Валерий Чумаков

Вернер фон Сименс. Личные воспоминания. Как изобретения создают бизнес

Вступление

Гарцбург[1]. Июнь 1889 года.

«Срок наш – 70 лет, а если в силах – 80 лет»[2] – это должны твердо помнить те, кто перешагнул через 70-летний рубеж, но при этом еще желает сделать многое. Конечно, можно успокаивать себя мыслью о том, что то, чего мы сделать не успели, довершат наши потомки и, таким образом, наши труды и идеи не пропадут для мира. Но все равно, остаются задачи, с которыми никто, кроме нас, справиться не сможет. У меня к таким задачам относятся еще и воспоминания, написание которых я давно уже обещал моей семье и друзьям.

Работа эта не представляется мне простой, ибо я не обладаю талантами историка или литератора. Кроме того, у меня плохая память на имена и даты, а многие существенные события полностью стерлись из памяти. С другой стороны, я желаю лично, в меру своих сил, описать свою жизнь, с тем чтобы исключить возможное недопонимание или неправильное толкование моих действий и устремлений. Душу мою согревает мысль, что книга эта может стать полезной для молодых людей, которые поймут, что, даже не обладая начальным капиталом или влиятельными покровителями, можно исключительно собственными усилиями добиться в нашем мире больших успехов и сделать для него много полезного. Я не буду уделять большого внимания литературной форме повествования, а постараюсь кратко изложить происходившие со мной события в том порядке, в котором они совершались, беспокоясь лишь о том, чтобы рассказ был правдивым, а описания впечатлений – не слишком скучными. При этом я не могу обойтись без описания всех тех внутренних и внешних сил, которые позволили мне и в счастье, и в горе упорно идти к достижению поставленных целей, что сделало закат моей жизни спокойным и солнечным.

Здесь, на моей уединенной вилле в Гарцбурге, в отличие от Берлина или Шарлоттенбурга[3], где я активно работал, мне удалось найти то спокойствие, которое помогло посвятить все время размышлениям о прошлом.

Часть I

Детство

Самые ранние воспоминания мои связаны с героическим поступком несовершеннолетнего мальчика, который, на мой взгляд, наложил неизгладимый отпечаток на еще только формировавшийся характер и оказал на меня сильное воздействие. Я родился и до восьми лет жил в местечке Ленте, близ Ганновера, где отец арендовал ферму у господина фон Ленте. Не могу сказать точно, сколько мне было лет, когда, играя в комнате отца, я увидел, как в дом вбежала рыдающая сестра Матильда. Она была старше меня на три года, и ей не давал пройти к дому местного пастора, где она брала уроки вязания, страшный и грозный гусак, который уже несколько раз нападал на нее. Несмотря на все уговоры матери, Матильда категорически отказывалась идти на урок без провожатого. Отцу также не удалось убедить ее идти во двор пастора одной. Тогда он дал мне в руки палку, которая была гораздо больше, чем я сам, и сказал сестре: «Тогда вас проводит Вернер. Я надеюсь, у него найдется больше мужества, чем у вас». Мне это не казалось тогда очевидным, однако отец помог своим наказом: «Если гусь бросится на вас, смело подойди к нему и ударь его палкой. После этого он обязательно убежит». Так и случилось. Когда мы подошли к воротам пасторского двора, страшный гусак, вытянув шею и угрожающе шипя, пошел к нам. Сестра пронзительно завизжала, и я почувствовал страшное искушение последовать ее примеру, однако вовремя вспомнил отцовский совет и вступил в схватку с монстром. Зажмурив глаза и выставив палку вперед, я начал доблестно махать ею вправо и влево. Напуганный таким отпором гусь кинулся обратно в общую стаю, которая также обратилась в бегство.

Удивительно, какое глубокое и неизгладимое впечатление оказала эта первая битва на мое детское сознание. Даже сейчас, спустя 70 лет, все лица и вся связанная с этим важным событием обстановка живо встают перед моими глазами. С ним связаны и ранние образы моих родителей в ту пору, когда они еще были молоды. Впоследствии много-много раз в самых различных жизненных ситуациях воспоминание об этой победе побуждало меня не поддаваться страху перед угрожающей опасностью и смело идти ей навстречу.

Мой отец происходил из семьи, поселившейся у северного склона горы Гарц[4] еще во времена Тридцатилетней войны и занимавшейся преимущественно сельским и лесным хозяйством. Согласно старинной семейной легенде, которую многие историки ввиду отсутствия доказательств считают недостоверной, некоторый наш старинный предок пришел в годы Тридцатилетней войны из Северной Германии вместе с войсками Тилли[5]. После штурма Магдебурга[6], в котором он принимал участие, предок женился на спасенной им из пожара дочери местного гражданина, с которой и поселился в окрестностях Герца. Наличие надежного генеалогического древа – что весьма редко встречается в семьях представителей среднего класса – свидетельствует о том, что члены семейства Сименс всегда отличались сплоченностью и солидарностью. Сейчас эта солидарность подкрепляется еще и традицией раз в пять лет собираться всей разросшейся семьей в рамках учрежденного в 1876 году фамильного фонда[7].

Как и большинство других Сименсов, отец очень гордился представителями своей фамилии и часто рассказывал нам, детям, о тех из них, кому удалось сделать что-то важное или добиться в жизни существенных результатов. Кроме моего деда, имевшего 15 детей, среди которых отец был самым младшим, мне запомнился только один военный советник, занимавший важный пост в совете вольного города Гослара в то время, когда он потерял свою независимость. Дед арендовал у барона фон Гроте поместье, состоявшее из двух имений: расположенного у северного склона Гарца Вассерлебена, в котором родился мой отец, и Шауэна[8]. Из всех историй, которые отец так любил нам рассказывать, мне особенно запали в память две.

Примерно 120 лет назад барон фон Гроте получил известие о том, что прусский король Фридрих II во время путешествия из Гальберштадта в Гослар проедет через его владения. Для того чтобы достойно поприветствовать могущественного соседа, старый барон верхом выехал ему навстречу, взяв с собой сына, собственную армию, состоявшую из двух человек, и всех своих вассалов, то есть моего деда с сыновьями.

Когда старый король со свитой подъехал к самой границе, барон сделал несколько шагов по направлению к нему и, соблюдая все дипломатические тонкости, официально приветствовал монарха, заехавшего «на его территорию». Удивленный король, видимо совсем забывший о таком соседе, тем не менее ответил на приветствие по всем правилам этикета, после чего обернулся к свите и заметил: «Messieurs, voila deux souverains qui se rencontrent!»[9] Это карикатурное изображение старого имперского баронства навсегда осталось в моей памяти и уже с самого раннего возраста посеяло в нас, детях, стремление к национальному единству и величию.

Другой случай имел для миниатюрного государства барона фон Гроте значительно большее значение. У моего отца было четыре сестры, одна из которых, Сабина, была обаятельна и хороша собой настолько, что молодой барон, наследник маленькой империи, не сдержался и попросил ее руки и сердца. Я не знаю, какую реакцию такой оборот вызвал у старого барона, но мой дед воспротивился этому браку категорически. Он не желал, чтобы его дочь вступала в семью, в которой ее не будут воспринимать как равную. Дед строго придерживался широко распространенного в те времена убеждения, что только равный брак может привести к счастью и благополучию. Он запретил дочери общаться с молодым ухажером и решил убрать ее подальше от отчего дома, дабы облегчить разлуку с ним. Но молодые люди уже были заражены вольным духом новой эпохи, и утром того дня, на который был назначен отъезд Сабины, дед получил ужасную весть о том, что ночью она была увезена молодым бароном. Рассерженный дед, взяв с собой пятерых сыновей, пустился в конную погоню за сбежавшей парочкой. Следы вскоре привели преследователей в церковь города Бланкенбурга. Войдя внутрь, они обнаружили беглецов стоящими перед алтарем, в то время как пастор уже завершал обряд венчания!

Не помню, как далее развивалась эта семейная драма. К сожалению, молодой муж после нескольких лет счастливой жизни умер, не оставив детей. Имение Шауэн перешло по наследству к родственникам барона, которые почти полвека выплачивали тетушке Сабине причитавшуюся ей по закону баронскую вдовью пенсию. Уже будучи молодым офицером артиллерии, я любил навещать эту умную и веселую старушку, переехавшую жить в город Колледо в Тюрингии. «Тетушка Гроте» даже на закате своей жизни оставалась по-прежнему красивой и была настоящей душой нашей семьи. Она воздействовала на нас, молодых людей, своим неотразимым обаянием, а ее рассказы о событиях, происходивших в пору ее юности, воспринимались как истинное наслаждение.

Отец мой был умный, хорошо образованный человек. Он обучался в гимназии Ильфельда (Гарц), после чего поступил в Геттингенский университет. Отец тщательно выбирал для себя профессию и решил посвятить жизнь агрономии. Он сердцем и душой принадлежал к той части молодых немцев, которые выросли среди переворотов и, будучи воспитаны на идеалах Великой французской революции, мечтали о свободе и единстве Германии. Как-то раз в Касселе его чуть было не арестовали наполеоновские солдаты за то, что он вместе с несколькими молодыми людьми пытался организовать сопротивление даже после полного поражения Пруссии. После смерти своего отца он поступил на работу к советнику Дейхману в Поггенгагене, недалеко от Ганновера, чтобы там изучить сельскохозяйственную науку уже на практике. Здесь он скоро влюбился в старшую дочь советника, мою любимую матушку Элеонору Дейхман, и, несмотря на молодость (ему еще не исполнилось и 25 лет), женился на ней, предварительно взяв в аренду имение Ленте.

Менцендорф

Двенадцать лет мои родители прожили в Ленте мирно и счастливо. Однако политическая ситуация в Германии, а еще более в Ганновере, вновь оказавшемся под властью Англии[10], сложилась скверно, и это удручающе действовало на отца. Правившим в Ганновере английским принцам было мало дела до благополучия маленького государства, которое они воспринимали исключительно как место для охоты. Зато законы об охоте носили здесь поистине драконовский характер: поговаривали, что наказание за убийство оленя в Ганновере тогда было куда более серьезным, чем за убийство человека! Мой отец также был привлечен к ответственности за незаконное повреждение диких животных, после чего он и был вынужден оставить Ганновер и переселиться в Мекленбург.

Дело происходило так. Имение Ленте располагалось на покрытом лесом горном хребте Бенте, примыкавшем к горному массиву Дейстер. Олени и кабаны, избалованные своей неприкосновенностью (их берегли для охоты принцев), частенько посещали целыми стадами лентейские угодья. Местное сельское население, пытаясь справиться с этой напастью, выставляло специальные ночные караулы, но это помогало не всегда. Случалось так, что дикие животные в течение нескольких часов полностью уничтожали плоды годичного крестьянского труда. А во время суровых зим, когда поля и луга уже не давали им достаточного пропитания, животные целыми стадами приходили искать его в деревнях. Как-то утром сторож доложил отцу, что стадо оленей забрело на ферму. Ворота он закрыл и теперь спрашивал: что делать с животными? Отец приказал загнать оленей в сарай и послать курьера в высшее королевское управление придворной охоты в Ганновере с заданием рассказать о случившемся и спросить, не стоит ли отослать пойманных оленей в Ганновер. Решение его оказалось неправильным. Спустя короткое время в имение прибыла специальная комиссия, олени были выпущены на волю, а в отношении отца было начато уголовное следствие, длившееся несколько дней. Комиссия неопровержимо установила, что над животными было учинено насилие, в результате которого они помимо собственной воли были загнаны в сарай! К счастью, отцу повезло и он отделался только крупным штрафом.

Таковыми были тогда порядки в «Королевской великобританской провинции Ганновер», как часто и не без гордости называли свою страну мои соотечественники. Но и в остальных немецких землях положение было не намного лучше, несмотря на Французскую революцию и славную освободительную войну. Современной относительно счастливой молодежи не мешает иногда сопоставлять свои проблемы и заботы с часто безнадежными заботами своих отцов для того, чтобы понять, насколько несостоятелен их пессимизм в отношении новых идей.

Наибольшую свободу мой отец нашел в княжестве Ратцебург, относившемся к Мекленбург-Стрелицу, где он взял в долгосрочную аренду принадлежавшую Великому герцогу землю Менцендорф. В этой крохотной благословенной земле кроме государственных территорий и крестьянских деревень было всего одно дворянское имение. Когда мы только переселились сюда, местные крестьяне еще обязаны были отрабатывать барщину на государственных землях, но уже спустя несколько лет она была отменена, а с крестьянских хозяйств были сняты почти все повинности и налоги.

В Менцендорфе мы с моими братьями и сестрами провели в кругу других деревенских детей самые счастливые дни нашего детства. В первые годы старшие дети: моя сестра Матильда, я и младшие братья Ганс и Фердинанд – наслаждались почти неограниченной свободой. Нашим образованием занималась переселившаяся к нам после смерти мужа бабушка. Она обучала нас чтению, письму и тренировала память, заставляя учить наизусть всевозможные стихотворения. Наши родители были слишком заняты заботами о хозяйстве и уходом за младшими детьми, которых год от года становилось все больше, и не могли уделять много внимания нашему воспитанию. Отец был человеком добрым, но вспыльчивым, нещадно наказывавшим нас за любые проступки, обман или простое непослушание. Страх перед отцом вместе с любовью к матери, которую нам не хотелось огорчать, были единственными ограничителями, хоть как-то сдерживавшими нашу небольшую развеселую компанию. Главной нашей обязанностью была забота о младших детях. И обязанность эта понималась так широко, что старших детей часто наказывали за то, что вытворили младшие. В основном бремя присмотра лежало на мне как на старшем из братьев, и это привило мне чувство ответственности за моих младших братьев и сестер. Соответственно я присвоил себе и карательные функции, что весьма не нравилось прочим детям. Они часто объединялись в настоящие коалиции и вели со мной упорную борьбу, которая, впрочем, всегда заканчивалась без вмешательства родителей. Особенно мне запомнился один случай, весьма характерный для нашей детской жизни.

Вместе с братом Гансом мы часто устраивали настоящую охоту на ворон и прочих хищных птиц из собственноручно изготовленных луков, в обращении с которыми достигли немалого мастерства. Как-то раз у нас возник спор, который я попытался решить в свою пользу, используя право сильнейшего. Однако Ганс заявил, что это несправедливо, и предложил урегулировать спор дуэлью, при которой сила не имела бы значения. Я посчитал это требование справедливым, и мы решили стреляться на луках по всем дуэльным правилам, о которых знали из рассказов отца о его студенческой жизни. Отмерив десять шагов, по моей команде «Пора!» мы пустили друг в друга стрелы с наконечниками, сделанными из заостренных вязальных спиц. Ганс прицелился лучше, чем я. Его стрела попала мне в нос и, проникнув под кожу, дошла до переносицы. На наш общий крик прибежал отец. Он вытащил стрелу и стал уже снимать кожаный ремень, чтобы наказать виновного. С этим не могло смириться мое чувство справедливости. Я грудью заслонил брата и храбро заявил: «Отец, Ганс не виноват, это была честная дуэль!» Я как сейчас помню озадаченное лицо отца, который не мог наказать нас за то, чем и сам занимался когда-то и что считал вполне справедливым. Он лишь застегнул обратно ремень и нехотя бросил: «На будущее, больше подобной ерундой не занимайтесь».

