу уснуть.

В какой-то момент ты наклонилась ко мне через стол и прошептала:

– Я думаю, что этот парень наблюдает за тобой.

Я знала, о ком она говорит, потому что тоже следила за ним. Но он интересовался не мной.

– Он наблюдает за тобой, – сказала я.

В соревновании, как вы все должны знать, победила Джессика.

– Извините, – обратилась она к Алексу, если вы еще не догадались, о ком идет речь, – на кого из нас вы смотрите?

Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем Алекс составит свой список – «Чики и Фрики». Но здесь в «Моне» никто из нас троих не знал, к чему приведет это знакомство.

Я хочу нажать кнопку «Стоп» на плеере и перемотать их разговор назад, предупредить, предотвратить эту встречу. Но не могу. Никто не может исправить прошлое.

Алекс зарделся так, словно у него к лицу прилила вся кровь из его накачанного тела. И когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, Джессика его опередила:

– Только не ври. Кто из нас тебе интересен?

Через холодное стекло скользит свет фонарей и неоновых вывесок. Рестораны и бары еще открыты.

В этот момент я была очень рада, что у меня появилась такая подруга, как Джессика. Она была самой честной и искренней девушкой, какую я когда-либо встречала. И в душе, вы не поверите, я была благодарна мисс Энтилли за то, что она познакомила нас.

Алекс запнулся, а Джессика властно облокотилась о его стол.

– Мы заметили, что ты смотришь на нас, – сказала она. – Мы обе новенькие в этом городе и хотели бы знать, на кого из нас ты глазеешь. Это важно.

– Я просто… Я слышал… – Алекс начал заикаться. – Ну, я… Короче, я тоже только сюда переехал.

Думаю, мы с Джессикой сказали что-то вроде «Ох». Наступила наша очередь краснеть: бедный Алекс – он просто хотел с нами познакомиться. С этого все и началось. Он пересел за наш столик, и у нас завязался разговор. Так прошел час или больше. Просто трое молодых людей, недавно переехавших в город, сидели и болтали обо всем на свете. Мы были рады, что узнали друг друга, теперь можно было не бояться, что в первый день занятий придется ходить по коридорам школы в одиночестве, обедать за пустым столиком. В конце концов, хорошо знать, что тебе есть с кем просто поговорить.

Не то чтобы это важно, но куда едет этот автобус? Мы выехали из города? Или бесконечно петляем по улицам? Может, прежде чем садиться, стоило это выяснить?

Как много ночей я засыпала с ужасом при мысли о первом дне в школе. Но в этот день в «Моне» все изменилось – подобные страхи меня больше не посещали. И я была этому несказанно рада.

Однако я никогда не думала о Джессике или Алексе как о друзьях, ни когда мы только познакомились, ни когда началась учеба. Знаю, они обо мне думали точно так же. Мы разговаривали о наших прежних друзьях и обсуждали, с кем хотели бы познакомиться в школе. В течение первых нескольких недель в школе «Моне» было нашим убежищем. Мы встречались за дальним столиком справа и помогали друг другу решать проблемы.

Я уже не помню, кто это придумал, но у нас появилась своя традиция. Тот, у кого выдался плохой день, клал руку в центр стола и говорил: «Палы-выры за себя». Как в игре в прятки. Двое других клали руки поверх его… и слушали, что произошло. Приходя в «Моне», мы с Джессикой всегда заказывали горячий шоколад. Алекс все время пробовал что-то новенькое.

Я был в «Моне» несколько раз, и мне кажется, что мы сейчас как раз едем по той улице, где стоит кафе.

Да, мы были немодными: не зависали в клубах и не тусовались на вечеринках, а просто встречались в кафе. И прошу прощения, если этот эпизод показался вам неинтересным, никаких слухов и непристойностей. Если кто-то нашел историю нашего знакомства увлекательной, то мне как рассказчику и участнику приятно. В любом случае, хочу отметить, что «Моне» сыграло важную роль в жизни каждого из нашей троицы. Однако не переживайте, скоро в моей жизни снова станет неспокойно. Моя радость знакомства длилась недолго.

Я пересаживаюсь к проходу, встаю и иду по автобусу.

Первым от нас откололся Алекс. Мы по-прежнему обменивались приветствиями, если сталкивались в коридорах, интересовались, как дела, но не более того.

Держась за поручни, я прохожу к началу автобуса.

А пока вернемся к нашим с Джессикой отношениям. Они тоже постепенно сходили на нет. Мы все чаще вели беседы ни о чем.

– Когда следующая остановка? – спрашиваю я.

Чувствую, что слова вырываются из горла, но они кажутся просто шепотом по сравнению с голосом Ханны и шумом двигателя. Водитель смотрит на меня через зеркало заднего вида.

Затем Джессика перестала ходить на наши встречи. Сначала я заглядывала в «Моне» в надежде увидеть кого-нибудь из них, но никого не было. И в конце концов я потеряла надежду и больше не появлялась в кафе… пока…

– Могу остановить, где попросите, – говорит водитель. Он медленно шевелит губами, чтобы я понял.

Смотрите, в истории Джессики есть один положительный момент – все происходило в одном месте, это облегчит жизнь тем из вас, кто ходит в те места, которые отмечены звездочками.

Автобус проезжает кафе «Моне».

– Здесь, будьте добры, – говорю я.

Да, я познакомилась с Джессикой в кабинете мисс Энтилли, но по-настоящему мы узнали друг друга в «Моне».

Стараюсь удержать равновесие, пока автобус тормозит.

Там же мы узнали и Алекса. И затем… затем… это все произошло.

Двери открываются.

Однажды в школе ко мне подошла Джессика и сказала, что нужно поговорить. Она не уточнила, о чем и где, но я знала, что найду ее в «Моне»… и мне казалось, я знаю, что ее тревожило.

Выхожу из автобуса, поправляю наушники и возвращаюсь назад к кафе.

Когда я пришла, Джессика была уже на месте. Она сидела, ссутулившись, ее руки болтались вдоль тела, как будто она ждала меня уже долгое время. Возможно, так и было. Может, она думала, что я пропущу последний урок, чтобы присоединиться к ней. Я присела и положила руку в центр стола:

– Палы-выры за себя?

Она опустила руку на стол, схватила листок, который лежал перед ней, и швырнула его мне. Мне не нужно было на него смотреть, чтобы понять: это был список Алекса – «Чики и Фрики» – тот самый, который я видела на парте Джимми.

Я знала, в какой части списка оказалась благодаря Алексу, а мой так называемый оппонент сидел сейчас прямо передо мной. В нашем убежище. Моем… ее… и Алекса.

– Кому какое дело, что там написано? – сказала я. – Это же ничего не значит.

Я сглотнул. Когда я прочитал этот список, то передал его дальше, особо не задумываясь. В то время он казался мне смешным.

– Ханна, – ответила она. – Мне наплевать, что он противопоставил тебя мне.

Я точно знала, к чему приведет наш разговор, и хотела дать Джессике выговориться.

А сейчас? Что я думаю об этом сейчас? Я должен был бы собрать все копии, которые смог бы найти, и выбросить их.

– Он не поставил меня выше тебя, Джессика, – сказала я. – Он выбрал меня, чтобы вернуть тебя. И ты это знаешь. Он знал, что мое имя обидит тебя больше любого другого.

– Ханна. – Она закрыла глаза и выдохнула мое имя.

Ты помнишь это, Джессика? Потому что я помню. Когда кто-то так произносит твое имя, не глядя в глаза, ты уже ничего не можешь сделать. Он или она уже все решил.

– Ханна, – сказала ты. – Я все знаю.

– Ты не можешь ничего знать, – ответила я.

Возможно, я была слишком наивной, но я надеялась – вот идиотка – что, после того как мы переехали в этот город, все изменилось, что все слухи остались в прошлом… навсегда.

– Ты, конечно, могла что-то слышать, – сказала я. – Но ты не можешь знать наверняка.

– Ханна. – Ты снова повторила мое имя.

Да, я знала об этих слухах, и я поклялась тебе, что не встречалась с Алексом вне школы, но ты не поверила. И почему ты должна была мне верить? Почему не поверить в слухи, которые так прекрасно дополняют то, что обо мне говорили раньше? Ха! Джастин? Почему?

Джессика могла слышать самые разные истории об Алексе и Ханне, но все это была чистой воды ложь.

Джессике было проще думать обо мне как о Плохой Ханне, чем как о Ханне, с которой она сблизилась в «Моне». Такой меня было проще принять. Проще понять. Ей было необходимо, чтобы эти сплетни были правдой.

Помню, как кучка парней подшучивала над Алексом в раздевалке:

– Ладушки-оладушки напеки нам, булочник.[2]

Затем кто-то спросил его:

– Ты хорошо взбил это тесто, булочник?

И все засмеялись, понимая, о чем и о ком идет речь. Когда все ушли, оставив нас с Алексом наедине, я почувствовал, как внутри меня зарождается ревность. После вечеринки у Кэт я никак не мог забыть Ханну. Но я так и не отважился узнать у него, есть ли правда в том, что все говорили о нем и Ханне. Потому что если есть, то я не хотел об этом знать.

– Хорошо, – сказала я. – Отлично, Джессика. Спасибо, что помогла мне в первые недели учебы. Это много для меня значило. И мне жаль, что Алекс все разрушил своим дурацким списком, но это его дело.

Я сказала, что знаю все об их отношениях. В тот день, когда мы все познакомились, его заинтересовала одна из нас. И это была не я. И да, я ревновала. Если ей будет проще пережить это, то я взяла на себя вину за то, что они расстались. Но… это… было… неправдой!

Вот я и добрался до «Моне». На улице стоят два парня: один курит сигарету, второй кутается в куртку.

Но все, что услышала Джессика, это то, что я беру вину на себя. Она встала, глядя на меня сверху вниз, и покачнулась. Так скажи мне, Джессика, что ты намеревалась сделать? Ударить меня или исцарапать? Потому что было ощущение, что ты готова сделать и то, и другое. Как будто ты не могла решить. Как ты тогда меня назвала? Не то чтобы это очень важно, но хотелось бы уточнить. Я была так сосредоточена на том, чтобы увернуться от твоего нападения, что пропустила, что ты сказала. Тот маленький шрам, который вы видели у меня над бровью, это след от ногтя Джессики… который я после вытащила.

Я заметил этот шрам несколько месяцев назад на вечеринке – маленький дефект на прекрасном личике. И я сказал ей, что это даже мило, а она взбесилась.

А может, вы и не обратили на него внимания. Но я-то вижу его каждое утро, когда собираюсь в школу. Он как бы говорит мне: «Доброе утро, Ханна». И каждый вечер желает мне спокойной ночи.

Я толкаю тяжелую деревянную дверь со стеклянными вставками, ведущую в «Моне», оттуда вырывается теплый воздух, и проскальзываю внутрь.

Это больше чем просто шрам. Это удар в живот, пощечина, нож, который мне всадили в спину, потому что нет ничего хуже, когда близкий тебе человек – по крайней мере, я так думала – верит не тебе, а слухам, отказывается признавать правду. Джессика, дорогая, мне действительно интересно, притащила ли ты свою задницу на мои похороны? И если да, то заметила ли ты отметину, которую оставила у меня на лбу и в жизни? Нет. Скорее всего, нет.

Она не могла.

Потому что многие шрамы нельзя заметить невооруженным глазом.

Потому что не было никаких похорон, Ханна.

Кассета 2. Сторона Б

В память о Ханне мне следовало бы заказать горячий шоколад. В «Моне» его подают с плавающим зефиром. И это единственное место из тех, что я знаю, где так делают. Но когда официантка принимает у меня заказ, я говорю, что буду кофе, потому что он на целый доллар дешевле шоколада. Она дает мне кружку и показывает на стойку самообслуживания. Наливаю полужирные сливки так, чтобы они закрыли дно кружки, а затем добавляю кофе.

Может, стоит посидеть здесь подольше и послушать записи? Мне кажется, нужно закончить с этим как можно быстрее. Лучше всего сегодня же. Интересно, получится ли у меня? Должен ли я дослушать до моей истории и отправить кассеты дальше? Или же стоит узнать, чем все закончится?

– Что слушаешь? – спрашивает девушка-официантка. Она стоит рядом со мной, проверяя, не нужно ли долить в контейнеры сливки – полужирные, обезжиренные и соевые. Тату в виде пары черных линий тянется по ее шее и исчезает за воротничком блузки.

– Так, ерунда, кое-какие записи на кассетах. – Бросаю взгляд на желтые наушники, болтающиеся у меня на шее.

– На кассетах? – Она берет контейнер с соевым молоком и держит его, прижав к животу. – Очень интересно. Это кто-то из известных исполнителей?

Качаю головой и кладу в кофе три кусочка сахара.

– Мы вместе ходили в школу, два года назад. Ты ведь Клэй, да?

Я ставлю кружку и пожимаю ей руку – она теплая и мягкая.

– У нас был один общий урок, – говорит она. – Но мы особо не общались.

Что-то припоминаю, но ничего конкретного. Может, она подстриглась?

– Ты меня не узнаешь, – говорит она. – Это нормально. Я сильно изменилась после школы. – Она закатывает ярко подведенные глаза. – И слава богу.

– Так на что мы вместе ходили? – Беру деревянную палочку и помешиваю кофе.

– Работа по дереву.

Но я все равно не могу ее вспомнить.

– Все, что у меня осталось после занятий, – это какие-то обломки, – говорит она. – Ах, да, еще я сделала такую специальную скамейку, на которой сидят, когда играют на пианино. Пианино у меня до сих пор нет, а вот скамейка сохранилась. А ты помнишь, что делал?

– Набор для приправ, – отвечаю я.

Продолжаю помешивать кофе, пока он не становится светло-коричневым от сливок, а на поверхности начинают плавать коричневые вкрапления кофейной гущи.

– Ты мне всегда казался очень милым, – говорит она. – Все в школе так думали. Немного тихий, но хороший. Тогда все считали, что я очень много болтаю.

Клиент около стойки кашляет – мы одновременно оборачиваемся, но он ни на кого не обращает внимания, даже не оторвался от меню с напитками.

– Что ж, увидимся, когда у меня будет свободное время. – Она смотрит на меня. Мы снова пожимаем друг другу руки, и она возвращается за стойку.

Да, это я. Милый парень Клэй.

Будет ли она думать так же, если услышит эти записи?

Направляюсь в конец зала, к дверям, ведущим на веранду. Мне приходится переступать через вытянутые ноги посетителей, обходить выставленные стулья, пытаясь не разлить кофе. Но капля горячего напитка все-таки проливается на пальцы. И сейчас я смотрю, как она стекает и падает на пол. А затем тру носком ботинка образовавшееся пятно, пока оно не исчезнет.

Это напоминает мне, как сегодня днем я видел листок бумаги, оторвавшийся от двери обувного магазина и упавший к моим ногам.

После самоубийства Ханны, но до того, как появилась коробка с кассетами, я часто оказывался рядом с обувным магазином ее родителей. Благодаря этому магазину они переехали в наш город. Его бывший владелец после тридцати лет работы собирался продать магазин и выйти на пенсию, а ее родители как раз хотели переехать и подыскивали себе бизнес.

Не знаю, почему я приходил в это место, возможно, мне хотелось быть ближе к Ханне, почувствовать какую-то связь с ней, а это было единственное место, которое пришло мне в голову. Здесь я искал ответы на вопросы, которые никогда бы не задал вслух. О ее жизни. О смерти. Обо всем, что с ней происходило. Я и понятия не имел, что кассеты уже начали путешествие и что в них многое объясняется.

Впервые я пришел к обувному магазину в первый день после ее самоубийства. Свет не горел, а на листке, приклеенном к витрине, черным толстым маркером было написано: «Скоро открытие». Очевидно, писалось в спешке: почерк был очень неряшливым, словно у кого-то не было времени. На стеклянной двери представитель службы доставки оставил записку на самоклеящемся листке: «Попробую завтра». Через несколько дней, когда я вернулся к магазину, на двери появились новые записки.

Сегодня, возвращаясь из школы домой, я тоже проходил мимо обувного магазина. Когда я читал даты и записки на листочках, приклеенных к двери, самая старая записка оторвалась и приземлилась на землю, прямо рядом с моим ботинком. Я ее поднял, посмотрел на дату и приклеил под более позднее послание.

Думаю, они должны скоро вернуться. Они уехали, чтобы похоронить Ханну в городе, где жили раньше. В отличие от стариков или больных раком, самоубийц никто не любит и не жалеет, поэтому они просто собрали вещи и уехали.

Открываю дверь на веранду «Моне», стараясь не расплескать кофе. Свет приглушен, все столики, включая тот, за которым любила сидеть Ханна, заняты. Трое парней в бейсболках баскетбольной команды молча сидят, склонившись над тетрадями и учебниками. Я возвращаюсь внутрь и сажусь за маленький столик у окна, через которое видно веранду, но столик Ханны скрыт за колонной, оплетенной плющом. Делаю глубокий вдох.

Ханна все продолжает свое повествование. И каждый раз, когда я слышу, что сейчас речь пойдет не обо мне, я успокаиваюсь, но ненадолго, потому что внутри меня уже поселилось чувство страха от того, что я должен услышать. Знаю, моя очередь рано или поздно наступит. И я только хочу, чтобы это все побыстрее закончилось. Что же я тебе сделал, Ханна?

Ожидая, пока она начнет говорить, смотрю в окно. На улице темнее, чем в кафе. Напрягаю зрение и вот уже могу различить свое отражение в стекле. Перевожу взгляд на плеер, лежащий на столе, – все еще тишина, хотя кнопка проигрывания нажата. Может, плохой контакт? Чтобы проверить, нажимаю «Стоп».

Затем снова «Проигрывать».

Тишина. Делаю погромче, шум в наушниках усиливается, и я снова убавляю громкость и жду.

Ш-ш-ш!.. в библиотеке нужно вести себя тихо.

Ее голос. Шепот.

Ш-ш-ш!.. в кинотеатре или церкви.

Внимательно прислушиваюсь.

Иногда рядом нет никого, кто бы попросил вас не шуметь… вести себя тихо-тихо. Иногда нужна тишина, даже если ты один. Как мне сейчас.

Ш-ш-ш!

Посетители кафе громко болтают, но я слышу только голос Ханны.

Например, вам стоит быть тихим – очень тихим, – если вы собираетесь стать Подглядывающим Томом.[3] Потому что вдруг вас услышат?

Перевожу дыхание. Речь точно не обо мне. Пока не обо мне…

Что, если она… или я… обнаружат тебя? Да-да, тебя, Тайлер Даун.

Откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза.

Прости меня, Тайлер. Мне действительно очень жаль. Все, кто уже был упомянут в записях, должны чувствовать небольшое облегчение. Они показали себя обманщиками, сопляками или ненадежными людьми, но ты, Тайлер, оказался по-настоящему гадким.

Делаю первый глоток кофе. Подглядывающий Том? Тайлер? Никогда не знал.

Мне и самой немного гадко. Почему? Потому что я пытаюсь быть ближе к тебе, Тайлер. Я пытаюсь понять, какое возбуждение ты должен был испытывать, подсматривая в окно чьей-то спальни, наблюдая за кем-то, кто об этом даже не догадывается. Пытаясь поймать его на чем-то… А что ты, собственно, хотел увидеть, Тайлер? Ты был разочарован? Или приятно удивлен? Ну, хорошо, сейчас самое время провести голосование. Кто из вас знает, где я сейчас?

Где же она?

Кто догадается, где я стою?

Кажется, я понял. Даже как-то неловко.

Если вы сказали, что перед окном Тайлера, то вы угадали. И это место отмечено звездочкой – А-4 на ваших картах.

Сейчас Тайлера нет дома, только его родители, и я надеюсь, они не заметят меня. К счастью, рядом с окном комнаты Тайлера растет большой высокий куст, за него всегда можно спрятаться. Кстати, около моего дома есть такой же.

Все нормально, Тайлер?

Не могу представить, как он себя чувствовал, когда отправлял эти кассеты дальше по списку, ведь он фактически отправлял свой секрет.

Сегодня встреча активистов, которые делают школьный фотоальбом. И там будет куча пиццы и сплетен. Поэтому я знаю, что ты вернешься затемно, что, безусловно, хорошо для подсматривающего новичка. Так что спасибо тебе, Тайлер. Спасибо, что благодаря тебе все получилось так просто.

Когда Тайлер слушал эту запись, сидел ли он, как и я, в «Моне», пытаясь успокоиться? Или он лежал дома на кровати и с недоумением смотрел за окно?

Прежде чем ты вернешься домой, я, пожалуй, загляну внутрь. Свет в коридоре включен, поэтому мне все хорошо видно. И да, я вижу то, что ожидала увидеть, – это фотоаппарат и куча разных объективов и приспособлений. Да у тебя целая коллекция, Тайлер! На все случаи жизни.

В том числе прибор ночного видения. С этим объективом Тайлер выиграл соревнование штата по фотоискусству в номинации «Юмористический снимок». Он запечатлел старика, выгуливающего ночью собаку. Тайлер заснял момент, когда собака остановилась около дерева пописать. У него получилось, как будто из собаки вырывается зеленый лазерный луч.

Знаю, что ты сейчас хочешь мне сказать: «Это все для школьного фотоальбома, Ханна. Я школьный фотограф». Уверена, что это же ты говорил родителям, когда просил денег на новую аппаратуру. Но только ли для этого ты использовал свою камеру?

Может, для откровенных фотографий школьниц? Точно. Именно для этого. Прежде чем прийти к тебе, я посмотрела, что означает слово «откровенный». У него множество значений, но в нашем случае подходит только одно: «Определение процесса фотосъемки, при котором субъекты введут себя естественно, непосредственно, не позируют».

Скажи мне, Тайлер, теми ночами, когда ты стоял за моим окном, вела ли я себя достаточно непосредственно? Ты смог сделать кадр, когда я была естественна, не позировала…

Стоп. Вы слышите это?

Выпрямляюсь и опираюсь локтями о стол.

По дороге едет машина. Это ты, Тайлер? Вот уже видны фары.

Слышу звук приближающегося автомобиля.

Сердце подсказывает, что это ты. Боже, как оно стучит. Машина сворачивает на подъездную аллею.

На заднем фоне слышу, как колеса шуршат по мостовой.

Это ты, Тайлер. Определенно. Ты не глушишь двигатель, поэтому я пока могу говорить. И да, это действительно возбуждает. Меня прямо-таки охватила нервная дрожь.

Каково ему слушать это, понимая, что кассеты ходят по рукам.

Ну, хорошо, все готовы? Открывается дверка… и… ш-ш-ш!

Долгая пауза. Слышно ее тихое дыхание. Очевидно, ей приходится его контролировать. Хлопает дверь. Звенят ключи. Шаги. Открывается другая дверь.

Тайлер, я веду репортаж с места событий. Ты в доме, двери закрыты. Разговариваешь с родителями, рассказываешь им, что все хорошо, что это будет самый лучший фотоальбом в истории школы. А может, ты остался недоволен встречей, потому что было мало пиццы, и теперь ты идешь на кухню посмотреть, не осталось ли чего с ужина?

А пока мы ждем Тайлера перед окном его комнаты, я расскажу, как все начиналось. И если я ошибусь с последовательностью изложения, прошу тебя, Тайлер, найди всех людей, которые упомянуты в моих записях, и просвети их, когда ты на самом деле начал подсматривать. Ты ведь сделаешь это? Восполнишь пробелы? Потому что в каждой истории, которую я рассказываю, остается так много вопросов.

Вопросов? Я мог бы помочь тебе найти ответы на все вопросы, Ханна. Но ты никогда меня об этом не просила.

Например, как долго ты следил за мной, Тайлер? Как ты узнал, что на той неделе моих родителей не будет дома?

Вместо того чтобы задавать вопросы на той вечеринке, ты начала на меня кричать.

О’кей, время исповеди. В моей семье есть правило: когда родители куда-либо уезжают, я не хожу на свидания. Они боятся, что если мне очень понравится какой-нибудь мальчик, то я приглашу его домой.

В предыдущих историях я рассказала вам, что все слухи, которые ходили обо мне, были выдуманными. Это действительно так, но я никогда не была паинькой. Я не сидела все время дома, но я могла себя контролировать. С этого все и началось. Как ты знаешь, Тайлер, тем вечером я ходила на свидание и мальчик проводил меня до дома. Он стоял и ждал, пока я найду ключи и открою дверь, а затем… он ушел.

Боюсь даже посмотреть вокруг, вдруг посетители «Моне» уже поняли по моей реакции, что я слушаю не музыку, а что-то другое, и теперь смотрят на меня. А может, никто не заметил? Какая им разница, что играет у меня в наушниках?

В комнате Тайлера по-прежнему темно, что означает – либо разговаривает с родителями, либо ест. А у меня есть время рассказать о тебе.

Ты надеялся, что я приглашу парня домой? Заставило бы это тебя взревновать?

Помешиваю кофе деревянной палочкой.

В любом случае, я вошла в дом – одна! – умылась, почистила зубы, и в тот момент, когда я вошла в комнату… Клик.

Вы знаете, какой звук издает фотоаппарат, когда снимает. В этом даже современные цифровые фотоаппараты не отличаются от предшественников. Окно в моей комнате всегда немного приоткрыто, чтобы был свежий воздух. Благодаря этому я догадалась, что за окном кто-то есть.

Но я сомневалась, вдруг мне показалось. Уж очень неприятно узнать, что кто-то караулит тебя за окном в то время, когда в доме никого нет. Я испугалась, но сказала себе, что нужно привыкать жить одной.

Однако я решила не рисковать и не стала переодеваться перед окном. Поэтому я села на кровать. Клик.

Ну ты и тупица, Тайлер. Когда мы были в средней школе, кое-кто говорил, что ты умственно отсталый, но нет, ты не такой. Ты просто самый настоящий идиот.

Может быть, это был не «клик», сказала я себе. Может, это просто скрип: у меня деревянная кровать, и она иногда немного поскрипывает. Точно. Все дело в кровати. И все-таки я накинула на себя простыни и под ними разделась. Затем я надела пижаму, делая все как можно медленнее, опасаясь, что кто-нибудь может меня сфотографировать. В конце концов, я не была уверена, чем именно наслаждался Подсматривающий Том.

Хотя подождите – еще одна фотография докажет, что за окном кто-то есть, так? Тогда я смогу позвонить в полицию и…

Но правда была в том, что я не знала, чего ожидать. Родители уехали, и я была дома совершенно одна. Я решила, что лучше всего игнорировать человека за окном.

Я боялась того, что может случиться, если он увидит, что я беру телефонную трубку.

Глупо? Да. Но что я должна была делать?

Ты должна была позвонить копам, Ханна. Это могло бы остановить снежный шар, катящийся с горы и набирающий скорость. Тот, о котором ты постоянно говоришь. Тот, который прокатился по всем нам.

Так почему же Тайлеру было так просто заглянуть в мою комнату? Это вы хотите спросить? Всегда ли я сплю с открытыми шторами? Хороший вопрос. Жалюзи были повернуты под таким углом, чтобы в безоблачную погоду, лежа на кровати, я могла смотреть на звезды, а в грозу любоваться молниями, озаряющими небо.

Я тоже так делаю – смотрю на небо перед сном. Только я, в отличие от Ханны, живу на втором этаже, поэтому мне можно не переживать, что кто-нибудь меня увидит.

Когда папа узнал, что я сплю с открытыми жалюзи – пусть и не полностью, – он вышел на улицу, чтобы убедиться, что меня не видно. И это действительно так. Тогда папа пересек лужайку и подошел прямо к моему окну. И что он увидел? Несмотря на то что он был достаточно высоким и стоял прямо перед окном, я для него была невидима. И он успокоился.

Сколько ты стоял там, Тайлер? Как ты смог найти ту точку, из которой меня было видно? Наверное, ушло немало времени. Представляю, как ты намучался. Кстати, ты хоть добился, чего хотел? Сделал нужные тебе кадры?

Добился. Только не того, чего хотел. Вместо этого он получил публичное унижение.

Если бы я знала тогда, что это был Тайлер, если бы я аккуратно отодвинула жалюзи, чтобы увидеть его лицо, я бы выбежала на улицу и ты бы у меня поплясал.

На самом деле это приводит нас к самой интересной части…

Стоп! Вот и он. Мы оставим эту историю на будущее.

Отодвигаю наполовину полную кружку с кофе на дальний конец стола.

Давайте я расскажу вам, как выглядит окно Тайлера. Шторы закрыты, но так как они сделаны из бамбука или чего-то очень похожего, то между палочками остается небольшое расстояние. Мне достаточно встать на цыпочки, как когда-то делал Тайлер, и я смогу дотянуться до довольно большой дырки, через которую отлично видно происходящее внутри. Вот он включает свет… закрывает дверь. Он… он сидит на кровати. Снимает ботинки… а теперь носки.

Тяжело вздыхаю: Тайлер, пожалуйста, не делай ничего глупого. Это, конечно, твоя комната, и ты можешь делать что тебе заблагорассудится, но не смущай себя еще больше.

Может, я должна предупредить его? Дать ему шанс спрятаться? Раздеться под прикрытием? Может, мне нужно постучать в окно? Или ударить по стене? Может, заставить его понервничать, как он меня?

Ее голос становится громче. Она хочет, чтобы ее поймали?

В конце концов, я ведь здесь именно для этого.

Месть? Нет, месть – это было бы слишком забавно. Месть дала бы мне чувство удовлетворения. Но мне нужно не это. Я уже все для себя решила. Так почему же я здесь? Что я говорила? Я сказала, что я здесь не ради себя.

Скажи нам. Ну пожалуйста, Ханна. Объясни мне, зачем я все это слушаю. Почему я?

Я здесь не для того, чтобы смотреть на тебя, Тайлер. Можешь успокоиться. Мне все равно, что ты делаешь. На самом деле я даже сейчас не смотрю на тебя. Я повернулась спиной к дому и смотрю на дорогу.

Это одна из тех улиц, где деревья растут с обеих сторон, смыкая ветви наверху наподобие арки. Звучит поэтично, не так ли? Однажды я даже написала стихотворение: Вот церковь, вот колокольня, открывайте скорее двери… там, та-дам, та-дам.

Один из вас его даже читал. Но мы поговорим об этом позже.

Слава богу, это не я. Я даже не знал, что Ханна пишет стихи.

Сейчас речь идет о Тайлере. И я все еще около его дома, на темной пустынной улице. И он не знает, что я здесь… пока не знает. Что ж, давайте покончим с этим, пока он не лег спать.

На следующий день после того, как Тайлер следил за мной под окном, я рассказала о происшествии девочке, которая сидела за партой передо мной. Все знали, что она умеет выслушать, посочувствовать, а мне нужно было, чтобы кто-то переживал за меня, разделил мои страхи.

Оказалось, что эта девочка не такая. Она скрывала свое истинное лицо.

– Подглядывающий Том? – спросила она. – Ты говоришь о настоящем Томе?

– Думаю, да, – ответила я.

– Мне всегда было интересно, каково это. Ну, это… я не знаю… сексуально…

Определенно двулична. Но кто она? И почему мне не все равно?

Она улыбнулась и подняла бровь:

– Думаешь, он вернется?

Честно, мысль о том, что он может вернуться, не приходила мне в голову. Но сейчас я испугалась:

– Что, если вернется?

– Тогда ты должна будешь рассказать об этом мне. – На этих словах она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Больше мы с этой девочкой не общались. У нас было много общих уроков, мы были милы друг с другом, иногда говорили о том, что стоит встретиться после занятий и поболтать, но так никогда этого не сделали. Пока однажды я не сказала ей, что мои родители уехали из города, и предложила ей прийти ко мне, чтобы поймать Подглядывающего Тома.

После школы мы зашли к ней домой, взяли ее вещи и пошли ко мне. Так как это был будний день, она объяснила родителям свой поздний визит ко мне работой над школьным проектом.

Неужели не только я оправдываюсь «школьными проектами»?

Ожидая, пока стемнеет, мы делали домашнее задание, сидя в гостиной. Ее машина была припаркована прямо перед домом в качестве приманки. Две девушки в пустом доме. Это же даже лучше, чем одна!

Я поеживаюсь, удобнее усаживаясь на стуле.

Мы перебрались в спальню, сели друг напротив друга на кровати и стали разговаривать обо всем подряд. Мы знали, что если хотим поймать Подсматривающего Тома, то должны вести себя как можно тише, чтобы услышать… Клик.

У нее отвисла челюсть. Ее глаза – я никогда не видела в них столько счастья. Она прошептала мне, что мы должны продолжать разговаривать.

– Притворись, что ничего не слышала. Подыграй мне.

Я кивнула. После чего она прикрыла рот и заговорчески спросила:

– О боже! Ты позволила ему трогать тебя?

Мы «посплетничали» еще пару минут, пытаясь сдержать смех, который мог бы нас выдать. Но мы больше не слышали кликов, а темы для разговоров закончились.

– Знаешь, что мы можем попробовать? – спросила она. – Приятный, глубокий массаж спины.

– Да ты настоящая бестия, – прошептала я.

Она подмигнула мне, опустилась на колени, вытянула руки и начала тянуться, как кошка. Клик.

Искренне надеюсь, что ты уничтожил эти фотографии, Тайлер. Потому что если они обнаружатся, даже если ты не виноват, боюсь подумать, что с тобой будет.

Сажусь верхом на ее спину. Клик.

Откидываю ее волосы. Клик.

И начинаю массировать плечи. Клик. Клик.

Она отвернулась от окна и прошептала:

– Знаешь, что означает, если он перестает фотографировать?

Я ответила, что не знаю.

– Это значит, что он делает кое-что другое.

Клик.

Продолжаю массировать ей плечи. На самом деле я думала, что у меня хорошо получается, потому что она перестала разговаривать, а ее губы расплылись в улыбке. Но затем она выдала новую идею – способ поймать этого извращенца. Один из нас должен просто выйти из комнаты, сказав, что пойдет набрать в ванну воды, и позвонить копам. Вот и все. Но затем она передумала.