Образование

Когда мы с сестрой достигли подросткового возраста, бабушка Дейхман, урожденная Шейтер, как она всегда подписывалась, передала обязанности по нашему обучению отцу, и он честно занимался этим полгода. Его уроки всеобщей истории и географии были весьма основательны и необычны и, безусловно, легли в основу моих будущих воззрений. По достижении 11 лет меня определили в грамматическую гимназию торгового города Шенберга в Менцендорфе, а сестру отдали в пансион Ратцебурга. До школы было примерно три мили[11], и в сухую погоду я преодолевал это расстояние пешком за час. Когда же на улице было сыро, дороги становились непроходимыми и я добирался до школы верхом на пони. Это, в свою очередь, служило поводом для обидных насмешек со стороны городских учеников. Я не считал возможным их терпеть, поэтому между нами регулярно вспыхивали войны. Городские преграждали мне дорогу, я же старался их разогнать при помощи пики, в качестве которой использовал длинную палку. Такие «бои», в которых мне нередко помогали деревенские друзья, продолжались год. Они, безусловно, положительно повлияли на мои силы, но отрицательно – на образование.

Настоящий поворот в моей жизни произошел весной 1828 года, на Пасху, когда отец нанял для нас домашнего учителя. Выбор его оказался чрезвычайно удачным. Кандидат богословия господин Шпонгольц был человеком молодым и высокообразованным. Однако у своего духовного начальства он был не на лучшем счету, поскольку его богословие отличалось повышенной рациональностью и в нем было, как бы сейчас сказали, слишком мало позитива. Ему удалось в первые же недели установить над нами, полудикими подростками, какую-то до сих пор загадочную для меня власть. Он нас никогда не наказывал, почти не ругал, зато часто участвовал в наших играх, стараясь развивать в них наши хорошие качества и подавлять плохие. Его уроки увлекали нас и воистину пробуждали любовь к знаниям. Стараясь ставить перед нами посильные задачи, он укреплял нашу энергию и честолюбие той радостью, которую человек испытывает при достижении поставленной цели, и эту радость он неизменно делил с нами. Таким образом, ему удалось в самое короткое время превратить неорганизованных, неприученных к труду мальчишек в прилежных и активных учеников, которых не только не надо было подгонять, но даже иногда приходилось удерживать от чрезмерного усердия в занятиях наукой.

Именно он привил мне интерес к полезной работе и честолюбивое стремление к ее качественному выполнению. Одним из важнейших компонентов его манеры обучения были рассказы. Когда поздним вечером наши глаза уже начинали слипаться, он усаживал нас на старый, стоявший у рабочего стола диван, на котором располагался и сам. Мы усаживались рядом, и он начинал рассказывать нам о нашем же будущем, то представляя, как мы, достигнув в обществе высокого положения, приходим на помощь нашим родителям, переживавшим тогда, как и все фермеры, не лучшие времена, то изображая печальное положение, в которое мы можем попасть, если сойдем с правильного пути, не устояв перед злом.

К искреннему нашему сожалению, этот счастливый период нашей жизни продлился меньше года. Шпонгольц часто впадал в депрессию, связанную, с одной стороны, с неудавшейся карьерой богослова, а с другой – с причинами, нам, детям, еще непонятными. Зимой, во время одного из таких приступов, он ушел в лес, взяв с собой охотничье ружье. Искали его долго и наконец нашли в самом дальнем закоулке деревни с простреленной головой. Невозможно описать наше горе по поводу потери любимого учителя и друга. Любовь к нему и благодарность за все то, что он сделал, я сохраняю по сей день.

Преемником Шпонгольца стал пожилой господин, уже много лет исполнявший обязанности домашнего учителя в дворянских семьях. Почти во всех отношениях он представлял полнейшую противоположность своему предшественнику. Его уроки имели чисто формальный характер. Главное, чего он требовал от своих учеников, – это послушания и почтения. Все наши детские шалости вызывали в нем бурное негодование. Занятия были расписаны строго по часам, в которые мы были обязаны аккуратно выполнять поставленные задачи; во время прогулок необходимо было следовать строго за учителем, а в неучебное время – не мешать ему отдыхать. Бедняга отличался крайней болезненностью и умер спустя два года в нашем доме от чахотки. Никакого положительного влияния он на нас не оказал, и если бы не уроки Шпонгольца, можно было бы сказать, что эти годы домашнего обучения прошли для нас с братом Гансом совершенно даром. Что касается меня, то навык и стремления, привитые мне Шпонгольцем, оказались настолько велики, что я не только не уклонился от заданного им пути, но и постоянно старался увлечь за собой пожилого учителя. Позднее я нередко сожалел о том, что так донимал больного человека, подолгу просиживая уже после окончания занятий за рабочим столом, не обращая внимания на все его попытки поскорее от меня избавиться.

После смерти второго учителя отец решил определить нас с братом Гансом в любекскую гимназию, носившую название «Екатерининское училище». Сделал он это после того, как я прошел в нашей приходской церкви в Либзее обряд конфирмации[12]. В результате вступительных экзаменов меня приняли в 6-й класс старшего, а Ганса – в 4-й класс младшего отделения. Поселились мы не в пансионе, а на частной квартире. Отец передал мне права полного надзора за братом, который из-за своего бесшабашного характера получил в школе прозвище Бешеный Ганс.

Екатерининское любекское училище состояло из двух учебных заведений – городской школы и гимназии, подчинявшихся одному директору. Классы школы повторяли классы гимназии, но только до 6-го класса. Гимназия наша считалась очень хорошим учебным заведением, однако основной упор в ней делался на изучение мертвых языков, математика же преподавалась крайне мало и плохо, что меня никак не могло устроить. По этому предмету меня сразу перевели в высший класс, хотя до этого я изучал математику только частным порядком, так как оба моих домашних учителя ничего в ней не понимали. А вот древние языки давались с превеликим трудом из-за отсутствия надлежащей школьной подготовки. Мне очень нравилось изучение классиков древней литературы и совершенно не нравилось изучение древней грамматики, в которой не требовалось ни рассуждений, ни понимания. Два года, вплоть до перехода в выпускной класс, я учился старательно, хотя древние языки меня нисколько не привлекали, и поэтому я решил посвятить себя архитектуре – единственной известной тогда технической отрасли. Уже в 7-м классе я практически бросил занятия греческим языком и, задавшись целью поступить в Берлинскую академию архитектуры, начал брать уроки математики и топографии. Однако обучение в академии стоило слишком дорого, и я не решился ввести родителей в трудную для сельского хозяйства пору, когда шеффель[13] пшеницы стоил один гульден[14], в такие непредвиденные расходы, тем более что у меня было еще немало младших братьев и сестер.

Помощь в выборе дальнейшего пути оказал мой учитель топографии, бывший офицер прусской артиллерии, лейтенант Любекского гарнизона барон фон Бюльцингслевен. Он посоветовал мне поступить в Прусский инженерный корпус, где преподают те же предметы, что и в академии архитектуры. Когда я сообщил отцу о своих планах, он вполне их одобрил, добавив еще одно немаловажное соображение, верность которого подтвердил дальнейший ход немецкой истории. Он сказал: «Нынешнее состояние дел в Германии не может продолжаться долго. Придет время, и все изменится. Единственная прочная вещь, на которую сейчас можно опереться, это государство Фридриха Великого и прусская армия. В такие моменты лучше быть молотом, чем наковальней». Семнадцати лет от роду, к Пасхе 1834 года я оставил гимназию и с небольшой суммой денег в кармане отправился в Берлин, чтобы пополнить ряды будущих молотов.

Кадетство

Расставаться с любимой родиной, с матерью, здоровье которой уже было подорвано бременем забот и тревог, с привязанными ко мне братьями и сестрами было тяжело. Отец довез меня до Шверина, и оттуда началось мое путешествие. Перешагнув через прусскую границу, я оказался на пыльной, прямой дороге, проходившей через голую степную равнину. Мною овладело чувство щемящего одиночества, усиливавшееся резким контрастом между местным пейзажем и тем ландшафтом, к которому я привык с детства. Перед моим отъездом в наш дом явилась делегация наиболее уважаемых крестьян, которые просили моего отца не посылать «такого хорошего парня» в голодную Пруссию, ведь и дома у меня есть чем заняться. Они никак не могли поверить словам моего отца, что и в Пруссии за приграничными степными есть плодородные земли. Хотя я был преисполнен решимости добиться успеха в жизни собственными силами, мне начало казаться, что крестьяне правы и что будущее мое в далеких краях будет безрадостным. Большим утешением для меня стало то, что по дороге я встретил образованного и веселого молодого человека, который, как и я, с сумкой на плечах шел в Берлин. Он хорошо знал этот город и уговорил меня остановиться в трактире, который всю дорогу усиленно нахваливал.

Таким образом, первую ночь в Берлине я провел в «Подворье пуговичника». Хозяин заведения сразу заметил, что я не принадлежу к его постоянным клиентам, и окружил меня особенным вниманием. Он старательно защищал меня от колкостей молодых пуговичников, а утром помог разыскать моего дальнего родственника, лейтенанта конной гвардейской артиллерии фон Юэ. Последний встретил меня очень любезно, но когда услышал, где я остановился, пришел в ужас и немедленно приказал денщику забрать мои вещи и снять для меня комнату в каком-нибудь небольшом отеле на Новой Фридрихштрассе. Также он предложил, как только я приведу в порядок свой костюм, свести меня с шефом инженерного корпуса, генералом фон Раухом.

Генерал в свою очередь решительно убедил меня отказаться от попыток поступить в инженерно-артиллерийское училище, ибо очередь из кандидатов была настолько велика, что я не мог и надеяться попасть туда ранее чем через четыре-пять лет. Он же дал мне совет поступить в артиллерию, курсанты которой обучаются так же, как и инженеры, и при этом имеют лучшие перспективы. Я решил внять его совету и, получив от отца лейтенанта фон Юэ, полковника в отставке фон Юэ, рекомендательное письмо к полковнику фон Шарнхорсту, командиру 3-й артиллерийской бригады, с легким сердцем отправился прямиком в Магдебург.

Полковник, сын известного прусского военачальника, тоже пытался отговорить меня от поступления, утверждая, что желающих слишком много и из 15 человек, уже пожелавших экзаменоваться, он сможет принять лишь четверых лучших. Но мне удалось его уговорить, и он дал обещание допустить меня к экзаменам при условии, что король даст позволение мне, иностранцу, вступить в прусскую армию. Ему явно пришлись по душе моя смелость и настойчивость, но решающим, по всей видимости, явилось то обстоятельство, что по моим бумагам, которые он тщательно просмотрел, оказалось, что моя мать, в девичестве Дейхман, происходила из Поггенгагена, граничившего с имением его отца.

Экзамены были назначены на конец октября, и у меня оставалось три месяца на подготовку. Я немедленно отправился на северо-восток Гарца, где в Родене находилось имение моего дяди по отцовской линии, и провел там, в кругу родственников, несколько недель. Две мои симпатичные взрослые кузины произвели на меня большое впечатление, и я охотно позволил им попытаться перевоспитать своего неотесанного двоюродного брата. Затем вместе с кузеном Луи Сименсом, который был меня на несколько лет младше, я перебрался в Гальберштадт, где начал усиленно готовиться к экзаменам.

Полученная от полковника фон Шарнхорста программа экзаменов привела меня в немалое смущение. Кроме математики в ней присутствовали еще история, география и французский язык. Между тем все означенные предметы преподавались в гимназии Любека весьма слабо, и пары месяцев на восполнение пробелов в этих дисциплинах было мало. Кроме того, за это время я должен был раздобыть освобождение от воинской повинности в Магдебурге, для чего отец обязан был внести в казну выкуп, и получить разрешение на службу в прусской армии от самого короля.

Все это меня очень тревожило, и в середине октября я поехал в Магдебург, однако письма из дома с необходимыми документами, которые я так ждал, там не было. Тем не менее к назначенному времени я отправился на экзамен и, к своей великой радости, встретил на пути отца, приехавшего в Магдебург для того, чтобы лично передать мне бумаги, так как почта в те времена работала крайне медленно.

Первый же день экзамена, вопреки ожиданиям, сложился для меня крайне удачно. По математике я далеко превзошел всех своих 14 конкурентов. По истории мне улыбнулась удача, и я сдал ее вполне успешно. В иностранных языках я был несколько слабее других претендентов, но компенсировал это основательными познаниями языков древних. Большие сложности были с географией: я сразу заметил, что мои соперники знают ее гораздо лучше. Тут меня спас случай.

Экзамен принимал капитан Мейрик, человек высокообразованный, но большой оригинал. Как мне стало известно позже, он был большим любителем токайского вина, и, возможно, это побудило его задать вопрос о том, где находится Токай. Никто не знал правильного ответа, чем экзаменатор был крайне недоволен. Только я вспомнил, что доктор как-то прописал матери токайское вино, которое также называлось венгерским, поэтому я смело выпалил: «В Венгрии, господин капитан». Лицо капитана просияло: «Ну как можно, господа, не знать токайского вина!» По географии он поставил мне высший балл из возможных.

Так я оказался в четверке лучших. Но мне пришлось провести еще четыре недели в ожидании королевского разрешения на мою службу. И даже когда оно в конце ноября пришло, я все равно еще не мог быть зачислен, так как родился 13 декабря 1816 года и необходимо было подождать, пока мне исполнится полных 17 лет. Ко мне приставили специального сержанта-инструктора, который усиленно занимался со мной, одетым в гражданскую еще одежду, на Магдебургской соборной площади.

Мои успехи радовали нашего старого бомбардира, и только одно обстоятельство приводило его в отчаяние: по уставу требовалось, чтобы мои волосы были гладкими и прикрывали виски, они же были темно-русые, кучерявые и никак не желали подчиняться правилам. На смотре капитан высказал мне по этому поводу строгое замечание, и я приступил к проведению всевозможных экспериментов с тем, чтобы исправить этот досадный изъян. Наиболее эффективным средством оказался один из популярных в то время в Магдебурге сортов пива, причем даже не само пиво, а его осадок. После многократного применения волосы наконец укладывались в требуемом порядке, но ненадолго: к ужасу бомбардира, они как раз во время парадов частенько опять превращались в кудри и выбивались из-под головного убора наружу.

Несмотря на трудности в обучении и грубость сержанта-инструктора, я до сих пор вспоминаю время моего кадетства с удовольствием. Грубость эта была, если разобраться, частью системы и никак не ставила целью унизить подчиненного или оскорбить его, она не была преднамеренной, поэтому и не принималась близко к сердцу. Скорее, напротив, в сочетании со своеобразным армейским юмором она освежала, ободряла и придавала новые силы. Так получилось, что после окончания обучения вся прошлая грубость была забыта, а вот чувство настоящего товарищества осталось надолго. Именно это чувство, пронизывавшее всю прусскую армию, от простого рекрута и до самого короля, помогало мириться со строжайшей дисциплиной, заставлявшей стойко переносить все тяготы и лишения армейской жизни и объединять армию в одну большую семью, поддерживавшую тебя и в горе, и в радости. Возможно, именно поэтому старым солдатам трудно освоиться на гражданской службе: им как раз и не хватает той самой армейской грубости, носящей чисто дружеский характер.

Важное событие произошло после шести месяцев занятий: меня произвели в бомбардиры. Приятно было сознавать, что теперь сотни тысяч людей обязаны отдавать мне честь. Меня командировали в конную артиллерию. Тут, на стрельбах, я впервые убедился в своей склонности к технике, которую осваивал довольно легко, в то время как другим она давалась с большим трудом. Наконец осенью 1835 года я получил долгожданное направление в Берлинское инженерно-артиллерийское училище, где мог осуществить свое давнее желание – изучить важные и полезные для меня науки.

В училище я провел три года, с осени 1835-го по лето 1838 года. Я считаю эти годы одними из счастливейших в своей жизни. Совместная жизнь со сверстниками, придерживавшимися сходных с моими взглядов, работа под руководством таких выдающихся людей, как математик Ом[15], физик Магнус[16] и химик Эрдман[17], открывших передо мной интереснейший мир науки, – все это придавало моему существованию в тот период особую, неповторимую прелесть. Здесь же я нашел и самого настоящего преданного друга, товарища по бригаде Вильгельма Мейера, самые крепкие связи с которым поддерживал потом до самой его смерти. В любекской гимназии я тоже был близко знаком с одним человеком, которого считал хорошим, надежным другом. Но однажды, когда я пришел к нему домой, мне сказали, что его нет, хотя я заметил, что он дома и просто прячется от меня. Тогда я воспринял это как нарушение товарищеских отношений и с тех пор уже не мог воспринимать его как друга.

Знакомство с Мейером состоялось еще во время службы в конной артиллерии, куда его определили незадолго до меня. Мейера нельзя было назвать красавцем, он не обладал какими-то особенными талантами, зато отличался острым умом, честностью, непритязательностью и удивительной открытостью. Мы сошлись с ним в училище, учились вместе, жили в одной квартире и проводили время вместе, когда это позволяли обстоятельства. Про нашу близкую дружбу знали все. После того как я первым восстал против тирании старшекурсников и вызвал на поединок старшего по нашей квартире, пригласив Мейера своим секундантом, во всех последующих происходивших в нашем училище дуэлях секундантами неизменно приглашали именно нас.

Такие дуэли очень редко заканчивались серьезными ранениями, зато имели поистине благотворное влияние на коллектив, так как обязывали придерживаться вежливого тона при общении и разговоре. В год нашего поступления были введены новые экзаменационные правила, по которым программа была значительно усложнена, зато кандидаты могли подавать заявку уже после первого года службы. Ранее это можно было сделать только после нескольких лет казарменной жизни, и при этом, независимо от звания, к экзаменам допускали лишь самых способных и получивших наилучшие рекомендации. Грубоватый тон, характерный для курсантов и молодых офицеров, был следствием регулярного общения с малообразованными товарищами по казарме, и дуэли являлись наиболее действенным и оперативным средством для исправления этого досадного недостатка.

Три года обучения прошли без особых происшествий. Несмотря на то что я часто страдал от перемежающейся лихорадки, а несколько месяцев провел в лазарете из-за ранения голени, мне удалось хоть и не блестяще, но вполне удовлетворительно сдать три экзамена – на звание прапорщика, армейского, а затем и артиллерийского офицера. Перед испытаниями я просто вызубривал все то, что было для них необходимо, с тем чтобы сразу по их окончании скорее все позабыть. Все свободное время я посвящал изучению моих любимых наук – математики, физики и химии. Любовь к ним осталась у меня на всю жизнь и стала прочным базисом всех моих последующих успехов.

Офицер

Когда курс обучения был окончен, мы с Мейером, к великой нашей радости, получили четырехнедельный отпуск для поездки домой. За прошедшие годы число моих братьев и сестер выросло до десяти, а сам я настолько изменился, что родители меня еле узнали.

Возвращение «мушу», как крестьяне звали детей из нашей усадьбы, стало праздником для всей деревни. Самые уважаемые люди собрались для того, чтобы посидеть и побеседовать со мной и с Мейером, которого я уговорил погостить у нас. Вид прусских офицеров, совершенно не соответствовавший представлениям о голодающей Пруссии, вызвал у них искреннее уважение.

Матильда, моя старшая сестра, тогда готовилась к свадьбе с профессором Карлом Гимли[18] из Геттингена, который оставался моим неизменным другом до самой смерти. Повзрослевшие Ганс и Фердинанд стали фермерами. Вильгельм, третий младший брат, учился в любекской школе и мечтал о торговой карьере. Еще два младших брата, Фридрих и Карл, также учились в Любеке и жили у местного торговца Фердинанда Дейхмана, младшего брата моей матери.

Намерение Вильгельма «стать деловым человеком» мне совершенно не нравилось. Я тогда вполне разделял распространенное среди прусских офицеров пренебрежение к купеческим занятиям. Кроме того, я прекрасно видел, что брат, будучи замкнутым и сложным человеком, тем не менее обладает здравым и пытливым умом. Поэтому я уговорил родителей отпустить его со мной к месту будущей службы в Магдебург, где надеялся пристроить его в местное коммерческое промышленное училище. Родители дали свое согласие, и мы забрали Вильгельма в Магдебург, где устроили его в пансионе, поскольку по установленным правилам первый год службы я должен был жить в казарме.

После года напряженной службы мы с моим другом Мейером арендовали частную квартиру, в которую переселился и 16-летний Вильгельм. Я по-отечески радовался его успехам в учебе и сам в свободное время помогал ему в освоении школьной премудрости. Я убедил его отказаться от уроков математики и сделать основной упор на изучение английского языка, что впоследствии ему весьма пригодилось. Математику же, которую в училище преподавали из рук вон плохо, мне приходилось давать ему лично, каждое утро с 5 до 6 часов. Мои старания были вознаграждены: Вильгельм сдал экзамен по этому предмету на «отлично». Кроме того, уроки эти помогали мне отвлечься от соблазнов офицерской жизни и энергично продолжать свои научные занятия.

К сожалению, жизнь наша вскоре была омрачена поступившим от отца печальным известием о сильно пошатнувшемся здоровье нашей горячо любимой матушки. 8 июля 1839 года она скончалась, оставив убитого горем отца с целой кучей малых детей на руках. Не стану описывать глубокое горе, постигшее нас в связи с этой невосполнимой потерей. Любовь к матери связывала нашу семью, и опасение огорчить ее уже само по себе часто выступало лучшим гарантом нашего хорошего поведения.

Я получил короткий отпуск для того, чтобы иметь возможность посетить отчий дом и могилу матери. Слабое здоровье отца и тревога за будущее младших членов семьи уже тогда внушали мне серьезные опасения. И они подтвердились очень скоро. Отец пережил мать всего на шесть месяцев и умер 16 января 1840 года.

После смерти родителей управление имением Менцендорф было передано братьям Гансу и Фердинанду, а для несовершеннолетних детей сиротский суд назначил опекунов. Наш дядя Дейхман, живший в Любеке, взял себе мою младшую сестру Софью, а бабушка оставила в Менцендорфе на своем попечении Вальтера и Отто.

Гальваника – первый успех

Научно-технические изыскания, которым я посвящал все свое свободное время, чуть было не окончились весьма трагически. Я узнал, что мой дядя, офицер ганноверской артиллерии А. Сименс, произвел успешные опыты с трубчатыми взрывателями для пушек, которыми можно было заменить использовавшиеся до того поджигаемые вручную фитили. Мне была очевидна важность такой работы, и я решил провести несколько экспериментов в этой области. Действие испытанных мною до того зажигательных веществ меня не удовлетворяло. Поэтому я приготовил рыхлую тестообразную водную суспензию из фосфора и хлористокислого калия, в отсутствие другой подходящей посуды заполнил ею фарфоровую помадную банку с толстым дном, поставил в прохладный угол на подоконник и отправился на плац на построение.

Вернувшись, я сразу проверил, на месте ли находится оставленный мною опасный препарат. К счастью, банку никто не тронул. Но стоило мне только осторожно взять ее в руки и дотронуться до оставленной в ней спички, которой я размешивал массу, как раздался мощный взрыв. С моей головы сорвало кивер, а во всем помещении выбило оконные стекла вместе с рамами. Фарфор, из которого была изготовлена банка, превратился в порошок и разлетелся по полу, а толстое дно врезалось глубоко в подоконник.

Как оказалось, причиной этого взрыва, которого я совершенно не ожидал, было то, что мой денщик, занимаясь уборкой, на несколько часов поставил банку в печку для просушки, после чего вновь выставил ее на подоконник. К счастью, я получил минимальные ранения. Взрывной волной мне повредило указательный и большой пальцы левой руки, на которых образовались крупные гематомы. Кроме того, мне пробило правую барабанную перепонку: я заметил это по тому, что теперь мог продувать воздух через оба уха. Левая моя перепонка была повреждена еще год назад, во время артиллерийских учебных стрельб. В первый момент после взрыва мне показалось, что я совершенно оглох, поскольку не слышал абсолютно никаких звуков. Я не слышал даже, как распахнулась дверь и в комнату ввалилась куча перепуганных людей. Как выяснилось потом, они были полны уверенности, что застрелился кто-то из проживавших здесь офицеров.

После этого инцидента я долго страдал осложнением слуха, от которого часто мучаюсь и сейчас, когда заросшие перепонки вновь прорываются.

Осенью 1840 года меня на год перевели в Виттенберг[19], где я в полной мере почувствовал всю сомнительную прелесть жизни в маленьком гарнизонном городке. С другой стороны, здесь я еще более активно продолжил свои научные исследования. В том году в Германии стало известно об изобретении Якоби[20], открывшего способ осаждения тонкого слоя меди из раствора медного купороса под действием гальванического тока. Процесс сей меня чрезвычайно заинтересовал, так как я понимал, что открытие русского ученого будет иметь самое решающее значение для целого класса ранее неизвестных явлений. Вскоре мне удалось получить медный осадок, и я решил попробовать повторить опыт уже с другими металлами, но у меня сильно не хватало как средств, так и оборудования, поэтому полученные результаты отличались чрезвычайной скромностью.

Мои эксперименты были прерваны событием, которое сыграло большую роль в моей последующей жизни. Ссоры между офицерами в маленьком гарнизонном городке – дело частое и вполне обыкновенное. Одна из таких ссор, происшедшая между пехотным офицером и моим знакомым артиллерийским офицером, послужила поводом к вызову на дуэль. Знакомый пригласил меня в качестве секунданта. Поединок окончился вполне благополучно, легким ранением пехотинца, но о нем стало известно командованию, и дело было передано в трибунал. Прусское законодательство относительно дуэлей отличалось драконовской жестокостью, но суд тем не менее почти всегда заканчивался помилованием. И правда, военный суд Магдебурга приговорил дуэлянтов к десяти, а секундантов – к пяти месяцам заключения в крепости.

Для меня была выделена камера в Магдебургской цитадели, куда я должен был явиться после подтверждения приговора. Перспектива провести в тюрьме полгода мне абсолютно не нравилась, но я утешал себя мыслью о том, что там мне никто и ничто не помешает заниматься наукой и научными экспериментами. Чтобы эффективно использовать это время, я по дороге в крепость нашел аптечный магазин, в котором купил все необходимое для проведения задуманных химических опытов. Работавший там любезный молодой человек согласился доставить все заказанное оборудование и реактивы в цитадель контрабандным путем и обещал исполнять во время заключения все мои заказы, что он, действительно, и делал потом весьма аккуратно.

Таким образом мне удалось создать в моей относительно просторной камере некое подобие маленькой лаборатории, чему я был вполне рад. Удача мне явно сопутствовала. Мне вспомнились совместные опыты с моим шурином Гимли, в которых мы воспроизводили фототипии по недавно открытому методу Дагера[21]. Тогда обнаружилось, что гипосульфит натрия спокойно растворял соли золота и серебра, которые до того считались нерастворимыми. В своей тюремной лаборатории я решил проверить, насколько эти растворы подходят для электролиза. К моей великой радости, эксперименты закончились полным успехом. Это был один из счастливейших моментов в моей жизни, когда обычная немецкая серебряная ложка через несколько минут после того, как я погрузил ее в сосуд с раствором золота в гипосульфите и подсоединил к цинковому катоду элемента Дэниела[22] (его медный анод был подключен к золотому луидору), засверкала чистейшим золотым блеском.

Гальваническое золочение и серебрение, по крайней мере в Германии, тогда еще совершенно не было известно, и изобретенный мной метод произвел в кругу моих друзей и знакомых настоящую сенсацию. Мне удалось почти сразу заключить сделку с одним магдебургским ювелиром, который, прослышав о методе, лично пришел ко мне в крепость. Я продал ему право на использование моего метода за 40 луидоров[23], которые мне были необходимы для продолжения исследований.

Так прошел первый месяц моего заключения. Будучи уверенным, что у меня впереди есть еще по крайней мере несколько месяцев спокойной работы, я не торопясь доработал свою установку и подал заявку на выдачу патента, которая была удовлетворена для Пруссии необычно скоро. Патент был выдан на пять лет. В самый разгар работы неожиданно явился дежурный офицер и, к моему ужасу, принес королевский указ о помиловании. Но оторваться от такой удачной серии экспериментов было уже невозможно.

И я написал прошение, адресованное коменданту крепости, в котором просил продлить мое пребывание в тюрьме хотя бы на несколько дней, с тем чтобы я мог завершить свою работу. Однако прошение не возымело действия. В полночь меня разбудил офицер охраны, приказавший немедленно покинуть казенное помещение. Мало того что просьба моя не была удовлетворена, комендант усмотрел в ней неблагодарность за оказанную самим королем милость. Мне пришлось покинуть крепость и всю ночь с вещами искать себе подходящее пристанище в городе.

К счастью, меня не вернули в Виттенберг, а отправили служить на пиротехнический завод в Шпандау[24] в качестве специалиста по фейерверкам. Мое открытие, известие о котором успело дойти до командования, внушило им мысль о том, что я слабо пригоден к действительной службе, а пиротехническая наука еще со старых времен считалась венцом канонирского искусства. Новое назначение представлялось чрезвычайно занятным, и я с радостью отправился в Шпандау, где поселился в той части гарнизонной крепости, в которой располагались пиротехнические мастерские.

Новое поприще на самом деле представляло для меня большой интерес, и я с рвением взялся за дело. Особую важность имел большой заказ пиротехники, предназначенной для проведения праздника в честь дня рождения русской императрицы, который должен был пройти в парке принца Чарльза в Глинике, близ Потсдама. Успехи химии тогда позволяли производить разноцветные фейерверки, неизвестные старым канонирам. Система фейерверков, которую я организовал на озере Гавел, произвела большое впечатление на гостей и заказчиков именно благодаря богатству красок. Сам принц лично пригласил меня к своему столу, после чего предложил поучаствовать в парусных гонках с молодым принцем Чарльзом-Фридрихом, так как парусная лодка, на которой я доставил свои фейерверки из Шпандау в Глинике, сразу обратила на себя внимание высокой скоростью хода. В состоявшейся гонке я одержал победу над будущим героем войны, который уже тогда впечатлил меня своей решительностью, энергичностью и ловкостью.