– Хотя нет, – сказала она. – Не хочу уходить, пока не выясню, вдруг я его знаю. Что, если он ходит в нашу школу?

– И что тогда?

Она велела мне действовать, когда она скажет, и вылезла из-под меня. По ее плану, когда она скажет «три», я должна была подойти к окну. Но я думала, что Подсматривающий Том уже наверное ушел – испугался, потому что с тех пор, как я с нее слезла, нас никто не фотографировал.

– Время молочка для тела, – сказала она. Клик.

Этот звук разозлил меня еще сильнее. Все, пора заканчивать эту игру.

– Посмотри в верхнем ящике стола.

Она вопросительно показала на стол около окна – я кивнула.

Я немного вспотел, даже футболка намокла. Снова пытаюсь устроиться на стуле поудобнее. Но, боже, я не могу перестать слушать.

Она открыла ящик, заглянула внутрь и прикрыла рукой рот, который открылся от удивления.

Что? В моем столе нет ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Во всей моей комнате нет ничего подобного.

– Не знала, что ты такая, – громко сказала она. – Мы должны попробовать это… вместе.

– Э-э-э… хорошо.

Она начала что-то перебирать в ящиках и снова приоткрыла рот:

– Ханна? Сколько их у тебя? Ну ты и испорченная девчонка.

Клик. Клик.

Умно, подумала я.

– Почему бы тебе не посчитать?

– Сейчас попробую. Один… и два…

Я спустила одну ногу с кровати.

– …три!

Я подбежала к окну и потянула за шнур – жалюзи взлетели вверх. Я хотела увидеть твое лицо, но ты убегал очень быстро. Вторая девушка смотрела не на твое лицо, Тайлер.

– О боже! – закричала она. – Он засовывает свой член в штаны.

Тайлер, где бы ты ни был, мне очень жаль. Ты это заслужил, но я тебе сочувствую.

Так кто же ты? Я успела заметить, какого ты роста, цвет волос, но не смогла рассмотреть лицо. Но ты все равно себя выдал, Тайлер. На следующий день в школе я задавала всем один и тот же вопрос: «Где ты был вчера вечером?» Кто-то говорил, что был дома или в гостях. Или в кино. Или не мое дело. Но у тебя, Тайлер, был самый оборонительный – и в то же время интересный – ответ:

– Кто? Я? Нигде.

И по каким-то причинам у тебя бегали глаза, а на лбу выступили капли пота.

Ты такой тупица, Тайлер.

Эй, по крайней мере ты оригинал. И ты перестал ходить к моему дому. Но я всегда ощущала твое присутствие, Тайлер. После твоих визитов я всегда проверяла, насколько хорошо закрыты жалюзи. Я больше не смотрела на звезды и никогда не видела молнию. Каждый вечер я просто выключала свет и ложилась спать. Почему ты не мог оставить меня, Тайлер? Мой дом. Мою спальню. Предполагалось, что там я буду чувствовать себя в безопасности. Но ты все разрушил. Хотя… не совсем все.

Ее голос дрожит.

Ты разрушил все, что осталось.

Она делает паузу. И в этот момент я понимаю, что пристально всматриваюсь в пустоту. Я смотрю одновременно на чашку и мимо нее. Я слишком напуган, чтобы смотреть на людей, мне кажется, что они уже давно за мной наблюдают, пытаясь понять, что отражается на моем лице и кто этот бедный парень, который слушает старомодные кассеты.

Насколько для тебя важна личная безопасность, Тайлер? Частная жизнь? Может, это все не так важно для тебя, как для меня. Но не тебе решать.

Смотрю в окно, сквозь свое отражение, на залитую светом веранду. Не уверен, сидит ли еще кто-то за столиком Ханны, который прежде был еще одним местом, где она чувствовала себя в безопасности.

Кто же эта загадочная девушка, упомянутая в рассказе, Тайлер? Кто так загадочно улыбался, когда я массировала ей спину? Кто помог мне разоблачить тебя? Мне сказать? Я подумаю. Что она мне сделала? Ответы на эти и другие вопросы ищите на третьей кассете.

Но я готов к тому, что речь пойдет обо мне, Ханна. Я готов к тому, чтобы пройти через все это.

Ах да, Тайлер. Я снова стою перед твоим окном. Я немного прогулялась, чтобы закончить историю, но у тебя в комнате по-прежнему горит свет, поэтому не могу удержаться, чтобы не сделать этого.

Долгая пауза. Шелест листьев.

Тук-тук, Тайлер.

Я слышу это. Она дважды стучит в окно.

Не переживай. Скоро ты все поймешь.

Вытаскиваю наушники, аккуратно обматываю желтый провод вокруг плеера и убираю в карман куртки. Напротив меня стеллаж, заставленный старыми книгами. В основном потрепанными вестернами, научной фантастикой, новинками в мягкой обложке.

Лавируя между столиками, подхожу к стеллажу. Большая энциклопедия стоит рядом со словарем, у которого оторван корешок, на его месте кто-то черной ручкой написал «СЛОВАРЬ». Рядом на полке пять альбомов в разноцветных обложках, по одному на каждый год. В «Моне» их называют «Каракули». В этих альбомах посетители записывают свои отзывы, идеи, стихи, оставляют рисунки. На корешке каждого альбома написан год, в который были сделаны заметки.

Возможно, Ханна тоже что-то в них писала. Например, свои стихи. Вдруг у нее были таланты, о которых я и не догадывался. Может, она умела рисовать. Мне нужно узнать о ней что-то еще, отличное от того, о чем рассказывается в записях. Мне просто необходимо посмотреть на нее с другой стороны.

Так как большинство посетителей указывают даты своих записей, мне проще сориентироваться в альбоме и найти заметки, относящиеся к сентябрю. Вот и они. Придерживая разворот пальцем, возвращаюсь с альбомом к своему столику и открываю книгу.

На самом верху страницы красной ручкой написано: «Всем нужны палы-выры». А внизу подпись – три пары инициалов Д. Д., А. С., Х. Б. Джессика Дэвис, Алекс Стендал, Ханна Бейкер. Под инициалами кто-то согнул угол листа, сделав что-то наподобие конверта, и вложил в него фотографию. Достаю ее и переворачиваю – это Ханна.

О боже, как мне нравится ее улыбка… ее волосы… на этом снимке они еще длинные. На фотографии она обнимает Кортни Кримсен. За ними толпа школьников, у каждого в руке бутылка, банка или красный пластиковый стакан. Кортни не выглядит счастливой. Похоже, она нервничает. Но почему?

Кассета 3. Сторона А

Кортни Кримсен. Милое имечко. Да и девушка тоже довольно симпатичная. Приятные волосы, улыбка, идеальная кожа. Все говорят, что ты очень хорошая.

Не могу оторвать взгляд от фотографии. Рука Ханны обвивает талию Кортни: первая счастлива, вторая нервничает. Понятия не имею почему.

Кортни, ты мила со всеми, кого встречаешь в коридорах, с кем идешь после занятий на парковку.

Делаю глоток кофе – он остыл.

Бесспорно, ты одна из самых популярных девушек в школе. И ты… просто… милашка. Так? Нет!

Допиваю кофе до конца.

Да, дорогие слушатели, Кортни мила со всеми, с кем она общается, но задумайтесь, вдруг это все только напоказ?

Иду к стойке самообслуживания, чтобы сделать себе еще кофе.

Думаю, это так. Давайте я расскажу почему.

Во-первых, сомневаюсь, что Тайлер покажет вам фотографии, где я делаю Кортни массаж.

Контейнер с полужирными сливками выскальзывает у меня из рук, но я успеваю его поймать прежде, чем он упадет на пол. Девушка за кассой смеется где-то позади меня.

Кортни – это та девушка из комнаты Ханны?

Ханна делает длинную паузу, она знает – информацию, которую она только что сообщила, надо переварить.

Вам повезло, если вы все-таки видели те фотографии. Уверена, они вышли очень сексуальными. Но как вы уже узнали, мы просто позировали и дурачились. Это постановочные кадры.

Когда вы знаете, что за вами наблюдают, вы улыбаетесь как можно шире, пытаетесь показать себя в самом лучшем свете. А в старшей школе на вас всегда кто-то смотрит, так что у вас всегда есть причина выглядеть лучше. Что и делала Кортни.

Нажимаю на кнопку на термосе, и черный кофе течет в кружку.

Не думаю, что ты делала это намеренно, Кортни. Я решила рассказать о тебе, чтобы ты знала, какое влияние ты оказываешь на окружающих, особенно как ты повлияла на меня.

Кортни уже не кажется мне такой милой. Думаю, то, что расскажет Ханна, напрочь убьет ее репутацию. Меня аж передернуло. Убьет. Это слово я навсегда изведу из своего лексикона.

Кортни Кримсен. Ее имя звучит слишком идеально. И я бы сказала, ты выглядишь тоже идеально. Единственное, чего тебе не хватает… ты не идеальна внутри.

Перемешав кофе, сливки и сахар, с чашкой в руке возвращаюсь к своему столику.

Отдаю тебе должное: ты могла бы вести себя как стерва, и у тебя были бы подруги и парни, которыми ты могла бы манипулировать. Но вместо этого ты выбрала образ милашки, которую все обожают и у которой нет врагов.

Позволь мне все прояснить. Я не ненавижу тебя, Кортни. На самом деле я не могу даже сказать, что ты мне не нравишься. Но когда-то мне казалось, что мы с тобой станем подругами.

Кажется, я даже не могу вспомнить, чтобы они хотя бы разговаривали.

Но оказалось, что ты мне помогала только для того, чтобы в твоем списке людей-которые-считают-Кортни-Кримсен-милой-девушкой стало на одного человека больше. Еще один гарантированный голос на выборах королевы школы. И как только я это осознала, то начала смотреть на тебя совсем по-другому.

Вот твой вклад, Кортни, в антологию моей жизни. Как вам это нравится? Антология моей жизни? Только что придумала.

Кладу рюкзак на колени и расстегиваю большой карман.

Следующий день, после того как Тайлер сделал эротические фотографии наших школьных тел, начинался как обычно. Прозвенел звонок на первый урок, а пару минут спустя в класс вбежала ты, как всегда, самая последняя. Миссис Диллард тоже, как обычно, опаздывала.

Достаю карту Ханны и раскладываю ее на столике.

Когда ты закончила болтать с подружкой за партой впереди, я позвала тебя. Ты обернулась, и нам стоило только посмотреть друг другу в глаза, как мы рассмеялись. Мы перебросились парой фраз.

– Так жутко.

– Знаю.

– Какого черта вчера было?

– Представляешь?

– Забавно.

Пришла миссис Диллард, и ты повернулась лицом к доске и так и просидела весь урок, а когда он закончился, собрала свои вещи и ушла.

Ищу на карте красную звездочку, которой отмечен дом Тайлера. Часть меня одержима идеей, что Ханна так близко, что я могу пойти туда, где она была не так давно. А другая часть борется с желанием следовать инструкциям Ханны.

Ты даже не попрощалась.

Я просто делаю то, что она просит. Это не одержимость. Это уважение – выполняю ее последнюю волю.

Прощалась ли ты со мной прежде? Не часто, но после прошедшей ночи, после того, что мы пережили, я думала, мы станем больше чем просто знакомыми.

А-4. Дом Тайлера.

Но, очевидно, для тебя это ничего не значило. Ты вела себя как раньше: иногда здоровалась со мной, иногда прощалась, но не чаще, чем с другими одноклассниками.

До вечеринки.

Тогда я тебе понадобилась.

Мне нужно прерваться, не могу больше это слушать.

Снимаю наушники и вешаю их на шею. Девушка, с которой мы вместе ходили на уроки по работе с деревом, собирает грязные чашки и тарелки на поднос. Когда она подходит к соседнему столику, я притворяюсь, что внимательно смотрю за окно, хотя там кромешная темнота. Несколько раз я вижу, как ее лицо отражается в стекле, но все равно не оборачиваюсь. Когда она уходит, делаю глоток кофе и пытаюсь заставить себя ни о чем не думать. Я просто жду.

Через пятнадцать минут мимо «Моне» проезжает автобус. Собираю карту, закидываю рюкзак за плечи, бегу к выходу и успеваю вскочить на подножку автобуса. Нахожу свободное место и усаживаюсь поудобнее.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида:

– Я немного выбился из расписания, поэтому мы постоим на остановке еще пару минут.

Киваю, надеваю наушники и поворачиваюсь к окну.

Подробнее об этой вечеринке я расскажу позже.

Это та самая вечеринка? Значит, речь пойдет обо мне?

А сейчас немного о Кортни.

У меня закончился первый урок, и я шла по коридору. В этот момент кто-то схватил меня за руку. Да, это была ты, Кортни.

– Ханна, постой, – начала ты. – Как дела?

Твоя улыбка, твои зубы… все безупречно.

Я сказала что-то вроде: «Хорошо. Как ты?» Но если честно, мне не было до тебя никакого дела, Кортни. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, ты отводила глаза, и я потеряла к тебе уважение. Иногда мне было интересно, сколько еще людей в школе чувствовали то же, что и я.

Ты продолжала говорить – хотела узнать, слышала ли я о сегодняшней вечеринке. Я ответила, что слышала, но не собираюсь туда идти.

– Давай пойдем вместе, – предложила ты, наклонила голову и расплылась в улыбке. Возможно, я придумываю, но думаю, что ты строила мне глазки.

Да, в этом вся Кортни. Она флиртует со всеми, и никто не может устоять.

– Зачем? – спросила я. – Зачем нам вместе идти на вечеринку?

Очевидно, это тебя удивило, потому что любой счел бы за честь твое предложение. Чтобы все по крайней мере увидели, как вы вместе заходите. И мальчики, и девочки. Не важно. Все тебя просто обожают.

Обожают? Или обожали? Потому что мне кажется, после историй Ханны ситуация должна измениться.

Большинство из них, к сожалению, не догадываются, что ты все время играешь на публику.

Ты повторила мой вопрос:

– Почему мы должны идти на вечеринку вместе? Ханна, тогда мы сможем поболтать.

Я спросила, с чего это ты вдруг захотела поболтать. Конечно, ты сказала, что всегда рада пообщаться со мной, что и думать не думала меня игнорировать. По твоему мнению, на этой вечеринке у нас будет возможность познакомиться поближе.

Хотя я и была подозрительной, но ты такая, какая есть, и все хотят пойти на вечеринку с тобой. Я не исключение.

Но ты же ее достаточно узнала, Ханна, но все равно согласилась пойти с ней. Почему?

– Отлично! – воскликнула ты. – Ты заедешь?

Мое сердце дрогнуло каким-то нехорошим предчувствием. Но я отогнала его прочь и снова не обратила внимания на свою подозрительность.

– Конечно, Кортни. Во сколько?

Ты открыла тетрадку, вырвала листок, написала свой адрес, время и подписалась «К. К.».

– Будет круто! – Ты отдала мне бумажку и ушла.

Двери автобуса захлопнулись, и мы поехали.

Знаешь что, Кортни? Уходя, ты забыла попрощаться.

Вот моя версия того, зачем ты пригласила меня на вечеринку: ты знала, что меня оскорбляет то, что ты меня игнорируешь. По крайней мере, ты знала, что это меня обижает. А это было нехорошо для твоей идеальной репутации. Нужно было это как-то исправлять.

Итак, внимание всем: Г-4 на карте – дом Кортни.

Снова открываю карту.

Когда я подъехала к твоему дому, дверь была открыта. Ты вышла, постояла на крыльце, прощаясь с мамой, и пошла к машине. Твоя мама не преминула заглянуть в машину, чтобы убедиться, что я там одна.

Не волнуйтесь, миссис Кримсен, подумала я. Ни мальчиков, ни алкоголя, ни наркотиков. Ничего интересного.

Почему у меня такое ощущение, что я должен следовать руководству Ханны и ходить, куда она указывает? Я никому ничем не обязан. Я прослушаю все пленки от начала до конца, и этого должно быть достаточно. Но нет.

Ты открыла дверцу и села на пассажирское место:

– Спасибо, что заехала.

Я хожу во все эти места не потому, что ты этого хочешь, а для того, чтобы самому во всем разобраться. Мне нужно понять, что произошло с тобой на самом деле.

Заехала? Уже начинаю сомневаться, зачем ты меня пригласила, – не такое приветствие я ожидала услышать.

Г-4. Это же рядом с домом Тайлера.

Я надеялась, что была не права, подумав о тебе плохо, Кортни. Я действительно очень этого хотела. Думала, что все встанет на свои места, когда мы встретимся. Я явно рассчитывала на большее, чем просто быть твоим водителем.

Тогда я поняла, чего мне стоит ждать от этой вечеринки. Но то, как она закончилась, стало для меня сюрпризом. Это было… жутко.

На задних спинках кресел карта города с указанием маршрутов автобусов. Получается, что сейчас мы проедем мимо дома Кортни, повернем налево и остановимся недалеко от дома Тайлера.

Мы припарковались в паре кварталов от места вечеринки, так как найти место ближе было невозможно. Когда я заглушила двигатель, магнитола, как обычно, продолжала работать, обычно она выключается, когда открывается дверца. Но в этот раз я открыла дверь, а музыка все звучала… разве что где-то в отдалении.

– О боже! – сказала ты. – Думаю, это слышно нашу вечеринку!

Я говорила, что мы были в паре кварталов? Так вот, это действительно была музыка с вечеринки. Что ж, похоже, без визита полиции не обойдется.

Вот почему я редко хожу на подобные мероприятия. Я уже почти выпускник, и малейшая оплошность может плохо для меня закончиться.

Вместе со всеми мы двинулись на звук – организованной группой, как рыбы на нерест. Когда мы пришли, два члена футбольной команды – те, что никогда не расстаются со своей формой, – стояли с двух сторон от входа, собирая деньги на пиво, поэтому я полезла в карман достать наличные.

– Не парься на этот счет, – сказала ты, перекрикивая музыку.

Мы подошли ко входу, и один парень сказал:

– Два бакса кружка. – А потом он, очевидно, понял, кто перед ним. – А, привет, Кортни! Вот и ты. – И протянул тебе красный пластиковый стакан.

Два бакса? Да ладно. Для девушек должен быть другой тариф.

Ты кивнула, показывая на меня. Парень улыбнулся и тоже подал мне пиво. Я потянулась к стакану, но он крепко держал его в руке, явно не собираясь отдавать. Он сказал, что вот-вот подойдет его сменщик, после чего мы можем поболтать. Я улыбнулась, но ты схватила меня за руку и потащила в дом.

– Не стоит с ним связываться. – Так ты объяснила свое поведение. – Поверь мне.

Я спросила почему, но ты внимательно изучала толпу и пропустила мой вопрос мимо ушей.

Не припоминаю, чтобы Кортни встречалась с футболистами. С баскетболистами – да. И не с одним. А вот с футболистами… Ни об одном не слышал.

Затем ты сказала, что нам стоит разделиться. Хочешь узнать, что я тогда подумала, Кортни? Ого, ненадолго тебя хватило, дорогая. Ты говорила, что тебе нужно кое с кем встретиться, что мы увидимся позже. Я соврала и сказала, что у меня тоже есть дела. Ты попросила не уезжать без тебя:

– Ты ведь мой водитель, помнишь?

Как я могла это забыть, Кортни?

Автобус сворачивает на улицу, где живет Кортни. Тут и там таблички – «Продается». Когда мы проезжаем мимо дома Кортни, я почти готов увидеть на его двери красную звездочку, нарисованную распылителем. Но на крыльце темно. Свет не горит во всем доме.

Но ты улыбнулась мне. И в конце концов сказала волшебное слово: «Пока».

– Проехал свою остановку, Клэй?

По спине пробежал холодок. Голос… Женский… Но не из наушников.

Кто-то позвал меня. Но я не пойму, откуда доносится голос. Через проход в темном стекле вижу отражение девушки, которая сидит за мной. Примерно моего возраста, но изображение нечеткое, поэтому я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть получше.

Скай Миллер. Моя любовь в восьмом классе. Она улыбается или, может, ухмыляется, потому что знает, что сильно испугала меня. Скай очень милая, вот только, судя по ее поведению, у нее всего одна извилина. Особенно в последнюю пару лет. Она носит блеклые, мешковатые вещи, погребая себя под ними. Сегодня на ней объемный серый свитер и штаны такого же оттенка.

Вытаскиваю наушники:

– Привет, Скай.

– Проехал остановку? – В последнее время она все время молчит, а тут уже два вопроса задала. – Он может остановиться, если попросишь.

Качаю головой, давая понять, что еду не домой.

Автобус поворачивает налево и останавливается.

– Кто-нибудь выходит? – спрашивает водитель.

Смотрю в зеркало заднего вида, пытаясь перехватить взгляд водителя, а потом поворачиваюсь к Скай.

– Куда едешь? – спрашиваю я.

На ее губах вновь появляется ехидная улыбка. Она, не моргая, смотрит на меня, так что мне становится неловко. Очевидно, этого она и добивалась.

– Так, никуда, – наконец отвечает она.

Что все это значит? Что случилось с ней с восьмого класса? Почему ей так хочется казаться изгоем? Что изменилось?

Никто не знает. Однажды она просто откололась ото всех и стала такой, как сейчас.

Вот и моя остановка – на полпути между двумя красными звездочками – домами Тайлера и Кортни.

Мне выйти или остаться поболтать со Скай? Вернее, попытаться с ней поговорить, потому что почти наверняка это будет мой монолог.

– До завтра, – говорит она.

Вот и все – разговор окончен. Должен признать, часть меня испытала облегчение.

– Увидимся, – отвечаю я.

Надеваю рюкзак, прохожу к выходу и, сказав водителю спасибо, спускаюсь на тротуар. Двери за мной закрываются, и автобус отъезжает. В окно вижу, что Скай не сдвинулась с места и сейчас сидит с закрытыми глазами.

В полном одиночестве направляюсь к дому Тайлера. Интересно, как я должен догадаться, какой из этих домов его? Здесь все дома одинаковые, а Ханна не удосужилась оставить адрес.

Если в его комнате горит свет, то, может быть, я увижу бамбуковые жалюзи. Поэтому, проходя мимо каждого дома, внимательно рассматриваю окна.

А вдруг мне повезет и около его дома будет табличка: «Здесь живет Подглядывающий Том». Здорово я придумал? Понимаю, что голос Ханны замер лишь на мгновение и не стоит так шутить, но все равно не могу сдержать смех. У меня такое ощущение, что я не улыбался уже несколько месяцев, хотя с того момента, как я начал слушать записи, прошло всего несколько часов.

Вот они. Жалюзи. В двух домах от меня.

Улыбка сходит с лица.

Свет в комнате горит, бамбуковые жалюзи опущены. На окне трещина, заклеенная серебряной изолентой. Неужели кто-то кинул камень в окно Тайлера? Если так, то был ли это кто-то, кто в курсе, что произошло? Кто-то из списка?

У меня так разыгралось воображение, что я практически вижу, как Ханна стоит около дома Тайлера и наговаривает свое послание на диктофон. Она далеко, и я не могу разобрать, что она говорит. Но, несмотря на это, ее слова дойдут до меня.

От остальных дом Тайлера отделен квадратной изгородью. Иду к ней, чтобы меня не было видно, потому что Тайлер, должно быть, наблюдает, выглядывая из окна, чтобы схватить пришельцев с поличным.

– Хочешь что-нибудь бросить?

Меня пробил холодный пот. Оборачиваюсь, готовый дать отпор и убежать.

– Подожди! Это я. – Голос принадлежит Маркусу Кули. Он тоже учится в нашей школе.

Наклоняюсь вперед и упираюсь руками в колени, чтобы отдышаться и прийти в себя.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

В руках у Маркуса камень размером с кулак.

– На, возьми, – протягивает он его мне.

– Зачем?

– Тебе станет легче, Клэй. Честно.

Смотрю на окно. На изоленту. Затем опускаю глаза и качаю головой.

– Дай мне догадаться, Маркус. Ты упоминаешься в записях.

Он не отвечает. Ему и не нужно. Он выглядит так, словно пытается сдержать усмешку.

– Это ты сделал? – киваю в сторону окна Тайлера.

– Ты будешь первым, кто откажется, Клэй. – Он снова протягивает мне камень.

Мое сердце начинает биться сильнее, не из-за того, что Маркус стоит рядом, и не потому, что Тайлер где-то там, в доме, и даже не из-за камня, который сейчас в моей руке, а из-за того, что Маркус только что сказал мне.

– Ты уже третий, кто приходит сюда, – говорит он. – Плюс я.

Пытаюсь представить, как все они кидали камни в окно Тайлера, но не могу. Ерунда какая-то. Мы все в этом списке, значит, каждый из нас в чем-то виноват. Чем же Тайлер отличается от других? Я так и стою, уставившись на камень в руке.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю Маркуса.

Он кивает в сторону соседнего дома:

– Я там живу. Вот и смотрю, кто приходит к дому Тайлера.

Не могу представить, что Тайлер сказал своим родителям. Просил ли он их не менять стекло, так как эта ночь не последняя? Что они сказали? Спросили ли они, откуда ему это известно?

– Первым был Алекс, – продолжает Маркус. В его голосе нет ни капли стыда. – Мы сидели у меня дома, болтали о том о сем, когда он вдруг спросил, где дом Тайлера. Я не знал, зачем это ему, они вроде даже друзьями не были, но он определенно хотел получить ответ.

– Так что, ты просто дал ему камень, чтобы тот бросил его в окно Тайлера?

– Нет. Это была идея Алекса. Тогда я еще даже не знал о существовании кассет.

Подкидываю камень в руке – он достаточно тяжелый. Если предыдущие камни окно еще могло выдержать, то этот точно будет последним. Так зачем Маркус выбрал для меня такой камень? Наверное, он прослушал все пленки и почему-то решил, что именно я должен добить это окно. Почему?

Перебрасываю камень из одной руки в другую. Позади Маркуса виднеется крыльцо его дома, залитое светом. Я должен узнать, какое из окон его. Я должен сказать, что намерен кинуть этот камень в него, и если он не хочет, чтобы я напугал его маленькую сестренку, пусть покажет на окно своей комнаты.

Сжимаю камень в руке. Еще сильнее. Но даже это не помогает мне сдержать свою ярость.

– Ты тупица, Маркус!

– Что?

– Ты тоже упоминаешься в этих записях, так?

– Как и ты, Клэй.

Мой голос дрожит одновременно от злости и от стремления не заплакать.

– Так что же отличает нас от него?

– Он – Подглядывающий Том, – говорит Маркус. – Он выродок, который подсматривал за Ханной через окно, так почему бы не разбить его окно?

– А ты? Что сделал ты?

Его взгляд застыл на мне, затем он моргнул.

– Ничего. Ханна просто хотела как-то оправдать свое самоубийство.

Камень из моей руки падает на землю.

– Убирайся отсюда ко всем чертям, – велю я ему.

– Я живу здесь, Клэй.

Мои пальцы сжимаются в кулак. Смотрю на камень и думаю, не поднять ли его, но вместо этого отворачиваюсь и ухожу. Как можно быстрее. Прохожу мимо дома Тайлера, но даже не смотрю на его окно. Не могу ни о чем думать. Снова достаю наушники, надеваю их и нажимаю кнопку «Проигрывать».

Разочаровало ли меня то, что ты со мной попрощалась, едва добравшись до вечеринки, Кортни? Не очень. Сложно разочаровываться, когда то, чего ты ожидаешь, оказывается правдой.

Продолжай идти, Клэй.

Было ли у меня ощущение, что мной воспользовались? Безусловно.

Все это время Кортни использовала меня. Возможно, она думала, что улучшает свой имидж в моих глазах и перед всеми остальными. А получился… как бы это лучше назвать… обратный эффект?

На этой вечеринке я открыла для себя много нового. Впервые в жизни я увидела драку – ужас какой! Раньше я понятия не имела, как это бывает. Два парня рядом со мной затеяли ссору, а когда я оглянулась, они уже колошматили друг друга. Вокруг начала собираться толпа подстрекателей. Никто не собирался их разнимать, всем хотелось хлеба и зрелищ. И они его получили. Удар в грудь, потом в челюсть. А потом я отвернулась и стала выбираться из толпы, плотным кольцом окружившей место боя. Те, кому не удалось подойти поближе, стояли на цыпочках, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Отвратительно.

Я побежала в дом в поисках ванной. Физически я чувствовала себя совершенно нормально, но вот морально… Меня и сейчас тошнит от воспоминаний.

Разворачиваю карту и смотрю, есть ли еще поблизости места, отмеченные звездочками, помимо дома Кортни. Не хочу туда идти. Не собираюсь слушать про Кортни, стоя около ее темного пустого дома.

Однажды на уроке по охране здоровья мы смотрели документальный фильм о мигрени. Один мужчина во время приступов падал ниц и бился головой о пол. Это отвлекало его от боли, которая сидит у него глубоко в голове, и переключало внимание на боль внешнюю. Такого же эффекта я ожидала от приступа тошноты.

Не могу рассмотреть точное положение красных звездочек, пока не остановлюсь под фонарем. Но я чувствую, что должен идти, что если остановлюсь, то мне станет хуже.

Смотреть на то, как двое парней мутузят друг друга, чтобы никто не заподозрил их в слабости, – это для меня слишком. Для них репутация важнее, чем их лица. А репутация Кортни важнее моей.

Хоть кто-нибудь на этой вечеринке поверил в то, что она пришла сюда со мной, как со своей подругой? Или все просто решили, что я очередной объект ее благотворительности? Что-то мне подсказывает, что я никогда этого не узнаю.

Складываю карту и засовываю ее под мышку.

К сожалению, единственная ванная, которую мне удалось найти, была занята. Мне ничего не оставалось, как вернуться на улицу. Драка уже закончилась. Как будто ничего и не было.

Температура продолжает падать, и, чтобы согреться, я обхватываю себя руками.

Когда я подошла к воротам, тем же, через которые я пришла на вечеринку, как вы думаете, кого я там встретила?

Тайлер Даун собственной персоной…

Конечно, со своей камерой.

Ханна, время забыть про Тайлера.

Когда он заметил меня, на его лице появилось какое-то странное выражение, словно он меня испугался. Он скрестил руки и попытался спрятать фотоаппарат. Интересно, зачем? Все ведь и так знали, что он делает снимки для школьного ежегодника. Но я все равно спросила:

– Зачем тебе камера?

– Что? Ах, да… Это… для ежегодника.

Затем кто-то окликнул меня. Не скажу вам, кто это был, потому что это совершенно неважно. Как и человек, который схватил меня за задницу в «Голубой капле», то, что он собирался сказать, было лишь результатом поступков других.

– Кортни сказала, что мне стоит с тобой поговорить, – начал он.

Перевожу дыхание. Этим ты уничтожила свою репутацию, Кортни.

Я оборачиваюсь. В конце участка в центре надувного бассейна, заполненного льдом, стояли три серебряных бочонка пива. Рядом Кортни болтала с тремя парнями из другой школы.

– Она считает, что ты прикольная, что с тобой можно затусить. – Парень продолжал пить пиво.

Я начала успокаиваться и позволила своей подозрительности отойти на задний план. Конечно, возможно, я была права и Кортни заботило только сохранение своего имиджа. Может, она думала, что, подослав ко мне симпатичного парня, она заставит меня забыть о том, что она игнорировала меня весь вечер.

Да, он был достаточно милым.

И хорошо, вероятно, я хотела, чтобы у меня случилась избирательная амнезия.

Но что-то произошло, Ханна. Что же?

Мы немного поболтали, а потом этот парень сказал, что должен кое в чем признаться. Кортни не присылала его ко мне. Он слышал, как она рассказывает обо мне, и решил меня найти. Я спросила, что же такого говорила Кортни. Он улыбнулся и опустил глаза. С меня было достаточно этих игр, и я потребовала объяснений.

– Что ты забавная. Что с тобой можно клево повеселиться, – повторил он.

Подозрительность кирпичик за кирпичиком вновь начала возводить стены.

– Забавная… чем же?

– Чем? – Он пожал плечами.

Все готовы? Наша милая мисс Кримсен сказала этому парню и всем, кто стоял поблизости и мог услышать, что у меня в комоде есть кое-что интересное.

У меня перехватило дыхание, как если бы меня ударили в живот. Она все выдумала! Кортни все придумала.

Боковым зрением я заметила, как Тайлер уходил прочь, но сейчас меня волновало другое. Я вот-вот была готова расплакаться.

– Она сказала, что именно? – спросила я.

Он снова улыбнулся. У меня горело лицо, тряслись руки, и мне нужно было узнать, почему он принял ее слова за чистую монету.

– Ты веришь всему, что обо мне говорят?

Он попросил меня успокоиться, сказал, что, наверное, это ерунда.

– Да. Ерунда, – чуть слышно прошептала я.

Я направилась к бассейну с пивными бочонками, чтобы кое с кем поболтать, но по пути у меня появилась идея получше.

Я подбежала к Тайлеру.

– Хочешь сделать фото? – улыбнулась я. – Идем за мной.

Затем я схватила его за руку и потянула через лужайку.

Фотография! Та самая из ежегодника.

Тайлер попытался было сопротивляться, думая, что я хочу предложить ему сделать фото пивного бассейна.

– Они никогда такого не напечатают, – уверял он меня. – Понимаешь, алкоголь… в школе…

Правильно. Зачем им ежегодник, в котором будет показана настоящая школьная жизнь?

– Да нет, – сказала я. – Хочу, чтобы ты сфотографировал меня с Кортни.

Клянусь, в этот момент его лоб покрылся испариной. Опять мы вместе, как тогда, когда я делала массаж.

– Ага, нет, конечно, отлично, – дословная цитата ответа Тайлера.

На фотографии Ханна обнимает Кортни за талию. Ханна смеется, а Кортни выглядит озабоченно.

И теперь я знаю почему.

Я попросила Тайлера подождать, пока я позову Кортни. В это время она наливала себе пиво, а увидев меня, спросила, хорошо ли я провожу время.