Берлин

После этого удачного фейерверка моя служба в пиротехнических мастерских была окончена и я, к великой радости, был отправлен в берлинские артиллерийские мастерские. Теперь я получил возможность вернуться к изучению естественных наук и развивать свои технические познания.

У меня были и другие причины радоваться возвращению в Берлин. После смерти родителей я чувствовал свою ответственность за судьбы моих сестер и братьев, младшему из которых по смерти матери было всего три года. Право на аренду нашего имения должно было действовать еще много лет, но времена были трудные и ситуация в сельском хозяйстве складывалась так, что получаемого дохода моим братьям Гансу и Фердинанду на содержание детей катастрофически не хватало. Мне, как старшему брату, пришлось в связи с этим искать источники дополнительных доходов, что в Берлине сделать было значительно легче, чем в каком-либо другом месте.

К тому времени Вильгельм уже успел окончить школу в Магдебурге и по моему настоянию на год отправился жить в Геттинген, к сестре Матильде, где изучал естественные науки. После этого он поступил в Магдебурге учеником на графскую стольбергскую инженерно-техническую фабрику, где усиленно взялся за изучение практического машиностроения. Эта отрасль в Германии в период интенсивного строительства железных дорог была особенно востребована.

В личной переписке с братом я попросил его рассказать мне об инженерных проблемах, с которыми он столкнется. Одна из них заключалась в точной регулировке паровых машин, работавших совместно с ветряными или водяными мельницами. Решение, предлагавшееся Вильгельмом, показалось мне неудачным, и я предложил ему в качестве регулятора применить массивный, движущийся по свободной круговой орбите маятник. Соединенный с машиной с помощью дифференциального механизма, он придавал машине большую равномерность хода, тогда как применявшийся и весьма еще несовершенный регулятор Уатта[25] лишь незначительно сглаживал неравномерность. Эта моя идея дала начало дифференциальному регулятору, к конструкции которого я позже еще вернусь.

Мои попытки заработать своими изобретениями в Берлине деньги окончились успехом, хотя офицерское звание ограничивало меня в выборе путей достижения этой цели. Я заключил договор с германской серебряной фабрикой И. Геннигера, по которому организовал у него мастерскую по серебрению и золочению, получая за это процент от прибыли. Это было первое заведение в Германии, выполнявшее подобные работы. Несколько позже в Англии господин Элкингтон создал подобное производство, правда основанное на другом принципе, получившем потом более широкое распространение: он использовал растворы золота и серебра в цианидах.

В переговорах с берлинской фабрикой и в процессе устроения мастерской мне помогал брат Вильгельм, получивший на своей фабрике длительный отпуск. Поскольку он хорошо проявил себя в процессе переговоров и мечтал посетить английское королевство, я решил отправить его туда, чтобы он попытался продать права на мои изобретения в Великобритании. Для этого ему пришлось продлить свой и без того затянувшийся отпуск. Большими командировочными я его снабдить не мог, и для меня всегда было загадкой, как, несмотря на скудность средств, ему удалось так успешно справиться с заданием.

Приехав в Лондон, он первым делом обратился к нашему конкуренту Элкингтону, однако тот поначалу вообще отказался от переговоров, заявив, что мы не имеем права распространять наш метод на территории Соединенного Королевства, так как его английский патент предоставляет ему исключительное право осуществлять золочение и серебрение посредством гальванического электричества и метода индукции. В ответ Вильгельм с присущим ему тактом, но довольно нагло заявил, что мы используем другой вид тока, термоэлектрический, на который его исключительные права не распространяются. Действительно, для моей установки мне удалось собрать из железа и немецкого серебра термоэлектрическую пару, которую мы и использовали для осаждения золота и серебра из гипосульфитного раствора. Благодаря этой хитрости Вильгельму удалось продать право на наш английский патент Элкингтону за 1500 фунтов стерлингов. По тем временам это была колоссальная сумма, на некоторое время решившая все наши финансовые проблемы.

Изобретательство: первые неудачи

По возвращении Вильгельм отправился на свой магдебургский завод, однако масштабы его производства после посещения промышленно развитой Великобритании брата уже совершенно не устраивали. Ему пришелся по душе английский стиль жизни и производства, и он пожелал переселиться туда насовсем. Я одобрил его решение, и мы вместе выхлопотали английский патент на мой дифференциальный регулятор, чтобы Вильгельм мог торговать им в этой стране.

В тот же период я сделал еще два перспективных изобретения, которые тоже можно было реализовать в Англии. Продолжая свои электролитические эксперименты, я понял, как можно получать хорошее никелевое покрытие, используя двойной соляной раствор сульфата никеля и сульфата аммония. Такое никелирование, будучи нанесенным на медные гравировальные пластины, позволяло получать гораздо большее количество оттисков, при том что качество гравюр нисколько не страдало. Я ждал от этого изобретения большой прибыли и даже заключил договор с одним из берлинских торговых домов. Но, к сожалению, вскоре после этого был найден способ покрывать пластины слоем железа, что имело перед никелированием большое преимущество, поскольку железо легко растворялось в обычной серной кислоте и столь же легко из нее восстанавливалось. Поэтому процесс никелирования в этой области потерял всякий смысл. Найденный мной способ никелирования спустя несколько лет был вновь открыт и опубликован профессором Беттгером, но серьезное применение в промышленности он получил только в последнее время.

Вторым изобретением было применение во вращающейся скоропечатной машине[26] недавно созданных цинковых шрифтов. Воспользовавшись помощью искусного часового мастера Леонгардта, я изготовил модель такой машины, печатавшей великолепные литографические отпечатки с изогнутой в цилиндр цинковой матрицы. Однако впоследствии оказалось, что метод непригоден для крупного производства. Когда Вильгельм, будучи уже в Англии, по этой модели сделал настоящую машину, выяснилось, что цинковые шрифты не выдерживают скоростного режима печати. После печати 150–200 оттисков машину приходилось останавливать на довольно длительное время, так как шрифт на цилиндре стирался.

Узнав об этом, я взял шестинедельный отпуск и лично отправился в Лондон, надеясь справиться с проблемой на месте. Здесь мы арендовали под мастерскую небольшое помещение в Сити недалеко от Менсен-Хауса. Однако, несмотря на все приложенные усилия, нам так и не удалось справиться с проблемой. Зато удалось найти метод получения отпечатков даже со старинных шрифтов при помощи специального восстановительного процесса. Если я правильно помню, восстановление проводилось длительным нагреванием их в растворе солей бария. Найденному способу мы дали красивое название «антистатического», и он обратил на себя в Англии немалое внимание, вследствие чего имя Вильгельма получило там известность. Однако в то же время нам стало ясно, что торговля изобретениями – дело весьма ненадежное и оно редко заканчивается успехом, если изобретатель не обладает достаточными финансами и обширными познаниями в требуемой области.

Лично для меня главным положительным эффектом от поездки в Англию стало четкое понятие о том, что ко всем дальнейшим планам нужно подходить более критически и впредь думать не столько о возможном эффекте, сколько о прочности базиса. Это убеждение еще больше укрепилось после прибытия в Париж, где тогда, в период расцвета правления Луи-Филиппа, проходила первая большая французская промышленная выставка.

К сожалению, во время пребывания во французской столице со мной случился крайне неприятный инцидент. Еще в Брюсселе передо мной встал выбор: ехать домой напрямую или через Париж. Поэтому я договорился с Вильгельмом, что он вышлет мне деньги на дополнительные расходы непосредственно в Париж, если я сообщу ему письмом, что собираюсь ехать через Францию. Решившись на такой маршрут, я тут же выслал брату адрес, на который следовало перевести средства, и поручил отправку письма хозяину брюссельской гостиницы.

После двух дней путешествия в омнибусе[27] я прибыл в Париж. Однако вследствие проходившей выставки почти все места в гостиницах среднего класса были заняты. Мне с трудом удалось устроиться на восьмом этаже недорогого отеля в чердачном номере, в котором выпрямиться можно было, только открыв до вертикального положения выходившее на крышу потолочное окно. Почти все свои средства я потратил на поездку, поэтому о том, чтобы снять более комфортное помещение, нечего было и думать. Оставалось только ждать денег из Англии. Однако прошло уже две недели, а перевода все не было. В сходном положении оказался молодой берлинец, приехавший в Париж специально, чтобы посетить выставку. Нам пришлось в совершенстве овладеть искусством жить здесь без денег. Не имея никаких знакомых и никакой поддержки, мы в конце концов оказались в совершенно отчаянном положении. Самые последние деньги – а бесплатную корреспонденцию тогда не принимали – мы решили потратить на отправку писем с призывом о помощи, я – в Лондон, а он – в Берлин. Но в почтовом отделении оказалось, что моих средств для международного отправления недостаточно, и берлинец, звали которого Шварцлоз, выручил меня, добавив деньги из собственных капиталов и потеряв, таким образом, возможность отправить свое письмо, поскольку капиталы его на этом исчерпались.

Впрочем, я весьма скоро отблагодарил его за столь редкое великодушие, поскольку в тот же вечер получил от брата пакет с деньгами, хотя ожидал, что он прибудет не раньше чем через неделю. Как оказалось, курьер брюссельского отеля не оплатил написанное мной письмо, взяв себе оставленные для этого деньги. Почта отправила адресату в Лондон требование, если он желает получить письмо, оплатить его. Лишь после того, как Вильгельм исполнил это требование, письмо с моим адресом было ему доставлено и он смог выслать необходимые средства.

После этого нам с берлинским товарищем уже не пришлось испытывать нужду, но вся моя поездка в Париж оказалась напрасной, поскольку возможные сроки поездки вышли и находиться там долее я уже не мог. Зато я на практике узнал, что означает жить в нищете. Что мне в тот период вполне удалось, так это внимательно осмотреть улицы Парижа, по которым я бегал, стараясь заглушить чувство голода.

Наука и практика

По возвращении в Берлин я тщательно пересмотрел весь свой прошлый образ жизни и пришел к выводу, что мои усиленные занятия изобретательством, которым я увлекся после первого успеха, могут довести меня и брата до финансовой гибели. Я незамедлительно избавился от всех своих изобретений, даже продал свою долю в мастерской по золочению и серебрению, и с головой окунулся в серьезную науку. Записался слушателем в Берлинский университет, однако, посещая лекции известного математика Якоби[28], понял, что для их полного понимания мне не хватает хорошего образования. Эта нехватка, к огромному моему сожалению, всегда мешала мне в достижении успеха и снижала результаты многих работ. Тем более я благодарен моим учителям, в числе которых особо могу назвать физиков Магнуса, Дове[29] и Риса[30], за то, что они признали во мне друга и приняли в свой круг. Я также должен выразить свою признательность молодым берлинским физикам, которые позволили мне принять участие в создании Физического общества[31].

Это было замечательное сообщество настоящих естествоиспытателей, почти все из которых позднее прославились своими трудами. Из них стоит назвать имена Дюбуа-Реймона[32], Брюкке[33], Гельмгольца[34], Клаузиуса[35], Видемана[36], Людвига[37], Бееца[38], Кноблауха[39]. Сотрудничество и общение с этими талантливыми молодыми людьми укрепило тогда мою решимость впредь посвятить себя научным изысканиям.

Но сложившиеся обстоятельства оказались сильнее меня, и я вновь вернулся к тому, к чему стремился раньше – воплотить, по возможности, полученные мной научные познания в конкретные предметы и технологии. И это стремление окончательно сформировало всю мою последующую жизнь. Интересы мои всегда были на стороне чистой науки, в то время как труды и достижения большей частью относились к практической технике.

Это увлечение техникой усиливалось моей работой в берлинском Политехническом обществе, в которое я вступил еще будучи молодым офицером. Я принимал в его работе самое деятельное участие и старался активно отвечать на все поступавшие в него вопросы. Обсуждение этих вопросов и составление обоснованных ответов, которому я посвящал изрядную часть своего свободного времени, оказались для меня великолепной школой. Тут мне сильно помогли занятия естественными науками, и я на самом деле убедился, что настоящий технический прогресс возможен только при условии широкого распространения научных знаний среди конструкторов техники.

Но в те времена между наукой и техникой еще существовала глубочайшая пропасть, хотя почтенный Беут[40], которого, несомненно, следует считать отцом технического образования в Северной Германии, уже тогда предлагал сделать из Берлинского промышленного института учебное заведение, в котором молодые немецкие техники получали бы необходимые научные знания. Однако время существования этого института, преобразованного позднее в Промышленную академию, которая дала начало Шарлоттенбургскому высшему техническому училищу, было слишком невелико для того, чтобы существенно сказаться на среднем уровне образования представителей технических профессий.

Пруссия тогда была страной военных и чиновников. Только среди служащих встречались люди с хорошим образованием. Возможно, именно этим объясняется то, что даже сегодня одно звание чиновника уже считается признаком образованного и культурного человека, и многие именно по этой причине стремятся его получить. В свою очередь, ряды военных и чиновников пополнялись в основном за счет представителей сельскохозяйственных профессий, поэтому именно они пользовались особым уважением правящей верхушки. В стране, многие столетия до этого страдавшей от непрекращавшихся войн, еще не успело сформироваться зажиточное городское население, которое имело бы возможность сравняться по уровню образования и культуры с чиновниками и военными. Хотя частично этот факт можно объяснить еще и тем, что пользовавшиеся в находившейся тогда под властью дальновидных Гогенцоллернов[41] Пруссии большим уважением представители науки считали (а некоторые считают и поныне) ниже своего достоинства связываться с промышленным производством.

Работа в Политехническом обществе окончательно убедила меня в том, что именно научные знания и исследования могут наилучшим образом способствовать делу развития техники. Кроме того, общество позволило мне познакомиться с представителями многих берлинских промышленных предприятий и составить представление о достижениях и недостатках немецкой промышленности того времени. Промышленники часто спрашивали моего совета, я же из их вопросов делал выводы об организации и деятельности их производств. Я пришел к выводу, что развитие техники не может быть скачкообразным, как это нередко случается в науке благодаря гениальным прозрениям отдельных замечательных ученых. Любое изобретение лишь тогда можно назвать ценным и важным, когда техника дошла до уровня, на котором в нем назрела насущная необходимость. Поэтому многие гениальные изобретения часто десятилетиями остаются невостребованными, дожидаясь, когда наконец придет их время.

Из научно-технических вопросов, которые меня более всего тогда волновали, одним, ставшим предметом первого литературного труда, я обязан своей переписке с братом Вильгельмом. В одном из писем он рассказал мне об интересной машине, которую он видел в действии в шотландском Данди[42]. Из его краткого описания было понятно, что в движение она приводится не паром, а нагретым воздухом. Идея эта показалась крайне интересной, поскольку могла, по моему представлению, преобразовать всю машинную технику. В статье, озаглавленной «Об использовании нагретого воздуха как движущей силы», которая была напечатана в «Политехническом журнале» Динглера в 1845 году, я изложил теоретические основы и набросал примерную конструкцию такой машины в том виде, в каком ее себе представлял.

Моя теория строилась на принципе сохранения энергии, выдвинутом Майером[43] и математически обоснованном Гельмгольцем в его знаменитом труде «О сохранении силы», который этот ученый зачитывал на заседании Физического общества. Позже мои братья Вильгельм и Фридрих много экспериментировали с двигателями подобного рода[44]. Им также пришлось столкнуться с ситуацией, когда для недостаточно продвинутой техники этот передовой двигатель оказался невыгоден. Пока на основе вышеуказанного принципа могут быть построены только небольшие машины, способные работать продолжительное время. В случае с большими агрегатами даже сейчас еще невозможно найти подходящие материалы для устройства нагревательных элементов.

В том же году я поместил в журнале Динглера и вторую свою статью, в которой описал тот самый дифференциальный регулятор, о котором рассказывал выше. Над различными способами его применения я долго работал на пару с братом Вильгельмом.

Следующим вопросом, занимавшим меня уже долгое время, была проблема расчета скорости полета ядра. В свое время известный механик и часовщик Леонгардт по заказу артиллерийской испытательной комиссии сделал специальные часы для решения этой задачи. В его хронометре секундная стрелка начинала свой бег после того, как включался специальный электромагнит. Но добиться того, чтобы ядро при своем полете замыкало и размыкало электрическую цепь, было не так просто. Длительные работы в этом направлении не давали особенных результатов, несмотря на прилагавшиеся к тому немалые усилия. Меня же посетила идея, что для определения скорости можно воспользоваться электрической искрой. В статье «О применении электрической искры для определения скорости», опубликованной в журнале Поггендорфа[45], я доказал, что скорость полета ядра в любой момент может быть довольно точно установлена с помощью быстро вращающегося отполированного стального цилиндра, падая на который искра оставляла бы отметины. В этой же статье я изложил еще один план, реализованный мной на практике только спустя многие годы: как с помощью того же метода измерить скорость электрического тока в проводниках.

Телеграфный аппарат

Мой интерес к экспериментам с электричеством был подогрет тем, что тот же Леонгардт получил тогда заказ от Генерального штаба на разработку электрического телеграфа, которым можно было бы заменить телеграф оптический. У отца моего близкого друга и товарища по бригаде, тайного советника Сольтмана я впервые увидел стрелочный телеграфный аппарат Уитстона[46]. Я даже поучаствовал в попытке проложить телеграфную линию между его жилым домом и расположенным в дальнем конце примыкающего к нему большого сада зданием, в котором производилась искусственная минеральная вода. Однако опыты наши закончились неудачей, и я довольно быстро понял, что было тому виной. Ручку передатчика надо было вращать так равномерно, чтобы подаваемый ею импульс имел достаточную мощность для постоянного поддержания движения стрелки приемника. Этого трудно было добиться даже когда аппараты находились в одном помещении, а уж о том, чтобы они работали на больших расстояниях, когда значительная часть электричества из-за несовершенства изоляции просто терялась, и говорить нечего.

По заданию комиссии Леонгардт пытался справиться с этой проблемой посредством часового механизма, с помощью которого он пробовал отрегулировать действие электрического тока, импульсы которого теперь происходили через равные промежутки времени. Это, безусловно, сделало аппарат более надежным, но не решило проблемы потерь при передаче. Мне пришло в голову, что улучшить механизм Леонгардта можно, если сделать из него полностью автоматическую машину, самостоятельно включающую и выключающую подачу тока. Если две или более таких машин связать в одну линию, то всякий новый импульс должен был пройти через все машины и, произведя свое действие, замкнуть цепь. В дальнейшем этот принцип, оказавшийся весьма плодотворным, был успешно использован во множестве основанных на электрических машинах сетей. На нем же основаны все современные аппараты со звонками, в которых включение и выключение тока происходит автоматически.

Производство таких автоматических телеграфных аппаратов я доверил своему хорошему знакомому по Физическому обществу, молодому механику Гальске, работавшему тогда в небольшой механической мастерской «Беттхер и Гальске». Сперва Гальске сомневался в том, что мой аппарат будет работать. Тогда я специально для него соорудил из сигарного ящика, нескольких кусков железа, жести и покрытой изоляцией медной проволоки два действующих аппарата. Успешные испытания построенной из таких скудных материалов телеграфной сети привели молодого механика в настоящий восторг, он с энтузиазмом взялся за изготовление первой партии аппаратов и даже заявил, что готов покинуть свою фирму и вместе со мной посвятить жизнь телеграфному делу.

Наш успех вместе с лежавшей на мне заботой о будущем моих братьев и сестер подвел меня к решению полностью оставить военное дело и заняться телеграфией, большое будущее которой я уже тогда ясно чувствовал. Это новое дело должно было дать мне достаточно средств к существованию и обеспечить нормальную жизнь для младших братьев. Я с усердием принялся за изготовление нового аппарата, который должен был стать стартом новой жизни, но неожиданное событие чуть было не разрушило все мои планы.

Политический просчет и пироксилин

Это было время, когда всю Европу сотрясали сильнейшие религиозные и политические волнения. В Германии они вылились главным образом в религиозное движение свободомыслящих людей, критиковавших как католицизм, так и крайний протестантизм. Прибывший тогда в Берлин Йоханес Ронге[47] произнес несколько речей в зале Тиволи, и эти речи имели в народе большой успех. Особенно ему удалось увлечь молодых офицеров и чиновников, которые почти все без исключения были предрасположены к либеральному мышлению.

В период самого разгара народного увлечения идеями Ронге я вместе с девятью другими офицерами из артиллерийских мастерских прогуливался по Тиргартену[48]. В части парка, носившей имя «В палатке», мы обнаружили множество людей, слушавших красноречивого оратора. Он призывал всех, кто согласен с проповедником, смело присоединиться к движению против мракобесов и реакционеров. Речь его была образной, увлекательной и казалась нам весьма убедительной, тем более что ранее мы таких публичных выступлений в Пруссии не слышали. Когда я собирался уходить, мне вручили подписной лист, на котором уже значилось много хорошо знакомых мне фамилий. Не колеблясь, я поставил в нем свою подпись. Моему примеру последовали и другие офицеры, причем некоторые из них были старше меня по званию. Тогда мы не видели в этом ничего дурного. Нам казалось правильным то, что мы открыто и честно подтвердили свои убеждения.

Но уже на следующее утро за чашкой кофе я испытал настоящее потрясение, когда в газете Vossische Zeitung увидел передовицу «Движение против реакции и лицемерия», в конце которой приводились наши, во главе с моей, подписи. Для меня это был шок.

Придя за полчаса до начала занятий во двор наших мастерских, я обнаружил там всех своих девятерых товарищей в состоянии сильнейшего волнения. Мы не без оснований полагали, что вчерашний поступок может быть расценен как тяжкое военное преступление. Наши опасения вскоре подтвердились. Подошедший начальник мастерских, весьма смелый и милый человек, объявил, что своим легкомыслием мы погубили не только себя, но и его.

Несколько дней мы провели в тревожных ожиданиях. Наконец нам передали предписание явиться к инспектору мастерских, генералу фон Дженишену, для того, чтобы выслушать именной указ. В нем нам строго выговорили за неразумное поведение, но наказание оказалось мягче, чем мы опасались. В своей длинной речи генерал подробно объяснил, насколько некорректным оказался наш поступок. Речь его меня несколько смутила. Я был хорошо знаком с генералом, ранее мы с ним вместе провели месяц в Киссингене. Это был высокообразованный, гуманный человек, и я прекрасно знал, что его взгляды большей частью совпадают с тем, что было нами подписано. «Вы знаете, – сказал он в завершение, глядя при этом на меня, – я придерживаюсь того мнения, что каждый человек, каждый гражданин и каждый офицер должен открыто выражать свое мнение. Но вы же не станете спорить, что открытость и публичность – совершенно разные вещи».

Вскоре мы узнали, что в наказание за проступок всех отправляют обратно в нашу провинциальную бригаду. Для меня это был особенно сильный удар. Он разрушал все мои жизненные планы и делал невозможной дальнейшую заботу о судьбе младших братьев. Поэтому мне было необходимо срочно придумать способ обойти приказ об обратном переводе. Для этого я решил изобрести в военном отношении что-то настолько важное, что требовало бы моего личного присутствия в Берлине. Телеграфное дело, которым я тогда усиленно занимался, помочь не могло. Тогда мало кто верил в его будущее величие, да и проекты мои находились еще на начальном этапе.

К счастью, я вспомнил о полученном совсем недавно профессором Шёнбейном[49] из Базеля и не получившем еще практического применения пироксилине[50]. Мне казалось несомненным, что его можно улучшить так, что он станет полезен в военном деле. Для опытов с пироксилином требовалось хорошее оборудование, поэтому я сразу отправился к своему старому учителю, профессору химии Королевского ветеринарного колледжа Эрдману, рассказал ему о своей беде и попросил разрешения поработать в его лаборатории. Милый профессор дал мне разрешение, и я сразу приступил к опытам.

Моя главная идея состояла в том, что если взять более концентрированную азотную кислоту, которую потом более тщательно нейтрализовать, а полученный продукт более тщательно промыть, то он станет более стойким и долгоживущим. Но все мои эксперименты в этом направлении неизменно заканчивались провалом. Хотя я брал дымящуюся азотную кислоту самой высокой концентрации, на выходе все равно получался грязный и быстроразлагающийся продукт. После того как мои запасы концентрированной кислоты дошли до критического уровня, я попробовал с целью укрепления разбавить ее серной кислотой и, к своему глубокому изумлению, получил вещество с совершенно новыми свойствами. После тщательной промывки получался белый плотный состав, внешне довольно похожий на пироксилин, но взрывавшийся с гораздо большей силой. Открытие привело меня в восторг. Я проработал в лаборатории до поздней ночи, приготовил довольно большое количество нового пироксилина и оставил его в сушильной печи.

Прибежав после короткого отдыха снова в колледж, я застал там сильно опечаленного профессора. Он стоял в центре помещения, окруженный руинами того, что еще несколько часов назад было химическим оборудованием. Оказалось, что когда утром затопили печь, сушившийся в ней пироксилин взорвался и уничтожил лабораторию. Это означало, что мои эксперименты привели к успеху. Я был этому так рад, что начал танцевать, пытаясь увлечь за собой и профессора, однако он моей радости не разделял и явно решил, что его ученик повредился разумом. Мне стоило больших трудов успокоить его и убедить в том, что опыты следует продолжать. Уже к одиннадцати часам я приготовил новую солидную порцию улучшенного пироксилина, тщательно ее упаковал и отправил вместе с пояснительным письмом к военному министру.

Успех был полным. Военный министр лично испытал состав в своем большом саду и, получив блестящие результаты, немедленно распорядился провести при посредстве нового вещества пробные стрельбы из пистолетов. В тот же день я получил официальный приказ из министерства немедленно отправляться на пороховой завод в Шпандау, где приступить к опытам в больших масштабах. Начальству завода было предписано предоставить мне для работы все необходимые материалы и оборудование. Я не думаю, что когда-то еще военное министерство реагировало на предложения столь же быстро! Теперь о моем возвращении в бригаду речи уже не шло. Я был единственным из десяти провинившихся, кому удалось остаться в Берлине.

Однако мои крупномасштабные эксперименты на пороховом заводе не привели к ожидавшимся после такого удачного начала положительным результатам. Пироксилин не смог заменить собой порох в пистолетах. Правда, опыты со стрельбой из ружей и пушек были более успешными, но вскоре выяснилось, что мой пироксилин при хранении менял свои свойства. В высушенном состоянии он быстро разлагался, а при определенных обстоятельствах мог и самовоспламениться. Кроме того, сила выстрела при его применении сильно зависела от степени сжатия и способа воспламенения заряда. Поэтому в своем докладе я написал, что приготовленный по моему методу с помощью смеси азотной и серной кислоты пироксилин обладает привлекательными свойствами как взрывчатое вещество, в каковом качестве, как начинка для взрывных устройств, может быть весьма полезен для военного дела. Вместе с тем им нельзя заменить пистолетный и ружейный порох, поскольку он не является стабильным химическим соединением и действие его со временем меняется.

Уже после того, как я отослал свой отчет, пришло известие о том, что профессор Отто из Брансвика вновь открыл мой метод получения улучшенного пироксилина и опубликовал его. Мои работы в Шпандау были засекречены, как и мои отчеты для военного министерства, поэтому профессор Отто по праву, как первый, опубликовавший работу, считается изобретателем метода. Такое со мной происходило довольно часто. На первый взгляд это кажется несправедливым и обидным, когда приоритет в открытии отдается человеку, успевшему первым обнародовать результаты своих трудов, тогда как другой исследователь, дойдя до решения первым, не хочет о нем рассказывать до тех пор, пока не проведет его всестороннее исследование. Однако следует признать, что должен существовать какой-то строго определенный признак, по которому можно было бы определить приоритет. Для науки и для человечества важна не личность изобретателя, а сам предмет, который и доводится до всех общедоступной публикацией.

Телеграфная комиссия

После того как угроза высылки из Берлина перестала мне угрожать, я смог вновь вернуться к занимавшему меня вопросу об устройстве телеграфной связи. Первым делом я написал и отправил генералу Этцелю, начальнику находившегося тогда в ведении Генерального штаба армии оптического телеграфа[51], записку о состоянии телеграфного дела и о тех улучшениях, которые в него можно внести. В результате меня прикрепили к специально созданной при Генштабе комиссии, целью которой была подготовка к переходу телеграфа с оптического на электрический. Доверие, которым прониклись ко мне сам генерал и его зять, профессор Дове, было настолько велико, что почти все мои предложения получали поддержку комиссии, и я же получал заказ на их выполнение.

Тогда считалось, что протянутые по воздуху на столбах и ничем не защищенные провода обязательно в самое короткое время будут украдены местным населением вместе со столбами. Поэтому во всех европейских странах, в которых хотели провести электрический телеграф, велись эксперименты по подземной прокладке. Более всего были известны опыты профессора Якоби из Санкт-Петербурга. В качестве изолятора он использовал смолу, каучук и даже стеклянные трубки, но большого выигрыша все эти материалы не давали. Наша комиссия также начинала с подобных опытов, но получаемая изоляция была весьма слабой и кратковременной.

В то время на английском рынке появилась гуттаперча[52], и мой брат Вильгельм прислал мне из Лондона, просто как интересную новинку, несколько ее образцов. Замечательная особенность этого материала делаться пластичным при нагревании и затвердевать при охлаждении, становясь при этом хорошим изолятором, сразу привлекла мое внимание. Я обмотал проволоку нагретой гуттаперчей и, охладив ее, обнаружил, что теперь она хорошо заизолирована. По моему настоянию комиссия приступила к масштабным опытам по такому типу изоляции, которые были начаты летом 1846 года и продолжались почти весь следующий год. В самом начале, в 1846 году, когда опытный кабель прокладывали вдоль строившейся Анхальтской железной дороги, проволоку закатывали в гуттаперчу при помощи вращающихся валиков. Однако в результате получался непрочный и легко трескавшийся шов. И я сконструировал специальный винтовой пресс, в котором подаваемая под высоким давлением нагретая гуттаперча равномерно обволакивала медный провод, не оставляя никакого шва. Заключенные в гуттаперчу в собранном Гальске по моей модели прессе провода были надежно заизолированы и надолго сохраняли свои свойства.