– Кое-кто хочет тебя сфотографировать.

Я схватила ее за руку и потащила к Тайлеру. Я велела ей поставить стакан, иначе ее фото не смогут опубликовать в ежегоднике.

Тайлер оставил эту фотографию в «Каракулях» в «Моне». Он хотел, чтобы мы ее увидели.

Это не входило в ее планы. Она просто пригласила меня на вечеринку, чтобы очистить свое безупречное имя после того, как она меня так долго игнорировала. Такого фото не должно было быть, поэтому Кортни попыталась вырваться:

– Я… я не хочу фотографироваться.

– Почему нет, Кортни? – Я обернулась, чтобы посмотреть ей в глаза. – Зачем ты пригласила меня? Пожалуйста, не говори, что я была просто твоим шофером. Я думала, что мы с тобой подруги.

Он, должно быть, вложил фото в «Каракули», потому что знал, что никогда не опубликует его в ежегоднике, после того как выяснил, зачем был устроен весь этот спектакль.

– Мы подруги, – возразила Кортни.

– Тогда поставь стакан. Пришло время вылететь птичке.

Тайлер настроил камеру, навел фокус, ожидая, пока мы улыбнемся. Кортни поставила пиво рядом, я обняла ее и сказала:

– Если ты когда-нибудь захочешь воспользоваться чем-либо, что лежит в моем комоде, только попроси.

– Готовы? – спросил Тайлер.

Я рассмеялась, как будто только что услышала очень смешную шутку. Клик.

Потом я объявила, что ухожу, потому что вечеринка – отстой. Кортни умоляла меня остаться, просила вести себя разумно. Возможно, я была немного эгоистичной, потому что она не хотела уходить, а без меня, своего шофера, ей будет сложно добраться домой.

– Найди себе другого водителя! – кинула я ей и ушла.

Часть меня хотела расплакаться из-за того, что я оказалась права насчет Кортни и того, зачем она меня пригласила. Но вместо этого, идя к машине, я начала смеяться и даже крикнула в пустоту:

– Что происходит?

Затем кто-то окликнул меня.

– Чего тебе, Тайлер?

Он сказал, что я права по поводу вечеринки. Она действительно невероятно отстойная.

– Ну, не настолько она и плоха, – сказала я и поинтересовалась, почему он идет за мной.

Он опустил взгляд на фотоаппарат и начал возиться с объективом, а потом спросил, не подброшу ли я его домой.

Ах, вот как.

Смех так и разбирал меня. Не столько от того, что он сказал, сколько от абсурдности всего происходящего. Он что, совсем не догадывался, что я знаю о его ночных похождениях? Или он искренне на это надеялся? Потому что если я не в курсе, то мы можем быть друзьями, так?

– Хорошо, – сказала я. – Но мы не будем нигде останавливаться.

Пока мы ехали, он несколько раз пытался заговорить со мной, но каждый раз я прерывала его попытки. Я не хотела притворяться, что все в порядке, потому что это было не так.

Высадив его, я поехала домой, выбрав самый длинный маршрут.

Мне кажется, сейчас я делаю то же самое.

Я плутала по переулкам и маленьким улочкам, о существовании которых даже не догадывалась. Я открыла для себя новые стороны этого города и в конце концов поняла, что сыта им и всем, что в нем происходит, по горло.

Ханна, я тоже близок к этому.

Следующая сторона.

Кассета 3. Сторона Б

Кто из вас помнит «долларовые валентинки»?

Ты бы лучше спросила, кто может их забыть.

Это было забавно. Ты заполняешь анкету, компьютер анализирует твои ответы, сопоставляет их с ответами других, а затем всего за доллар ты получаешь имя и телефонный номер твоей идеальной второй половинки. За пять долларов можно стать обладателем пяти имен, с которыми у тебя больше всего совпадений.

И да! Все собранные деньги идут на общественно важное дело.

Лагерь для болельщиц.

Лагерь для болельщиц!

Каждое утро из громкоговорителей по всей школе раздавались приветственные объявления: «Не забудьте, осталось всего четыре дня, чтобы заполнить анкеты. Всего четыре дня одиночества до того, как вы встретите свою половинку». И каждое утро новая девушка из группы поддержки начинала обратный отсчет: «Всего три дня… Осталось два дня… Еще один день… Это случится сегодня!»

С каждым шагом я все больше отдаляюсь от дома Тайлера и от Маркуса, мышцы понемногу расслабляются.

После чего вся команда болельщиц пела: «О, мой долларовый, о, мой долларовый, о, мой долларовый Валентин!»

Все вокруг, конечно, свистели, кричали, аплодировали.

Я тоже заполнила анкету, всегда очень любила подобные исследования. Если вы когда-нибудь видели, как я читаю один из журналов для подростков, то, клянусь, я там высматривала не советы, как сделать прическу или макияж, а изучала разные тесты.

Потому что ты никогда не красилась, Ханна. Тебе это было не нужно.

Ну, хорошо, некоторые секреты укладки волос и нанесения косметики были очень полезными.

Так ты красилась?

Но покупала я журналы ради тестов. Советы шли как бесплатное приложение.

Помните тесты на профпригодность, которые мы проходили, когда только перешли в старшую школу? Они еще должны были помочь нам выбрать факультативные дисциплины. Результаты моего теста показали, что из меня выйдет прекрасный дровосек. А если в этой области что-то не сложится, то я всегда могла стать астронавтом. Дровосеком или астронавтом? Неужели это все было серьезно?

Спасибо большое за такое интересное исследование и неоценимую помощь в выборе будущей профессии.

Не помню, что у меня было вторым пунктом, но на первом месте у меня тоже шел дровосек. Я долго недоумевал, как такое получилось. Конечно, я отметил, что мне нравится бывать на свежем воздухе, а кому не нравится? Но это не значит, что я люблю вырубать деревья.

Анкета, приуроченная ко Дню святого Валентина, состояла из двух частей. В первой нужно было описать себя: цвет волос, глаз, рост, телосложение. Рассказать, какая музыка и какие фильмы нравятся. И наконец, выбрать из предложенных вариантов три, которые бы соответствовали тому, что ты собираешься делать в выходные. Смешно, потому что кто бы ни составлял опросник, он забыл упомянуть секс и выпивку – самое популярное времяпрепровождение среди школьников. Всего было около двадцати вопросов. И судя по тому, кто в результате оказался в моем списке, не все отвечали честно.

Посреди улицы, прямо под фонарем, стоит зеленая металлическая скамейка. Скорее всего, раньше здесь была автобусная остановка, но сейчас это просто лавка, чтобы старики или уставшие люди, такие как я, например, могли присесть отдохнуть.

Во второй части анкеты предлагалось описать человека, с которым ты хотел бы встречаться. Все то же самое: рост, телосложение, характер.

Сижу на холодном металле, склонившись вперед, уронив голову на руки. Я всего в нескольких кварталах от дома, но возвращаться туда мне совсем не хочется, хотя я и не знаю, куда идти дальше.

Когда я заполнила эту часть, то поняла, что описываю конкретного человека из нашей школы.

Нужно было серьезнее отнестись к этому тесту.

Получается, что он должен был оказаться по крайнее мере в пятерке моих совпадений, согласны? Не знаю, что произошло, – возможно, он не поддался на уговоры и призывы болельщиц и не стал заполнять анкету, а может, причина в другом – в любом случае в моем списке его не было. И даже не надейтесь, я не расскажу, кто это… по крайней мере, пока.

Шутки ради я заполнил анкету от имени главного героя романа «Над пропастью во ржи» – Холдена Колфилда. Мы как раз проходили это произведение на уроках. Только представьте, каким ужасным могло бы оказаться свидание с этим депрессивным одиночкой.

Данные в анкету я вносила на третьем уроке и была полностью погружена в рисование галочек и кружочков.

Конечно, в моем списке были странные имена, но все они идеально подходили такому человеку, как Холден.

Это был обычный урок истории, который вел тренер Патрик. Расшифровали пару записей на доске – каракули, которые тренер, вероятно, нарисовал еще до начала урока. Переписали все это себе в тетради. Кто закончил раньше других, читал в учебнике страницы с восьмой по сто девяносто четвертую. Тут нужно было напрячься и попытаться не уснуть. И ни в коем случае не разговаривать!

Откуда мне было знать, что все эти девушки позвонят мне? Я был уверен, что все воспринимали этот тест как шутку. Как способ собрать деньги для лагеря болельщиц.

После урока я сразу пошла в кабинет студенческого совета, где рядом со входом стояла большая коробка из-под обуви, украшенная красными сердечками с надписями «Долларовые валентинки», а вокруг были нарисованы значки доллара. Я опустила свою анкету в специально сделанную для этого прорезь и уже собиралась уйти, когда меня остановила мисс Бенсон.

– Ханна Бейкер? – улыбнулась она. – Не знала, что вы с Кортни Кримсен подруги.

Очевидно, на моем лице отразилось все, что я об этом думала, потому что она сразу же пошла на попятную.

– По крайней мере, мне так показалось. Это так выглядело. Я имею в виду, вы же подруги, да?

Эта училка вечно очень много болтает.

Моя первая мысль была о Тайлере, стоящем за моим окном… и я пришла в ярость! Он все-таки показал эти фотографии? Мисс Бенсон?

Слава богу, нет. Оказывается, она просто относила утром какие-то чеки в редакцию школьного ежегодника и увидела прикрепленные к стене фотографии для издания. На одной из них были мы с Кортни. Да-да, та самая, с вечеринки, на которой я нежно обнимаю «свою подружку».

А ты, оказывается, актриса, Ханна.

– Не совсем… мы, скорее, просто приятельницы, – поспешила объяснить я.

– Смешная фотография получилась, – сказала она. А то, что она сказала после, я запомнила дословно: – Фотографии в школьном альбоме прекрасны тем, что они останутся с вами… навсегда.

Это звучало так, словно она повторяла эту фразу миллион раз. В чем-то я с ней согласна, но никак не по поводу этого фото. Вряд ли кто-то из нас будет смотреть на нее и радоваться. Ни я. Ни Кортни. Ни Тайлер.

В этом кабинете я поняла, что никто не знает, что на самом деле со мной происходит, что я застряла в трясине своих мыслей и чувств и постепенно в ней тону, и никто не может мне помочь.

Ощущение, как когда едешь по ухабистой дороге и не можешь справиться с управлением. Тогда тебя выбрасывает на обочину, колеса вязнут в грязи, но ты чувствуешь, что еще можешь выбраться. Не важно, как мягко ты жмешь на газ, насколько стараешься ехать прямо, что-то все равно не дает тебе вернуться на дорогу. Ты уже не можешь ничего контролировать. Борьба становится все более ожесточенной и выматывает тебя все сильнее. И может произойти что-то… плохое…

Сжимаю руками голову и сильно давлю на виски.

Уверена, что на той фотографии Кортни мило улыбается. Пусть фальшиво, но все равно мило.

Она не улыбается. Но ты этого уже не узнаешь.

Смотрите, Кортни думала, что сможет играть со мной когда и где ей заблагорассудится, но я ей не позволила. Я выбралась на дорогу до того, как столкнуть ее в пропасть… пусть и ненадолго.

Но как?

Анкетирование перед Днем святого Валентина.

Я испугалась, что полученные результаты станут оправданием для тех парней, в списке которых окажусь я. Все и так излишне много внимания обращают на слухи обо мне. Конечно, теперь это всем развяжет руки, и кто знает, чем могут обернуться наши свидания. Мне стало противно.

Я посмотрела на отверстие наверху коробки – слишком узкое, чтобы просунуть туда пальцы. Но я могла просто снять крышку и достать свою анкету. Элементарно. Мисс Бенсон спросила бы, зачем я это делаю, а я бы притворилась, что слишком смущена, чтобы участвовать в этом опросе. Она бы меня поняла.

Или… я могла подождать и посмотреть, что будет.

Если бы я не был таким дураком, если бы честно ответил на все вопросы, я бы описал Ханну. И возможно, у нас появилась бы возможность нормально пообщаться, а не просто посмеяться над тем, как мы вместе работали в кинотеатре прошлым летом.

Но я этого не сделал. Я даже не думал, что все может так обернуться.

Вариантов было два: либо парни просто посмеются над результатами, на что я втайне надеялась, либо примут их как руководство к действию.

Позвонил бы я Ханне, если бы среди половинок, подобранных для меня, оказались ее имя и номер телефона? Сползаю по холодной скамейке, голова закинута назад, как будто она вот-вот оторвется.

Все-таки это исследование – всего лишь шутка, поэтому вряд ли многие отнесутся к результатам серьезно. Скорее всего, все почитают полученные имена и посмеются, никому и в голову не придет звонить по указанным телефонам и назначать свидания. Успокойся, Ханна. Ты не станешь предметом насмешек.

А если вдруг выяснится, что я добровольно предоставила возможность всем желающим удостовериться в слухах, которые меня окружают…

Может, не стоит обращать на это внимания? Может, просто перестать бороться с этими сплетнями? В этот момент я впервые подумала, что смириться с тем, что обо мне думают, – это отличный выход из ситуации. У меня появилась надежда, что так все еще может уладиться.

После того как я познакомился с Ханной на прощальной вечеринке Кэт, я постоянно о ней думал. Мне казалось, что ее поведение и внешний вид никак не стыкуются со всем, что о ней говорят. Но я был слишком труслив, чтобы узнать, что к чему. Боялся, что, если спрошу ее, она рассмеется мне в лицо.

Итак, какой у меня был выбор. Будучи пессимистом, я могла уйти, забрав свою анкету. Или же, став оптимистом, надеяться на лучшее. В итоге я оставила анкету в коробке из-под обуви, не будучи уверена, кто я на самом деле – оптимист или пессимист. Наверное, ни то, ни другое. Я идиотка.

Закрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться на пронизывающем леденящем воздухе.

Когда прошлым летом я пошел подавать заявку на работу в кинотеатре, то притворился удивленным, узнав, что Ханна там работает. На самом деле я выбрал это место именно из-за нее.

– Уже сегодня, – бойким, а каким же еще, голосом воскликнула одна из болельщиц, – вы сможете забрать списки со своими «долларовыми Валентинами» в кабинете студенческого совета!

В первый рабочий день мы вместе с Ханной готовили попкорн. Она показала мне, как добавлять в кукурузу масло. Она рассказала, что если придет девушка, которая мне понравится, то не стоит класть масло в верхнюю часть стакана. Тогда кукуруза будет менее сытной, и в середине фильма девушка выйдет за добавкой, народа будет меньше, и мы сможем поговорить. Но я так никогда не делал. Потому что симпатичная мне девушка – Ханна – всегда была рядом. А мысль, что она так делала для других парней, заставляла меня ревновать.

Я еще не решила, хочу ли узнать, кто мне подходит по результатам исследования. С моей удачей это будет какой-нибудь дровосек. Ну, чтобы нам потом было нескучно работать вместе. Но когда я зашла в студенческий совет, там никого не было, и я подумала, какого черта. Подошла к болельщице, сидевшей около компьютера, и хотела назвать свое имя, но она меня перебила.

– Спасибо, что поддерживаешь болельщиц, Ханна. – Она наклонила голову и улыбнулась. – Звучит глупо, но я должна говорить это всем.

Возможно, это та же девушка, которая отдавала мне список.

Она набрала на клавиатуре мое имя, нажала команду «Выполнить», а затем спросила, сколько имен я хочу получить: одно или пять? Я положила пятидолларовую банкноту. Она набрала цифру «Пять» – и принтер выплюнул листок. Девушка сказала, что принтер специально стоит повернутым к получателям, чтобы те не смущались, увидев списки. Я сказала, что это отличная идея, и приступила к изучение своего хит-парада.

– Так, – спросила болельщица, – кто тебе достался?

Определенно та же девушка, что помогла мне.

Конечно, она шутила.

Нет.

По крайней мере, была не слишком серьезна. Я положила свой список перед ней.

– Неплохо, – сказала она. – О, этот мне нравится!

Я согласилась, что список неплохой, но и не замечательный. Она пожала плечами и поведала мне секрет – это было не вполне научное анкетирование.

Но не в случае Холдена Кофилда. В этой области исследование определенно заслуживает Нобелевской премии.

Мы обе согласились, что два имени из списка вполне мне подойдут. Еще одно, которое мне понравилось, вызвало у нее прямо противоположную реакцию.

– Нет, – уверила она. Вся ее миловидность куда-то исчезла. – Поверь мне… не стоит с ним связываться.

Упоминается ли он в твоих записях, Ханна? Это тот, о ком пойдет речь на этой кассете? Потому что сомневаюсь, что ты хочешь рассказать о девушке-болельщице.

– Но он милый, – сказала я.

– Только внешне.

Она достала пачку пятидолларовых купюр и положила мою банкноту сверху. Я не обратила должного внимания на ее слова, а следовало.

Почему? Вы узнаете об этом через несколько кассет.

Кстати, совсем забыла представить главного героя нынешней записи. К счастью, сейчас очень удачное время, чтобы сделать это, потому что он вот-вот появится.

И это снова не я.

Что-то начало жужжать. Телефон? Я посмотрела на болельщицу, но она покачала головой, поэтому я поставила рюкзак на стол, нашла в нем телефон и ответила.

– Ханна Бейкер? – спросил звонивший. – Рад тебя слышать.

Я посмотрела на девушку и пожала плечами.

– Кто это? – спросила я.

– Догадайся, откуда у меня твой номер.

Я сказала, что ненавижу играть в угадайку, после чего он доложил мне, что заплатил за него.

– Ты заплатил за мой номер? – удивилась я.

Болельщица прикрыла рот рукой, а потом указала на вывеску – «О, мой долларовый Валентин!».

Ну, нет, подумала я. Кто-то звонит, потому что мое имя оказалось в его списке? Да, это возбуждало. Но в то же время пугало.

Девушка-болельщица показала на имена в моем списке, которые мы обе сочли интересными вариантами, но я покачала головой. Я знала голоса этих парней, этот явно не принадлежал ни одному из них. Но это был и не тот мальчик, о котором меня предупреждала девушка. Я прочитала вслух два оставшихся имени.

– Похоже, что ты в моем списке, – сказал звонивший, – но в твоем меня нет.

На самом деле ты есть в ее списке. Но в другом. В том, в который, уверен, тебе не хотелось бы попасть.

Я спросила, каким номером иду в его списке. Он снова предложил мне угадать, а потом быстро добавил, что шутит.

– Готова? – спросил он. – Ты мой номер один, Ханна.

Губами повторила его ответ – номер один! – болельщица подскочила на месте и села назад.

– Так круто, – прошептала она.

Звонивший спросил, собираюсь ли я на вечеринку по поводу Дня святого Валентина.

– Посмотрим, – ответила я. – А ты кто?

Он не ответил. Ему было не нужно, потому что в этот момент я его увидела… Он стоял за окном кабинета студсовета.

Маркус Кули.

Привет, Маркус.

До скрежета сжимаю зубы. Маркус. Мне нужно было кинуть камень в него, когда у меня была такая возможность.

Маркус, как вы все знаете, один из самых больших лодырей в школе. Не просто сачок, а настоящий гений прогулов. На самом деле он забавный. Бесконечное количество скучнейших уроков были спасены вовремя отпущенной шуткой Кули. Вот почему я не принимала его слова за чистую монету.

Несмотря на то что он стоял в нескольких метрах от меня, отделенный окном, я продолжала разговаривать с ним по телефону.

– Ты все придумываешь, – сказала я. – Меня нет в твоем списке.

Его обычно глупая ухмылка выглядела даже сексуально.

– Что? Думаешь, я не умею быть серьезным? – спросил он и показал через стекло свой список.

Хотя я стояла слишком далеко, чтобы что-то увидеть, я поняла: он хочет доказать, что я действительно его номер один. Но я все равно думала, что он шутит насчет того, чтобы встретиться в День святого Валентина, поэтому решила заставить его немного посмущаться.

– Хорошо, – ответила я. – Когда и где?

Болельщица закрыла лицо руками, но сквозь пальцы я видела, как она покраснела. Если бы не она, я бы вряд ли так быстро согласилась пойти с ним на свидание. Но я решила разыграть небольшой спектакль, чтобы ей было чем похвастаться на тренировке группы поддержки.

Настала очередь Маркуса краснеть.

– Ааа… ммм… хорошо… Как насчет кафе «У Рози»? Знаю, там отличное мороженое.

Д-5. Я увидел эту звездочку, еще когда ехал на автобусе. Я примерно знаю этот район, может, не очень подробно, но лучшее мороженое, бургеры и картошку фри определенно подают «У Рози».

– Мороженое? – В моих слова слышался сарказм. Но я нисколько не хотела язвить. Свидание за мороженым… это так мило. Поэтому я согласилась встретиться с ним после школы, на чем мы и попрощались.

– Ты должна разрешить мне похвалиться, что все это произошло на моих глазах, – потребовала болельщица и положила руки на стол.

Я попросила ее пообещать, что она никому ничего не скажет до завтра, просто на всякий случай.

– Отлично, – сказала она и велела мне держать ее в курсе того, как будет развиваться ситуация.

Некоторые из вас, скорее всего, знают эту девушку, но пусть она останется неназванной, потому что она не сделала ничего плохого, напротив, была очень доброй и искренне порадовалась за меня. Честно. И на этот раз никакого сарказма. Не пытайтесь услышать в моих словах то, чего там нет.

У меня и раньше были догадки насчет того, о какой болельщице говорит Ханна, но сейчас я уверился в этом окончательно.

Дженни Курц. Мы вместе ходим на биологию.

Помню, мы как раз были на уроке и у Дженни в руках был скальпель, которым она только что разрезала земляного червя, когда нам сообщили о Ханне. Дженни отложила скальпель, несколько секунд посидела молча, после чего встала, ничего не объясняя, прошла мимо преподавательского стола и покинула кабинет. Озадаченный такой реакцией, я наблюдал за ней весь оставшийся день. Как и большинство других людей, я понятия не имел о ее случайном знакомстве с Ханной Бейкер.

Рассказала ли я болельщице, что произошло «У Рози»? Нет. Вместо этого я старалась избегать ее так долго, как могла. И скоро вы узнаете почему.

Конечно, я не могла прятаться от нее вечно. Вот почему через некоторое время она снова появится в моих записях… на этот раз с именем.

Холодный воздух – это не единственная причина, почему я дрожу все сильней. Кассета за кассетой в моей голове всплывают все новые воспоминания.

Когда я увидел, как Дженни выходит из кабинета, мне казалось, что я вот-вот расплачусь. Каждый раз, когда я видел реакцию, подобную ее реакции или реакции мистера Портера, я вспоминал, как сам узнал о Ханне. Тогда я им сочувствовал. Оказывается, вместо этого я должен был бы злиться на них.

А сейчас отправляйтесь в кафе «У Рози».

Боже. Ненавижу это ощущение, когда не знаешь, чему можно верить, а чему нет, когда не знаешь, что правда, а что ложь.

Д-5 на ваших картах.

Садитесь около барной стойки, и через минуту я расскажу, что делать дальше. Но сначала немного об этом месте. Прежде я ни разу не была в этом кафе. Знаю, звучит странно. Все бывали «У Рози». Здесь круто зависать с друзьями, но насколько я знаю, сюда никто никогда не ходит в одиночку. И каждый раз, когда кто-то приглашал меня наведаться в это место, у меня всегда находились причины для отказа – будь то семейные поездки за город или работа над школьным проектом.

Для меня «У Рози» всегда было местом с особой энергетикой. Не случайно тут происходили значимые события. Алекс Стендал, например, в первую неделю своего переезда в этот город умудрился подраться прямо перед входом в кафе. Он рассказал об этом мне и Джессике во время наших посиделок в «Моне».

Когда я услышал об этой драке, то понял, что лучше с этим парнем не связываться. Он отлично умел отвешивать удары кулаком.

Девушка, чье имя я не повторю, впервые разрешила парню потрогать свою грудь «У Рози» за игровыми автоматами.

Кортни Кримсен. Все об этом знают. Да и Кортни не особо старалась это скрыть.

Благодаря этим историям казалось, что, пока вазочки наполняются мороженым и собираются бургеры, «У Рози» происходят необычные вещи. Поэтому я хотела туда сходить, только не одна, чтобы не выглядеть кретинкой.

Маркус Кули со своим приглашением пришелся очень кстати. И так получилось, что на этот раз я была совершенно свободна. Свободна, но не глупа. Я немного переживала по поводу Маркуса и на этот раз не теряла присущую мне подозрительность. Хотя дело было скорее не в нем самом, а в его друзьях.

Например, Алексе Стендале.

После того как наша компания из «Моне» развалилась, Алекс начал общаться с Маркусом. А после списка «Чики и Фрики» мое доверие к Алексу испарилось, под подозрение попали и его друзья.

Это логично, Ханна.

Но тем не менее я решила встретиться с Маркусом. Почему? Я хотела, чтобы люди мне доверяли, несмотря на то что они обо мне слышали. Более того, я хотела, чтобы они узнали, какая я на самом деле, а не какой меня выставляют другие. Я мечтала, что однажды слухи останутся в прошлом. И если я хотела, чтобы ко мне так относились, значит, мне и самой нужно было попробовать доверять другим, независимо от того, что о них говорят и с кем они дружат.

Поэтому я пошла в кафе «У Рози» и села за барную стойку. И когда вы туда придете (если, конечно, придете), не делайте заказ сразу.

У меня в кармане завибрировал телефон.

Просто занимайте место и ждите.

Это мама.

Пытаюсь ответить на звонок, но слова застревают в горле, и я просто молчу.

– Дорогой? – ласково спрашивает мама. – Все нормально?

Закрываю глаза, чтобы сконцентрироваться и чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Да, все хорошо. – Но я не уверен, слышит ли она меня.

– Клэй, солнце, уже поздно. – Она делает паузу. – Где ты?

– Забыл позвонить. Извини.

– Все в порядке. – Она слышит, что с моим голосом что-то не так, но притворяется, что не замечает этого. – Может, тебя встретить?

Только не домой. Не сейчас. Собираюсь сказать, что мне нужно остаться помочь Тони доделать школьный проект, но вспоминаю, что почти дослушал эту кассету и у меня в рюкзаке осталась всего одна.

– Мам? Можешь сделать мне одолжение?

Она не отвечает.

– Я оставил кое-какие кассеты на верстаке.

– Это для твоего школьного проекта?

Стоп! А если она их послушает? Вдруг она захочет узнать, что на них, и включит записи? А если в этот момент Ханна будет рассказывать обо мне?

– Да, все нормально. Забудь, – говорю я. – Сам зайду заберу.

– Могу их тебе подвезти.

Я не отвечаю. Нет, слова не застряли в горле, я просто не знаю, что сказать.

– Мне все равно нужно выйти в магазин, – продолжает она. – У нас закончился хлеб, завтра будет не с чем делать сэндвичи.

Улыбаюсь. Каждый раз, когда я задерживаюсь допоздна, она готовит мне сэндвичи, чтобы на следующий день я взял их с собой в школу. Я все время пытаюсь ее убедить, что могу сам все сделать, когда вернусь, но она говорит, что ей нравится обо мне заботиться, как когда я был маленьким и нуждался в ней.

– Просто скажи мне, где ты, – просит она.

– Я «У Рози», – выдаю первое, что приходит в голову.

– Ужинаешь? Вы там работаете, что ли? – Она ждет ответа, но я молчу. – Там не очень громко?

На улице тихо: ни машин, ни людей, никакой суеты.

– Когда выходишь? – спрашиваю я.

– Как только найду твои кассеты.

– Отлично, – отвечаю я и направляюсь в кафе. – Увидимся.

Послушайте, о чем говорят окружающие вас люди. Интересно ли им, почему вы сидите в одиночестве? Теперь оглянитесь. Разговоры прекратились? Они отвели глаза?

Прошу прощения, если это звучит слишком умилительно, но вы знаете, что это правда. Вы же никогда не были «У Рози» в одиночку, так?

Согласен.

Это совершенно иное ощущение. И в глубине души вы понимаете, что из-за этого вы никогда не ходили в это кафе без пары. Но если вы все-таки пойдете и не будете ничего заказывать, все подумают о вас то же, что и обо мне. Что вы кого-то ждете. Поэтому посидите немножко. И каждые несколько минут смотрите на часы на стене. Чем дольше вы будете сидеть – это чистая правда, – тем медленнее будут двигаться стрелки.

Не сегодня. Когда я буду там сидеть, мое сердце будет биться все сильнее и сильнее по мере того, как стрелки будут приближать приход моей матери.

Я побежал.

Через пятнадцать минут разрешаю вам заказать коктейль. Потому что пятнадцать минут – это на десять минут дольше, чем может потребоваться самому медленному человеку, чтобы дойти от школы до кафе. Очевидно, ваша пара… не придет.

Если нужны рекомендации, возьмите бананово-арахисовый коктейль – не ошибетесь. И продолжайте ждать, пока не допьете до конца. Когда пройдет тридцать минут, можно помешать остатки коктейля ложечкой, чтобы убить время. Так я и делала.

Ну ты и задница, Маркус. Ты ее продинамил, даже не начав с ней встречаться. Это же был просто сбор средств для лагеря болельщиц. Если для тебя все это было пустой забавой, то незачем было втягивать в это Ханну.

Тридцать минут ожидания – это слишком для первого свидания. Особенно когда сидишь в одиночестве «У Рози». Достаточно времени, чтобы обдумать, что произошло. Он забыл? Вроде он казался довольно искренним. Ведь даже девушка-болельщица была уверена, что он говорит то, что на самом деле думает.

Продолжаю бежать.

Успокойся, Ханна, твердила я себе. Ты же ничего не теряешь. Не нервничай. Знакомые слова? То же самое я говорила себе, когда думала, стоит ли оставлять свою анкету или лучше ее забрать.

Хватит. Все эти мысли беспрестанно роились у меня в голове в течение долгого получаса, пока я ожидала Маркуса, когда он наконец появился.

Замедляю бег. Не из-за того, что у меня не хватает дыхания или устали ноги. Физически я полон сил. Но морально – истощен.

Если Маркус ее не продинамил, тогда что же случилось?

Он сел рядом со мной и извинился. Я сказала, что уже собиралась уйти. Он взглянул на пустой стакан из-под коктейля и снова попросил прощения. Было очевидно, что он думал, будто я не приду, и заглянул в кафе просто так, на всякий случай.

Должно быть, он решил, что весь наш разговор о свидании был не более чем шуткой. Поэтому после уроков Маркус пошел из школы домой, но на полпути вспомнил о договоренности и решил все-таки пойти посмотреть, нет ли меня «У Рози».

Именно поэтому ты заслужил место в моих рассказах, Маркус. Ты зашел просто так, на всякий случай. Вдруг я, Ханна Бейкер – Мисс Репутация, – жду тебя.

И к сожалению, я была там. Тогда это все показалось мне смешным.

Тогда я была идиоткой.

Вот и кафе «У Рози». Через дорогу, в конце парковки.

Маркус пришел в кафе не просто так, он кое-что задумал. Он хотел, чтобы мы переместились от барной стойки к игровым автоматам в конце зала, так, чтобы я оказалась зажата между ним и… стеной.

Парковка практически пустая: перед кафе стоит несколько машин, но ни одна из них не похожа на мамину. Можно передохнуть, ее еще нет.

Если вы сейчас «У Рози», не стоит спешить – оставайтесь лучше около барной стойки. Там намного удобнее, уж поверьте мне.

Стою на тротуаре, пытаясь отдышаться. На светофоре на пешеходном переходе горит зеленый человечек.

Хотя, может, он и не продумывал все до конца.

Маркус оказался довольно забавным и заставлял меня смеяться до колик в животе. В приступах смеха я склонялась лбом ему на плечо и умоляла его перестать шутить.

Зеленый человечек начал мигать, призывая меня принять решение, поторопиться. Еще достаточно времени, чтобы перебежать дорогу к парковке к кафе, но я продолжаю стоять как вкопанный.

Тогда он дотронулся до моей коленки.

Человечек перестал мигать. Загорелся красный свет. Я разворачиваюсь – не могу заставить себя идти в кафе. Еще не готов к этому.

Я перестала смеяться. Я практически перестала дышать, но мой лоб так и остался на твоем плече, Маркус. А твоя рука на моем колене. Она появилась из ниоткуда, как тогда в магазине сладостей.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– Ты хочешь, чтобы я ее убрал? – спросил ты.

Я не ответила.

Кладу руку на живот. Это уже слишком, я не могу это терпеть. Нужно пойти в кафе.

Еще минуту.

Если повезет, я буду там до того, как приедет мама. Но сначала мне нужно сходить в кинотеатр, где мы с Ханной вместе работали, – «Крестмонт». Там, рядом со мной, она была в безопасности.

Я даже не отстранилась от тебя. Было ощущение, что ты и твое плечо не связаны между собой. Плечо было просто местом, на которое удобно опереться, пока я думала. И я не могла смотреть на твои пальцы, ласкавшие мою коленку… и начинавшие подниматься выше.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я.

Он всего в квартале отсюда и, возможно, не отмечен звездочкой на ее карте, но мне нужно туда сходить. Это моя красная звездочка.

Ты повернулся, и я подняла голову. Ты обнимал меня одной рукой, а твоя другая рука продолжала гладить мою ногу, поднявшись от колена к бедру.

Я оглянулась: несколько человек мельком бросили на меня взгляд и тут же отвели глаза. Я схватила твою руку под столом железной хваткой. Я не хотела кричать – это было бы слишком, – но в моих глазах читалась мольба о помощи.

Ладони в карманах сжимаются в кулаки. Прежде я никогда не дрался, но сегодня мне уже второй раз хочется дать волю рукам. Первый раз это произошло около дома Тайлера, когда я чуть не кинул в Маркуса камнем. И второй – сейчас.

Но никто не посмотрел на нас, не спросил, все ли в порядке. Почему? Все слишком вежливые и не хотят лезть в чужие дела?

Так, Зак?

Ты просто не хотел вмешиваться?