Первую значительную подземную линию с проволокой, защищенной таким способом, я провел летом 1847 года. Проложена она была между Берлином и Гросбереном[53]. Линия замечательно выдержала испытания, и, таким образом, вопрос с надежной изоляцией подземных проводов с помощью гуттаперчи и моего пресса был признан решенным. И не только подземных: подводные кабели начиная с того времени изолировались тем же способом.

Комиссия постановила, что в основу телеграфных линий в Пруссии будут положены моя система телеграфов и провода, заключенные в гуттаперчевую оболочку.

Я же окончательно убедился в том, насколько был прав, когда решил связать свою дальнейшую жизнь с телеграфом, поэтому уже осенью 1847 года уговорил Иоганна Гальске, с которым еще больше сошелся в процессе совместной работы, продать его часть бизнеса компаньону и вместе со мной открыть телеграфную мастерскую. При этом я отдельно оговорил условие, что после выхода в отставку я стану полноправным совладельцем предприятия[54]. Поскольку у нас не было достаточного капитала, я обратился за помощью к жившему тогда в Берлине моему кузену, адвокату Георгу Сименсу, который дал нам 6000 талеров[55] для открытия небольшой мастерской при условии получения части прибыли в течение шести лет. 12 октября 1847 года в здании, расположенном в дальнем конце Шонебергштрассе, мы открыли свою мастерскую. В том же здании мы сняли для себя и жилую квартиру. Дело даже без дополнительных капиталовложений пошло настолько быстро, что уже вскоре фабрика Сименса и Гальске, с филиалами во многих европейских столицах, получила поистине всемирную известность.

Мое высокое положение в телеграфной комиссии позволяло надеяться, что впоследствии меня поставят во главе всей прусской телеграфной сети. Однако государственная служба меня никогда не привлекала, и я отдавал себе отчет в том, что буду больше полезен миру, если сохраню независимость. Поэтому я решил отказаться от столь блестящей перспективы. Но и уходить в отставку, а значит, и оставлять работу в комиссии, пока она не закончила свою работу и не определила окончательно пути развития телеграфа в Пруссии, я не хотел.

В то время в комиссии я вел борьбу за то, чтобы телеграфом могли пользоваться и простые люди, а не только военные, что вызывало у последних сильнейшее противодействие. Между тем проложенный тогда по маршруту Берлин – Потсдам воздушный телеграф работал настолько быстро и четко, что его нельзя было даже сравнивать с действовавшими ранее семафорами, и это явно говорило о том, что общественности необходимо предоставить к нему самый широкий доступ. Известие о волшебной эффективности нового способа связи быстро распространилось в народе и произвело настоящий фурор. О нем заговорили даже в самых высоких кругах общества. Дошло до того, что принцесса Прусская пригласила меня лично прочитать в Потсдаме ее сыну, будущему кронпринцу Фридриху-Вильгельму и императору Фридриху, лекцию об устройстве электрического телеграфа. Лекция, сопровождавшаяся демонстрационными сеансами связи между Берлином и Потсдамом, и моя пояснительная записка, в которой я рассказывал о будущем, какое может иметь телеграф, если сделать его общедоступным, безусловно, помогли убедить представителей высшего общества в правоте моих требований.

По моей инициативе комиссия постановила провести в марте 1848 года публичный конкурс для телеграфных проводов и аппаратов и определила четкие условия его проведения. За лучшие модели и решения были обещаны крупные денежные премии, а победители получали приоритетные права на размещение государственных заказов. Я практически не сомневался в том, что смогу победить в этом конкурсе, который стартовал 15 марта. Но уже 18-го он прекратил свою работу, а вместе с ним прекратилась работа и всей комиссии.

Революция

Увлеченный своей работой, я почти не замечал тех волнений, которые сотрясали всю Германию после февральской революции в Париже. Между тем бури стихийных политических выступлений с легкостью сметали слабые плотинки, которые бездумно и бестолково ставила на их пути правящая верхушка. Недовольный царившими в стране порядками, немецкий народ был уверен в том, что изменить их можно только насильственными способами, и уверенность эта передавалась даже в высшие светские и военные круги. Совершенно бессмысленные разговоры на национальные и политические темы еще больше раззадоривали толпу, активность которой подогревалась еще и жаркой летней погодой, стоявшей тогда по всей Германии.

Возбужденный народ слонялся по берлинским улицам, обменивался явно преувеличенными слухами об успехах революции в различных городах страны и внимательно вслушивался в речи многочисленных уличных ораторов и агитаторов, собственно, и распространявших эти заводившие толпу слухи. Полиция практически бездействовала, и даже армия, свято выполнявшая свои обязанности, почти не была видна. Сначала пришла воодушевляющая новость о победе революции в Дрездене и Вене, после всех поразило убийство часовых у здания Государственного банка, а кульминацией событий стала сцена, происшедшая на дворцовой площади. Все это привело к тому, что даже мирные граждане, собиравшиеся в народные дружины для охраны порядка, перешли в массе своей на сторону революции. Из своего окна я лично видел, как некоторые из этих дружинников, в страшном волнении сбрасывая с себя форменные шарфы, бежали к Анхальтским воротам и кричали: «Измена! Войска стреляли в нас!» За несколько часов весь город был застроен баррикадами, а королевская стража атакована и побеждена. По всему городу завязалась борьба с по большей части лишь оборонявшимися гарнизонными войсками, оставшимися верными своим знаменам.

Сам я, находясь тогда согласно приказу в составе специальной комиссии, не принадлежал к какой-то конкретной части и с замирающим сердцем следил за ходом борьбы. На следующий день король обнародовал прокламацию, которая восстановила мир и порядок. В полдень 19 марта толпа граждан, пришедших поблагодарить его за принятое решение, заполнила площадь перед замком. Я не мог удержаться, надел гражданский костюм и, выйдя на улицу, смешался с народом. Люди, не сдерживая чувств, выражали радость по поводу мирной прокламации. Но эйфория продолжалась недолго. К замку стали подходить процессии с погибшими. Потом говорили, что народ таким образом хотел показать королю, сколько бед натворили его солдаты. На дворцовом балконе вид процессий произвел страшный эффект. Увидевшая груду окровавленных тел королева потеряла сознание. К замку подносили все новых и новых убитых. И когда скрывшийся в замке король, несмотря на требование народа, отказался во второй раз выйти на балкон, толпа бросилась крушить ворота, чтобы показать ему огромное количество новых убитых.

Наступил критический момент. Дело шло к вооруженной борьбе, исход которой трудно было предсказать, ибо дворец тогда охранял всего лишь один батальон, все же остальные войска по личному приказу короля были выведены из города, однако дело спас молодой князь Лихновский. Он вышел на площадь и со стола, поставленного в ее центре, обратился к собравшимся. Он сказал, что его величество король, руководимый добротой и милосердием, стремясь положить конец кровопролитию, приказал войскам не противиться народу и отдал себя под защиту граждан. По его словам, все требования народа будут безусловно удовлетворены, а теперь революционеры могут спокойно разойтись по домам. Речь его произвела на присутствовавших сильное впечатление. На заданный из толпы вопрос о том, действительно ли будут удовлетворены все требования, он ответил: «Да, господа, все!» – «Что, и курить можно?» – спросил другой голос. «И курить». – «А в Тиргартене[56]?» – «Да, господа, и в зоосаде можно». Эти слова стали решающими. «Ну, если так, – заговорили в толпе, – стало быть, и правда можно расходиться». Площадь быстро очистилась. Так обещание разрешить свободное курение в зоопарке, скорее всего данное молодым князем под личную ответственность, возможно, предотвратило надвигавшуюся трагедию.

Происшедшее на дворцовой площади произвело на меня глубочайшее впечатление. Все это ясно показывало непредсказуемость возбужденной толпы и связанную с этим опасность. С другой стороны, этим столь же ясно раскрывалось, что для толпы важны не столько глобальные политические вопросы, сколько маленькие житейские проблемы. Запрет курения на улицах, а еще строже – в зоопарке и связанные с этим постоянные стычки с жандармерией и с полицейскими – вот что на самом деле было одной из главных проблем, волновавших большинство берлинцев, из-за которой они и шли на баррикады.

С победой революции деловая жизнь в Берлине почти остановилась. Аппарат правительства, казалось, уснул. Телеграфная комиссия, хотя официально ее никто не закрывал, тоже прекратила работу. Тем более я был восхищен энергией моего друга Гальске, который в это сложное время, несмотря на отсутствие заказов, продолжал спокойно собирать телеграфные аппараты. Я же находился в весьма сложной ситуации, когда по прежнему месту моей службы работы не было, а нового назначения мне никто не давал. С другой стороны, мне казалось нечестным просить об отставке в то время, когда вокруг все говорили о приближающейся войне.

И тут снова в моей жизни, как это часто бывало, произошло событие, указавшее новое направление деятельности.

Подводные мины

Восстание граждан Шлезвиг-Гольштейна[57] против датского господства закончилось успехом. Это привело к активизации национального движения и формированию по всей Германии добровольных отрядов для помощи соотечественникам, сражающимся на севере страны с иноземными угнетателями. В свою очередь Дания, не собиравшаяся так просто отдавать свои иностранные владения, также готовилась к войне, а газеты Копенгагена требовали от правительства начать бомбардировку главного центра освободительного движения – города Киль.

За год до этого мой шурин Гимли получил в Киле пост профессора химии и теперь жил совсем рядом с Кильской гаванью. Сестра Матильда в своих письмах жаловалась, что она страшно боится датских бомб, которые в женском воображении уже превратили ее дом в руины. Она имела все основания для опасений: «морская батарея Фридрихшорт», как называли прикрывавшую вход в гавань маленькую крепость, все еще находилась в руках датчан, а это означало, что для датского флота подход к городу был полностью открыт.

Опасность эта натолкнула меня на мысль о том, что вход в гавань можно закрыть подводными минами с электрическими взрывателями. Мои защищенные гуттаперчей провода представлялись идеальным средством для того, чтобы в нужный момент произвести удаленный подрыв мины с берега. В письме я рассказал об этом плане шурину, который с энтузиазмом его поддержал и сразу довел до временного оборонного правительства государства. Оно идею одобрило и отправило в Пруссию специального посланника, доставившего правительству страны просьбу откомандировать меня в Киль для исполнения работ по защите гавани. Серьезным препятствием в осуществлении этой миссии было то, что Пруссия еще находилась с Данией в состоянии мира. Но мне ясно дали понять, что командировка состоится, как только обстоятельства изменятся, а они в скором времени обязательно изменятся.

В ожидании этих изменений я занялся подготовкой мин. В качестве оболочки были использованы большие непромокаемые прорезиненные мешки, вмещавшие до 500 килограмм пороха каждый. Также я в спешном порядке подготовил необходимое количество изолированного провода, электрических взрывателей и гальванических батарей. Наконец генерал фон Рейер, глава департамента военного министерства, в приемной которого я ежедневно ожидал приказа об отправке, объявил мне, что его только что назначили военным министром, что война с Данией – вопрос решенный и что мое новое назначение станет первым военным выступлением против датчан. К тому времени все мои приготовления были уже завершены, и вечером того же дня я отправился в Киль.

В охваченной сильнейшими волнениями Альтоне[58] меня уже поджидал Гимли. Оттуда мы на специальном поезде отправились в Киль. Известие о вступлении в войну Пруссии уже дошло сюда, но еще не все в это верили. Однако все сомнения разбивались, как только люди видели меня в прусской военной форме, что совершенно очевидно было ярким доказательством долгожданного события, поэтому на всем пути до Киля, как и в самом городе, меня встречали с неизменным и чрезвычайным восторгом.

Мой шурин уже успел подготовить в городе все для быстрейшего минирования, так как появления боевых датских кораблей здесь ждали буквально со дня на день. Из Рендсбурга[59] уже пришел корабль с грузом пороха, подготовлены были и многочисленные добротно осмоленные бочки, которыми при необходимости можно было заменить недостающие прорезиненные мешки. Бочки эти мы сразу заполнили порохом, снабдили взрывателями и закрепили на якорях в узком проходе к купальне в 20 футах[60] от поверхности воды. Провода от них были разведены по двум береговым наблюдательным пунктам так, чтобы мины взрывались только тогда, когда контакты одновременно замыкали в обоих пунктах.

На каждом пункте в расчете на каждую мину были установлены специальные вертикальные стержни. Наблюдатель, увидев, что на линии одной из мин появился вражеский корабль, должен был замкнуть контакт у стержня, отвечавший за эту мину, и не размыкать его, пока судно не сойдет с линии. Таким образом, оба контакта замыкались лишь тогда, когда корабль находился почти точно над миной. Испытания, проведенные с уменьшенными минами и небольшими лодками, показали, что такая система действует весьма успешно.

К тому времени в битве при Бау гольштейнские и немецкие добровольцы были наголову разбиты датскими войсками, а многие из них попали в плен. Удивительно, насколько быстро после этого обычно мирное население Шлезвиг-Гольштейна прониклось военным духом и идеей национальной ненависти. Ярче всего это проявлялось у женщин. Я тому был непосредственным свидетелем.

Во время одного из собраний некая молодая симпатичная девушка попросила меня объяснить принцип действия подводных мин, которыми был защищен город. Узнав, что в случае удачи целый корабль со всем экипажем взлетит на воздух, она тут же взволнованно спросила: неужели найдется человек, который сможет вот так просто, одним движением руки, погубить сразу сотню человеческих жизней? Я ответил, что, конечно, найдется, оправдывая это военными действиями. После этого она с негодованием отвернулась и в дальнейшем старательно меня избегала. В следующий раз я встретил ее уже после битвы при Бау. Возглавлявший прусские войска граф Врангель[61] уже подходил к границе Шлезвиг-Гольштейна, и воинственный дух в стране был на самом подъеме. К моему искреннему удивлению, хорошенькая оппонентка, завидев меня, не только не отошла в сторону, но, наоборот, первой подошла и спросила, в исправности ли пребывает мое минное заграждение. Я заверил, что все мины в порядке, а поскольку датский флот был уже близок, вскоре все смогут убедиться в их эффективности. Я желал таким резким ответом вновь возбудить ее негодование, которое так шло ей. Ненависть и правда проступила на ее лице, но сопровождалась она неожиданной фразой: «Ах, я была бы рада увидеть, как сотни этих извергов будут извиваться в воздухе». Оказалось, что ее жених, участвовавший в битве при Бау, был ранен и, попав в плен, теперь находился на корабле «Droning Maria», команда которого обращалась с пленными весьма сурово. Этим и объяснялось такое резкое изменение ее гуманных чувств.

Фридрихшорт

В городе говорили, что Копенгаген приказал начать бомбардировку Киля, не дожидаясь, пока его займут немецкие войска. Я опасался за оборону города, поскольку при тщательном изучении фарватера оказалось, что для среднеразмерных судов он шире, чем предполагалось ранее. Кроме того, датский флот мог спокойно встать на якорь возле Фридрихшорта, откуда начать неторопливый и обстоятельный обстрел города. Поэтому мне казалось важным захватить крепость. Сделать это было не сложно: датский гарнизон состоял из небольшого числа солдат-инвалидов, бояться которых было просто стыдно.

О своих опасениях я доложил вновь назначенному коменданту Киля, ганноверскому майору. Он был со мной всецело согласен, тем более что ему недавно стало известно, что датская эскадра как раз и имеет первой целью занятие и укрепление Фридрихшорта, но у него не было достаточного числа людей для захвата крепости. В ответ на это я напомнил коменданту, что для содействия в таком благородном деле вполне можно задействовать силы народной милиции. Хоть комендант и сомневался в этой моей затее, тем не менее он приказал трубить сбор народных сил самозащиты, чтобы довести до них мое предложение. Очень быстро собралось значительное число граждан. Обратившись к ним, я попытался доказать, что их жизнь и благополучие сейчас в большой мере зависят от того, кто первым займет Фридрихшорт, что сегодня сделать будет легко, а завтра – невозможно.

Мое выступление пришлось гражданам по душе. После короткого совещания бойцы милиции согласились в ту же ночь штурмовать крепость при условии, что командовать штурмом буду я, на что я, естественно, ответил согласием. При поддержке коменданта, который хоть не имел команды, зато предоставил в наше распоряжение городской арсенал, мы быстро снарядили из 150 мужчин экспедиционный корпус, усилив его резервом из 50 человек.

Уже ближе к полуночи отряд выдвинулся в направлении района Хольтенау, откуда планировали начать штурм. Наш милицейский отряд тихо и бесстрашно подошел к укреплению, спокойно прошел по оказавшемуся, к нашей радости, опущенным подъемному мосту и с громким криком «ура!» быстро овладел фортом. К сожалению, датчане не оказали нам никакого сопротивления. В комендантской я устроил свой штаб, куда вскоре были доставлены плененные солдаты гарнизона, состоявшего всего из шести, по-видимому, совершенно забытых датчанами престарелых сержантов и пиротехников. Все они были взяты мной под стражу как первые военнопленные и на следующее утро отправлены в Киль. Коренные шлезвиг-гольштейнцы, все они были очевидно довольны тем, что их освободили от датской службы.

На другое утро мне доложили, что на рейде перед крепостью появился датский военный корабль. Спустя короткое время в штаб приволокли шпиона, подававшего из крепости какие-то сигналы. Старый человек, он весь трясся в руках державших его крепких молодых парней. После подробного допроса выяснилось, что старик был гарнизонным пастором. Напуганный шумом в обычно тихой старой крепости, он пытался привычными знаками дать понять рыбакам из расположенной на другом берегу гавани деревни Лабоэ, чтобы они прислали за ним лодку.

Небольшое датское военное судно спокойно стояло на якоре в ожидании возвращения отправленной в Лабоэ шлюпки, после чего опять ушло в море. Я распорядился срочно поднять над фортом черно-красно-золотой флаг и расставил на стенах караулы, с тем чтобы на судне поняли и доложили командованию, что морская батарея Фридрихшорт захвачена немецкими войсками. И правда, вскоре весть об этом появилась в датских документах и газетах.

Так началась моя веселая жизнь в крепости. Милиционеры прилежно выполняли свои обязанности. К своему удивлению, я обнаружил среди них даже представителей довольно известных в Шлезвиг-Гольштейне дворянских фамилий и почетных граждан Киля. Несмотря на знатность, все они беспрекословно выполняли приказы избранного ими самими командиром молодого прусского артиллерийского офицера. Я распорядился поправить земляные валы, отремонтировать бойницы и расставить на уцелевшие помосты найденные старые пушки. В порядок был приведен пороховой склад, а кильские мастера построили плавильную печь для отливки пуль. Во всем этом мне помогал добровольно следовавший за мной еще из Берлина денщик по имени Хемп. Человек это был хорошо образованный и деловой, впоследствии сопровождавший меня во всех моих телеграфных работах и получивший наконец пост главного инженера Индо-Европейской телеграфной линии, который он занимал вплоть до прошлого года. С его помощью нам удалось обучить нескольких человек худо-бедно обращаться с пушками и уже на третьи сутки после захвата форта устроить пробные стрельбы, которые далеко разнесли весть о нашей первой победе.

Вскоре нас начали навещать жители Киля. Среди посетителей были комендант Киля, члены временного правительства, супруги и близкие моих милиционеров, желавшие увидеть, в каких условиях они живут. Через неделю после начала посещений мой отряд изрядно поредел, поскольку приходившие жены убеждали своих мужчин в том, что их отсутствие наносит семье ощутимый урон. Было понятно, что долго мне не удастся сохранять свой отряд, состоявший из мирных граждан, не желавших отказываться от своих частных дел. С другой стороны, в Гольштейне еще почти не было своей армии, если не считать маленьких отрядов, самоотверженно сражавшихся с датчанами на севере страны.

Теперь передо мной стоял выбор: либо отказаться от завоеванной крепости, либо заменить гражданскую милицию более постоянными силами. По моим рассуждениям, наиболее подходящими для такой замены были молодые крестьяне, жители расположенного напротив форта, на южном берегу кильской бухты, большого прихода. Не теряя времени, я, взяв с собой часть милицейского отряда, с флагами и барабанным боем отправился в главное селение прихода – Шенберг. Там созвал старейшин и объяснил им, что ради собственной безопасности им следует отрядить своих взрослых сыновей на защиту крепости. Начались длинные, тяжелые переговоры, самое живое участие в которых помимо старейшин принимали еще и стоявшие за ними жены. Старые крестьяне говорили, что, если «господа», как они называли правительство, пожелают, чтобы их дети воевали, они должны приказать, и тогда будет понятно, что и как делать, а пока такого приказа не было. Если же датчане и правда нападут на их приход, тогда они смогут и без команды дать им достойный отпор и вступиться за свою землю, а «идти на ту сторону бухты» добровольно они не согласны.

Крестьяне упорно стояли на своем, что вызывало неизменное одобрение их жен, а меня искренне раздражало. На нижненемецком наречии, знакомом мне еще с детства, я объявил им, что все они упрямые и тупые ослы и трусы и что во всей Германии женщины храбрее, чем здешние мужчины. Чтобы не остаться голословным, я показал им статью в газете, где рассказывалось о том, что в Баварии для защиты от датчан был создан женский боевой отряд, поскольку у мужчин не хватило мужества сделать это. «Мне остается, – добавил я от себя, – дождаться этих женщин, чтобы они помогли мне защитить крепость».

Как ни странно, это заявление подействовало. Когда я вместе со своим маленьким отрядом уже собрался покинуть селение, ко мне подошла делегация от крестьян, которая попросила меня чуть-чуть подождать. Обсудив вопрос еще раз, они заявили, что им не нравится идея, что их родину должны защищать женщины. Я согласился с ними и заявил, что в таком случае они должны выставить не менее 50 мужчин, а иначе мне с ними и связываться не стоит. Нас хорошенько накормили, а через час передо мной уже стояло 50 собранных и готовых к походу молодых людей. Следом за нами крестьяне отправили несколько телег с провиантом, как сказала мне жена сельского старосты, «чтобы мальчики в крепости не голодали». Так мы переходили из деревни в деревню, повсюду встречая понимание и добиваясь успеха. К ночи я привел в крепость отряд из полутора сотен крепких парней, за которыми следовал целый обоз со съестными припасами.

На следующий день я отпустил милицию, оставив лишь нескольких добровольцев, пожелавших помочь мне в обучении молодых крестьян военному делу. К моему удовольствию, обучение пошло быстро и уже через несколько дней у меня образовался неплохой боевой отряд. Амуницией и вооружением нас обеспечил всегда помогавший нам комендант Киля (к большому сожалению, я забыл его имя). Временное правительство признало мой добровольный отряд официальным, и его бойцам начали выписывать государственное жалованье. Больше всего в обучении солдат мне помогал денщик Хемп, которого я назначил начальником крепостной артиллерии. Пушки форта были старыми и уже никуда не годились, вполне рабочими можно было считать лишь одно 24-фунтовое орудие и одну гаубицу. Тем не менее они помогали в борьбе с датским судном, постоянно стоявшим в гавани. Оно достаточно уважительно относилось к раскаленным ядрам, которые мы отправляли в его сторону всякий раз, когда корабль подходил к нам на расстояние выстрела.

Но вот как-то утром мне сообщили, что на рейде перед бухтой стоят три больших датских военных корабля. По всему казалось, что они намереваются напасть на крепость, плохое состояние и слабая защита которой делали это предположение вполне вероятным. Самым уязвимым ее местом были ворота со стороны порта. Подъемный мост был почти разрушен, ров был сух, а глядя на равелин[62], нельзя было с уверенностью сказать, есть он или его нет. К тому времени мой шурин Гимли успел заменить несколько бочковых мин на привезенные из Берлина более надежные и мощные мины в прорезиненных мешках, и я решил использовать освободившиеся устройства для минирования подходов к воротам. За день до тревоги я приказал вырыть в равелине глубокую яму, чтобы поместить в нее бочку с порохом. До вечера моим солдатам не удалось закончить работу, и я оставил яму открытой, выставив у нее караул. Утром следующего дня, после того как прозвучал сигнал тревоги, я попросил своего брата Фридриха, который вместе с Вильгельмом и Карлом приехал вслед за мной сначала в Киль, а потом во Фридрихшорт, подготовить провода, чтобы в случае атаки со стороны вала взорвать мину.

Между тем корабли подошли к форту на расстояние пушечного выстрела. Исправные орудия были подготовлены к стрельбе, печь по выплавке пуль работала на полную мощность. Я запретил стрелять до тех пор, пока корабли не проявят явные признаки агрессии и не постараются занять вход в гавань. Незанятых солдат я собрал во дворе, для того чтобы распределить между ними обязанности, а заодно заразить их духом храбрости и бодрости. Неожиданно у самых ворот прогремел взрыв и столб пламени взметнулся в воздух. Меня как будто что-то ударило в грудь. Вокруг стоял звон бьющихся стекол и грохот падающей с крыши черепицы.

Конечно, все это могло быть только результатом взрыва мины. Я тут же подумал о том, что могло случиться с моим несчастным Фрицем, и бросился к воротам. К счастью, он встретил меня за ними живым и невредимым. По его объяснениям, после того как мина была подготовлена, он установил гальваническую батарею на валу, один провод подключил к одному из ее полюсов, а другой провод привязал к ветке, дабы он всегда был под рукой. Но только он собрался доложить мне о том, что задание выполнено, как раздался взрыв и его столкнуло с вала вовнутрь крепости. Сильный порыв ветра обломил сухую ветку, к которой был привязан второй провод, и он упал прямо на батарею, что и привело взрывное устройство в действие.

Более сурово досталось от взрыва часовому, стоявшему на бруствере равелина. Я нашел его лежащим довольно далеко от воронки и не подающим признаков жизни. Рядом валялось наполовину засыпанное землей ружье с примкнутым штыком. Мощный поток воздуха, вызванный взрывом, перекинул солдата через кратер и отбросил на несколько метров. К счастью, ему удалось, выставив вперед ружье, смягчить последствия падения. Уже через час он очнулся, и хотя у него из носа и из ушей шла кровь, а все тело было покрыто синяками, в целом он был невредим и уже через несколько дней полностью вернулся в строй. Значительно серьезнее пострадал кильский врач, который, получив известие о возможном бое с датской эскадрой, поспешил во Фридрихшорт. Во время взрыва он как раз проезжал по мосту. Вместе со своей повозкой он упал в ров и получил множество серьезных ушибов. Сильные ожоги получил повар, несший миску с горячим супом: в результате взрыва он упал с лестницы и опрокинул миску на себя.

Механическое воздействие этого взрыва, который, в сущности, был вертикальным выстрелом из земли 500-килограммового порохового заряда, было весьма интересно и распространилось на значительное расстояние. Во всем форте не осталось ни одного неповрежденного помещения. Огромное воздушное давление повредило двери и стены, многие из которых покрылись трещинами. Оконные стекла вылетели даже в деревнях Лабоэ и Хольтенау. Судя по разрушениям, произведенным на таких расстояниях, перепад давления со стороны крепости составлял не менее одной атмосферы.

Когда я вернулся во двор, то нашел его опустевшим. Сначала я огорчился, подумав, что солдаты мои в испуге разбежались и попрятались кто куда, но, к моей радости, вскоре обнаружилось, что они просто разошлись по назначенным местам. Они восприняли взрыв как начало штурма, думая, что это рванула пущенная с корабля датская бомба.

Тем временем датские суда отказались от начала военных действий, развернулись и, оставив один корабль для блокады, вышли из бухты. В копенгагенских газетах позже было напечатано, что в кильской бухте взорвалась одна из мощных подводных мин, которыми там усеяно все дно, и в результате взрыва была полностью разрушена крепость Фридрихшорт. Наверное, с кораблей форт после взрыва и впрямь выглядел не очень солидно. До него возвышавшиеся над стенами красные черепичные крыши придавали крепости веселый пестрый вид. Теперь же черепица была снесена, и с кораблей создавалось впечатление, что домов внутри уже просто нет.

Датчане явно боялись мин. Это доказывает уже тот факт, что, несмотря на то что слабость артиллерийской обороны Киля была им известна, ни одно вражеское судно за время боевых действий так и не посмело зайти в его гавань. И хотя ни одна из этих мин не сработала, надо признать, что в военном смысле они себя проявили. Тем обиднее мне сознавать, что военные писатели впоследствии совершенно забыли эту происшедшую на глазах у всего мира и так бурно обсуждавшуюся историю обороны кильской гавани именно с помощью подводных мин. Даже немецкие историки приписывают их изобретение санкт-петербургскому профессору Якоби, хотя он испытал свои мины под Кронштадтом лишь спустя много лет. К тому же и сам профессор никогда не оспаривал мой приоритет на это изобретение и на первое его практическое применение. Когда после заключения мира мины извлекли из воды, оказалось, что порох в них совершенно сух, несмотря на то что он пробыл под водой в прорезиненных мешках два года. Это означает, что все они пребывали в рабочем состоянии и непременно сработали бы, если бы в этом возникла необходимость.

Комендант

Вскоре после того, как произошел этот взрыв, основные части прусской армии под командованием Врангеля вступили на землю Шлезвиг-Гольштейна. Я получил из Генерального штаба депешу, в которой мне объявляли благодарность за защиту Киля посредством подводных мин и за захват и оборону крепости Фридрихшорт. В той же депеше сообщалось, что в дальнейшем задача обороны крепости возлагается на недавно образованный шлезвиг-гольштейнский батальон под командованием лейтенанта Крона. Мне же с моим добровольческим отрядом предписывалось отправляться к устью бухты Шлей[63], перейти ее в удобном месте и склонить местное население к поимке датских беглецов, которые могли там появиться после намеченного сражения под Шлезвигом[64]. После сдачи крепости батальону Крона я отправился в Миссунд[65], на рассвете перешел Шлей и весело повел свой отряд по направлению к Фленсбургу[66]. Ранним утром до нас донеслись звуки пушечных выстрелов под Шлезвигом. Люди вокруг были совершенно спокойны, и казалось, что такие близкие бои их абсолютно не беспокоят. Датчан мы так и не увидели и только вечером от местных жителей узнали, что датская армия потерпела сокрушительное поражение и сейчас, преследуемая прусскими войсками, отступает к Фленсбургу. Слухи эти подтвердились, когда прусский авангард вошел в город и занял его.