Зак? Снова? Сначала на первой пленке они с Джастином поскользнулись на мокром газоне и упали. Затем он влез в наш разговор с Ханной на вечеринке у Кэт. Ненавижу.

– Перестань, – взмолилась я. И я знала, что ты меня услышал, потому что мой рот был в нескольких сантиметрах от твоего уха. – Стой.

«Крестмонт». Поворачиваю за угол, и вот он, менее чем в квартале. Один из местных ориентиров. Последнее строение в стиле ар-деко.

– Не переживай, – сказал ты.

Возможно, ты знал, что у тебя мало времени, потому что твоя рука тут же соскользнула с моего бедра. Я ударила тебя обеими руками, и ты упал на пол. Сейчас, когда я это вспоминаю, мне кажется, что когда кто-то летит с барного стула на пол – это выглядит смешно. Однако никто в кафе не засмеялся. Они поняли, что человек упал не просто так, что что-то случилось. Так почему же никто не пришел мне на помощь?

Всем спасибо.

Фронтальная стена кинотеатра задрапирована тканью, которая свисает до самой земли. Неоновые буквы, загорающиеся одна за одной, похожи на перо электрического павлина, – К-Р-Е-С-Т-М-О-Н-Т.

В любом случае ты ушел. Ты не устроил скандал, только достаточно громко, чтобы все слышали, обозвал меня динамщицей.

Я продолжала сидеть у стойки, собираясь с силами уйти.

Иду к «Крестмонту». Магазины, мимо которых я прохожу, уже закрыты. Кругом только темные витрины. Но затем появляется угол здания, возвышающегося до небес. Его стены и пол такого же цвета, как неоновая вывеска, указывающая на вход. В центре здания – касса с окнами, выходящими на три стороны. Здесь я проработал не один вечер.

В этот момент я почувствовала, что всем на меня наплевать, никому нет никакого дела до того, что я чувствую.

Я положила все силы на то, чтобы мой первый поцелуй был идеальным… и в итоге получила клеймо позора.

Два человека, которым я доверяла, отвернулись от меня.

А один из них даже использовал меня, чтобы вернуть внимание других, а я была обвинена в предательстве.

Вы успеваете следить за происходящим? Я не очень спешу?

Что ж, не отставайте!

Меня лишили ощущения безопасности и защищенности. А потом использовали это, чтобы удовлетворить свое извращенное любопытство.

Она делает паузу и начинает говорить немного медленнее.

Затем начинаешь понимать, что ты делаешь из мухи слона, что становишься мелочным. Уверена, может показаться, что ты уже не сможешь закрепиться в этом городе. Появляется ощущение, что каждый раз, когда кто-то протягивает тебе руку помощи, он в результате тянет тебя в другую сторону, и ты скатываешься еще ниже. Но нельзя все время мыслить пессимистично, Ханна, нужно учиться доверять окружающим. Так я и сделала. Еще раз.

Последнее на сегодня кино еще не закончилось, но около кассы уже никого нет. Я стою на мраморном полу, а вокруг висят постеры с рекламой фильмов. В этом кинотеатре у меня был шанс сблизиться с Ханной. И я его упустил.

А затем… хорошо… появились все те же мысли. Я когда-нибудь смогу сама распоряжаться своей жизнью? Неужели меня всегда будут обманывать люди, которым я доверяю?

Ненавижу то, что ты сделала, Ханна.

Будет ли когда-нибудь так, как я хочу?

Ты не должна была так поступать, ну зачем?

На следующий день, Маркус, я кое-что для себя решила. Я решила выяснить, как в школе отреагируют на то, если один из учеников никогда там больше не появится. Как говорится в песне, «ты потерян, ты ушел навсегда, мой дорогой Валентин».

Прислоняюсь к стеклу, за которым висит один из рекламных плакатов, и закрываю глаза. Я слушаю историю человека, который не выдержал и решил сдаться. И этот человек, эта девушка, мне нравилась. Сейчас я слушаю ее исповедь, ее рассказ о том, как она медленно, но верно шла к смерти. К сожалению, уже слишком поздно, я ничего не могу для нее сделать.

Сердце колотится в груди так, что я не могу устоять на месте. Все, что мне остается, мерить шагами мраморный пол перед кассой. На окне на тонкой цепочке висит табличка: «Закрыто. Ждем вас завтра!»

Когда находишься снаружи, сложно понять то ощущение, которое испытываешь, сидя в помещении кассы. Я чувствовал себя как в аквариуме. А единственное общение с внешним миром происходило через небольшую щель под окном, в которую люди просовывали деньги, а я отдавал билеты. Или когда кто-нибудь из других сотрудников заглядывал на минутку.

Когда я не продавал билеты, то читал книгу или выглядывал из своего аквариума в фойе, высматривая Ханну. В некоторые вечера мне было особенно тяжело. Тогда я наблюдал, сколько масла она добавляет в попкорн. Сейчас это кажется глупым, но что было, то было.

Так было и в тот вечер, когда в кинотеатр пришел Брайс Уокер. Он был с девушкой и хотел, чтобы я продал для нее детский билет.

– Она же все равно не будет смотреть фильм, – сказал он и подмигнул мне. – Ну, ты понимаешь, о чем я, Клэй?

Я не знал девушку: наверное, она училась в другой школе.

Понятное дело, что она давно вышла из детского возраста, а шутка Брайса ей не понравилась. Поэтому она достала кошелек.

– Тогда я сама заплачу за свой билет, – сказала она.

Брайс отодвинул ее деньги и сам заплатил полную стоимость.

– Расслабься, – обратился он к ней. – Я пошутил.

Где-то в середине сеанса девушка выбежала из зала. Возможно, она плакала. Брайса нигде не было видно. Я продолжал наблюдать за происходящим в фойе, ожидая, пока он выйдет. Но он не появился – остался досмотреть фильм до конца, ведь деньги уже были уплачены.

Когда сеанс закончился, он подошел к стойке, за которой работала Ханна, и начал с ней болтать. Люди все подходили и подходили, Ханна наполняла стаканы колой, протягивала конфеты, давала сдачу. Брайс продолжал стоять рядом и что-то рассказывать, а Ханна смеялась каждому его слову.

Как же мне хотелось повесить на кассе табличку «Закрыто». Пройти через фойе и сказать ему, чтобы убирался – кино уже закончилось и ему нечего здесь торчать.

Но это была работа Ханны. Она должна была попросить его уйти. Нет, не так, она должна была захотеть, чтобы он ушел.

После того как я продал последний билет, повесил табличку, что касса не работает, и закрыл дверь в свой аквариум, я поспешил в фойе. Помочь Ханне убраться. И заодно разузнать про Брайса.

– Как ты думаешь, почему та девушка убежала из кинотеатра? – спросил я.

Ханна перестала натирать прилавок и посмотрела мне прямо в глаза.

– Я знаю, кто он такой, Клэй. Поверь мне.

– Ну да, конечно, – ответил я, опустил глаза в пол и начал сосредоточенно скрести ковер ботинком. – Тогда мне просто интересно, почему ты продолжала с ним разговаривать?

Она молчала. А я не мог посмотреть ей в глаза. Не хотел видеть в них разочарование или досаду. Или весь спектр эмоций, которые она сейчас испытывала ко мне. Вдруг она сказала кое-что, что прочно отпечаталось у меня в памяти:

– Тебе не нужно за мной присматривать, Клэй.

Но я хотел этого, Ханна. Я мог бы тебе помочь. Но когда я попытался, ты оттолкнула меня. И сейчас я почти слышу ее слова: «Почему ты так плохо пытался?»

Кассета 4. Сторона А

На обратном пути на переходе мне горел красный свет, но я все равно перебежал дорогу. Машин на парковке перед кафе «У Рози» стало еще меньше. Маминой по-прежнему нет.

Перестаю бежать и пытаюсь выровнять дыхание: наклоняюсь вперед, упираясь руками в колени. Надеюсь, мама ничего не заметит, но сам с трудом в это верю.

Несмотря на то что я больше не бегу, мысли отказываются останавливаться – все кружатся и кружатся в голове как сумасшедшие.

Присаживаюсь на корточки. На глаза наворачиваются слезы. Черт, мама уже скоро будет здесь. Делаю глубокий вдох, встаю и иду в кафе.

Меня обдает теплым воздухом, в котором смешались запахи гамбургеров, масла и сахара. Три из пяти столиков около стены заняты. За одним парень с девушкой пьют коктейли и жуют попкорн из «Крестмонта». За двумя другими школьники делают уроки: столы завалены учебниками, среди которых примостились напитки и пара порций картошки фри.

Как и предлагала Ханна, присаживаюсь к стойке, за которой бармен в белом фартуке раскладывает серебряные приборы по местам.

– Скажите, как будете готовы, – кивает он мне.

Открываю меню. Оно начинается с длинной истории о кафе с черно-белыми фотографиями за последние сорок лет. Переворачиваю ее и читаю дальше. Мне ничего не нравится.

Пятнадцать минут. Ровно столько Ханна предлагала сидеть и ждать и только потом сделать заказ.

Когда мама позвонила, я почувствовал, что что-то не так. Со мной что-то не так. И я знаю, она это поняла.

Будет ли она слушать кассеты, которые я попросил ее привезти? Какой же я идиот. Нужно было сказать, что сам заеду за ними. Но нет. Вот теперь сижу и жду, строя догадки и предположения.

Парень, который ел попкорн, попросил ключ от туалета. Бармен указывает на стену: на медном крючке висят два ключа. На одном – брелок в виде голубой пластиковой собаки. На другом – розовый слон. Парень берет тот, что с собакой, и уходит.

Разложив приборы, бармен откручивает крышки у десятка солонок и перечниц, не обращая на меня никакого внимания. Это к лучшему.

– Уже сделал заказ?

Оборачиваюсь на голос – рядом сидит мама и листает меню. Рядом с ней на стойке – обувная коробка Ханны.

– Останешься? – спрашиваю я.

Если да, то мы сможем поговорить. Я не против. Было бы здорово переключить внимание с истории Ханны на что-то другое, передохнуть ото всего. Она смотрит на меня и улыбается.

– Думаю, это плохая идея, – хмурится она и кладет руку на живот.

– Мам, ты совсем не толстая.

Она пододвигает мне коробку с кассетами.

– Где же твой друг? – спрашивает мама. – Вы же вроде собирались позаниматься?

Точно. Школьный проект.

– Знаешь, он отошел… в туалет.

Она бросает взгляд за мое плечо. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, она проверяет, висят ли ключи от туалета. Слава богу, один из них взял тот парень.

– У тебя достаточно денег? – спрашивает она.

– На что?

– Чтобы перекусить. – Она пододвигает ко мне меню и показывает на что-то пальцем. – Шоколадный коктейль «У Рози» просто божественный.

– Ты бывала здесь? – Я немного удивлен. Никогда не видел «У Рози» взрослых.

Мама смеется и кладет руку мне на голову, разглаживая морщинки на лбу.

– Чему ты удивляешься, Клэй, – этому месту уже сто лет. – Она кладет десять долларов на коробку из-под обуви. – Выбирай, что хочешь, и не забудь про коктейль.

Когда она встает, дверь в туалет открывается. Поворачиваюсь и вижу, как парень вешает ключи на место и возвращается к свой девушке. Он целует ее и извиняется, что так долго.

– Клэй? – спрашивает мама.

Прежде чем посмотреть на нее, ненадолго закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

– Да?

– Не задерживайся. – Она пытается улыбнуться, чем ранит меня еще сильнее.

Осталось четыре кассеты. Семь историй.

И все-таки когда речь пойдет обо мне?

– Еще чуть-чуть. – Смотрю на маму и перевожу взгляд на меню. – Понимаешь, школьный проект…

Она ничего не отвечает, боковым зрением вижу, что она еще здесь. Она гладит меня по голове.

– Будь осторожен, – говорит она.

Киваю в ответ.

Мама уходит, а я снимаю с коробки крышку и разворачиваю пленку, в которую упакованы кассеты, – их никто не трогал.

Самый любимый в школе предмет… ну хорошо, самый любимый из обязательных предметов… равноправные коммуникации. Даже если бы этот предмет не был обязательным, все бы и так его выбрали в качестве факультативного, потому что по нему элементарно получить пятерку.

И уроки в большинстве случаев проходят весело. Я бы его выбрал скорее за это.

На дом задают мало, еще и бонус дают за посещаемость и поощряют активное поведение на уроке. Что тут может не нравиться?

Ставлю рюкзак на стул, где сидела мама.

Все сильнее чувствуя себя отверженной, на уроках по равноправным коммуникациям я ощущала себя в убежище – спокойно и защищенно. Когда я входила в кабинет, то мне казалось, что я в «Моне», кричу за нашим столиком: «Палы-выры за себя!»

Заворачиваю три кассеты, которые я уже прослушал, в упаковочную бумагу. Вот и все. С ними покончено.

Один урок в день, какие бы сплетни ни обсуждались в коридорах, меня никто не доставал, я не слышала смешков вокруг себя. Миссис Бредли не поощряла перешептывания на уроках. Если кому-то было что сказать, он должен был произнести это вслух.

Расстегиваю большой карман рюкзака и засовываю туда обувную коробку Ханны.

Миссис Бредли завела определенные правила поведения. Если кто-нибудь будет хихикать над тем, что говорит другой, он будет должен ей «Сникерс». А если он продолжит и дальше, то пусть готовит большой «Сникерс».

Три следующие пленки лежат на стойке, между плеером и шоколадным коктейлем, который любит мама.

И все платили без препирательств. Вот таким уважением миссис Бредли пользовалась у учеников. Никто никогда не обвинял ее в несправедливости, потому что просто не было поводов. Если она говорила, что вы смеетесь, значит, вы это действительно делали. И на следующий день на ее столе будет лежать «Сникерс».

А если не будет?

Не припомню такого случая. Все всегда приносили шоколадки.

Беру две следующие кассеты с нарисованными голубым лаком цифрами «8» и «9» и убираю их в рюкзак.

Миссис Бредли говорила, что равноправные коммуникации – это ее любимый предмет. Она была уверена, что на этом уроке выступает не просто как учитель, а как ведущий ток-шоу или как арбитр на соревнованиях.

Каждый день мы выбирали какую-нибудь общественно важную тему с кучей статистических данных и взятых из жизни примеров, а потом обсуждали ее.

На последней, седьмой, кассете на одной стороне написано «13», а на другой – ничего. Засовываю эту пленку в задний карман джинсов.

Издевательства. Наркотики. Представление о самом себе. Отношения. На равноправных коммуникациях речь могла идти о чем угодно. Что, безусловно, расстраивало многих других учителей. Они считали, что это пустая трата времени, и хотели учить нас холодным фактам, лишенным жизненной актуальности.

Вижу за окном фары проезжающих мимо машин.

Они думали, что отношение X к Y намного важнее умения понимать друг друга, что гораздо полезнее знать, когда была подписана Великая хартия вольностей – неважно, что это такое, – чем обсуждать проблему рождаемости.

Это означает, что каждый год во время обсуждения бюджета школы равноправные коммуникации оказывались на грани отмены. И каждый раз миссис Бредли и другие преподаватели приводили на обсуждение студентов, которые на личном примере рассказывали попечителям, как много полезного они почерпнули из этого предмета.

Ну, хорошо-хорошо, я еще долго могу защищать миссис Бредли, но вы уже догадались, что я завела этот разговор, потому что однажды на одном из ее уроков что-то случилось. Надеюсь, что в следующем году после моего небольшого инцидента равноправные коммуникации продолжатся.

Знаю-знаю, вы думали, что я скажу что-то другое, так? Думали, что раз я считаю, что одноклассники виноваты в том, что со мной произошло, то и предмет этот больше не нужен. Но это не так.

Никто в школе не догадывается, что я хочу вам рассказать. И неправильно было бы говорить, что это именно одноклассники виноваты в моей смерти. Даже если бы я никогда не ходила на равноправные коммуникации, результат, скорее всего, был бы тем же.

Или нет?

Вот это самое важное. Никто не знает наверняка, какое влияние он оказывает на жизнь других людей. Иногда мы даже не догадываемся, что от наших действий или слов зависят судьбы и жизни других.

Мама была права. Коктейль замечательный. Идеальное сочетание мороженого, шоколада и солода.

В конце кабинета, где проходили уроки миссис Бредли, стоял стеллаж для книг, на такой в супермаркете выкладывают газеты и открытки. В начале учебного года все школьники получали бумажные пакеты для завтраков, которые нужно было украсить с помощью карандашей и наклеек. Затем мы выкладывали эти пакеты на стеллаж.

Миссис Бредли знала, что людям сложно говорить друг другу приятные слова, поэтому она изобрела для нас способ анонимно высказать то, что мы чувствовали.

Вы впечатлены тем, как кто-то рассказывает о своей семье? Положите в его пакет записочку со словами восхищения.

Вы понимаете переживание этой девушки по поводу контрольной по истории? Напишите ей несколько слов поддержки. Скажите, что думали о ней, когда готовились к этой работе.

Понравилось его выступление в школьном спектакле?

Ее новая стрижка?

Ее стрижка. На фотографии в «Моне» у Ханны длинные волосы. Я всегда представляю ее именно такой. Даже сейчас. Хотя она и подстриглась к концу жизни.

Если можете, скажите все в лицо. А если нет, положите записку в бумажный пакет и адресат узнает о ваших мыслях и чувствах. И насколько я знаю, никто никогда не оставлял недоброжелательных или насмешливых посланий. Мы слишком уважали миссис Бредли, чтобы так поступить.

Так, Зак Демпси, у тебя есть какие-то оправдания?

Что такое? Что случилось?

О боже. Поднимаю глаза и вижу Тони. Он стоит рядом со мной. Его палец лежит на кнопке «Пауза».

– Это мой плеер? – спрашивает он.

Я молчу. Не могу понять выражение его лица. Вроде он не злится, хотя я украл его плеер. Замешательство? Может быть. Он выглядит так же, как когда я помог ему с машиной. Когда он смотрел на меня, вместо того чтобы светить отцу фонариком.

Тревога. Беспокойство.

– Привет, Тони! – Вытаскиваю наушники и вешаю их на шею. Плеер. Точно. Он спросил меня о плеере. – Ах, это… Он был в твоей машине. Я увидел его, когда помогал тебе… сегодня утром. Думал, что спросил тебя, можно ли его одолжить.

Веду себя как идиот.

Он кладет руку на барную стойку и присаживается рядом со мной.

– Прости, Клэй, – говорит он и смотрит мне в глаза. – Я иногда так расстраиваюсь из-за отца. Уверен, что ты спрашивал, а я просто запамятовал.

Его взгляд скользит от желтых наушников, болтающихся у меня на шее, к самому плееру, который лежит на стойке. Хоть бы он не спросил, что я слушаю. Я уже и так столько лгал сегодня. И если он спросит, мне опять придется соврать.

– Верни тогда, как закончишь, – говорит он, встает и кладет руку мне на плечо. – Можешь пользоваться им сколько тебе нужно.

– Спасибо.

– Не спеши, – отвечает он.

Тони берет меню, проходит к свободному столику позади меня и присаживается.

Не переживай, Зак. Ты никогда не оставлял в моем пакете ничего плохого. Знаю. Но то, что ты сделал, еще хуже.

Насколько мне известно, Зак – хороший парень. Слишком скромный, чтобы о нем сплетничали. И как и мне, ему всегда нравилась Ханна Бейкер.

Но сначала вернемся на несколько недель назад… в кафе «У Рози».

У меня свело живот, как будто я долго качал пресс. Закрываю глаза и пытаюсь сконцентрироваться, успокоиться. Но ничего не получается. Меня лихорадит, как будто я болен какой-то страшной болезнью.

Я просто сидела, глядя на пустой стакан из-под коктейля. Там же, где оставил меня Маркус. Его место, возможно, все еще было теплым, потому что с того момента, как он ушел, прошло не больше минуты. И тут появился Зак. Подошел ко мне и сел рядом.

Открываю глаза – передо мной ряд пустых стульев. На одном из них, наверное, сидела Ханна.

Я притворилась, что не замечаю его. Лично против Зака у меня ничего не было, он просто попал в неудачный момент. Мне было очень плохо: только что по моей вере в людей был нанесен очередной удар, от чего у меня в груди образовался вакуум. Словно все нервы в моем теле сначала высохли, после чего их из меня вытащили и выкинули.

У меня жжет глаза. Охлаждаю руки о стакан с коктейлем и прислоняю их к векам.

Чем дольше я думаю о своей жизни, тем больнее мне становится. А Зак был очень милым. Он позволил мне игнорировать его, пока это не стало смешным. Конечно, я знала, что он был рядом. Все это время он смотрел на меня. И в конце концов он театрально кашлянул.

Я опустила руку на стол и взялась за стакан. Это было единственным знаком, что я его слушаю.

Пододвигаю стакан ближе и начинаю помешивать остатки коктейля ложечкой.

Он спросил, все ли со мной хорошо, и я заставила себя улыбнуться. Но я по-прежнему как заколдованная смотрела на стакан – через стекло, на ложку. Мысли продолжали роиться в голове – наверное, так себя чувствуешь, когда сходишь с ума?

– Извини, – сказал он. – Что бы только что ни произошло.

Я чувствовала, что продолжаю кивать, как болванчик, но я не могла набраться мужества сказать ему, что очень благодарна за эти слова. Он предложил заказать мне еще один коктейль, но я ничего не ответила.

То ли слова застряли в горле… То ли мне просто не хотелось ни с кем общаться.

Наверное, он флиртовал со мной – думал, что раз я сижу одна, то он может пригласить меня на свидание. Я не была в этом до конца уверена, а выяснять не хотела, в тот момент я никому не могла доверять.

Официант принес счет и забрал мой стакан. Вскоре, не добившись от меня ответа, Зак оставил пару долларов и вернулся к столику, где сидели его друзья.

Все продолжаю мешать коктейль. Уже практически ничего не осталось, но я не хочу, чтобы стакан забрали. Так у меня хотя бы есть оправдание, почему я все еще сижу здесь.

На глазах наворачивались слезы, но я не могла оторвать взгляд от мокрого круга, который остался на столе, на том месте, где стоял стакан. Если бы я издала хоть один звук, я бы его потеряла. Или я его уже потеряла?

Продолжаю мешать пустоту.

Могу сказать вам вот что: за этим столом мне в голову лезли самые ужасные мысли. Здесь я впервые задумалась… задумалась… нет… я так и не могу произнести это слово.

Знаю, ты пытался прийти ко мне на помощь, Зак. Но все мы знаем, что ты попал на эту кассету не из-за этого. Когда ты пытаешься кого-то спасти и выясняешь, что не можешь до него достучаться, зачем поворачиваться к нему спиной?

В течение последних нескольких дней или недель – не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем ты получишь эти пленки, Зак, ты, наверное, думал, что никто ничего не узнает?

Опускаю лицо на руки. Сколько секретов может скрываться за стенами одной школы?

Тебе, скорее всего, было дурно до тошноты, когда ты узнал, что я сделала. Но шло время, ты успокоился и решил, что эта тайна умерла вместе со мной и никто никогда ничего не узнает.

Но сейчас все тайное станет явным. А вот меня только начинает подташнивать.

Позволь мне спросить, Зак, ты думал тогда, «У Рози», я тебя продинамила? Я хочу сказать, ты же не приглашал меня на свидание, поэтому формально я не могла тебя кинуть? Так что это было? Замешательство?

Дай-ка я догадаюсь. Ты сказал друзьям, чтобы они смотрели, как ты будешь меня соблазнять… и я поддамся. Или они взяли тебя на «слабо»? Они сказали, что тебе слабо пригласить меня на свидание?

Такое бывает. Мне тоже как-то предлагали пригласить тебя на свидание на спор.

Он работал с нами в «Крестмонте» и знал, что Ханна мне нравится, но что у меня никогда не хватит смелости пригласить ее погулять. Он также был в курсе, что последние несколько месяцев Ханна избегала людей, поэтому такой спор было вдвойне сложно выиграть.

Когда я вышла из ступора, но до того, как ушла из кафе, я подслушивала ваш разговор. Они дразнили тебя, что ты не назначил свидание, добиться которого, по твоим словам, было плевым делом.

Справедливости ради стоит заметить, что ты, Зак, отважно держал оборону, вместо того чтобы сказать: «Да вы гляньте на нее. Она ж ненормальная – витает где-то в облаках, никого не замечает». А ты терпел издевательства.

Но в тебе зрела обида, ты все больше злился, воспринимая мою отрешенность на свой счет. И ты решил поступить по-детски – украл записки из моего пакета поддержки.

Как трогательно.

Как я догадалась? Это было не сложно.

Все получали записки. Все! В самых необычных случаях. Как только кто-то приходил с новой стрижкой, у него тут же появлялась масса писем. Однажды я тоже сменила прическу, и наверняка нашелся бы кто-нибудь, кто бы захотел как-то на это отреагировать.

Когда она прошла мимо меня с новой стрижкой, у меня рот открылся от удивления и восхищения. Она, засмущавшись, отвернулась. С непривычки она все время убирала волосы с лица и заправляла их за уши, но они были очень короткими и все равно выбивались.

Задумайтесь, я подстриглась как раз в тот день, когда мы с Маркусом Кули встречались «У Рози». Вау!

Я пошла в парикмахерскую прямо из кафе. Мне было необходимо что-то изменить, прямо как в рекламе, и я решила подстричься. Это было единственное в моей жизни, что зависело только от меня. Поразительно!

Пауза. Молчание. В наушниках – тишина.

Уверена, в школах есть психологи, которые могут рассказать, на что нужно обращать внимание, чтобы понять, что ученик собирается совершить…

Снова пауза.

Нет. Как я уже говорила, не могу произнести это слово.

Самоубийство.

На следующий день я обнаружила, что мой пакет пуст. Я знала, что что-то не так, по крайней мере мне так казалось. За предыдущие несколько месяцев я получила четыре или пять записок. И неожиданно, когда я изменила стрижку, причем кардинально, с длинных волос на короткие, – ни одного письма.

Я ждала неделю. Две. Три. Ничего.

Отодвигаю стакан и обращаюсь к бармену:

– Можете забрать?

Настало время выяснить, что происходит, поэтому я сама себе написала записку.

Бармен отсчитывает сдачу и как-то странно смотрит на меня. Девушка, сидящая поблизости, тоже не отрывает от меня глаз. Она показывает на свои уши. Наушники! Я говорю слишком громко.

– Ой, извините! – шепотом обращаюсь к бармену.

В ней говорилось: «Ханна. Какая у тебя клевая стрижка. Извини, что не сказал этого раньше». В конце я пририсовала смайлик. Чтобы никто не заметил, что я сама кладу записку в свой пакет, я написала еще одну – для обладателя соседнего «ящика». После урока я подошла к стеллажу и положила вторую записку, после чего сделала вид, что проверяю свой пакет, хоть я и знала, что он пуст, и оставила себе письмо.

Что было на следующий день? Ничего. Записка исчезла. Может, для тебя это была ерунда, Зак. Но думаю, сейчас ты уже так не думаешь.

Мой мир рушился.

Мне были нужны эти послания. Мне нужна была поддержка, которая содержалась в записках.

А ты? Ты лишил меня этого. Ты решил, что я не заслуживаю поддержки.

Чем дольше я слушаю записи, тем сильнее становится ощущение, что я ее знаю. Не ту Ханну, какой она была несколько лет, а ту, которой стала в последние месяцы. Я начинаю ее понимать. Ханну в конце ее жизни.

Последний раз я был рядом с умирающим человеком в ночь после вечеринки, когда увидел автомобильную аварию. Как и в случае Ханны, никто не знал, что ему суждено умереть. Тогда тоже было много людей вокруг, но что они могли сделать? Они стояли рядом с машиной, пытаясь успокоить водителя, ожидая «Скорую», разве могли они помочь чем-то еще?

Или люди, которые сталкивались с Ханной в школьных коридорах или сидели рядом с ней на уроках, могли ли они спасти ее? Может, тогда, как и сейчас, было уже слишком поздно?

Что, Зак, сколько записок ты взял? Сколько посланий я так и не прочитала? А ты читал их? Надеюсь. Хоть кто-то должен знать, что люди на самом деле думают обо мне.

Оглядываюсь. Тони все еще здесь, жует картошку фри и поливает гамбургер кетчупом.

Признаю, я не так часто выступала на уроках, но когда я высказывала свое мнение, было ли оно кому-то интересно? Писали ли мне записки? Было бы приятно узнать. Может, это помогло бы мне открыться.

Это нечестно, Ханна. Если бы Зак знал, что у тебя проблемы, что тебе тяжело, уверен, он не стал бы воровать твои письма.

В тот день, когда исчезла записка, которую я сама себе написала, я стояла около двери в кабинет и с кем-то, не помню уже с кем, разговаривала. Но это было лишь прикрытием моей слежки за происходящим около стеллажа. Все проверяли свои пакеты, а ты, Зак, одним пальцем отодвинул край моего пакета и заглянул внутрь – пусто. После чего, не глядя в свой пакет, пошел к двери. Это меня заинтересовало.

Бармен убрал мой стакан и теперь протирает стойку.

Конечно, это ничего не доказывало. Может, тебе просто нравилось смотреть, кто получил записку, а кто нет. Поэтому на следующий день во время ланча я заглянула к миссис Бредли, взяла свой пакет, положила в него записку и поставила его на самый край полки.

После урока я снова заняла наблюдательную позицию около двери.

Идеальная подготовка.

Ты открыл мой пакет, увидел записку и попытался ее достать. В этот момент пакет упал на пол, ты покраснел, но тем не менее наклонился и поднял его. Какова была моя реакция? Я не могла в это поверить. Да, я все видела своими глазами. Я даже ожидала, что все так и будет, но все равно я отказывалась это принимать.

Когда мой план сработал и доказал, что это был ты, я отошла в сторону от двери. Ты выбежал из класса, завернул за угол… и тут мы встретились, лицом к лицу. Я смотрела на тебя в упор, до жжения в глазах. Потом я опустила голову, а ты, воспользовавшись замешательством, убежал по коридору.

Она не требовала от него объяснений. Они ей были не нужны. Ханна все видела своими глазами.

Когда ты был уже достаточно далеко, я заметила, что ты опустил глаза, словно что-то читал. Мою записку? Точно. На мгновение ты обернулся, чтобы узнать, слежу ли я за тобой. Я даже испугалась. Извинился ли ты? Начал ли возмущаться, доказывая, что ничего не делал?

Ни то, ни другое. Ты отвернулся и пошел вперед, все удаляясь от меня в направлении выхода, к своему спасению. А я все так же стояла посреди коридора – одна, – пытаясь понять, что только что произошло и почему. И тут я осознала: я не стоила твоих извинений, Зак. Ты вообще счел, что лучше меня просто проигнорировать. Отлично!

Пауза.

Тут, наверное, нужно кое-что объяснить. Моя последняя записка была адресована Заку, там даже упоминалось его имя. Я написала, что в тот момент мне пригодилась бы любая поддержка, которая содержалась в письмах. Поддержка… которой он меня лишил… которую он украл.

Стучу пальцем по столу, пытаюсь успокоиться и посмотреть на Тони. Интересно ли ему, что я слушаю? Волнует ли его это?

Но я не могла больше терпеть. Видишь, Зак, злость нарастала не только в тебе. Я крикнула ему вслед:

– Почему?

В коридоре почти никого не было, а те, кто переходил из кабинета в кабинет, аж подпрыгнули от испуга. Но только несколько человек остановились. Он стоял там, смотрел на меня, запихивая мою записку в задний карман. А я все кричала и кричала одно слово – «Почему».

Из глаз наконец хлынули слезы.

– Почему? Почему, Зак?

Я слышал об этом случае. Без какой-либо видимой причины Ханна начала истерить, опозорив себя перед школой. Но все ошибались – причина была.

Расскажу вам немного о себе. Итак, мои родители любят меня. В этом не может быть сомнений, но в последнее время им пришлось нелегко. Все изменилось, когда за городом открылось вы сами знаете что.

Я помню это. Каждый вечер родители Ханны мелькали в новостях, предупреждая, что если откроется огромный торговый центр, то все маленькие магазинчики в городе просто погибнут.

Когда это произошло, родители стали отдаляться от меня. На них навалилась масса проблем. Конечно, они разговаривали со мной, но не так, как раньше. Когда я подстриглась, мама этого даже не заметила. И насколько я знаю – спасибо тебе, Зак, – в школе на это тоже никто не обратил внимания.

Я обратил.

На стеллаже рядом с нашими пакетами был пакет миссис Бредли. И мы могли писать ей записки по поводу ее уроков. Критические или нет – какие угодно. Еще она хотела, чтобы мы предлагали темы для обсуждения и дискуссии. Так я и сделала – написала миссис Бредли письмо, в котором говорилось следующее: «Самоубийство – это то, о чем я думаю. Не то чтобы серьезно, но такие мысли закрадываются в голову».

Я помню эту записку дословно, потому что переписывала ее десятки раз, прежде чем положить учительнице. Я писала, выбрасывала, снова писала, сминала, выкидывала.

Но зачем я решила это написать? Этот вопрос я задавала себе каждый раз, когда садилась к компьютеру и набирала слова. Зачем мне это было нужно? На самом деле я не думала об этом. Просто в голову пришла идея, и я решила, почему бы не поговорить об этом. И потом, эту тему мы еще ни разу не обсуждали. Я уверена, что многие задумывались о проблеме самоубийства, так? Так почему бы не обсудить ее всем вместе?

Или, если копнуть глубже, может, я хотела, чтобы кто-нибудь понял, кто написал записку, и тайно помог мне? Возможно. Не знаю точно. Но я старалась ничем себя не выдать.

Стрижка. Ты отводила глаза в коридорах. Ты была осторожна, но были знаки. Небольшие, но были. А затем ты вдруг пошла на поправку.

Кроме того, я выдала себя тебе, Зак. Ты знал, что это я написала записку миссис Бредли. Ты должен был догадаться. Она достала ее из своего пакета и прочитала на следующий день после того, как я тебя застукала, после моего срыва.

За несколько дней до того как принять таблетки, Ханна была самой собой. Она здоровалась со всеми в коридорах, не отводила глаза при встрече. Перемены были радикальными: она не вела себя так вот уже несколько месяцев. Она была очень похожа на настоящую Ханну.

Но ты, Зак, ничего не сделал. Даже после того, как миссис Бредли подняла эту тему, ты не протянул руку помощи.

Так чего же я хотела от одноклассников? Главным образом узнать, что они об этом думают. Хотела услышать их мысли, чувства. Кто-то сказал, что сложно помочь, если не знаешь, почему этот парень решился на самоубийство. Я чуть было не воскликнула: «Или девушка». В разговор вступили другие.

– Если он одинок, мы можем пригласить его вместе с нами ходить на обед.

– Если проблема с учебой, мы можем его подтянуть.

– Если проблемы дома, можно… не знаю… помочь советом или чем-нибудь еще.

Но все, что они сказали – абсолютно все! – было окрашено раздражением и неприятием. Затем одна девушка, ее имя сейчас не важно, сказала то, о чем думали все остальные:

– Похоже, что тот, кто это написал, нуждается во внимании. Если все серьезно, то лучше признаться, кто это сделал.

О боже. Ханна просто не могла открыться перед этими людьми.

Я не могла в это поверить. Прежде миссис Бредли получала записки с предложениями дискуссий на тему абортов, насилия в семье, обмана, но никто не настаивал, чтобы автор темы выдал себя. Однако по каким-то причинам все отказались обсуждать самоубийства без подробной информации.

В течение десяти минут, или около того, миссис Бредли приводила статистические данные – они всех удивили. Она сказала, что, пока самоубийство не произойдет в общественном месте со свидетелями, никто не будет рассказывать о нем в новостях. Ни один родитель не захочет, чтобы все знали, что его ребенок, мальчик или девочка, которого он вырастил, лишил себя жизни. Поэтому люди в большинстве случаев предпочитают верить, что это был несчастный случай. Никто не знает, что на самом деле происходит вокруг.

Подробного обсуждения проблемы самоубийства так и не состоялось. Были ли они слишком любопытными или действительно думали, что лучший способ помочь – это узнать подробности? Скорее всего, и то, и другое.

Я тогда много смотрел на нее, но наши взгляды не пересекались. Кто знает, может, если бы я смог заглянуть ей в глаза, то увидел бы в них что-то, что подсказало бы мне, что с ней происходит.

И если честно, не знаю, что они могли бы такого сказать, чтобы как-то повлиять на меня. Возможно, я была слишком эгоистичной. Может, я действительно хотела, чтобы на меня обратили внимание. Может, мне было нужно, чтобы люди обсуждали меня и мои проблемы.

Но если бы она этого захотела, она бы сама посмотрела на меня, умоляя о помощи.

А может, я хотела, чтобы кто-нибудь показал на меня пальцем и сказал: «Ханна, ты думаешь о самоубийстве? Пожалуйста, не делай этого, Ханна. Пожалуйста…»?

Но глубоко в душе я понимала, что единственный человек, который может мне это сказать, это я сама.

В конце урока миссис Бредли пустила по рядам листок, который назывался: «Признаки возможного самоубийцы». Как вы думаете, что входило в первую пятерку?

«Неожиданное изменение внешнего вида».

Я потрогала обстриженные волосы. Ха, кто бы мог подумать, что я настолько предсказуема?

Делаю вид, что растираю затекшую шею, чтобы краем глаза посмотреть назад: Тони все так же сидит с друзьями. Он уже доел гамбургер, и перед ним лежат остатки картошки.

Открываю плеер, достаю четвертую кассету и переворачиваю на другую сторону.

Кассета 4. Сторона Б

Хотелось бы вам уметь слышать мысли других людей?

Конечно, хотелось бы. Все ответят на этот вопрос утвердительно, пока не задумаются над ним серьезно.

Например, что, если другие люди тоже смогут слышать ваши мысли?

Прямо сейчас?

Они услышат расстройство. Разочарование. Даже некоторую долю злости. И еще слова мертвой девушки, которые крутятся у меня в голове. Девушки, которая почему-то обвиняет меня в своем самоубийстве.

Иногда у нас бывают мысли, которые мы до конца не осознаем. Это даже не реальность – мы ведь этого не чувствуем, – но они крутятся в голове, потому что об этом просто интересно думать.

Ставлю подставку для салфеток перед собой так, чтобы в ней отражался Тони. Вот он тянется за салфеткой, берет ее, откидывается назад и вытирает руки.

Если бы вы могли слышать мысли других людей, вы бы получили массу информации. И как в этом разобраться, как узнать, что правда, а что вымысел? Это довело бы вас до сумасшествия. Миллион идей, но что все это значит?

Понятия не имею, о чем думает Тони, но он не знает, что творится в моей голове. Он и понятия не имеет, что сейчас я слышу голос, который принадлежит Ханне Бейкер.

Вот что мне нравится в поэзии. Чем больше абстракции, тем лучше. Ты никогда не можешь знать наверняка, что хотел сказать поэт. Конечно, у тебя будут свои мысли на этот счет, но всегда остается вероятность, что ты все не так понял.

Любое слово может иметь сотню значений. И какое из них выбрать, решает только автор. Читателю остается лишь гадать, что описывает тот или иной образ или символ. А вдруг это метафора, в которой содержится скрытый смысл?

Это уже восьмой человек в твоем списке, Ханна. Если он пишет стихи, то речь точно не обо мне. Мне на ум приходят всего пять имен.

Я ненавидела поэзию, пока один человек не раскрыл для меня ее ценность. Он рассказал, что поэзия – это загадка. Что читатель должен подобрать код, основанный на жизненных ощущениях и эмоциях.

Поэт назвал машину красной, чтобы провести аналогию с кровью? Яростью? Страстью? Или же слово «красный» просто звучит лучше, чем, например, «черный»?

Я помню это стихотворение. Мы его обсуждали на уроке английской литературы. Тогда еще разгорелся жаркий спор как раз на тему красного цвета. Уже и не помню, к чему мы в итоге пришли.

Тот же человек, который научил меня любить поэзию, объяснил мне, что самой писать стихи – еще большее удовольствие, чем читать их. И сейчас я с уверенностью могу сказать, что лучший способ выразить свои мысли и чувства – это превратить их в стихи.

Или записать на кассеты.

Если вы злитесь, то вам необязательно писать о своей злости, нужно сочинить поэму, наполненную яростью. Так давайте… дерзайте.

Знаю, вы сейчас злитесь на меня.

А когда закончите свое творение, попробуйте представить, что вы только что увидели его в книге и ничего не знаете об авторе. Попробуйте пофантазировать и расшифровать слова. Результат может оказаться впечатляющим… и пугающим. Но это в любом случае будет дешевле, чем прием у психотерапевта.

Я делала это несколько раз… В смысле расшифровывала свои стихи, а не ходила к психотерапевту, как вы могли бы подумать.

А зря, вдруг врач помог бы тебе, Ханна.

Я купила большую тетрадь, чтобы записывать туда свои сочинения. Дважды в неделю после уроков я ходила в «Моне» и сочиняла одно-два стихотворения.

Первые несколько проб пера были, откровенно говоря, неудачными: недостаточно глубокими или тонкими. Слишком прямолинейными. Но тем не менее некоторые получались вполне ничего. Ну, по крайней мере мне так казалось.

Вот и сейчас мне в голову пришло свое самое первое стихотворение, которое я записала в тетрадь. Как я ни пыталась, до сих пор не могу выкинуть его из головы.

Что ж, слушайте и наслаждайтесь… или смейтесь.

Если бы моя любовь была океаном,

Он был бы бескрайним.

Если бы моя любовь была пустыней,

Вы бы увидели только песок.

Если бы моя любовь была звездой,

То ночью было бы светло, как днем.

Если бы у моей любви были крылья,

Я бы парила в полете.

Давайте, смейтесь. Но вы же понимаете, что если бы увидели эти стихи на открытке, вы бы ее непременно купили.

Мою грудь внезапно пронзила боль.

Ожидание того, что я пойду в «Моне» и буду писать там стихи, наполняло мою жизнь смыслом.

Когда происходило что-то забавное, возмутительное или обидное, я думала о том, что из этого могло бы выйти отличное произведение.

Краем глаза замечаю, что Тони направляется к входной двери. Он даже не подошел попрощаться. Странно.

Для меня эти кассеты что-то вроде творческой терапии.

Через окно вижу, как Тони садится в машину.

Рассказывая вам эти истории, я узнаю что-то и для себя. Мне становится многое понятно о себе, о вас. Обо всех.

Он включает фары.

И чем ближе мы к финалу, тем больше связей между событиями я нахожу. Одна история оказывается связана с другой.

Тони заводит двигатель, и «Мустанг» вздрагивает, после чего медленно катится назад.

Возможно, вы заметили какие-то связи, которые не увидела я. Может, вы на шаг впереди меня.

Нет, Ханна. Я пока ничего не понимаю.

И когда я произнесу свои последние слова… хорошо, возможно, не свои последние слова, а заключительные слова на этих записях… это будет одна туго связанная, тщательно продуманная, эмоциональная история. Другими словами, поэма.

Наблюдать за машиной Тони через окно сродни просмотру кинофильма: «Мустанг» медленно пятится назад, уезжая из кадра, но свет от фар не исчезает, как должен был бы. Он просто застыл на месте. Как будто кто-то остановился.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что перестала записывать стихи в тетрадь, когда мне надоело копаться в себе.

Может, он так и стоит где-то «за кадром», чего-то ожидая? Но чего?

Если вы слышите песню, которая заставляет вас плакать, а вы этого больше не хотите, то вы просто выключаете магнитофон. Но вы не можете сбежать от себя. Вы не можете просто взять и выключить себя. Не можете избавиться от роящихся в голове мыслей.

После того как свет фар «Мустанга» исчез, окно кафе из киноэкрана превратилось в обычное стекло. Лишь изредка в нем отражаются блики машин, проезжающих по дороге, тогда свет фар скользит от одного края окна до другого. Единственный постоянный источник иллюминации – блеклый розово-голубой свет в верхнем правом углу. Верхушка неоновой вывески «Крестмонта», сияющая над крышами домов.

О боже. Я бы все отдал, чтобы вернуть то лето. Когда мы оставались вдвоем, нам было легко и хорошо. Мы смеялись, болтали, но когда появлялись другие люди, я почему-то замыкался и смущался. Я не знал, как себя вести.

В крошечном офисе-аквариуме, где я продавал билеты, единственной связью с внешним миром служил красный телефон – без кнопок или диска, просто аппарат с трубкой.

Когда я поднимал трубку, мне отвечала Ханна, и я непременно начинал нервничать, словно она находилась не где-то рядом, а дома.

– Мне нужна мелочь, – говорил я.

– Снова? – спрашивала она.

По ее голосу я всегда чувствовал, что она улыбается. А у меня от таких разговоров каждый раз начинало гореть лицо.

Если честно, то, когда была ее смена, я менял деньги чаще, чем в другое время.

Через несколько минут раздавался стук в дверь, я разглаживал складки на футболке и открывал ее. Ханна попросила меня подвинуться, чтобы войти в «аквариум», где доставала мелочь из жестяной коробки, которую носила с собой, и меняла мои банкноты.

Если не было посетителей, она садилась на мой стул и просила закрыть дверь. Так мы и сидели в моем «аквариуме», на обозрении у всех желающих, как экспонаты в музее. На самом деле дверь мы закрывали только потому, что так предписывали правила, как-никак мы отвечали за деньги.

Как бы мне хотелось сейчас повторить все это.

В эти моменты, хоть и очень редкие, я чувствовал себя как-то по-особенному. Ханна Бейкер проводила свои свободные минуты рядом со мной. А так как мы оба были на работе, никто бы не подумал ничего плохого. Но почему?

Почему, когда кто-нибудь нас видел, я притворялся, что это ничего не значит?

Мне хотелось, чтобы все думали, что мы просто вместе работаем, и ничего больше. Никаких отношений. Почему?

Из-за репутации Ханны. Она меня пугала.

Когда мы вместе были на вечеринке, я хотел сказать ей, что мне очень жаль. Жаль, что я так долго ждал, что я поддался всеобщему влиянию, что я поверил всему, что о ней говорили. Я мог признаться в этом – и ей, и себе. Но я этого не сделал, а сейчас уже поздно.

Я заслуживаю того, чтобы быть в этом списке. Потому что, если бы я не был таким трусом, я бы сказал Ханне, что переживаю за нее. И она, возможно, была бы жива.

Я отворачиваюсь от неонового света за окном.

Иногда я останавливалась в «Моне» по пути домой, чтобы выпить чашку горячего шоколада. Садилась за столик, делала домашнее задание или просто читала. Но я больше не писала стихов. Мне нужно было отдохнуть… от себя самой.

Потираю шею – у меня по-прежнему испарина.

Но я любила поэзию и скучала по ней. Однажды, спустя несколько недель, я вновь решила к ней вернуться. Я решила, что с ее помощью смогу стать счастливее.

Счастливые стихотворения. Яркие, полные солнечного света, любви и радости строки, как две женщины на рекламных листовках, которые лежали в «Моне». В них говорилось, что в городе проводится творческий семинар – «Любовь к жизни». Эти женщины обещали не только научить любить поэзию, но и объяснить, как посредством поэзии любить самих себя.

Запишите меня!

Г-7 на вашей карте. Зал для проведения культурных мероприятий в городской библиотеке.

На улице так темно.

Семинар начинался как раз в то время, когда в школе заканчивались занятия, поэтому я бежала бегом, чтобы не опоздать. Но даже если я опаздывала, то никто не ругался, все, наоборот, были рады меня видеть.

Осматриваясь вокруг, понимаю, что «У Рози», кроме меня, никого нет. До закрытия еще полчаса. И несмотря на то что я ничего не ем и не пью, меня так и не попросили уйти, так что могу еще посидеть.

Представьте десять-двенадцать оранжевых кресел, стоящих в круг, на противоположных концах – две счастливые женщины с рекламы. Единственная проблема – они были не такими счастливыми, какими хотели казаться. Кто бы ни делал эту рекламную листовку, он явно поднял им уголки губ в фотошопе.

Они писали о смерти, о человеческой злости, о разрушении – внимание, цитата – «зеленовато-голубоватой орбиты клоками белого».

Серьезно, именно так они это описывали.

Они называли нашу планету беременным газообразным инопланетянином, нуждающимся в аборте.

Еще одна причина, почему я ненавижу поэзию: кто говорит «орбита» вместо «шар» или «сфера»?

«Взорви себя, – говорили они. – Дай нам увидеть то, что у тебя глубоко внутри, все самое темное».

Мое глубокое и темное?

Вы что, мои гинекологи?

Ханна.

Как часто я хотела поднять руку и сказать: «М-м, так когда мы перейдем к счастливой части? Вы расскажете нам, как научиться любить жизнь? Ну, как говорилось в рекламе: «Поэзия: Любовь к жизни»? Я здесь именно для этого».

Однако я кое-что вынесла из этого семинара. Что-то хорошее?

Нет.

М-м… сложно сказать.

На семинаре помимо меня был еще один человек из нашей школы. Считалось, что у него талант.

Кто это?

Редактор нашей школьной газеты «Бюро находок».

Райан Шейвер.

Вы знаете, о ком я говорю. Уверена, вы, мистер Главный редактор, ждете не дождетесь, когда я произнесу ваше имя вслух.

Итак, аплодисменты!

Райан Шейвер!

Время рассказать, кто вы такой на самом деле.

Двигатель газеты.

Ты же знал, что сейчас речь пойдет о тебе, Райан. Уверена, что, как только я заговорила о поэзии, ты должен был догадаться. Хотя ты, скорее всего, надеялся, что то, что между нами произошло, не стоит отдельной истории в моих записях.

То стихотворение, которое мы разбирали в школе. Боже, это она его написала.

Помнишь, я же говорила, что все это плотно связанный, эмоциональный шар, а я здесь конструктор.

Закрываю глаза и крепко сжимаю зубы, чтобы не закричать. Или не заплакать. Не хочу, чтобы она его читала. Не хочу слышать это стихотворение в ее исполнении.

Хотите услышать последнее стихотворение, которое я написала, прежде чем навсегда завязать с сочинительством? Нет?

Ну, хорошо. В любом случае, вы уже его читали. Оно очень популярно в нашей школе.

Потихоньку расслабляю мышцы лица.

Мы обсуждали это стихотворение на уроке английского языка. И все это время Ханна была в классе.

Некоторые из вас его помнят. Не дословно, конечно, но вы знаете, о чем я говорю.

Газета «Бюро находок» выходит раз в полгода. Это своеобразная коллекция вещей, которые Райан находит в школе и на прилегающей территории.

Например, любовное послание, спрятанное под партой, которое так и не дошло до адресата. Райан закрасил имена и отсканировал письмо для своего издания.

Или фотографии, которые выпали из личных ящичков или из карманов курток.

Кому-то, наверное, будет интересно, как Райану удается находить столько увлекательных вещиц? Неужели у него такой нюх? Или же он просто мелкий воришка?

В точности такой вопрос я задала ему после одного из наших совместных творческих семинаров. И он поклялся, что все, что попадает в газету, он находит случайно. Иногда, и он это признает, бывает, что ему в ящик подсовывают разные записки или фотографии. Но он никогда не переходит черту дозволенного – зачеркивает имена в письмах, номера телефонов, размещает только пристойные фотографии.

Он собирает пять-шесть страниц качественных, горячих материалов и печатает пятьдесят копий, после чего скрепляет страницы степлером и раскидывает по школе – в туалетах, раздевалках, на спортивной площадке.

– Все время в разных местах, – рассказывал он мне. – Я никогда не повторяюсь.

Он считал, что таким образом люди, как и он, натыкаются на интересные вещи в неожиданных местах.

Итак, догадайтесь, о чем пойдет речь?

О моем стихотворении?

Точно! Он украл его.

Беру со стола салфетку и прикладываю ее к глазам.

Каждую неделю после окончания творческого семинара мы с Райаном сидели на ступенях библиотеки и болтали о том о сем. В первый раз мы просто смеялись над тем, что написали и прочли другие, особенно над их депрессивным настроением.

– Разве не предполагалось, что после этих семинаров мы станем счастливее? – спросил он.

Видимо, он записался на курс по той же причине, что и я.

Оглядываюсь – мужчина за стойкой завязывает мешки с мусором. Время закрываться.

– Могу я поспросить стакан воды? – спрашиваю я.

После второго занятия мы сидели на ступенях и читали наши работы, стихотворения, написанные в разные моменты жизни.

Он смотрит мне в глаза, которые я растер салфеткой.

Но только счастливые стихотворения о любви к жизни – работы, которые мы бы никогда не решились прочесть перед этой группой жалких, депрессивно настроенных бумагомарателей. Мы рассказывали о себе, хотя это не характерно для поэтов.

На третьей неделе мы пошли еще дальше – обменялись тетрадями со своими сочинениями.

Он поставил передо мной стакан воды со льдом. Кроме этого стакана и салфеток, на стойке ничего нет.

Вау! Мне потребовалась недюжинная смелость. Думаю, тебе тоже, Райан. И в течение двух часов, пока садилось солнце, мы сидели на лестнице, ведущей в библиотеку, перелистывали страницы и читали стихи.

У Райана оказался ужасный почерк, поэтому мне потребовалось немного больше времени, чтобы прочитать его работы. Но это того стоило, они оказались потрясающими. Намного глубже моих.

Все слова были подобраны настолько точно, я бы даже сказала – профессионально. Уверена, что когда-нибудь в школах дети будут разбирать его работы.

Трогаю холодный стакан.

Конечно, я понятия не имела, в чем смысл его стихотворений. Я могла только догадываться, но я чувствовала их эмоциональную точность и силу. И мне было стыдно за то, что он, должно быть, думал, читая мою тетрадь.

Мне нужно было отнестись к этому серьезней, лучше подбирать слова для выражения моих чувств и эмоций.

Одно мое стихотворение особенно привлекло его внимание, и он захотел узнать о нем побольше… например, что хотела сказать, когда его писала. Но я не стала ему ничего объяснять.

Я не пью. Просто сижу и смотрю, как капля воды медленно стекает по внешней стороне стакана, прямо мне на пальцы.

Я написала его в тот день, когда мои одноклассники разозлились, что кто-то захотел обсудить тему самоубийства. Помните? Все началось из-за того, что тот, кто написал записку, не подписался.

Это было анонимное послание. Как и стихотворение, напечатанное в «Бюро находок».

Итак, Райан захотел узнать, почему я написала это стихотворение. Я сказала, что стихотворение говорит само за себя, но мне были интересны его мысли на этот счет.

Тогда он сказал, что на первый взгляд кажется, что речь идет о желании добиться одобрения со стороны матери. И еще о парне, который меня игнорирует, а мне хочется привлечь его внимание.

О парне?

Делаю глоток и беру в рот лед. Он начинает медленно таять.

Я спросила, как ему кажется, есть ли какой-то более глубокий смысл?

Лед лежит на языке, тот мерзнет, но я хочу, чтобы он до конца растаял.

Я отчасти шутила. На самом деле он все точно описал. Но мне было интересно узнать, что бы учитель стал рассказывать в школе, если бы ему пришлось разбирать мое творение. Потому что преподаватели всегда ищут в поэзии глубокий смысл, который не всегда там есть.

Но ты нашел его, Райан. Ты нашел скрытый смысл моих слов. Ты увидел то, что даже я не смогла рассмотреть. Ты сказал, что на самом деле речь не о моей матери. Или о парне. А обо мне. Я писала письмо самой себе… его можно прочесть между строк.

Когда ты это сказал, я вздрогнула, заняла оборонительную позицию и даже немного разозлилась. Но ты оказался прав, поэтому я испугалась.

Ты сказал, что я написала это стихотворение, потому что боялась сама себя. Что я использовала маму как оправдание, обвиняя ее в том, что она не принимает меня, тогда как мне нужно было обвинять себя, глядя в зеркало.

– А парень? – спросила я. – Зачем он нужен?

Это я. О боже. Это я. Сейчас я это знаю.

Закрываю уши, чтобы отгородиться от реальности и слышать только голос Ханны. Вокруг никого, и мне никто не мешает, но мне нужно почувствовать, что она говорит, каждое слово.

Пока я ждала, что ты скажешь, я искала в рюкзаке платок, зная, что в любой момент могу расплакаться. Ты сказал, что никто не игнорирует меня больше, чем я сама.

Ты чувствовал, что в моих словах есть какой-то глубокий смысл, который тебе хотелось найти, поэтому ты и стал спрашивать об этом стихотворении.

Что ж, Райан, ты был прав. Все гораздо, гораздо глубже. И если ты знал это, тогда почему ты украл мою тетрадь? Зачем ты напечатал мое стихотворение, которое ты назвал «пугающим»? Почему ты позволил всем прочесть его?

И обсудить его. И посмеяться над ним.

Я никогда не теряла свою тетрадь. А ты ее никогда не находил, поэтому она не принадлежала твоей коллекции. Но в твоей газете все прочитали мое стихотворение. Учителя его вырезали и предложили школьникам для разбора.

У нас в классе никто не разгадал скрытый смысл твоих слов, Ханна. У нас и близко не было такой версии. Но тогда нам казалось, что мы это сделали. Даже мистеру Портеру.

Знаете, что сказал мистер Портер прежде, чем раздать всем копии моего стихотворения? Он сказал, что читать работу неизвестного школьника то же самое, что читать классическое сочинение умершего поэта.

Все правильно – умершего поэта.

Потому что мы не можем спросить ни того, ни другого о том, что он хотел сказать.

Затем мистер Портер подождал – вдруг кто-нибудь признается в авторстве. Но как вам известно, этого не произошло. Только сейчас вы узнали имя поэта.

А вот и бонус для тех, кому нужно освежить память.

«Одинокая душа» Ханны Бейкер.

Наши взгляды пересеклись,

Но ты меня не видишь.

Ты едва отвечаешь,

Когда я говорю тебе

Привет.

Если мне суждено

Встретить родственную душу,

Будешь ли это ты?

Думаю, я этого никогда

Не узнаю.

Мама родная,

Ты меня любила, растила,

А сейчас не видишь, что со мной,

Лишь одежду мою замечаешь.

Люди спрашивают у тебя,

Как мои дела.

Ты улыбаешься и киваешь.

Прошу тебя, не дай всему

Закончиться.

Верни меня

На эту грешную землю

И узнай меня.

Открой глаза,

Посмотри сквозь

Плоть и кровь,

Загляни вглубь меня

И увидь мою

Одинокую душу…

Так что, учителя правильно расшифровали эти строки? Вы догадались, что за этим стихотворением стояла я?

Я же знаю, что Райан проболтался. Он гордился тем, что экспонат из его коллекции попал в учебную программу. Но когда мне смотрели в глаза, я отказывалась что-то подтверждать или опровергать.

Кто-то даже писал пародии на мои стихи и читал их мне, надеясь тем самым задеть меня.

Я видел это. Две девочки из класса Портера декламировали свою версию перед тем, как прозвенел звонок.

Это было так глупо, так по-детски… и так жестоко.

Они были безжалостны, каждый день в течение недели приносили по одному новому стихотворению. Ханна была великолепна, она притворялась, что читает книгу, ожидая, пока придет мистер Портер, пока начнет урок, который ее спасет.

Это кажется плевым делом, так? Возможно, для вас – да. Мне уже давно было некомфортно в школе. После истории с фотографиями, Тайлер, я не чувствовала себя в безопасности и дома. А сейчас даже мои мысли были выставлены на всеобщее обозрение и осмеяние.

Однажды на уроке мистера Портера, когда эти девушки издевались над Ханной, она подняла глаза. На какой-то момент наши взгляды пересеклись. Короткая вспышка. Она поняла, что я за ней наблюдаю. Так как никто больше этого не заметил, я отвернулся. Это было ее дело.

Отлично, Райан. Спасибо. Ты настоящий поэт.

Вытаскиваю наушники, теперь они висят на шее.

– Не знаю, что с тобой происходит, парень, – говорит мужчина за стойкой, – но я не возьму с тебя деньги.

– Нет, что вы, я заплачу, – протестую я и достаю бумажник.

– Что за ерунда, это ведь всего лишь коктейль. И как я уже сказал, не знаю, что у тебя за проблемы, и не понимаю, могу ли чем-то помочь, но то, что с тобой что-то не так, это очевидно. Поэтому я хочу, чтобы ты оставил эти деньги себе.

Он продувает трубочку, а затем зачем-то начинает завязывать ее в узел. Он пытается перехватить мой взгляд.

Не знаю, что и сказать. Если бы и знал, наверное, не смог бы из-за комка, вставшего поперек горла. Мне остается только кивнуть бармену, собрать рюкзак и пойти восвояси.

Кассета 5. Сторона А

Дверь за мной закрывается, и я слышу, как защелкиваются замки.

Что теперь? Пойти домой? Или, может, в «Моне»? Или в библиотеку… Я могу посидеть на лестнице, как Ханна, и дослушать оставшиеся кассеты в темноте.

– Клэй!

Это голос Тони.

Яркие огни фар трижды мигают. Тони выглядывает из окна водительской дверцы и машет мне рукой.

Застегиваю куртку и направляюсь к нему, хотя мне совсем не хочется ни с кем общаться. Особенно сейчас. Мы с Тони знакомы уже давно, вместе работали над школьными проектами, болтали после уроков, но нам никогда не доводилось обсуждать какие-то серьезные проблемы. А сейчас, похоже, он как раз настроен поговорить по душам.

Он что, все это время сидел в машине и ждал? Но зачем?

Вместо того чтобы посмотреть на меня, он сосредоточенно поправляет боковое зеркало.

– Залезай, Клэй.

– Все нормально?

Пауза. Затем он медленно кивает.

Я обхожу машину, открываю пассажирскую дверцу и присаживаюсь так, что одна моя нога остается стоять на асфальте. Кладу рюкзак с кассетами Ханны на колени.

– Закрой дверь, – говорит Тони.

– Что происходит?

– Все в порядке, Клэй. Просто закрой дверь. – Он закрывает свое окно. – На улице холодно.

Его взгляд блуждает от приборной панели на магнитолу, затем на руль. Он делает все, чтобы не смотреть на меня. Когда я закрываю дверь, он начинает говорить.

– Ты уже девятый в списке, Клэй. Я должен следить за тобой.

– Что? О чем это ты?

– Второй комплект кассет, – продолжает он. – Ханна не блефовала. Они у меня.

– О боже! – Я закрываю лицо руками. Где-то в висках вновь просыпается боль. Я давлю на это место сильнее, еще сильнее.

– Все нормально, – говорит он.

Не могу на него смотреть. Что он знает? Он же, наверное, уже слышал, что Ханна собирается рассказать обо мне. Что «нормально»?

– Докуда ты добрался?

– Что?

– Какую кассету слушаешь?

Я могу притворяться, что не понимаю, о чем речь, или вылезти из его машины и уйти. Но что бы я ни сделал, это ничего не изменит, потому что он и так все знает.

– Хватит уже, Клэй. О ком сейчас рассказывает Ханна?

– О Райане. – Мои глаза закрыты. – О стихотворении.

Затем я смотрю на него – голова откинута назад, глаза закрыты.

– А что? – спрашиваю я.

Молчание.

– Почему она отдала их тебе?

– Давай куда-нибудь поедем… Ты же сможешь слушать плеер, пока я буду вести машину? – Он трогает брелок, который болтается около замка зажигания.

– Скажи мне, с чего это она отдала копии записей тебе?

– Я все расскажу, – говорит он, – но ты сначала послушай следующую кассету. Клэй, я не шучу.

– Почему не сейчас?

– Потому что на ней речь пойдет о тебе.

Я ничего не чувствую. Сердце замерло. Глаза не моргают. Я не дышу. А затем я резко убираю руки от лица, опускаю колени, мне хочется биться головой о стекло, убежать прочь из машины, но я не делаю этого.

– Послушай. – Тони кладет руку мне на плечо. – И не выходи из машины.

Он заводит двигатель.

У меня из глаз текут слезы. Оборачиваюсь к нему, но он не отрываясь смотрит вперед на дорогу.

Открываю крышку плеера и достаю кассету. Темно-синим лаком в углу написана маленькая цифра «5». Это моя пленка. Я девятый номер.

Вставляю кассету назад в проигрыватель, сейчас я держу его двумя руками, как закрытую книгу.

Тони переключает передачу, и машина катится по парковке по направлению к дороге.

Не глядя на плеер, нахожу пальцами кнопку, с нажатием которой начнется моя история.

Ромео, о, зачем же ты Ромео?

Вот она – история обо мне. Теперь я знаю, как она начинается.

Хороший вопрос, Джульетта. И хотелось бы мне знать на него ответ.

– Клэй, не переживай ты так! – Тони пытается перекричать рев мотора.

Чтобы быть до конца честной, должна признаться, что я никогда не думала, что… Клэй Дженсен – это и есть тот самый, единственный.

Стоило мне услышать свое имя, как боль в голове усилилась, а сердце мучительно защемило.

Я даже не уверена, знала ли я настоящего Клэя Дженсена, потому что всю информацию о нем я черпала не от него лично, а из других источников. И все, что я о нем слышала – абсолютно все! – были сплошь положительные отзывы. Поэтому мне захотелось познакомиться с ним поближе.

Знаете, бывает такое, что, заметив что-то однажды, начинаешь постоянно обращать на это внимание.

Например, Кристен Реннерт всегда одевается в черное: брюки, туфли, блузка. Если на ней черная куртка и это единственная черная вещь в ее наряде, то она проходит в ней весь день. В следующий раз вы непременно заметите эту ее особенность и потом будете примечать каждый день.

То же и Стив Оливер. Когда он поднимает руку, чтобы что-нибудь сказать или задать вопрос, он всегда начинает фразу со слова «да».

– Мистер Оливер?

– Да! Если Томас Джефферсон был рабовладельцем…

– Мистер Оливер?

– Да! У меня получилось 76,1225.

– Мистер Оливер?

– Да! Можно выйти?

Серьезно. Каждый раз одно и то же. И вы бы тоже это заметили…

Точно. Я тоже обращал на это внимание. Ну не тяни, Ханна! Пожалуйста.

Подслушивать сплетни о Клэе стало развлечением того же рода. И, как я уже говорила, я знала его не очень хорошо, но его имя действовало на меня как красная тряпка на быка. Думаю, мне хотелось услышать о нем что-нибудь – хоть что-нибудь – пикантное. Не из-за того, что я любила сплетничать, просто не могла поверить, что кто-то может быть настолько хорошим.

Смотрю на Тони и закатываю глаза. Но он уставился на дорогу.

Если он действительно такой хороший… замечательно. Отлично!

Но это стало своего рода игрой для меня. Как долго я еще буду слышать исключительно положительные отзывы о Клэе Дженсене?

Это же естественно, что, когда у человека идеальная репутация, рядом всегда есть кто-то, кто ждет не дождется, чтобы сбить с него спесь. Он ждет, пока идеальный человек ошибется. Но не в твоем случае, Клэй.

Снова оборачиваюсь к Тони – сейчас он ухмыляется.

Надеюсь, что эта запись не заставит вас побежать искать какой-нибудь темный грязный секрет Клэя, который он запрятал где-то глубоко… Уверена, по крайней мере один или два все-таки найдутся, так ведь?

Есть парочка.

Но подожди, разве ты сейчас не это делаешь, Ханна? Ты выставляешь его этаким мистером Совершенство, чтобы потом разнести в пух и прах. Ты, Ханна Бейкер, тот человек, который стоит рядом и ждет, пока Клэй ошибется. Ищет в нем недостатки. И ты нашла. И сейчас тебе не терпится рассказать всем об этом и испортить его имидж.

Что ж… на этот раз нет.

Делаю шумный выдох. Я даже не заметил, что задержал дыхание.

Надеюсь, что не разочаровала вас. Хочется верить, что вы слушаете мои рассказы не только ради сплетен, что эти записи значат для вас больше.

Клэй, лапочка, твоего имени нет в моем списке.

Поворачиваюсь к окну и упираюсь головой в холодное стекло. Закрываю глаза и пытаюсь сконцентрироваться на том, что сказала Ханна.

Ничего не понимаю.

Хотя нет, ты есть в списке, но попал ты туда по другой причине, в отличие от остальных. Это как в той песне из «Улицы Сезам»: «Кто-то из этого не такой, как все. Кто-то просто не из этой песни».

И это ты, Клэй. Но ты должен быть в этих записях, потому что так история моей жизни будет более полной.

– Зачем мне это слушать? – спрашиваю я. – Почему она меня просто не пропустила, если я «не из этой песни»?

Тони продолжает рулить. Если он и отвлекается от дороги, то только чтобы посмотреть в зеркало заднего вида.

– Я был бы счастливее, не знай я о существовании кассет, – говорю я.

– Нет. Ты бы сошел с ума, если бы не выяснил, что с ней случилось. – Тони качает головой.

Смотрю в ветровое стекло – на белую разметку дороги, которая выделяется в свете фар, и понимаю, что он прав.

– Кроме того, – говорит он, – думаю, она хотела, чтобы ты знал.

Возможно… Но почему?

– Куда мы едем? – спрашиваю я у своего водителя.

Он молчит.

Да, в моей истории есть бреши. Я просто не знаю, как рассказать о некоторых моментах моей жизни. Есть события, которые я так и не смогла понять… и уже, наверное, не смогу. И если я не буду о них говорить, тогда я не буду о них думать.

Но разве это как-то уменьшает значимость ваших историй? Разве они становятся менее важными из-за того, что я не все рассказываю?

Нет.

На самом деле это только увеличивает их значимость.

Вы и не догадываетесь, что происходило со мной дома, в школе. Наверняка вы можете знать только о себе и о той части моей жизни, которая пересеклась с вашей, не более того. Но даже одна маленькая деталь, один случай могут повлиять на всю жизнь.

Следующие несколько историй имеют отношение к одному вечеру.

Когда была вечеринка.

Одному вечеру, Клэй. И ты знаешь, что я имею в виду, потому что за все годы, что мы ходили в одну школу, вместе работали в кинотеатре, нас связывает только один вечер. Тогда наши судьбы действительно пересеклись.

В этот вечер много чего произошло, поэтому будьте готовы, что речь пойдет не только о Клэе. А кое-кто даже появится повторно.

Одна случайная ночь, которую никто не может повернуть вспять.

Я возненавидел этот вечер еще до того, как узнал о существовании кассет. Тогда я побежал к пожилой женщине, чтобы сказать, что все будет хорошо. Но я ее обманул. Потому что пока я бегал, чтобы успокоить жену одного водителя, другой – умирал. И пожилой человек, добравшись до дома, уже знал, что второй водитель, молодой парень, скончался.

К счастью, эти кассеты услышат только те, кто есть в моем списке. Конечно, если вдруг записи покинут наш кружок, вам придется иметь дело с последствиями, которые вы не можете предугадать. Поэтому я искренне надеюсь, что мы обойдемся без глупостей.

Смотрю на Тони. Неужели он сделает это? Отдаст кассеты кому-то, кого нет в списке? Кому?

Для некоторых из вас последствия окажутся минимальными. Может, стыд… или неловкость… смущение. Но чем это обернется для других, я не берусь предсказывать. Потерей работы? Тюрьмой? Давайте лучше оставим это между нами, договорились?

Итак, Клэй, я даже не собиралась идти на эту вечеринку, хотя меня и приглашали.

Мои оценки становились все хуже, и родители попросили, чтобы учителя раз в неделю докладывали им о моей успеваемости. И когда выяснилось, что улучшений не намечается, меня посадили под домашний арест. Это означало, что у меня был всего час, чтобы дойти из школы домой, а потом я должна была сидеть и заниматься. И так, пока не наметится прогресс.

Остановились на светофоре, но Тони по-прежнему смотрит прямо перед собой. Он боится увидеть, что я плачу? Ну ладно.

В это время я как раз собирала сплетни о Клэе Дженсене и узнала, что он собирается пойти на вечеринку.

Что? Клэй Дженсен на вечеринке? Неслыханный случай.

Обычно в выходные я занимаюсь, так как по понедельникам у меня контрольные. Так что это не моя вина, что я редко бываю на тусовках.

И не одна я обратила на это внимание. Все вокруг только об этом и говорили. Никто не мог понять, почему никогда не видел тебя на вечеринках. Конечно, у каждого была на этот счет своя теория. И угадайте что? Точно. Ни одна из них не была плохой.

Мне нужно передохнуть.

Как вам известно, Тайлер не такой высокий, чтобы подсматривать за окнами второго этажа, а ускользнуть из моей комнаты было совсем не сложно.

Той ночью я просто должна была это сделать. Но не делайте поспешных выводов. До этого я всего дважды сбегала из дома.

Ну, хорошо, трижды. Может, четыре раза. Не больше.

Для тех из вас, кто не понимает, о какой вечеринке я говорю, есть подсказка – красная звездочка на карте. Большая, толстая красная звезда – В-6. Коттонвуд, 5-12.

Мы что, туда и едем?

Ага… теперь все знают. Но подождите, пока ваши имена всплывут в повествовании, тогда вы поймете, что к чему, и услышите все, что я хочу рассказать.

Тем вечером я решила, что было бы здорово сходить на вечеринку – расслабиться. На той неделе часто шли дожди, помню, что облака были низкими и пушистыми. На улице было тепло. Такую погоду я люблю больше всего.

Я тоже!

Волшебно. Пока я шла к дому, где была вечеринка, мне казалось, что в жизни так много всего интересного, столько всего можно сделать. Впервые за долгое время я увидела огонек надежды.

И я.

Я заставил себя выбраться из дома и пойти на эту тусовку. Мне казалось, что в эту ночь должно произойти что-то необычное, запоминающееся.

Надежда? Что ж, кажется, я неправильно все истолковала.

А сейчас? Пошел бы я на эту вечеринку, зная, что произойдет между мной и Ханной?

Это было просто затишье перед бурей.

Думаю, пошел бы. Определенно. Даже если бы результат был тем же.

На мне была черная юбка и свитер с капюшоном. По пути на вечеринку я навестила дом, где жила, когда мы только переехали в город, – первая красная звездочка с первой стороны первой кассеты.

На крыльце горел свет, из гаража доносился звук работающего двигателя, но ворота почему-то были закрыты.

Я единственный, кто знает почему? Кто-нибудь еще знает, что он там жил? Человек, который попал в аварию. Человек, чья машина убила старшеклассника.

Я остановилась, чтобы просто посмотреть вокруг. Прошло, как мне казалось, несколько минут. Я была как зачарованная: в моем доме жила другая семья. Я не знаю, кто они и какую жизнь ведут.

Тут ворота гаража начали медленно подниматься, в свете красных стоп-огней я рассмотрела силуэт мужчины, который поддерживал ворота. Затем он сел в машину, выехал задом со двора на дорогу и уехал.

Почему он не остановился, не спросил, что я делаю перед его домом, зачем наблюдаю за ним? Не знаю. Может, он думал, что я просто остановилась, чтобы пропустить его машину, а затем перейти дорогу?

Но какой бы ни была причина, складывалось ощущение, что все это сюрреалистично. Два человека – я и он – один дом. Тем не менее он уехал, даже не догадываясь, кто я такая – девушка, стоящая на обочине.

Почему-то в этот момент воздух стал тяжелым, он наполнился ощущением одиночества. И это одиночество не отпускало меня до конца вечера. Даже лучшие моменты дня были окрашены этим происшествием, которого, в сущности, и не было. Я была совсем неинтересна этому человеку, хотя меня с этим домом многое связывало, но для его нынешнего хозяина это было не важно. Эта история напомнила мне, что нельзя повернуть все вспять, стать прежней. Все, что у вас есть, – это настоящее.

Мы, попавшие в список, тоже не можем повлиять на прошлое. Нам бы хотелось ничего не знать об этой коробке с кассетами, но она нашла нас – ее оставили на крыльце или прислали по почте. Как бы то ни было, с тех пор как мы начали слушать истории Ханны, мы изменились.

Что объясняет, почему я так резко отреагировала на тебя, Клэй. И поэтому я внесла тебя в список. Чтобы все объяснить, чтобы извиниться.

Она помнит? Она помнит, что я извинялся перед ней тем вечером? И поэтому она хочет извиниться в свою очередь?

Когда я пришла, вечеринка была в самом разгаре. Большинству, в отличие от меня, не нужно было ждать, пока уснут родители. Перед входом, как всегда, стояла толпа гостей: они выпили и приветствовали прибывающих стаканами пива. Всегда думала, что имя Ханна очень простое, однако эти парни все никак не могли его выговорить и повторяли снова и снова. Но они были совершенно безобидными. Смешные подвыпившие ребята, которые не дерутся, не ругаются, а просто веселятся, всегда добавляют вечеринкам особое настроение.

Я их отлично помню. Они вели себя, как талисманы вечеринки.

– Клэй! Че ты тута делаешь? Бу-га-га!

Музыка была громкой, но никто не танцевал. Словом, это была бы самая обычная вечеринка, если бы не… Клэй Дженсен.

Уверена, что, когда ты только пришел, все отвешивали язвительные шуточки по поводу твоего появления, но когда я добралась до места, ты уже стал частью компании. Но в отличие от остальных я пришла туда только из-за тебя.

Мне просто хотелось поговорить с тобой. Хотя бы раз. Нам никогда не удавалось это в школе или на работе. У меня никогда не было возможности узнать тебя.

Этой возможности не было, потому что я был трусом. Я боялся, что у меня нет ни единого шанса подружиться с тобой. И меня это устраивало. Я опасался, что мы сможем сблизиться и я узнаю, что ты такая, как о тебе говорят.

Что, если бы ты оказалась не тем человеком, которого я себе представлял?

Я бы этого не пережил.

Я стояла на кухне и наливала себе выпить. Ты подошел сзади.

– Ханна Бейкер, – сказал ты, и я обернулась. – Привет.

Я видел, как Ханна приехала на вечеринку. Мне кажется, она тоже меня заметила, но я трусливо отвернулся и убежал через кухню на задний двор. Слишком быстро, оправдывал я себя, хотя и решил, что если Ханна появится, то я должен обязательно с ней поговорить. Мне было наплевать на остальных, я собирался думать только о ней. Но когда она появилась, я повел себя как последний идиот.

Я не могла в это поверить: ты вырос словно из-под земли.

Нет, не из-под земли. Сначала я мерил шагами лужайку позади дома, обвиняя себя в том, что на деле оказался трусливым мальчишкой. Потом я вышел на улицу, намереваясь отправиться домой. Но стоя на обочине, я решил попытаться еще раз и вернулся назад. Парни около входа снова поприветствовали меня, и я направился прямо к тебе. Так что вовсе не из-под земли я появился.

– Не знаю почему, – сказал ты, – но, думаю, нам стоит поговорить.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы начать разговор. Сила воли и пара кружек пива.

И я согласилась, одарив тебя глупой улыбкой.

Нет, что ты, улыбка была прекрасной.

Затем я заметила за твоей спиной дверной косяк. На нем карандашом были сделаны отметки, рассказывающие о том, какого роста в каком году были жившие здесь дети. Я вспомнила, как наблюдала, как моя мама стирает такие же отметки в кухне в нашем прежнем доме, готовя его к продаже.

Я заметил какую-то реакцию в твоих глазах, когда ты бросила взгляд мне за плечо.

Впрочем, это неважно.

Ты посмотрел на мой пустой стакан, отлил половину пива из своего и спросил, удобно ли мне будет сейчас поболтать. Кому-то покажется, что все элементарно – он просто хотел меня напоить. Но нет. Мне никогда так не казалось.

Да я об этом даже не думал.

Потому что если бы все было действительно так, думаю, он налил бы мне целую кружку, а не половину. Итак, мы прошли в гостиную, где один диван уже был занят.

Джессика Дэвис и Джастин Фоли.

Однако в комнате был еще один, на него мы и сели. Что мы делали? Поставили кружи и начали болтать. Вот и все… и ничего больше.

Она знает, что это были они – Джессика и Джастин, – но она не назвала имен. Парень, с которым она впервые поцеловалась, и девушка, которая нанесла ей удар в «Моне».

Все, о чем я только мечтала, становилось явью. Вопросы были личными, как будто мы стремились нагнать время, которое было упущено. Однако все было в рамках приличий, никакой навязчивости или чрезмерного интереса.

Ее голос, хоть это и невозможно с точки зрения физики, льется из наушников и согревает меня. Чтобы не потерять это ощущение, я закрываю уши руками – так я не упущу ни единого звука.

Ты просто хотел узнать меня.

Это было прекрасно. Я не мог поверить, что мы с Ханной наконец разговариваем. И мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Мне очень понравилось общаться с тобой, Ханна.

У меня было ощущение, что ты можешь понять все, что я тебе расскажу. Нас интересовали одни и те же вещи.

Ты могла рассказать мне все, Ханна. Той ночью не было никаких ограничений. Я бы остался, пока ты не открылась и не позволила мне узнать, что с тобой происходит, но ты этого не сделала.

Я хотела все тебе рассказать, но некоторые вещи я сама не до конца понимала. И к тому же как я могла делиться с кем-то – еще и с человеком, с которым впервые по-настоящему общалась, – всеми своими мыслями? Слишком рано.

Нет!

А может, слишком поздно.

Но сейчас ты мне все рассказываешь. Зачем нужно было ждать? Возможно, она хотела, чтобы я узнал обо всем именно так.

Ее слова больше не греют, теперь они сжигают меня изнутри – мою голову, мое сердце.

Клэй, ты все говорил и говорил, что давно догадывался, что у нас есть что-то общее, что мы легко найдем темы для разговора, что сможем понять друг друга. Но откуда у тебя появилось такое предчувствие? Ты так этого и не объяснил.

Как ты мог знать, что нам будет хорошо вместе? Потому что я была в курсе всех слухов и сплетен, окружавших мое имя, и никуда не могла от них деться.

Я знал, что это неправда, Ханна. Точнее, надеялся на это, но боялся спросить.

Я была разбита. Если бы мы поговорили раньше. Мы могли бы… мы бы… не знаю. Но все зашло слишком далеко. Я уже все для себя решила. Не по поводу самоубийства… пока нет. Я решила просто плыть по течению, ни с кем не сближаясь. Таков был мой план: закончить школу и уехать из этого города.

Но потом я пошла на эту тусовку, специально, чтобы встретиться с тобой. Зачем? Чтобы заставить себя страдать? Возненавидеть себя за то, что так долго ждала? За то, что была несправедлива по отношению к тебе?

Единственное, что было несправедливо, – так это кассеты, Ханна, потому что я тоже оказался на той вечеринке из-за тебя и ради тебя. Ты могла рассказать мне все что угодно. Я бы все выслушал и постарался помочь.

Девушка из парочки, сидящей напротив нас, много пила и смеялась, а еще как бы случайно бросала на меня взгляды. Сначала это казалось забавным, но скоро наскучило.

Почему Ханна не называет ее имени?

В конце концов, я начала думать, что, возможно, она не так уж пьяна. Может, это все представление для парня, с которым она сидела. Может, ей хотелось, чтобы мы ушли, а они остались наедине?

Поэтому мы с Клэем ушли. Мы гуляли, перекрикивая музыку, общались. В итоге – успешно – я поменяла тональность разговора. Больше никаких серьезных тем. Нам нужно было посмеяться. Но везде было слишком шумно, и мы едва слышали друг друга, поэтому мы свернули в пустую комнату.

Я помню все, что произошло после этого. Вплоть до мелочей. Интересно выслушать ее версию.

Мы стояли, прислонясь к дверному косяку, и смеялись до слез. Наконец то ощущение одиночества, с которым я пришла на вечеринку, улетучилось. Впервые за долгое время я почувствовала, что я не одна, со мной рядом есть друг – одноклассник. Но в глубине души мне все равно было не по себе.

Ханна, ты не одна. Я с тобой.

Я хотела быть одна. Это все, что я могу сказать. Это было для меня важно.

Как часто я сближалась с человеком, а потом он поворачивался ко мне спиной? Вроде все было хорошо, но я знала, чем в итоге все может обернуться. Произойди это сейчас, мне было бы намного больней, чем раньше.

Да ничего подобного не случилось бы.

И вот ты стоял передо мной, готовый стать другом. Ты заставлял меня смеяться, Клэй. Ты был как раз таким человеком, в котором я нуждалась. Поэтому я… поцеловала тебя.

Нет, это я тебя поцеловал, Ханна.

Долгий, красивый поцелуй. И что ты сказал, когда он закончился?

– Чем я это заслужил?

Точно. Это ты меня поцеловала.

– Ты такой идиот, – ответила я. И мы снова поцеловались.

Идиот. Угу, я это тоже помню.

В конце концов мы закрыли дверь и прошли в комнату. Мы были с одной стороны двери, а все остальные, включая громкую, но теперь далекую музыку, – с другой.

Невероятно. Мы были вместе. Я постоянно об этом думаю. Невероятно.

Некоторым, наверное, сейчас интересно, почему они об этом ничего не слышали? Ведь все всегда знали, с кем встречается Ханна.

Потому что я никогда никому об этом не рассказывал.

А вот и нет. Вы только думали, что знали. Разве вы не слушали предыдущие пленки? Или вам была интересна только та часть, где речь шла о вас? Потому что я могу пересчитать по пальцам одной руки – точно одной, – сколько парней у меня было. Но вы, вероятно, думаете, что мне для этого понадобятся обе руки и еще и ноги в придачу, так?

Что такое? Вы мне не верите? Вы поражены? Угадайте что… да мне наплевать на вас! Последний раз, когда мне было не все равно, что обо мне думают, было той ночью. И это было в последний раз.

Расстегиваю ремень безопасности и наклоняюсь вперед. Зажимаю рукой рот, чтобы не закричать. Но это не помогает, у меня из груди вырывается стон, который просачивается сквозь пальцы.

Тони все продолжает ехать вперед.

А сейчас устраивайтесь поудобнее, потому что я собираюсь рассказать, что произошло между мной и Клэем в той комнате. Готовы?

Мы целовались… И это все! Мы только целовались.

Смотрю на плеер, который лежит у меня на руках. Слишком темно, чтобы рассмотреть, сколько еще пленки осталось, но мне нужно на чем-то сфокусироваться, поэтому я пытаюсь хоть что-то увидеть. И глядя на вращающиеся вертушки плеера, я вижу глаза Ханны.

Это было чудесно. Мы лежали на кровати – его рука на моем бедре, я прижималась к нему все сильнее. Если честно, я хотела большего.

И тогда я сказал, вернее, прошептал, что прошу прощения за то, что так много времени было потрачено зря. Но я был счастлив, потому что наконец мы были вместе.

Мы целовались, как будто в первый раз. Эти поцелуи убеждали меня, что если я захочу, то смогу начать все сначала. С ним.

Начать с какого момента?

Тогда я подумала о тебе, Джастин. Впервые за долгое время я думала о нашем первом поцелуе. Моем настоящем первом поцелуе. Я вспомнила, как ждала этого, как твои губы прикоснулись к моим. А затем я вспомнила, как ты все разрушил.

– Хватит, – сказала я Клэю и отстранилась от него.

Ты буквально отпихнула меня.

Ты чувствовал, что со мной происходит, Клэй? Ты должен был.

Нет. Ты спряталась в ракушку, как улитка. Ты так и не сказала мне, что случилось, Ханна.

Я так крепко зажмурила глаза, что мне стало больно. Я пыталась избавиться ото всех образов, которые были в моей голове. Я видела всех, кто сейчас в моем списке. Всех, кто виноват в том, что я так повела себя с Клэем. Всех, из-за кого я заинтересовалась репутацией Клэя, уж очень она отличалась от моей.

Что за ерунда. Ведь дело совсем не в репутации. Мы с тобой были очень похожи, Ханна.

И я ничего не могла с этим поделать. Я не могла контролировать то, что обо мне думали другие. Клэй, у тебя была достойная репутация. А у меня… у меня нет. И сейчас, находясь с тобой, я ее только ухудшала.

Но все было не так, Ханна. Кому, ты думаешь, я собирался об этом рассказать?

– Хватит, – повторила я, отвернулась и уткнулась лицом в подушку.

Ты попытался что-то сказать, но я велела замолчать. Я попросила тебя уйти. Ты предпринял еще одну попытку, но я закричала. А затем ты замолчал. Я почувствовала, что ты встал и вышел из комнаты.

Я надеялся, что ты меня остановишь.

Хотя мои глаза оставались закрытыми, я заметила, что стало светлее, когда ты открыл дверь, а затем опять наступила темнота… Ты ушел…

Зачем я ее послушался? Почему оставил одну? Она нуждалась во мне, и я это знал. Но я боялся. Я снова позволил своему страху взять верх.

Потом я сползла с кровати и села на пол. Я просто сидела, подтянув к себе ноги… и плакала. Так заканчивается твоя история, Клэй.

Ханна, я был там ради тебя. Ты могла все изменить, но нет, ты сделала другой выбор. У тебя был шанс, но ты оттолкнула меня. Я мог бы тебе помочь. Я хотел этого.

Ты ушел, и мы никогда больше не разговаривали.

Ты уже все решила. Не важно, что ты сейчас говоришь, все было предопределено.

В школе ты смотрел на меня, но я отводила взгляд. Потому что тем вечером, когда я вернулась домой, я вырвала из тетради листок и написала на нем список – одно имя за другим. Те самые имена, которые всплыли у меня в голове, когда мы целовались. Их было много, Клэй. По меньшей мере три десятка.

Затем… я попыталась найти между ними связь. Я выделила имя Джастина. Затем нарисовала от него линию к Алексу. Алекса соединила с Джессикой, минуя имена, которые никак не были связаны. Я рыдала от злости и разочарования. И каждый раз, когда находились новые связи, мне становилось все хуже. Потом я добралась до Клэя, причины, из-за которой я оказалась на вечеринке. Я обвела его имя, а затем провела линию… назад…

К Джастину.

Когда ты ушел, Клэй, закрыв за собой дверь… этот человек открыл ее.

На пленке Джастина она говорила, что его имя еще появится. И он был на вечеринке – сидел на диване с Джессикой.

Но этот человек уже прослушал кассеты. Так что, Клэй, пропусти его, когда будешь передавать записи дальше. Ты услышишь новое имя, которое прежде не встречалось. Адресуй коробку с кассетами этому человеку.

И еще, Клэй… мне тоже очень жаль, прости меня.

Начинает жечь глаза, но не из-за соленых слез, а потому, что я не закрывал их с тех пор, как узнал, что Ханна плакала после моего ухода. Мне пришлось напрячь каждую шейную мышцу, чтобы пошевелить головой. Нужно вылезти в окно – подальше от плеера и голоса Ханны – и вдохнуть свежего воздуха. Но я не могу.

Тони притормаживает.

– Ты как? – спрашивает он. Мы в жилом районе, но не там, где была вечеринка. – С тобой все будет хорошо?

– Я потерял ее. – Качаю головой, откидываюсь назад и закрываю глаза.

– Я тоже ее потерял, – говорит он.

И когда я открываю глаза, вижу, что его голова опущена и он плачет. Или, наоборот, пытается не заплакать?

– Понимаешь, – продолжаю я, – я этого не осознавал вплоть до настоящего момента. Все, что случилось… Я так долго любил ее на расстоянии, но у меня никогда не было возможности сказать ей об этом. – Бросаю взгляд на плеер. – У нас была всего одна ночь, а после нее мне казалось, что я знаю ее еще меньше, чем до этого. Но теперь я понимаю… почему она так себя вела… о чем думала… через что ей пришлось пройти…

Голос срывается, я наконец заплакал.

Тони молчит. Он смотрит за окно, а я сижу в его машине и скучаю по Ханне. С каждым вдохом мне становится все тяжелее. Только воспоминания о Ханне согревают сердце, превратившееся в льдинку. Вытираю глаза рукавом куртки и пытаюсь улыбнуться.

– Спасибо, что выслушал, – говорю я. – В следующий раз можешь меня остановить.

Тони бросает взгляд на зеркало заднего вида, потом через плечо и медленно трогается назад. Однако на меня он по-прежнему не смотрит.

– Обращайся.

Кассета 5. Сторона Б

Такое ощущение, что мы все время ездим по кругу, словно он хочет как-то убить время.

– Ты был на той вечеринке? – спрашиваю я.

– Нет. – Тони смотрит за окно. – Клэй, я должен быть уверен, что с тобой все будет хорошо.

Я молчу, не знаю, что ему ответить.

В ту ночь я не оттолкнул ее, ничем ее не обидел. Но я оставил ее одну в той комнате. Единственный человек, который мог до нее достучаться и помочь ей.

Я сделал то, что она велела, – ушел. Я послушался ее, вместо того чтобы остаться.

– Меня ведь никто ни в чем не обвиняет, – шепчу я.

– Никто, – повторяет Тони, все так же не отрывая взгляд от дороги.

– А ты? – спрашиваю я.

Мы подъехали к перекрестку и притормозили. Тони косится в мою сторону, но всего на какую-то долю секунды. Затем его взгляд возвращается к дороге.

– Нет, я тебя не виню.

– Но почему ты? – не могу удержаться я. – Почему она отдала тебе копии записей?

– Давай доедем до дома, где была вечеринка, – говорит он. – И я тебе все расскажу.

– Почему не сейчас?

– Я слежу за дорогой, – неубедительно улыбается он.

Вскоре после того как Клэй ушел, в спальню пришла, вернее, ввалилась парочка, которая сидела на диване. Помните их? Я думала, что девушка только притворяется, что напилась, чтобы я побыстрее ушла. К сожалению, она на самом деле была пьяна в стельку.

Я прошел мимо них в холле. Джессика одной рукой обнимала Джастина за плечо, а другой придерживалась за стену, чтобы сохранить равновесие.

Я, правда, не видела, как они вошли, так как все еще лежала на полу, а в комнате было темно.

Покинув Ханну, я чувствовал себя невероятно опустошенным и расстроенным. Я прислонился к пианино, стоявшему в гостиной, размышляя, что делать дальше. Уйти или остаться? Но если уйти, то куда?

Ее приятель поддержал ее, чтобы она не упала на тумбочку со всего размаху, и помог ей лечь на кровать, после того как она пару раз споткнулась о нее. Милый парень, он даже практически не смеялся.

Я думала, он уложит ее, укроет одеялом и уйдет. После чего я смогу ретироваться. Конец истории.

Я целовался с девушками прежде, но поцелуй с Ханной был первым для меня, который что-то значил. Это был первый поцелуй с девушкой, которая что-то для меня значила. И после того, как мы с ней так долго проговорили, я думал, что это начало чего-то большего. Между нами была какая-то связь, я чувствовал это.

Но нет. Иначе из этого не получилось бы интересного рассказа. Думаю, вы уже поняли, что ради такого крохотного сюжета я не стала бы тратить целую сторону кассеты.

Так, не имея конкретной цели, я ушел из этого дома.

Вместо того чтобы уйти, он начал ее целовать. Думаю, многим из вас хотелось бы воспользоваться такой извращенной возможностью понаблюдать за ними. Даже если бы вы ничего не увидели, вы бы наверняка что-то да услышали.

Я же оставалась на полу по двум причинам. Во-первых, я осознала, как много выпила, и с моей грациозностью бежать к двери было рискованно. А во-вторых, похоже, у них все плавно сходило на нет. Она была не только пьяной и неуклюжей, но и совершенно безразличной. Как мне казалось, это не зайдет дальше поцелуев. И похоже, поцелуи были односторонними. Так что я решила переждать.

И снова он повел себя благородно, не воспользовавшись ситуацией. Он пытался добиться от нее ответа:

– Ты еще здесь? Хочешь, чтобы я отвел тебя в ванную? Тебя тошнит?

Судя по тому, что девушка стонала и фыркала, она еще что-то соображала. И тут до него дошло – ну наконец-то, – что у нее совсем не романтическое настроение и вряд ли оно появится в ближайшее время. Поэтому он прикрыл ее, сказал, что зайдет позже, и вышел.

Вам, наверное, не терпится узнать, кто эти люди?

Ханна, ты забыла сказать, как их зовут.

Но я все прекрасно помню. Если у меня что и осталось, так это память. Лучше бы и ее не было. Если бы я могла все забыть, мы все были бы немного счастливее.

Когда я вышел, на улице был сильный туман, ничего толком не было видно. Затем начался моросящий дождик, который все набирал силу.

Нет, вам придется подождать. Хотя если вы были внимательны, я уже давно дала вам ответ на вопрос о том, кто это был. Прежде чем я произнесу его имя вслух, он должен помучиться… вспомнить все, что произошло в той комнате.

Как бы мне сейчас хотелось увидеть его лицо – закрытые глаза, сжатые до скрипа челюсти, как он откидывает назад волосы. Я бы ему сказала: попробуй все отрицать! Давай! Не соглашайся с тем, что я там была. Отрицай, что я могу знать, что ты сделал. Или не то, что ты сделал, а что ты не сделал. Что из-за тебя произошло. Объясняй, почему это не та пленка, где ты должен был появиться повторно.

Это должно было произойти позже.

Да ты что? Ты правда хотел бы этого? Думаешь, если бы я заговорила о тебе позже, это что-то изменило бы?

Перестань спорить со мной!

Боже, что же еще случилось той ночью?

Я знала, что ты с ней не встречаешься, что, возможно, ты ее даже не знал раньше, но разве это может быть оправданием того, что случилось дальше? Или тебе просто больше нечего сказать? В любом случае тебе нет оправдания.

Я встала, опираясь на кровать. Твои ботинки – тень от них – все еще можно было рассмотреть в щели под дверью. Очевидно, выйдя из комнаты, ты не ушел, а занял наблюдательный пост.

Я пошла к выходу, все еще не зная, что скажу тебе, когда открою дверь. Когда я была на полпути, то заметила, что к твоим ботинкам подошли еще одни… и я остановилась.

Я шел куда глаза глядят – квартал за кварталом. Мне совершенно не хотелось возвращаться обратно или идти домой.

Дверь приоткрылась, но ты ее захлопнул.

– Нет. Пусть отдохнет, – услышала я твой голос.

Тем временем друг продолжал уговаривать тебя впустить его.

С замиранием сердца, пойманная в ловушку, я ждала, что будет дальше.

Дверь открылась снова, но как и в прошлый раз, ты ее с силой захлопнул. Ты даже попытался свести все к шутке.

– Поверь мне, – сказал ты, – она все равно лежит на кровати как бревно.

Что он ответил? Что это было? Как он тебя убедил отойти и позволить ему войти? Ты помнишь? Потому что я помню.

Он сказал, что работает в ночную смену и через пару минут ему нужно идти. Пара минут с ней – это все, что ему было нужно. Так что расслабься и отойди. И этого оказалось достаточно, чтобы ты разрешил ему открыть дверь.

О боже.

Как мило.

Я не могла в это поверить. И твой друг, похоже, тоже, потому что, когда он снова взялся за ручку, прошло некоторое время, прежде чем он вошел. Вероятно, он ждал, что ты ему помешаешь.

В этот момент я упала на колени, меня тошнило, и я зажала рот обеими руками.

Спотыкаясь, я направилась к чулану, еле различая сквозь слезы, куда идти. Когда я туда залезла, то наткнулась на лежащую на полу кучу курток. Прежде чем незнакомец вошел, я успела захлопнуть дверь и глаза.

Я слышала, как громко стучит мое сердце, я раскачивалась взад и вперед, из-за громкой музыки меня никто не мог услышать.

«Расслабься». – Он говорил это и раньше. Он так всегда говорил тем, кого использовал в своих интересах. Девушкам. Парням. Всем.

Это Брайс. Точно он. В той комнате был Брайс Уокер.

Из-за музыки никто не мог услышать, как он перемещается по комнате, подходит к кровати. Как скрипят пружины, когда он садится.

Я могла бы его остановить. Если бы я могла говорить… Если бы я могла видеть… Если бы я была в состоянии думать…

Мне нет оправдания.

Все, что мне было нужно сделать, – открыть дверь. Этого было бы достаточно, чтобы он испугался. Но все уже давно вышло из-под моего контроля, поэтому, что бы я ни сделала, это бы уже ничего не изменило. Я устала от всего, как мне хотелось, чтобы все побыстрее закончилось… навсегда.

Для Ханны все закончилось, а для Джессики – нет, потому что она продолжает жить. Ну зачем, зачем, Ханна, ты так жестока по отношению к Джессике? Зачем рассказываешь все это?

Не знаю, сколько песен отыграло, пока я сидела, уткнувшись носом в куртки. Через какое время у меня в горле пересохло и начало першить. Я чувствовала вибрации пола, когда кто-то проходил мимо по коридору. А когда шаги внутри комнаты стихли – через несколько песен после того, как он вошел, – я еще сильнее прижалась к стенке чулана… ожидая, что будет дальше. Я боялась, что он обнаружит мое укрытие и распахнет дверь. А затем? Что он со мной сделает?

Тони подъезжает к тротуару, передние шины скребутся о бордюр. Не помню, как мы сюда добрались, но сейчас прямо напротив нас тот самый дом. То же крыльцо, а слева – окно. За ним спальня, где я поцеловал Ханну, и чулан, где она пряталась.

Тут в комнату и в чулан снова проник свет из коридора, и я услышала удаляющиеся шаги. Все закончилось. В конце концов, не мог же он опаздывать на работу, так?

Что произошло после этого?

Я выбежала из своего укрытия и увидела тебя. И снова здравствуй… Джастин Фоли. Ты в очередной раз стал героем моего повествования.

У меня скрутило живот. Толкаю дверь, чтобы не испачкать салон Тони.

Свет был погашен, ты сидел на краю кровати и смотрел в никуда, а я так и стояла, замерев, не отводя от тебя взгляд.

Наши отношения многое пережили, Джастин. С первого раза, когда я видела, как ты поскользнулся на лужайке перед домом Кейт, до моего первого поцелуя около горки. И вот сейчас.

Сначала ты начал цепочку событий, которые разрушили мою жизнь. Сейчас ты принялся за ее жизнь.

Меня стошнило прямо перед этим самым домом. Меня трясет, я чуть ли не касаюсь головой сточной канавы.

В конце концов, ты тоже посмотрел на меня и побледнел… Ты выглядел измученным и уставшим, а в глазах была пустота… Или боль?

– Оставайся здесь сколько захочешь, – говорит Тони.

Не переживай, Тони, я не испачкаю твою машину.

Джастин, детка, я не говорю, что это полностью твоя вина. Мы оба с тобой к этому причастны. И ты, и я могли все остановить. Любой из нас. Мы могли спасти ее, судьба даровала этой девушке два шанса, но мы оба ее подвели.

Меня обдувает прохладным ветерком.

Так о чем же эта запись, Джастин?

Ты скажешь, что не о тебе, а о том парне. Ведь то, что он сделал, гораздо, гораздо хуже твоего бездействия. Безусловно, да. Но кассеты должны продолжать переходить из рук в руки, а если я отправлю их ему, цепочка прервется. Подумай об этом.

Он изнасиловал девушку… и если он узнает, что мы в курсе этого, он тут же смоется из города.

Мне все еще плохо, поэтому я стараюсь дышать как можно глубже. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Сижу, откинувшись в кресле, но дверь по-прежнему открыта, на всякий случай.

– Почему ты? – спрашиваю я. – Почему ты стал хранителем кассет? Что ты сделал?

Мимо нас проезжает машина, и мы оба наблюдаем, как она скрывается за поворотом. Проходит еще одна минута, прежде чем Тони начинает говорить.

– Ничего, – отвечает он. – И это правда.

Впервые после того, как мы общались в кафе «У Рози», Тони смотрит мне прямо в глаза. И я вижу, что он плачет.

– Дослушай эту запись, – просит он. – И я тебе все объясню.

Я молчу.

– Закончи с ней. Ты уже близок к финалу.

Так что ты о нем сейчас думаешь, Джастин? Ты его ненавидишь? После того как он ее изнасиловал, он по-прежнему твой друг? Да, но почему?

Ты знал, что он всегда был соблазнителем, что он пользовался девушками, а потом выкидывал их, как изношенное белье. Но для тебя он всегда был другом. И чем больше ты с ним тусовался, тем больше он казался тебе похожим на того парня, которого ты всегда знал, так? А если он такой же, как раньше, то он не мог сделать ничего плохого.

Отлично! Замечательные новости, Джастин! Потому что если он не делал ничего плохого и ты не делал ничего дурного, тогда и я тоже ничего не сделала.

Ты понятия не имеешь, как бы мне хотелось, чтобы я не имела отношения к тому, что жизнь этой девушки разрушена. Но это не так.

Мы приняли в этом участие. Хотя, ты прав, ты ее не насиловал. И я тоже. Это сделал он. Но ты… и я… мы позволили этому случиться.

Это наша вина.

– Вот и все, – говорю я. – Теперь-то расскажешь, что случилось?

Достаю из кармана шестую кассету и заменяю ею ту, что стоит в плеере.

Кассета 6. Сторона А

Тони вытаскивает ключи из зажигания. Ему нужно что-то теребить, пока он говорит.

– Все то время, что мы ехали и просто сидели в машине, даже когда тебя тошнило, я пытался придумать, как тебе рассказать, – начинает он.

– Ты заметил, что я не испачкал твою машину.

– Угу, – улыбается он, глядя на ключи. – Спасибо. Я это ценю.

Закрываю дверь машины, кажется, мне стало лучше.

– Она пришла ко мне, – говорит Тони. – Это был мой шанс.

– Для чего?

– Клэй, ты же знаешь, из-за чего мы здесь.

– У меня тоже был шанс. – Снимаю наушники. – На вечеринке. В то время как мы целовались, у нее началась истерика, а я и не догадывался, в чем причина. Я мог бы что-нибудь для нее сделать.

В машине темно и тихо. Окна закрыты, а окружающий мир, похоже, замер.

– Мы все виноваты, – говорит он. – По крайней мере, отчасти.

– Итак, она пришла к тебе…

– С велосипедом. С тем самым, на котором ездила в школу.

– С голубым, – вспоминаю я. – Дай-ка я догадаюсь – ты опять копался в машине?

– Кто бы мог подумать, – смеется он. – Но она никогда раньше ко мне не заходила, поэтому я был несколько удивлен. Но мы вроде немного общались в школе, поэтому я не придал этому особого значения. Что было странно, так это причина, по которой она зашла.

– Почему?

– Она хотела отдать мне свой велосипед. – Я не вижу выражения его лица, так как он отвернулся, но слышу, как глубоко и тяжело он дышит. Его слова повисли в воздухе. – Она хотела, чтобы он остался у меня. Ей он был больше не нужен. Когда я спросил почему, она просто пожала плечами. Это был знак. Но я его не заметил.

– Она раздавала свои вещи.

– Она сказала, что я был единственный, кому, как ей казалось, был нужен велик. – Тони кивает. – Я водил самую старую в школе машину, сказала она, и если тачка вдруг сломается, у меня должен быть запасной вариант.

– Но эта крошка ни разу не ломалась, – говорю я.

– Да что ты, с ней постоянно какие-то проблемы, – отвечает он. – Просто я всегда все быстро чиню. Я сказал Ханне, что могу взять велик только при условии, что она возьмет у меня что-нибудь взамен.

– И что ты ей дал?

– Никогда этого не забуду, – говорит он, глядя на меня. – Ее глаза, Клэй. Она смотрела на меня не отрываясь и вдруг разрыдалась. Она ничего не делала, мы просто разговаривали, как неожиданно у нее по щеке потекла слеза, потом еще одна. – Он смахивает слезы и проводит рукой по губам. – Я должен был что-нибудь сделать. Она давала нам знаки, но мы не хотели их замечать.

– Что Ханна хотела за свой велосипед?

– Она спросила, откуда у меня кассеты, которые постоянно играют в машине. – Тони наклоняется вперед и делает глубокий вдох. – И я рассказал, что записываю их сам на стареньком папином магнитофоне. – Он делает паузу. – И она спросила, нет ли у меня какого-нибудь оборудования, которое может записывать голос.

– О боже.

– Например, диктофона. Или чего-то похожего. Я не поинтересовался, зачем он ей, просто велел подождать, пока схожу за ним.

– Ты дал ей диктофон?

– Клэй, я понятия не имел, что она собирается с ним делать!

– Стой-стой-стой. Я тебя ни в чем не обвиняю, Тони. Но она даже не намекнула на то, что собирается сделать?

– Как ты думаешь, сказала бы она мне, если бы я спросил?

Нет. К этому времени она уже все для себя решила. Если бы она хотела, чтобы ее кто-нибудь остановил, спас от самой себя, она знала, что может обратиться ко мне.

– Она бы ничего не сказала, – соглашаюсь я.

– Через несколько дней, – продолжает Тони, – когда я пришел домой после школы, то увидел на крыльце коробку. Я отнес ее в комнату и начал слушать запись. Но это была какая-то ерунда.

– Она оставила тебе какую-нибудь записку?

– Нет. Только кассеты. Я ничего не мог понять, потому что в тот день у нас с Ханной был общий урок, и я помню, что она была в школе.

– Что?

– Поэтому когда ко мне попали записи, то я их быстро перемотал, чтобы узнать, упоминается ли в них мое имя. Но его там не было. И тогда я узнал, что она оставила мне второй комплект пленок. Поэтому я поспешил позвонить ей домой, но никто не отвечал. Тогда я позвонил в магазин ее родителей, узнать, нет ли ее там. Они спросили, все ли у меня хорошо, потому что, уверен, голос мой звучал немного странно.

– Что ты им сказал?

– Сказал, что что-то не так, что им нужно поскорее ее найти. Но я не мог объяснить почему. – Он набирает в грудь побольше воздуха. – А на следующий день она не пришла на занятия.

Я хотел сказать ему, как мне жаль, что я не могу представить, каково ему было. Но затем я подумал о том, что будет завтра в школе, и понял, что все это мне тоже предстоит – увидеть людей, о которых рассказывает Ханна, в первый раз после того, что я о них узнал.

– Вернулся домой я рано, – рассказывает Тони. – Притворился, что нехорошо себя чувствую. На самом деле так оно и было, я не мог прийти в себя еще несколько дней. Но когда я снова смог пойти в школу, Джастин Фоли уже выглядел как черт. Потом Алекс. И тогда я подумал: хорошо, большинство из них заслуживают этого, поэтому я буду делать то, о чем она просила, и удостоверюсь, что вы все услышали то, что она хотела сказать.

– Но как тебе это удается? – спрашиваю я. – Как ты догадался, что кассеты у меня?

– С тобой было проще простого, – отвечает он. – Ты украл мой плеер, Клэй.

Мы оба рассмеялись, и мне стало легче. Это похоже на смех на похоронах, неуместный, но такой необходимый.

– А вот с другими пришлось помучиться. Я бежал к машине, как только звенел последний звонок, и подъезжал к лужайке перед школой как можно ближе. Пары дней было достаточно, чтобы прослушать записи. Поэтому, зная, кому сейчас должны достаться кассеты, я ждал пока он, или она, выйдет из школы, после чего приветственно махал ему рукой и звал по имени.

– А потом ты просто спрашивал, получили ли они записи?

– Нет. Они бы стали все отрицать, согласен? Поэтому я брал кассету и предлагал им сесть в машину, чтобы послушать новую очень крутую песню. Каждый раз я ждал, как они отреагируют.

– И тогда ты включал одну из записей Ханны?

– Нет. Если они не убегали, то я просто ставил какую-то музыку, – объясняет он. – Первую, что попадалась под руку. А они сидели рядом и думали, какого черта мы слушаем эту ерунду. Но если я оказывался прав, то они сидели со стеклянными глазами, явно думая о чем-то другом.

– Почему же она выбрала тебя? Почему отдала тебе второй экземпляр своей исповеди?

– Не знаю, – отвечает он. – Единственная мысль, которая приходит мне в голову, – потому что я дал ей диктофон. Она думала, что я смогу остаться вне этой истории.

– Тебя нет в списке, но ты все равно один из нас.

– Мне нужно ехать. – Он смотрит в лобовое стекло и потирает руль.

– Я не хотел тебя обидеть. Честно.

– Знаю. Но уже поздно, папа начнет беспокоиться, не сломалась ли у меня машина.

– Что, не хочешь, чтобы он опять ковырялся под капотом? – Открываю дверь, а затем кое-что вспоминаю, прежде чем уйти. – Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Можешь поздороваться с мамой?

– Не вопрос.

Просматриваю в телефоне последние вызовы и набираю мамин номер.

– Клэй?

– Привет, мам.

– Клэй, ты где? – Ее голос звучит рассерженно.

– Я же сказал, что, возможно, задержусь.

– Помню. Просто думала, что ты позвонишь раньше.

– Прости, у меня еще есть дела. Скорее всего, придется остаться ночевать у Тони.

Передаю ему трубку.

– Здравствуйте, миссис Дженсен.

Она спрашивает, не пил ли я.

– Нет, мэм. Клянусь.

– Ну, хорошо. Вы же готовите какую-то работу по истории, так?

Я вздрогнул.

– Угу.

Я сказал, что зайду домой перед школой, чтобы переодеться и взять учебники, после чего мы попрощались.

– Где ты собираешься остаться? – спрашивает Тони.

– Не знаю. Может, вернусь домой. Я просто не хочу, чтобы она переживала, если я все-таки не приду.

Тони поворачивает ключ, машина заводится, и он включает фары.

– Хочешь, чтобы я тебя куда-нибудь подвез?

– На этих пленках я здесь. – Я держусь за дверцу и киваю в сторону дома. – Но в любом случае спасибо.

Он опять смотрит прямо перед собой, на дорогу.

– Спасибо тебе, – вместо прощания говорю я.

Я ему благодарен не только за то, что он вот так ездил со мной, а за нечто большее: за то, как он отреагировал, когда я расплакался, как пытался меня рассмешить в самую жуткую ночь в моей жизни.

Приятно осознавать, что кто-то понимает, что я слушаю, через что я сейчас прохожу. И мне становится не так страшно слушать дальше.

Выбираюсь из машины и захлопываю дверцу.

Тони уезжает.

Я нажимаю кнопку «Проигрывать».

Все на вечеринку! Но не расслабляйтесь, нам уже скоро уходить.

Отъехав вперед, машина Тони притормаживает на перекрестке и сворачивает налево, пропадая из вида.

Если бы время было связующим звеном между вашими историями, то эта вечеринка стала бы местом, где они все завязались в узел – и он становится все туже и туже.

Когда мы с Джастином закончили этот неприятный разговор, я вернулась на вечеринку. Меня шатало, но не из-за алкоголя, а от того, невольным свидетелем чего я стала.

Сижу на обочине в нескольких метрах от того места, где я вышел из «Мустанга» Тони. Если сейчас кто-нибудь, кто живет в этом доме, а я не знаю, у кого была вечеринка, выйдет и попросит меня уйти, то я буду только рад. Хоть бы так и было.

Я присела на стул перед пианино.

Как же мне хотелось уйти, но куда? Я не могла идти домой. Может, позже. Но куда бы я ни отправилась, я бы не смогла туда добраться – я была слишком слаба. Единственное, о чем я мечтала, так это выбраться из этого дома и ни о чем и ни о ком не думать.

Тут на плечо опустилась чья-то рука.

Это была Дженни Курц.

Девушка из группы поддержки, которая выдавала Ханне анкету с «Долларовым Валентином».

Дженни, этот рассказ о тебе.

Голова падает на колени.

Она спросила, не нужно ли подвезти меня домой, и мне почти удалось выдавить улыбку в ответ. Все было так очевидно? Я ужасно выглядела? Я дала ей руку, и она помогла мне встать. Мы прошли к выходу вместе с толпой, которая шла на улицу на перекур.

Бесцельно брожу между домами, пытаясь понять, почему я тогда ушел с вечеринки и что произошло между мной и Ханной.

На улице было сыро. Я плелась по тротуару, слушая, как под ватными ногами шуршат листья и гравий. Мне хотелось, чтобы этот шум заглушил музыку и крики, доносившиеся из дома.

Помню, что тоже никак не мог уйти от этой музыки, даже сейчас мне несложно вспомнить, какие песни тогда играли.

Дженни, ты не проронила ни слова. И я была благодарна, что ты ничего не спрашиваешь. Возможно, у тебя тоже случалось такое, когда что-то происходило на вечеринках, а ты не хотела это обсуждать.

Я больше никому об этом не рассказывала.

Хотя… нет… я пыталась… однажды… Но он не захотел меня слушать.

Двенадцатая история об этом? Или тринадцатая? Или же это одно из тех имен, внесенных в список, а затем вычеркнутых?

Итак, Дженни, ты вела меня к своей машине. И хотя мыслями я витала где-то далеко и не могла ни на чем сфокусироваться, я чувствовала, что ты рядом. Поддерживая меня, ты помогла мне залезть в машину. А затем сама села за руль, и мы поехали.

Я не очень четко помню, что было дальше. Я не следила за происходящим, потому что в твоей машине я чувствовала себя в безопасности. Внутри было тепло и уютно.

Шум дворников заставил меня очнуться от мыслей и вернуться в машину – в реальный мир.

На улице начался дождь, как раз такой, что стекло все время было немного мокрым, так что окружающий мир казался каким-то размытым, нереальным.

Затем… удар.

Ничто не возвращает в реальность так быстро, как автомобильная авария.

Авария?

Еще одна? Две за одну ночь?

Как так получилось, что я ничего об этом не слышал?

Правое колесо начало скользить, машина подпрыгнула, наскочив на бордюр. Мы врезались в деревянный столбик, и он отлетел, как зубочистка.

Боже. Нет.

Знак «Стоп» упал прямо перед твоими фарами. Машина наехала на него, ты закричала и вжала педаль тормоза в пол. В боковое зеркало я видела, как при торможении сзади машины летели искры.

Тут я окончательно пришла в себя.

Какое-то мгновение мы сидели неподвижно, глядя перед собой, ничего не говоря, не глядя друг на друга. А дворники все так же равномерно смахивали капли дождя с ветрового стекла. Руками я по-прежнему держалась за ремень безопасности, благодаря Бога, что мы въехали только в дорожный знак.

Авария с тем стариком и парнем из нашей школы.

Ханна об этом знала?

Знала ли она, что Дженни стала причиной этого ДТП?

Ты открыла дверь и вышла посмотреть, как машина. Ты потрогала вмятину и опустила голову. Не могу сказать, разозлилась ли ты или расплакалась. А может, смеялась над тем, какая безумная выдалась ночка?

Я знаю, куда идти, и мне не нужна карта.

Вмятина была не такой уж страшной, конечно, машина все равно нуждалась в ремонте, но ты должна была испытывать облегчение, потому что все могло быть хуже. Гораздо, гораздо хуже. Например… ты могла в кого-нибудь въехать…

Она знает.

В человека, например…

Что бы ты тогда ни думала, твое лицо было каменным. Ты просто стояла, смотрела на вмятину и качала головой. Затем ты взглянула на меня, и я уверена, что ты нахмурилась, пусть и на долю секунды. Но этот суровый взгляд превратился в улыбку. А потом ты пожала плечами.

Помнишь, что ты сказала, когда вернулась в машину?

«Вот отстой!»

А потом ты повернула ключ зажигания… и я тебя остановила. Я просто не могла позволить тебе вот так взять и уехать.

На перекрестке, где Тони свернул налево, я пошел направо. До того места еще два квартала, но я уже чувствую, что я рядом. Я хорошо помню тот знак «Стоп».

Ты закрыла глаза и сказала:

– Ханна, я не пьяна.

Что ж, Дженни, я не обвиняю тебя в том, что ты была пьяна, но мне было интересно, почему, черт побери, ты не могла удержать машину на дороге.

– Ты же видишь, идет дождь.

И это была правда, за окном действительно шел дождь.

Я попросила тебя припарковаться. Ты велела мне быть разумной. Мы обе жили рядом, и ты обещала ехать медленно – как будто это имело значение.

Вот он. Металлический столб, на верху которого висит знак «Стоп». Его видно издалека. Но в ту ночь, когда произошла авария, на этом месте стоял другой знак. Он меньше светился и был прикреплен к деревянному шесту.

– Ханна, не переживай, – сказала ты и рассмеялась. – Все равно никто не руководствуется этим знаком. Все просто проезжают мимо. А сейчас, когда его нет, мы вообще ничего не нарушим. Видишь? Все будут мне благодарны.

Я снова велела тебе оставить машину, мы могли попросить кого-нибудь с вечеринки подбросить нас, а утром я бы заехала за тобой и отвезла к машине.

– Ханна, послушай. – Ты сделала еще одну попытку уговорить меня.

– Брось ее здесь, – сказала я, – пожалуйста.

Тогда ты велела мне вылезать из машины, но я не послушалась. Я все еще надеялась тебя уговорить: тебе повезло, что это был всего лишь знак.

– Выбирайся! – повторила ты.

Я долго сидела с закрытыми глазами, слушая дождь и дворники.

– Ханна! Вали… отсюда!

В конце концов я послушалась ее – открыла дверь и вышла, но прежде чем захлопнуть ее, я оглянулась: ты смотрела вперед через лобовое стекло и дворники, крепко держась за руль.

До знака «Стоп» еще квартал, но его видно очень отчетливо.

Я спросила, можно ли позвонить с ее телефона, он лежал рядом с магнитолой.

– Зачем? – спросила ты.

Не уверена, что сказала тебе правду, но мне пришлось солгать.

– Мне нужно кому-нибудь сообщить о знаке, – ответила я.

– Они отследят, с какого телефона был сделан звонок, Ханна. – Ты все так же смотрела перед собой.

Ты тронулась и велела мне закрыть дверь. Я опять не послушалась. Тогда ты поехала назад, а мне, чтобы не удариться о дверь, пришлось отскочить.

Тебе было наплевать, что ты притерлась к металлическому забору, который царапал твою машину. Когда ты это поняла, забор уже лежал у моих ног – искривленный и испещренный царапинами.

Тогда ты резко рванула вперед, так что дверца сама захлопнулась… и ты уехала.

На самом деле ты не только сломала знак, Дженни…

И я снова могла предотвратить то, что произошло позже…

Мы все могли что-то остановить. Слухи… Насилие… Тебя…

Должно было быть что-то, что я могла бы тебе сказать, чтобы ты никуда не ехала. В конце концов, я могла просто забрать у тебя ключи. Или в крайнем случае я могла украсть твой телефон и позвонить в полицию. На самом деле это было единственное, что могло бы помочь.

Ты легко нашла путь домой, Дженни. Но не в этом проблема. Знак был сломан, и это привело к настоящей трагедии.

Б-6 на карте. Знак «Стоп» находится всего в двух кварталах от того места, где была вечеринка. Но той ночью Дженни сбила его, и он лежал на дороге.

Шел дождь.

Кто-то пытался успеть доставить пиццу вовремя.

Другой человек ехал в противоположном направлении.

Старик.

В ту ночь на перекрестке не было знака «Стоп». И один из водителей погиб.

Никто не знал, что стало причиной этого происшествия – ни мы, ни полиция. Кроме Дженни… И Ханны… И, может, родителей Дженни, потому что кто-то очень быстро починил ее машину.

Я не знала того парня в машине. Он был выпускником, я видела его фотографию в газете, но не узнала. Просто одно из множества лиц, которых я никогда не знала… и уже не узнаю.

Я тоже не была на его похоронах. Да, возможно, мне стоило пойти, но я не сделала этого. Я просто не могла. И сейчас, уверена, стало понятно почему.

Она не знала о том, что человек из другой машины живет в ее прежнем доме. И я этому даже рад. Она видела, как он выезжал из гаража, как проехал мимо, не обратив на нее никакого внимания.

Но некоторые из вас были на его похоронах.

Он ехал на другой конец города, чтобы вернуть внучке зубную щетку. Так мне сказала его жена, пока мы ждали, что полицейские привезут его домой. Девочка жила у них, пока ее родители были в отпуске, и забыла щетку. Родители сказали, что не стоит ради этого ехать через весь город.

– Но он поступил по-своему, – сказала мне его жена. – Такой уж он был упрямый.

А потом приехала полиция.

Давайте я расскажу тем из вас, кто ходил на похороны, как выглядела в тот день школа. Если попытаться описать одним словом, то… тихо. Большинство старшеклассников не пришли на занятия. Нам тоже сказали, что мы можем пойти на похороны и это не будет засчитано как прогул.

Мистер Портер считал, что похороны могут стать частью исцеления. Но я очень в этом сомневаюсь. Точно не для меня. Потому что на том углу не было знака «Стоп». И кое-кто… ваш рассказчик, например… мог это предотвратить.

Двое офицеров помогли ее мужу дойти до дома. Его трясло. Она обняла его, и они расплакались. Когда я уходил, перед тем как закрыть дверь, я увидел, что они стоят посреди комнаты и держатся за руки.

В день похорон, чтобы те из вас, кто не пошел в школу, ничего не пропустили, мы тоже не занимались. На каждом уроке учитель просто давал нам свободное время, чтобы мы могли почитать или написать что-нибудь. Чтобы у нас была возможность подумать…

Что делала я?

Впервые в жизни я задумалась о собственных похоронах. Я уже давно думала о своей смерти. Просто как о факте. Но сейчас со всеми этими похоронами я начала думать о том, как все будет у меня.

Вот я и около знака «Стоп». Кончиками пальцев трогаю металлический столб.

Я представляла школу после моей смерти, но не сами похороны. Никак не получалось. В основном из-за того, что я не понимала, кто на них придет, что будут говорить. Я понятия не имела… и сейчас не знаю… что вы обо мне думаете.

Я тоже не знаю, что о тебе думают другие, Ханна. С тех пор как мы обо всем узнали, а твои родители не устраивали похороны в городе, никто и словом об этом не обмолвился. Я хочу сказать, мы ощущаем, что тебя не стало – каждый день видим твою пустую парту, понимаем, что ты никогда уже не вернешься. Но никто не знает, как начать говорить о произошедшем.

После вечеринки прошло две недели. Все это время у тебя отлично получалось прятаться от меня, Дженни. Думаю, тебя можно понять. Ты хотела забыть, что мы наделали – что случилось с твоей машиной и знаком «Стоп» и к чему это привело. Но знай: у тебя это никогда не получится.

Может, ты не знала, что о тебе думают другие люди, потому что не давала нам возможности приблизиться к тебе, Ханна?

Если бы не эта вечеринка, я бы так никогда и не познакомился с тобой настоящей. В некотором роде я невероятно признателен, что ты дала мне такой шанс. Каким бы коротким ни было наше общение, у меня был шанс. И та Ханна, с которой я сблизился той ночью, мне очень понравилась. Возможно, я даже смог бы в нее влюбиться. Но ты решила, что этому не бывать. Ты все решила сама.

А я все продолжала об этом думать.

Я иду прочь от знака.

Если бы я знала, что на том перекрестке столкнутся две машины, я бы немедленно вернулась на вечеринку и позвонила копам. Но я даже представить не могла, что такое может произойти. Никогда. И вместо этого я пошла, но не на вечеринку. Мои мысли путались, я с трудом понимала, куда иду.

Я хочу оглянуться и увидеть этот новенький светящийся знак, напоминающий о Ханне. Стоп!

Но я продолжаю смотреть вперед, отказываясь увидеть в нем больше, чем есть на самом деле.

Это всего лишь знак.

Приказ остановиться на перекрестке.

И ничего больше.

Я повернула на одном перекрестке, потом на другом.

Одновременно, в одну и ту же ночь, мы ходили по одним дорогам, но разными маршрутами. Мы хотели спрятаться, убежать. Я – от тебя. А ты – от вечеринки. Хотя нет, не только от вечеринки, но и от себя самой. А потом я услышал визг шин, обернулся и увидел, что две машины столкнулись.

Наконец я добралась до заправки и нашла телефон-автомат. В-7 на карте. Сняла трубку и набрала номер полиции. Сначала шли гудки, и я даже надеялась, что никто не ответит. Я хотела, чтобы жизнь остановилась, хотела нажать на паузу.

Не могу дальше следовать по ее указаниям. Я не собираюсь идти на заправку.

Когда трубку наконец сняли, я уже плакала. Глотая слезы, я начала говорить, что на углу Танглевуд и Южной… Но диспетчер меня перебила, велев успокоиться. И только тогда я поняла, что рыдала в три ручья, что мне не хватало воздуха.

Пересекаю дорогу и иду дальше от дома, где была вечеринка. В течение последних недель я старался избегать этого места. Избегать воспоминаний о той ночи с Ханной Бейкер, той боли, которая до сих пор не утихла. У меня нет никакого желания видеть его дважды за один вечер.

Она сказала, что кто-то уже вызвал полицию и они скоро будут.

Беру рюкзак и достаю карту.

Это было шоком, я не могла поверить, что ты действительно позвонила в полицию, Дженни.

Разворачиваю карту, чтобы взглянуть на нее в последний раз.

Не стоило мне так думать. Потому что, как выяснилось, это не ты им звонила.

Затем я сминаю ее в шарик размером с кулак.

Я узнала об этом на следующий день, когда в школе все обсуждали произошедшее прошлой ночью. И речь шла не об упавшем знаке.

Бросаю карту подальше в кусты.

Все говорили об аварии, которая произошла из-за упавшего знака. Я об этом ничего не знала…

Той ночью, повесив телефонную трубку, я еще какое-то время бесцельно бродила по улицам. Прежде чем вернуться домой, мне нужно было как-то успокоиться, перестать плакать. Если бы мои родители увидели меня зареванной, они стали бы задавать слишком много вопросов, на которые я не могла ответить.

Сейчас я делаю то же самое. Просто хожу.

Я не плакал в ночь вечеринки, но сейчас я еле сдерживаю слезы, поэтому не могу идти домой.

Я все ходила, ходила. И постепенно мне становилось лучше. На улице было прохладно и туманно. Дождя уже не было. Я бродила часами, представляя, как туман сгущается и поглощает меня. Мысль о том, что можно так просто исчезнуть, делала меня счастливее. Но, как вы знаете, этого так и не случилось.

Открываю плеер, чтобы перевернуть кассету на другую сторону. Конец истории все ближе.

О боже, неужели скоро все закончится? Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

Кассета 6. Сторона Б

Не отворачивайтесь от меня. Дослушайте оставшиеся две истории.

Наверное, я не имею права просить вас об этом, потому что я сама не смогла этого сделать. Я отвернулась от себя!

И на самом деле весь мой рассказ как раз о том, как я себя отвергла. Неважно, что и о ком я говорила раньше, в конце концов, я сама во всем виновата.

Ее голос кажется спокойным, похоже, она довольна.

До этой вечеринки я так часто думала о том, чтобы все бросить.

Не знаю, может, некоторые люди больше, чем другие, предрасположены к подобным мыслям? Кто знает… Но когда у меня случались неприятности, я все время пасовала, я мечтала, чтобы все это закончилось… раз и навсегда. Я должна наконец произнести это слово вслух… я всерьез задумывалась… о… самоубийстве.

Злость, упрек – все это куда-то исчезло. Она уже все для себя решила.

После всего, о чем я говорила в этих записях, после всего, что произошло, я думала о самоубийстве. Обычно это была просто случайная идея – вот бы взять и умереть.

Я много раз об этом думал, но не мог произнести вслух.

Но иногда дело этим не ограничивалось, и я представляла, как бы я это сделала. Я ложилась на кровать и думала, что мне для этого нужно.

Ружье?

Нет. У нас его никогда не было, и я не знала, где его раздобыть.

А может, повеситься?

Как и где я смогу это сделать? И даже если я придумаю, как и где, не могу себе представить, как кто-нибудь найдет меня в таком виде – болтающейся в нескольких сантиметрах от пола. Ну, не могу же я так поступить с родителями.

Так как же они тебя нашли? Столько слухов ходит.

Это стало своего рода болезненной, жестокой игрой – представлять разные способы самоубийства. Оказалось, что даже к этому делу можно подойти творчески.

Ты наглоталась таблеток – это то, что мы знаем. Также говорят, что ты потеряла сознание и утонула в ванне.

В итоге я остановилась на двух вариантах.

Если я хочу, чтобы все решили, что это несчастный случай, тогда мне нужно инсценировать аварию – вылететь с дороги, причем в каком-нибудь таком месте – я уже присмотрела несколько подходящих, – где у меня точно не будет шанса спастись.

Другие говорят, что ты начала набирать воду в ванну, но уснула в кровати. Твои родители пришли домой, увидели, что ванна перелилась через край, и стали звать тебя. Но им никто не ответил.

Затем появилась идея с кассетами.

Тогда возник вопрос: могу ли я вам доверять? Не пойдете ли вы к моим родителям?

Тишина.

Не знаю. Не уверена.

Она думает, мы можем проболтаться. Просто подойдем к кому-нибудь и скажем:

– Хочешь, расскажу тебе страшный секрет?

Я выбрала наименее болезненный способ из всех возможных. Таблетки.

У меня скрутило живот, вот-вот стошнит. И тогда из меня выйдет все – еда… мысли… эмоции…

Но какие таблетки? И сколько их нужно? Не знаю. И у меня нет времени это выяснить, потому что я собираюсь сделать это… завтра.

Ух ты.

Сижу на обочине около темного тихого перекрестка.

Завтра меня здесь уже не будет…

Непонятно, живет ли кто-нибудь в окружающих меня домах. Лишь в нескольких окнах виднеется голубоватый свет телевизоров. В трети из них на крыльце горит свет, а в остальных газон не стрижен и не видно припаркованных на подъездных аллеях машин.

Завтра я встану, оденусь и пойду на почту. Там я отправлю комплект кассет Джастину Фоли, тем самым отрезав себе путь к отступлению. Из-за этого я опоздаю на первый урок.

Это будет наш последний день вместе. Единственная разница между нами будет в том, что я буду об этом знать, а вы – нет.

Видел ли я ее в школе в тот день? Очень хочется вспомнить, как это было.

Вы будете вести себя как обычно. Помните, что последнее сказали мне?

Нет.

Последнее, что сделали?

Улыбнулся. Я в этом уверен!

После той вечеринки я все время тебе улыбался, но ты ходила, уткнувшись в пол, не поднимая глаз. Теперь я знаю почему. Ты уже приняла решение.

А что я вам сказала? Поверьте, я тщательно взвешивала каждое свое слово.

Вроде ничего особенного.

Сначала ты велела мне уйти, а после начала игнорировать.

А теперь я расскажу вам о моих последних в этой жизни выходных, наступивших после того несчастного случая, о последней вечеринке, которую я пропустила.

Я все так же была под домашним арестом, но не это стало причиной. Если бы я хотела туда попасть, то устроить это было бы гораздо легче, чем в прошлый раз.

В те выходные я присматривала за домом папиного друга. Он уехал из города, а я должна была кормить его собаку и следить, чтобы все было в порядке, что было особенно актуально из-за того, что в одном из соседних домов намечалась чумовая вечеринка с музыкой и кучей выпивших подростков.

Даже если бы я знал, что ты там будешь, я бы все равно остался дома. Я не думал, что твое отношение ко мне изменится, очень уж явно ты дала мне понять, что не хочешь больше общаться. А проверять, прав я или нет, мне совершенно не хотелось.

Говорят, что если однажды переберешь с текилой, то после тебя начинает тошнить от одного ее запаха. То же произошло и со мной, только в отношении тусовок. Стоило мне услышать доносившуюся издалека музыку, как у меня сжимался желудок. Одной недели оказалось слишком мало, чтобы забыть о прошлой вечеринке.

Собака начала сходить с ума: она лаяла каждый раз, когда кто-то проходил мимо. Я хотела накричать на нее, чтобы она заткнулась, но слишком боялась, что меня кто-нибудь услышит. Наконец я заперла собаку в гараже, где она могла лаять сколько ей заблагорассудится.

Ну-ка, мне кажется, я вспомнил, когда видел тебя в последний раз.

Музыка была настолько громкой, что не слышать ее было просто невозможно, но я старалась – закрыла в доме все окна, занавесила шторы, опустила жалюзи.

Я вспомнил последние слова, которыми мы обменялись.

Затем я заперлась в спальне и включила телевизор, но и это не помогло – даже если я не слышала саму музыку, то ощущала вибрацию басов. Тогда я зажмурилась и унеслась прочь из этой комнаты. Я снова оказалась в том чулане, я раскачивалась взад и вперед и плакала, и никто не мог меня услышать.

Я заметил, что ты не пришла на английский, который вел мистер Портер. Когда прозвенел звонок с урока, я вышел в коридор и встретил тебя.

Наконец вечеринка закончилась. И только после того как все прошли мимо окон и собака успокоилась, я обошла дом и распахнула шторы.

Мы чуть не столкнулись – я замешкался, а ты, как обычно, смотрела в пол, словно что-то потеряла. Мы одновременно извинились.

После того как я столько времени провела взаперти, мне был необходим свежий воздух.

Затем ты подняла голову и увидела меня. В твоих глазах появилось…

Что это было? Печаль? Боль?

Ты обошла меня и убрала волосы с лица. Я еще обратил внимание, что твои ногти были накрашены синим лаком. Тем же самым, каким ты рисовала цифры на кассетах.

Я так и остался стоять посреди коридора, наблюдая, как ты уходишь. Мне было наплевать, что всем приходится меня обходить. Я все смотрел и смотрел, как ты исчезаешь вдали. Как оказалось, навсегда.

И снова Г-4 – дом Кортни Кримсен, друзья, место, где проходила вечеринка.

Нет, в этой записи речь пойдет не о Кортни, как вы могли бы подумать. Она, конечно, сыграла не последнюю роль, но она понятия не имеет, о чем я собираюсь рассказать. Кортни ушла прямо перед тем, как начали разворачиваться основные события.

Я развернулся и пошел в противоположном от дома Кортни направлении.

Я просто хотела прогуляться. Вдруг я бы встретила кого-нибудь, безуспешно сражающегося с замком машины, тогда я могла бы подбросить его домой.

Вместо дома Кортни я направляюсь к месту первого поцелуя Ханны – в парк Эйзенхауэра.

На улицах не было ни души, вероятно, все уже разъехались. А затем кто-то окликнул меня. Над деревянным забором рядом с ее домом показалась голова. Кто, вы думаете, это был?

Брайс Уокер.

Боже, только не он.

– Куда идешь? – спросил Брайс.

Сколько раз я видел, как он обходится с девушками, словно с куском мяса, и нисколько этого не стесняется.

Я вся сжалась, намереваясь просто пройти мимо, главное – не останавливаться. Но я обернулась.

По другую сторону забора, где он стоял, поднимался пар.

– Заходи, присоединяйся, – предложил он. – Мы протрезвляемся.

И чья голова появилась рядом с ним?

Мисс Кортни Кримсен.

Какое стечение обстоятельств. Она использовала меня как водителя, чтобы добраться на вечеринку, а сейчас я могу испортить ей веселье. Она бросила меня в одиночестве, а теперь я могу отыграться, потому что она не сможет спрятаться в своем доме.

Но ты ведь приняла приглашение Брайса не для того, чтобы насолить Кортни. Ты знала, что совершаешь ужасную ошибку.

Но кто я такая, чтобы держать на нее зло?

Ты хотела, чтобы все стало еще хуже, чтобы жизнь тебе опостылела, чтобы в мире не осталось ничего хорошего и светлого. И ты знала, что Брайс может тебе в этом помочь.

Он сказал, что они просто расслаблялись. Затем ты, Кортни, предложила подвезти меня домой, когда все закончится, не зная, что мой дом в паре шагов. Ты казалась настолько искренней, что я даже удивилась и почувствовала себя немного виноватой.

Я хотела простить тебя, Кортни, и сейчас я хочу, чтобы ты знала, что я не держу на тебя зла. На самом деле я прощаю вас всех. Но вам все равно придется дослушать записи до конца.

Я прошла по мокрой траве и открыла засов на калитке. За забором я увидела источник пара – джакузи. Вы сползли вниз, оставив головы лежать на бортике. Глаза закрыты, а легкая улыбка на лицах говорила, что вы не против, если я к вам присоединюсь. Кортни, не открывая глаза, повернулась ко мне.

– На нас нижнее белье, – сказала она.

Я подождала несколько минут.

Стоит ли?

Нет… но я все равно сделала это.

Ты знала, во что ввязываешься, Ханна.

Я сняла кофточку, туфли, брюки и поднялась по деревянным ступенькам. Что после? Я залезла в воду. Это было так приятно, так расслабляюще.

Я набрала в руки воду и умылась, затем намочила голову. Я заставила себя закрыть глаза, сползла немножко вниз и облокотилась о бортик.

Но со спокойствием пришла и тревога. Зачем я это делаю? Я не доверяю ни Кортни, ни Брайсу. И какими бы ни были их намерения, я знаю эту парочку достаточно хорошо, чтобы ожидать от них худшего. И как оказалось, я была права… но было уже поздно.

Я открыла глаза и посмотрела на ночное небо. Сквозь пар весь мир казался таинственным и загадочным.

Продолжаю идти, опустив голову и стараясь не смотреть по сторонам.

Очень скоро вода перегрелась, и мне стало некомфортно.

Я не хочу видеть улицы, по которым мы с Ханной, независимо друг от друга, ходили в ночь после вечеринки.

Но когда я приподнялась и встала, чтобы немного остыть, то поняла, что моя грудь просвечивается через мокрый лифчик. Поэтому я быстро соскользнула вниз в воду. Брайс тоже медленно сползал все ниже и ниже… И вот уже его плечо оказалось рядом с моим.

Кортни открыла глаза, чтобы посмотреть, что мы там делаем, и снова закрыла их.

Неожиданно я ударяюсь рукой о ржавый забор. Придерживаясь за него, я закрываю глаза и иду вперед.

Голос Брайса был нежным, у него явно было романтическое настроение.

– Ханна Бейкер, – сказал он.

Все знают, что ты из себя представляешь, Брайс. Поэтому я должна уточнить, что не сделала ничего, чтобы остановить тебя. Ты спросил, было ли мне весело на вечеринке. Кортни зашептала, что меня там не было, но тебе, похоже, было все равно. Вместо этого ты начал ласкать мое бедро.

Открываю глаза и ударяю по ограде – на этот раз намеренно.

Я стиснула зубы, и ты убрал руку.

– По мне, так она слишком рано закончилась, – сказал ты.

И твои пальцы тут же вернулись назад.

Я придерживаюсь за металлическую цепь и иду дальше.

Вот уже вся твоя ладонь у меня на бедре. А когда я тебя не остановила, ты проскользнул рукой к моему животу. Ты гладил меня, поднимаясь большим пальцем к лифчику, а мизинцем опускаясь к трусикам.

Я повернула голову набок, лишь бы не видеть тебя. Уверена, на моем лице не было и подобия улыбки.

– Приятно, – сказал ты.

Я почувствовала какое-то движение в воде и на мгновение приоткрыла глаза: Кортни уходила.

Ты хотела, чтобы тебя еще больше ненавидели? Теперь Кортни?

– Помнишь, как ты только перешла в старшую школу? – спросил ты.

Твои пальцы уже пробрались мне под лифчик, но ты не лапал меня, лишь аккуратно скользил по груди, видимо проверяя, как далеко я позволю тебе зайти.

– Разве не ты была в том списке? – сказал ты. – Лучшая задница среди первокурсников.

Брайс, ты должен был видеть, как крепко я сжала челюсти, как я плакала.

Или это тебя заводило?

Брайса-то? А ты как думала.

– Точно. – Ты сам ответил на свой вопрос.

А затем я просто позволила ему пойти дальше. Мои плечи обмякли, я раздвинула ноги. Я точно знала, что делаю.

Я и прежде становилась жертвой репутации, которую вы за меня создали. Парни хотели со мной встречаться только из-за того, что слышали обо мне, но я всегда говорила им «нет». Всегда! До этого случая с Брайсом.

Так что поздравляю, Брайс! Ты тот самый, единственный!

Я наконец смирилась со своей репутацией – и она стала частью меня. Но не спешите с выводами, позвольте мне кое-что объяснить. Я ведь никогда тебе не нравилась, Брайс. На самом деле ты чувствовал ко мне отвращение, но нужно же было удостовериться в правдивости окружавших меня слухов.

Я надеру тебе задницу! Клянусь!

Ты трогал меня, думая, что используешь меня для удовлетворения своих низменных инстинктов… но это я тебя использовала. Ты был нужен мне, чтобы я смогла окончательно от себя отречься.

Давайте я вам все проясню. Я не сказала ему «нет», не оттолкнула его. Я только отвернулась, сжала зубы и старалась не расплакаться. Он все это видел. Он даже велел мне расслабиться.

– Просто расслабься, – сказал он. – Все будет хорошо.

Как будто его рукоблудство могло решить все мои проблемы. Но я так и не сказала тебе, чтобы ты отстал. И ты этого не сделал.

Ты прекратил гладить мой живот, теперь твои руки занялись моей грудью. Мизинцем ты залез мне в трусики и начал водить им от одного бедра к другому. Ты зарылся пальцами в волоски на лобке. И это все, что тебе было нужно, Брайс. Ты начал целовать меня в плечо, шею, скользя пальцами внутрь меня. Ты не останавливался.

О, простите! Описание слишком подробное? Слишком непристойное?

Когда ты закончил, Брайс, я вылезла из джакузи и пошла домой.

Вот и все.

Со мной было покончено.

Сжимаю ладонь в кулак и подношу к лицу. Глаза застилают слезы, но я вижу, что по пальцам струится кровь, кожа содрана.

Неважно, куда Ханна хочет, чтобы я пошел, я уже решил для себя, где проведу остаток ночи. Но сначала мне нужно вымыть руку. Ссадины горят, а от вида крови мне становится дурно. Кстати, всего в двух кварталах есть заправка, так что если пойти туда, я почти не отклонюсь от намеченного маршрута.

Добравшись до заправки, я прячу раненую руку в карман и захожу в магазин. Нахожу баночку медицинского спирта и набор пластырей, кидаю на прилавок несколько долларов и спрашиваю, где туалет.

– В конце зала, – отвечает продавщица.

Дверь приходится открывать плечом. Я включаю холодную воду и, опустив руку под струю, наблюдаю, как мою кровь уносит в канализацию. Открываю баночку со спиртом и быстро, одним движением, потому что если я хоть на секунду задумаюсь, то уже не смогу этого сделать, опрокидываю все ее содержимое на исцарапанную руку.

От ощущения, словно с меня сдирают кожу, я покрылся испариной и закричал в голос. После, как мне казалось, часа мучений я наконец снова смог шевелить пальцами. Используя целую руку и зубы, вытаскиваю пластырь и наклеиваю его на раны.

– Спокойной ночи, – говорю я продавщице, покидая магазин.

Когда я выбрался на дорогу, меня снова начало шатать. Осталась всего одна кассета – на ней синим лаком написан номер «13».

Кассета 13. Сторона А

В парке Эйзенхауэра никого нет. Я молча стою перед входом – здесь я проведу ночь, услышу последние слова Ханны Бейкер, а потом усну.

Фонари разбросаны по всей территории, но большинство либо перегорели, либо разбиты. Нижняя часть горки-ракеты тонет в темноте, а наверху, куда уводят ступеньки, луна освещает металлическую отделку.

Вокруг ракеты, как это часто бывает на детских площадках, насыпан песок. Я подхожу ближе к горке и рассматриваю конструкцию – в ее основании три металлических лепестка, а чтобы попасть на первый уровень, нужно подняться по лестнице и затем пролезть в отверстие размером с канализационный люк.

Я выпрямляюсь и понимаю, что лестница мне ни к чему – все, что нужно, это подтянуться и пролезть в люк. Что я и делаю.

Устроившись поудобнее, я достаю из кармана плеер и нажимаю кнопку «Проигрывать».

Одна… последняя… попытка.

Ханна шепчет, поднеся диктофон близко ко рту, так что я могу расслышать ее дыхание.

Я дам жизни еще один шанс. На этот раз я попробую попросить о помощи. Так, наверное, мне будет проще пережить то, что со мной происходит. Я устала бороться со всем одна.

Ты не права, Ханна. Я был рядом с тобой, но ты меня оттолкнула.

Конечно, если вы слушаете эти записи, значит, у меня ничего не вышло. Или у него ничего не вышло.

Сжимаю зубы и начинаю подниматься выше.

Сейчас вас от моей коллекции кассет отделяет всего один человек… мистер Портер.

Нет! Не может быть! Что он об этом знает? Он преподавал у нас с Ханной английский. Я и сейчас вижу его каждый день, и у меня нет ни малейшего желания, чтобы он узнал о существовании записей. Не хочу, чтобы он тоже слушал эти истории… обо мне… обо всех остальных. Вмешивать в это дело кого-то взрослого, да еще из нашей школы, – это уж слишком.

Что ж, давайте узнаем, что же случилось, мистер Портер.

Звук липучки – сначала она что-то открывает, а потом закрывает. Похоже, она куда-то засунула диктофон. В рюкзак? В куртку? Затем стук. Еще раз.

– Ханна. Рад тебя видеть.

Плохо слышно, но, очевидно, это он, как обычно, серьезный и дружелюбный одновременно.

– Заходи. Присаживайся.

– Спасибо.

Это наш учитель английского, а также школьный психолог у учеников, чьи фамилии начинаются на буквы с А до Г, то есть Ханны Бейкер в том числе.

– Тебе удобно? Может, воды?

– Все нормально, спасибо.

– Итак, Ханна, чем могу помочь? О чем ты хотела поговорить?

– Эээ… я точно не знаю. Просто обо всем, наверное.

– Что ж, на это уйдет какое-то время.

Долгая пауза. Слишком долгая.

– Ханна, все в порядке. У меня столько времени, сколько потребуется. Скажи, когда будешь готова.

– Дело… в том… Все так сложно.

Ее голос дрожит.

– Не знаю, с чего начать. Ну, в смысле, столько всего произошло, я не могу это обобщить.

– И не нужно обобщать. Почему бы тебе не рассказать для начала, как ты себя сегодня чувствуешь.

– Прямо сейчас?

– Ну да.

– Потерянно, наверное. Опустошенно.

– В чем это проявляется?

– Просто пустота внутри. Вообще ничего нет. Мне совершенно ни до чего нет дела.

– До чего, например?

Заставьте ее все рассказать. Продолжайте задавать вопросы, разговорите ее.

– Вообще ни до чего. Мне плевать на школу… на саму себя… на одноклассников.

– А как насчет друзей?

– Если вы хотите, чтобы я ответила на этот вопрос, то вам придется объяснить мне, кто такие друзья.

– Только не говори мне, что у тебя нет друзей, Ханна. Я же не первый день тебя знаю.

– Серьезно, мне нужно определение. Как разобраться, кто настоящий друг, а кто нет?

– Кто-то, к кому ты можешь обратиться, когда…

– Тогда у меня нет друзей. Вот почему я здесь, разве не понятно? Поэтому я обращаюсь к вам.

– Ты поступила правильно, что пришла ко мне, Ханна.

Поднимаюсь на следующий уровень и присаживаюсь на колени перед окошком, которое ведет на горку.

– Вы не представляете, чего мне стоило прийти к вам.

– В моем расписании на этой неделе полно окон.

– Дело не в вашем расписании, мне было сложно уговорить себя.

Лунный свет отражается от гладкого металла горки, и мне легко представить, как Ханна сидела на этом же самом месте два года назад, как она оттолкнулась и покатилась вниз. Прочь отсюда…

– Хорошо, что ты все-таки смогла это сделать, Ханна. А теперь расскажи мне, как ты себе представляешь, что изменится после того, как ты уйдешь из моего кабинета?

– Вы имеете в виду, чем вы можете мне помочь?

– Да.

– Думаю… не знаю. Не уверена, что я ожидаю чего-то конкретного.

– Ну, хорошо, что тебе нужно сейчас из того, чего у тебя нет?

– Давайте с этого начнем. Мне нужно, чтобы все закончилось.

– Что ты хочешь, чтобы закончилось?

– Все. Люди. Жизнь.

– Ханна, ты понимаешь, что говоришь?

Она все отлично понимает, мистер Портер. Она хочет, чтобы и вы это поняли и помогли ей.

– Ты сказала, что хочешь, чтобы жизнь закончилась, Ханна. Твоя жизнь?

Молчание.

– Ты это имеешь в виду, Ханна? Это же очень серьезно.

Именно это она и имеет в виду, мистер Портер. Она понимает, насколько все серьезно. Вы должны что-то сделать!

– Да, я знаю. Простите.

Не надо извиняться! Лучше поговори с ним!

– Но я не хочу этого, поэтому я и пришла к вам.

– Итак, что случилось, Ханна? Как мы до этого дошли?

– Мы? Или как я до этого дошла?

– Ты, Ханна. Откуда такие мысли? Понимаю, что ты не можешь свести все воедино. Это похоже на снежный ком, да?

Точно. Эффект снежного кома. Именно так она называет происходящее.

– Одно событие накладывается на другое, их становится все больше?

– Это слишком сложно.

– Жизнь сложная?

Снова пауза.

Вылезаю из ракеты и выглядываю вниз. Раненая рука болит, и если я на нее опираюсь, то становится еще хуже, но я не обращаю на это внимания.

– Вот, возьми. Тут целая коробка бумажных платочков. Даже не использованных.

Она шутит. Он сумел ее развеселить!

– Спасибо.

– Давай поговорим о школе, Ханна. Так у меня появятся идеи, как мы – о, прости – как ты до этого дошла.

– Хорошо.

Начинаю забираться на верхний уровень.

– Когда ты думаешь о школе, что первое приходит тебе в голову?

– Учеба, наверное.

– Отлично.

– Шучу.

Теперь очередь мистера Портера смеяться.

– Да, я хожу сюда, чтобы учиться, но это не все.

– Тогда что еще?

– Просто место, наполненное людьми, с которыми я вынуждена общаться.

Вот я на самом верху.

– Это нелегко для тебя?

– Временами.

– С кем-то конкретным или со всеми?

– С кем-то конкретным. Но также… со всеми.

– Можешь уточнить?

Держусь за металлический штурвал. Сейчас я выше деревьев, а луна светит настолько ярко, что на нее тяжело смотреть.

– Это сложно, потому что я не знаю… понимаете… кто следующим нападет на меня. Или как это произойдет.

– Что ты хочешь сказать – «нападет»?

– Речь совсем не о преступлении или чем-то подобном. Но у меня ощущение, как будто я никогда не знаю, какой черт и когда выпрыгнет из табакерки.

– И нападет на тебя?

– Звучит глупо…

– Тогда объясни.

– Сложно объяснить, если вы не слышали, какие слухи обо мне ходят.

– Не слышал. Учителя, а особенно психолог, стараются держаться подальше от школьных слухов. Не то чтобы у нас нет своих сплетен…

– О вас?

Он смеется.

– Зависит от того, что ты слышала.

– Ничего я не слышала, просто решила пошутить.

– Но обещай рассказать, если вдруг что-то просочится.

– Обещаю.

Шутки шутками, мистер Портер. Лучше помогите ей. Пожалуйста.

– И когда из табакерки выпрыгнул… последний слух?

– Смотрите. Не все из них слухи.

– Хорошо.

– Нет, послушайте…

Ну послушайте ее наконец, пожалуйста.

– Несколько лет назад за меня проголосовали в одном школьном опросе… Понимаете, о чем я говорю? Хорошо, это был не совсем серьезный опрос, так, чья-то глупая шутка, в результате которой появился список лучших и худших.

Он никак не реагирует на ее слова.

Она видит это? Он знает, о чем речь?

– С тех пор это и началось.

– А когда ты оказалась в центре сплетен последний раз?

Слышу, как она достает платок из коробки.

– Совсем недавно. На вечеринке. Клянусь, это была одна из худших ночей в моей жизни.

– Из-за того списка, о котором ты мне только что рассказала?

– Частично, да, из-за него.

– Могу я поинтересоваться, что случилось на той вечеринке?

– Это было не совсем на вечеринке, скорее после.

– Ладно, Ханна. Давай поиграем в «Двенадцать вопросов»?

– Во что?

– Иногда сложно открыться другому человеку, даже когда ты знаешь, что все, что ты скажешь, останется между нами.

– Точно.

– Так сыграем?

– Да.

– На этой вечеринке проблемы были из-за мальчика?

– Да, но повторюсь, это произошло не на вечеринке.

– Понял. Но нам же нужно с чего-то начать.

– Договорились.

Он делает глубокий выдох.

– Я не хочу тебя судить, Ханна, но в ту ночь произошло что-то, о чем ты жалеешь?

– Да.

Встаю и прислоняюсь лицом к прохладному металлу.

– Это как-то связано с тем мальчиком – ты можешь быть со мной совершенно откровенной, Ханна, – случилось что-то незаконное?

– Вы говорите об изнасиловании? Нет. Не думаю.

– Ты не уверена?

– Все слишком запутанно.

– Алкоголь?

– Возможно. Но я не пила.

– Наркотики?

– Нет, просто стечение обстоятельств.

– Ты думаешь о том, чтобы выдвинуть обвинение?

– Нет…

Делаю глубокий вдох.

– Тогда чего ты хочешь?

– Не знаю.

Мистер Портер, посоветуйте, как ей жить дальше.

– Как мы можем разрешить эту проблему, Ханна?

– Наверное, никак. Все кончено.

– Но нужно же что-то сделать, Ханна. Что-то в тебе нужно изменить.

– Знаю. Но какие у меня варианты? Может, вы что-нибудь предложите?

– О’кей, если ты не хочешь выдвигать обвинений, если ты вообще не уверена, что имеешь на это право, то у тебя есть два варианта, как поступить.

– Какие?

В ее голосе слышна надежда. Она слишком многого ожидает от его ответа.

– Во-первых, ты можешь встретиться с ним лично и поговорить. Мы можем пригласить его в мой кабинет, чтобы вы обсудили произошедшее на вечеринке…

– Вы сказали, есть два варианта.

– Или, и я не хочу показаться непонятливым, Ханна, но ты можешь продолжить жить дальше, забыть об этом.

– Вы хотите сказать, ничего не делать?

Крепко держусь за поручни и закрываю глаза.

– Как один из вариантов, Ханна. Я верю, что ты говоришь правду и что тебе сейчас очень тяжело, но если ты не хочешь выдвигать обвинений и не собираешься с ним общаться, то, возможно, будет лучше просто продолжить идти вперед.

А если это не так? Что тогда? Мистер Портер, она никогда этого не сделает.

– Продолжить идти вперед?

– Он в твоем классе, Ханна?

– Он выпускник.

– Значит, в этом году он закончит школу.

– И вы хотите, чтобы я просто жила дальше…

Это не вопрос, мистер Портер. Она думает вслух. И это не вариант, потому что ей он точно не подходит. Скажите ей, что сможете помочь.

Какой-то шорох.

– Спасибо, мистер Портер.

Нет!

– Ханна, подожди. Ты можешь остаться.

Мой голос вырывается из ракеты и несется над деревьями.

– Н-е-т!

– Думаю, мы закончили.

Не позволяйте ей уйти.

– Я получила то, за чем пришла.

– Думаю, нам есть еще о чем поговорить, Ханна.

– Нет, мне кажется, мы уже во всем разобрались. Мне нужно как-то это пережить и идти дальше.

– Не сдавайся, Ханна. Иногда у нас просто нет другого выбора, кроме как продолжать жить.

Не позволяйте ей уйти из кабинета!

– Вы, наверное, правы.

– Ханна, не понимаю, куда ты так торопишься?

– Мне еще нужно справиться со всем этим, мистер Портер. Если ничего нельзя изменить, значит, мне нужно постараться смириться с происходящим, так?

– Ханна, о чем ты говоришь?

– О своей жизни, мистер Портер.

Звук открываемой двери.

– Ханна, подожди.

Дверь захлопывается.

Звук раздираемой липучки, затем шаги.

Иду по коридору.

Ее голос слышно четче и громче, чем раньше.

Я захлопнула дверь в его кабинет, и она по-прежнему закрыта.

Пауза.

Он не собирается выйти, чтобы догнать меня.

Крепче прислоняю лицо к арматуре. Мою голову сжимает невидимый обруч.

Он позволил мне уйти.

В висках пульсирует кровь, но я их не тру.

Думаю, что я понятно все объяснила, но никто не сделал шаг навстречу, никто не захотел помочь мне.

Кто еще, Ханна? Твои родители? Я? Но ты сама меня оттолкнула.

Многие из вас были внимательны ко мне, но, видимо, недостаточно.

Я понятия не имел, что с тобой происходит, Ханна.

Я не нашла в вас поддержки.

Шаги продолжаются. Они становятся быстрее.

Простите меня.

Запись прекращается.

Все так же прижимая лицо, я начинаю плакать. Если сейчас в парке кто-нибудь есть, то он слышит меня. Но мне на него наплевать, потому что я не могу поверить, что только что слышал последние слова Ханны Бейкер. «Простите». Она снова сказала то же самое, что и в конце моей истории. И сейчас это слово ассоциируется у меня только с ней.

Я и сам постоянно извиняюсь перед Ханной, но она меня уже не слышит. Думаю, не все меня поддержат, многие слишком злы на нее из-за того, что она убила себя, а затем обвинила других в своей смерти.

Я мог бы ей помочь, если бы она мне только позволила. Я бы сделал это, потому что мне хочется, чтобы она была жива.

Кассета 7. Сторона Б

Слышу щелчок – кассета, дойдя до конца, остановилась и перевернулась на другую сторону. Сейчас я слышу только статичный шум, который был фоном во время всех ее записей. Семь кассет, тринадцать историй – ее голос из-за этого шума на заднем фоне звучал немного в отдалении.

Я хочу погрузиться в этот звук, сосредоточиться на нем, чтобы ни о чем не думать. Вот исчезает луна. Пропадают качающиеся макушки деревьев. Меня обдувает ветерок, боль в саднящих пальцах уменьшается, звук пленки, перематывающейся с одной вертушки на другую, напоминает мне обо всем, что я услышал в течение сегодняшнего дня. Дыхание замедляется. Напряжение в мышцах ослабевает.

Затем в наушниках что-то щелкает.

Я делаю медленный вдох и открываю глаза навстречу яркому лунному свету.

Навстречу Ханне, с самими добрыми чувствами.

Спасибо.

На следующий день после того, как Клэй отправил кассеты

Каждая мышца моего тела ослабела, все мое существо умоляет меня не ходить в школу. Мне нужно спрятаться до завтрашнего утра, к этому времени мне должно полегчать. Хотя я и сам в это не верю, когда бы я ни вернулся в школу, мне все равно придется встретиться с людьми из списка Ханны Бейкер, с теми, что стали героями этих семи кассет.

Переборов страхи, я иду к школе, подхожу к въезду на парковку, где меня встречает камень, на котором выгравировано: «Приветствуем выпуск 93-го». За последние три года я столько раз проходил этим маршрутом, но ни разу не видел, чтобы на парковке все было занято. Потому что я никогда так сильно не опаздывал.

До сегодняшнего дня.

По двум причинам.

Первая причина: я ждал, пока откроется почта, чтобы отправить обувную коробку с аудиокассетами. Я завернул ее в коричневую упаковочную бумагу и обмотал скотчем, «случайно» забыв оставить обратный адрес. Затем я отправил посылку Дженни Курц, изменив тем самым ее жизнь навсегда.

Вторая причина – это мистер Портер. Не могу себе представить, как он будет что-то рассказывать, стоя перед доской, а я все буду смотреть на парту в левом ряду.

Ту самую, за которой сидела Ханна Бейкер.

Все и так постоянно пялятся на ее место. Но сегодня я буду смотреть на него другими глазами, и мне кажется, это будет слишком тяжело для меня. Поэтому я лучше потолкаюсь перед своим шкафчиком в коридоре. Или в туалете. Или буду просто шататься по коридорам.

Миную парковку, прохожу по подстриженному газону прямо к стеклянным дверям главного входа. Каждый мой шаг глухо и одиноко отражается в пустых коридорах.

За витриной, в которой выставлены школьные награды, прячутся ряды шкафчиков, затем идут кабинеты и туалеты. Опоздавшие школьники забирают учебники.

Я подхожу к своему шкафчику, наклоняюсь вперед и прислоняюсь головой к холодной металлической дверке. Пытаюсь сконцентрироваться на плечах и шее, расслабить мышцы. Успокаиваю дыхание и набираю код на замке – пять, четыре, двадцать три.

Сколько раз я стоял здесь, думая о том, что у меня никогда не будет шанса сойтись с Ханной Бейкер?

Я не знал, что она чувствует ко мне, кто она такая на самом деле. Вместо этого я верил тому, что о ней говорили другие, и я боялся, что тоже стану объектом обсуждений, если кто-нибудь узнает, что она мне нравится.

Еще раз повторяю комбинацию. Пять. Четыре. Двадцать три.

Сколько раз после вечеринки я стоял здесь, когда Ханна была еще жива, и думал, что у меня нет ни единого шанса? Думал, что я сказал или сделал неправильно. Слишком боялся снова заговорить с ней. Слишком боялся попробовать.

А потом, когда она умерла, шансов не осталось вовсе.

Все началось несколько недель назад, когда мне в шкафчик подсунули карту. Интересно, что сейчас в шкафчике Ханны? Убрал ли комендант все из него? Сложил в коробку и спрятал в чулан, ожидая, когда вернутся ее родители? Или его никто не трогал и там все по-прежнему?

Не отрывая головы от дверки, я поворачиваюсь настолько, чтобы увидеть ближайший коридор, где находится всегда открытая дверь кабинета, в котором идет первый урок – английский, с мистером Портером. Там, рядом с этой дверью, я последний раз видел Ханну Бейкер.

Закрываю глаза.

Кого я сегодня увижу? Кроме меня, еще восемь человек из школы уже слушали пленки. Сегодня они увидят, как эти записи повлияли на меня. А в течение следующей недели, пока кассеты будут совершать свой путь, я тоже буду наблюдать за другими.

Вдалеке, приглушенный стенами, я слышу знакомый голос и медленно открываю глаза. Сегодня он уже не кажется мне таким дружелюбным.

– Нужно, чтобы кто-нибудь отнес это в учительскую. – Голос мистера Портера ползет по коридору прямо ко мне.

Со злости я ударяю кулаком по шкафчику.

Скрип отодвигаемого стула, затем шаги. Сейчас кто-нибудь выйдет и спросит, почему я не на уроке, а я не знаю, что ответить.

Недалеко кто-то закрывает свой шкафчик.

Вышедший из кабинета мистера Портера Стив Оливер кивает мне и улыбается. Ему навстречу, чуть не врезаясь в него, идет девушка.

– Простите, – шепчет она и обходит Стива.

Стив смотрит на нее, но ничего не отвечает и продолжает идти в моем направлении.

– Все нормально, Клэй! – говорит он и смеется. – Опоздал, что ли?

Девушка оборачивается, я узнаю в ней Скай, и меня прошибает пот. Какое-то время она смотрит на меня, затем отворачивается и уходит.

Стив подходит ближе, но я не обращаю на него внимания, жестом показывая, чтобы он шел мимо.

– Поговорим позже, – отвечаю я.

Прошлой ночью, в автобусе, я так и не поговорил со Скай. Я пытался, но, наверное, недостаточно, потому что она смогла убежать от разговора, а я просто взял и ушел.

И сейчас я стою и смотрю, как она удаляется от меня по коридору. Мне хочется окликнуть ее, но слова застревают в горле. Может, ну ее? Зачем она мне сдалась?

Скай идет так же, как Ханна две недели назад. В тот день Ханна исчезла, смешавшись с толпой. Она так ни с кем и не попрощалась, оставив пленки, чтобы они сделали это за нее. Но Скай все еще здесь, я слышу ее шаги и понимаю, что должен догнать ее.

Прохожу мимо открытой двери кабинета мистера Портера и бросаю взгляд внутрь. Парта в центре класса по-прежнему пуста. Вот уже две недели и до конца учебного года. Еще за одним пустым столом обычно сижу я. Десяток человек оборачиваются в мою сторону. Заметив оживление, мистер Портер тоже поворачивает голову, но поздно, я успеваю спрятаться.

Сейчас я испытываю полный калейдоскоп эмоций. Боль и ярость, грусть и сожаление смешались и накрыли меня. И в этот момент я ощутил надежду. Поэтому я зашагал еще быстрее.

Скай уже совсем близко, и мне становится все легче. Скованные прежде мышцы начинают расслабляться.

Когда до Скай остается пара шагов, я ее окликаю:

– Скай.

Примечания

1

По-английски имя Уолли звучит как первая часть слова, обозначающего грецкий орех. Здесь и далее примечание переводчика.

2

Игра слов. Фамилия Ханны – Бейкер – переводится как «булочник».

3

«Подглядывающий» (англ. Peeping Tom) – английский кинофильм 1960 года режиссера Майкла Пауэлла о маньяке-убийце, который снимает своих жертв на видео.

Content

Джей Эшер
13 причин почему

За день до этого Час спустя после окончания уроков

Кассета 1. Сторона А

Кассета 1. Сторона Б

Кассета 2. Сторона А

Кассета 2. Сторона Б

Кассета 3. Сторона А

Кассета 3. Сторона Б

Кассета 4. Сторона А

Кассета 4. Сторона Б

Кассета 5. Сторона А

Кассета 5. Сторона Б

Кассета 6. Сторона А

Кассета 6. Сторона Б

Кассета 13. Сторона А

Кассета 7. Сторона Б

На следующий день после того, как Клэй отправил кассеты

Примечания