Дальнейших инструкций по поводу того, что делать с моим добровольческим отрядом, у меня не было. Крепости, для обороны которой я их набирал, у меня теперь не было тоже, ее теперь охраняли настоящие военные. Поэтому я не считал себя больше вправе удерживать этих людей и отпустил их по домам, чем они очень быстро воспользовались. Я же отправился во Фленсбург, чтобы подать рапорт о своих действиях. Однако сделать это оказалось не так просто, ибо в городе еще творился совершеннейший беспорядок. Улицы были забиты военными обозами, и нигде нельзя было найти никакого начальства, ни военного, ни гражданского. Наконец мне посчастливилось встретить знакомого еще по Берлину капитана фон Застроу, которому я и излил свое горе. Он сообщил, что под его командование отдан вновь сформированный шлезвиг-гольштейнский корпус с артиллерийской батареей и на следующее утро он должен выступить в направлении Тондерна[67]. Испытывая серьезнейший недостаток в офицерах, он предложил мне взять на себя командование батареей. Уладить это дело у главнокомандующего и заодно передать ему мой доклад он обещал лично. Меня это вполне устраивало, поскольку я не хотел в такую минуту оставлять войну и убегать в мирный Берлин. Поэтому я тут же написал рапорт, в котором доложил о выполнении задания, о роспуске отряда, а также о том, что за отсутствием другого назначения я принял предложенное мне командование шлезвиг-гольштейнской батареей.

На следующий день я по пустынной равнинной территории, верхом, во главе преданной мне батареи отправился в Тондерн. Однако радость моя была недолгой. Прибыв в походный штаб, я получил от коменданта переданный с эстафетой приказ из Генерального штаба немедленно явиться к главнокомандующему. Получив лошадь, я уже ночью въехал во Фленсбург, где сразу отправился в штаб. Меня провели в большую залу одного из лучших городских отелей, где за длинным столом я смог увидеть множество офицеров самых разных званий и родов войск. У торца стола на диване сидели два молодых принца, а рядом с диваном, но уже с широкой стороны стола, сидел генерал Врангель. Когда я представился генералу, он встал, а вместе с ним встали и все офицеры, поскольку правила этикета не позволяли сидеть в то время, как главнокомандующий стоит.

Генерал выразил свое удивление тем, что я уже прибыл в штаб, хотя приказ он отправил лишь несколько часов назад. Я объяснил, что отправился обратно сразу после завершения марша и прибытия в походный штаб, после чего главнокомандующий сказал, что я, наверное, устал, и предложил мне чашку чаю. Он приказал мне сесть на его место, я пил эту чашку и чувствовал величайшую неловкость оттого, что я сидел, а все высокое общество вокруг меня стояло. Мне показалось, что таким образом главнокомандующий хотел показать всем, что он ценит людей за их заслуги, а не за чины и звания. Кроме того, он, вероятно, хотел таким образом провести небольшое занятие по правилам этикета. В последовавшей затем беседе генерал лично поблагодарил меня за минную защиту кильской бухты и за захват крепости Фридрихшорт. Он сказал, что теперь мне поручается усиление защиты кильской бухты и минирование гавани порта Эккернфёрде[68], поскольку он намеревается вести армию в Ютландию[69]. На это я возразил, что эккернфёрдская гавань слишком широка для того, чтобы защищать ее минами, и что целесообразнее было бы сделать это, установив по берегу несколько эффективных батарей. Тут же вокруг завязалось обсуждение вопроса о мнимом превосходстве морской артиллерии над сухопутными батареями. Я заявил, что хорошо устроенная и надежно защищенная земляным валом береговая батарея из восьми 24-фунтовых орудий, стреляющих раскаленными ядрами, вполне может сражаться с самым большим военным кораблем. Случаев, чтобы береговая батарея была разрушена до основания корабельными залпами, в военной истории не зафиксировано, а вот против раскаленных ядер ни один деревянный корабль устоять не может.

В результате этой аудиенции мне была официально поручена оборона кильского и эккернфёрдского портов. Меня назначили комендантом Фридрихшорта и выдали мне открытый приказ к коменданту Рендсбургской крепости обеспечивать меня по первому требованию оружием, амуницией и солдатами для Фридрихшортской крепости и эккернфёрдских батарей. Приказ этот комендант выполнил, однако особого рвения при этом не проявил: крепость его и сама не имела достаточных для хорошей обороны средств. Теперь Фридрихшорт наконец получил в свое распоряжение рабочие пушки и мог вести нормальную оборону. В Эккернфёрде же я оборудовал на плоском берегу к востоку от города одну большую, состоявшую из 12– и 24-фунтовых орудий, батарею и одну батарею гаубиц на высоком холмистом северном берегу бухты.

Ни Фридрихшорт, ни Эккернфёрде ничем особенно серьезным в эту кампанию себя, к сожалению, не проявили, зато уже в следующий год батареи Эккернфёрде прославились героическим сражением с датской военной эскадрой, в результате которой линейный корабль «Кристиан VIII» сгорел, а фрегат «Гефион» получил серьезнейшие повреждения и был взят в плен.

После проведения работ по укреплению обороны Фридрихшорта и строительству эккернфёрдских батарей дальнейшая моя жизнь стала довольно скучной. Теперь моя деятельность заключалась в основном в наблюдении за поведением стоявшего против Фридрихшорта вражеского блокадного корабля и в контроле над различными судами, заходившими в бухту.

Командование кильского гарнизона запретило торговым судам без надлежащего специального разрешения выходить из гавани, в связи с чем стоявшим тут же военным судам был отдан приказ при ослушании применять в их отношении силу. Все это вылилось в небольшую стычку, которая хоть немного разбавила однообразное течение нашей жизни.

Как-то вечером, когда я шел на своей комендантской лодке через бухту, намереваясь проинспектировать построенную на другом берегу рядом с Лабоэ батарею, некий голландский корабль, идя прямо на меня на всех парусах, вопреки всяким правилам попытался без позволения выйти из гавани. Я изо всей мочи крикнул капитану, чтобы он спустил паруса, остановился и назвал себя, иначе я отдам приказ крепостным орудиям открыть огонь. Голландец и его супруга, которые составляли чуть ли не весь экипаж судна, видимо, не восприняли мои слова всерьез, и капитан ответил, что его наши требования абсолютно не волнуют. В самый разгар наших переговоров на крепостном валу что-то сверкнуло, раздался грохот и прямо рядом с судном, взметнув столб брызг, упал снаряд. Это был предписанный уставами предупредительный выстрел. Однако судно даже не замедлило ход. Теперь по нему палили не только из крепости, но и со стороны Лабоэ, а пуще всего стал огонь, открытый по нарушителю из ружей со стоявших на берегу военных постов. Но смелый голландец не остановился и, покинув гавань, скрылся в ночной мгле.

На следующее утро посланные нами рыбаки нашли это судно стоящим на якоре недалеко от выхода из гавани. Экипаж был занят устранением полученных в бою повреждений. Корабль особенно пострадал от ружейных пуль. Храбрость капитана объяснялась очень просто: уже при первых выстрелах он закрепил руль, а сам с женой спустился в каюту, где и просидел в безопасности до тех пор, пока звуки пальбы не стихли вдали. Во все время боя, когда вокруг нас падали ядра и свистели пули, я вместе с экипажем моего ялика такой защиты не имели и теперь имеем возможность гордиться, что не струсили, находясь под настоящим артобстрелом. Хотя, признаться, шипение ядер и свист пуль особенно положительных эмоций у меня тогда не вызвали.

Кроме этого происшествия еще один случай, виной которому был осадный датский корабль, нарушил в конце лета скуку нашей крепостной жизни.

Из Генерального штаба мне сообщили, что добровольческий отряд под командованием майора фон дер Танна из Баварии ночью нападет на датский корабль, я же должен был всеми доступными способами поддержать смельчаков. Вскоре во Фридрихшорт прибыли лично майор и его адъютант, граф Бернсторф. Бойцы же его собирались в Хольтенау, где их уже ждали снаряженные для предстоящей ночной атаки лодки. Незадолго до начала мы устроили во дворе крепости смотр отряда, в результате которого у меня не сложилось уверенности в непременном успехе намечавшегося мероприятия. Отваги у них было с лихвой, а вот дисциплины и хладнокровия явно недоставало, и все усилия фон дер Танна и его помощника утвердить в этой храбрящейся толпе военный порядок не имели особенного успеха.

План атаки составил один моряк, служивший некогда нижним чином в датском флоте. Этот подобный Гераклу муж, облаченный в собственноручно сшитую наподобие адмиральской форму, призывал друзей по оружию проявить себя в бою героями. Обходя неровный строй, он то и дело спрашивал их, что те будут делать, когда, поднявшись на борт корабля, встретятся с датчанами. Одни отвечали, что ударят врага в лицо, другие – что собьют его с ног и так далее. «Адмирал» сперва спокойно слушал, а потом вдруг громогласно заявил: «А знаете, что сделаю я? Я схвачу двух датчан за шкирку и буду тереть их друг о друга до тех пор, пока не сотру в порошок». Такая предполагаемая тактика заставила меня еще больше усомниться в будущем подвиге отряда.

Согласно замыслу, лодки добровольцев в половине двенадцатого ночи в полной тишине и темноте должны были пройти мимо крепости и после того, как с крепости поступит сигнал о том, что корабль стоит без движения, начать атаку. Сигнал был подан вовремя, однако первую лодку мы увидели лишь в начале первого. Следующие два часа прошли в тишине, после чего вся эскадра с шумом и в беспорядке вернулась в порт. Оказалось, что сначала «адмирал» долго не мог найти объект атаки, а когда нашел, ему показалось, что корабль вооружился абордажными сетками, а на его борту объявлена тревога. По его словам, противник был кем-то оповещен о предстоящей атаке. С криком «Нас предали!» он развернул свою эскадру, и уже спустя минуты лодки добровольцев, потеряв всякий строй, наперегонки гребли к берегу. Однако утром мы увидели неприятельский корабль стоящим на том же месте, и даже в самую сильную подзорную трубу никто из нас не мог различить на нем каких-либо приспособлений, говоривших о его подготовке к бою.

Потом майор фон дер Танн жаловался мне, что причиной провала экспедиции была ужасная дисциплина и большое количество выпитого членами отряда для храбрости вина, а на повторение подобной аферы у него духу уже не оставалось. Мне было искренне жаль этих во всех отношениях симпатичных и приятных баварских офицеров, потерпевших такую глупую неудачу. Майор еще несколько дней гостил у меня, и потом, когда до меня доходили известия о его подвигах[70], я вспоминал эти дни с удовольствием.

После моего официального назначения комендантом Фридрихшорта и поручения мне защиты гавани Эккернфёрде военная жизнь потеряла для меня свой авантюрный, полный приключений характер и вместе с тем ту привлекательность, из-за которой я за нее так цеплялся. Поэтому, когда мои задачи были выполнены и когда уже начались мирные переговоры, сильно снизившие вероятность возобновления военных действий, меня вновь охватило страстное желание вернуться в Берлин, к своей научно-технической работе.

Первая дальняя линия

В мое отсутствие там произошли большие изменения. Военная комиссия по введению электрического телеграфа была расформирована, а сам телеграф был передан в ведение недавно созданного Министерства торговли. Руководил им теперь государственный советник Ноттебом, ранее входивший в руководство комиссии. Было принято решение продолжать начатое военными и первым делом в скорейшие сроки провести подземную линию из Берлина во Франкфурт, где заседало Немецкое национальное собрание. Меня спросили, не соглашусь ли я возглавить работы по проекту, который я ранее представлял в комиссии. В случае согласия я должен был обратиться к военному министру с просьбой на время постройки прикомандировать меня к Министерству торговли. Мне не очень нравилась перспектива служить под началом Ноттебома, но я принял предложение, так как оно позволяло оставить скучную службу в крепости и давало широкие возможности по претворению в жизнь моих телеграфных амбиций.

В Берлине я нашел, что Гальске уже вовсю занят подготовкой к прокладке линии. Из опасения, что воздушная линия в такое неспокойное время легко может быть разрушена, было принято решение прокладывать ее под землей на всем протяжении маршрута. Тщательно заизолированные гуттаперчей провода предполагалось укладывать вдоль железнодорожного пути на глубине полтора фута без всякой дополнительной защиты. Я предложил положить провода в железный или глиняный короб или защитить их железной проволокой, но мое предложение вследствие его дороговизны было отвергнуто. Контракт о поставке подземного кабеля был подписан с фабрикой резиновых изделий Фонроберта и Прункера. Фабрику эту я знал хорошо: именно ей я уступил ранее модель пресса для обтяжки медной проволоки гуттаперчей, и она с его помощью изготавливала провода для экспериментальной линии Берлин – Гросберен. Мне приходилось волноваться лишь о том, чтобы провода были заизолированы как можно лучше. Однако в связи с резко выросшим спросом из продажи пропала гуттаперча хорошего качества.

Чтобы ликвидировать это затруднение и ускорить работы, было решено прибегнуть к недавно изобретенному в Англии процессу вулканизации, когда гуттаперча соединяется с серой, что делает ее более стойкой к механическим повреждениям и приводит к улучшению изоляционных свойств. Это оказалось нашей ошибкой: сера легко соединялась с медью, в результате чего ближайшие к проволоке слои вулканизированной гуттаперчи насыщались металлом, что делало ее менее способной сдерживать электричество. Вследствие этого прекрасно заизолированные провода уже через несколько месяцев после прокладки теряли значительную часть своей защиты.

Испытания проводов на фабрике стоили нам многих трудов. Специально для этого Гальске изготовил гальванометр, существенно превосходивший по чувствительности применявшиеся тогда модели. Испытывая его, я в 1847 году заметил интересный факт. Даже совершенно заизолированный подсоединенный к батарее и положенный в воду провод давал небольшой ток, а при отсоединении его от батареи возникал ток той же силы, только обратный. Это было первое наблюдение электростатического заряда с помощью гальванической батареи. Сперва я думал, что тут происходит поляризация, поскольку считалось, что гальванометр не может регистрировать статическое электричество. Но эксперименты, проведенные на достаточно длинных и хорошо заизолированных линиях, заставили меня отбросить сомнения и поверить в то, что поляризация тут ни при чем и это именно электростатический заряд.

Весьма трудно было найти слабые места в изоляции длинного провода, но мне удалось преодолеть это затруднение следующим образом. Сухая, покрытая гуттаперчей проволока пропускалась через заполненную водой и изолированную от земли емкость, в то время как другая, намотанная на электромагнит молоточка Нефа проволока располагалась между испытываемой проволокой и землей. Специальный соединенный с землей проводами контролер погружал палец в емкость. Когда через нее проходил участок проволоки с поврежденной изоляцией, его несильно било током. Таким образом нам удалось найти и отремонтировать все слабые участки и добиться самого высокого качества.

Кстати, замечу, что такое изменение молоточка Нефа я сделал еще в 1844 году и назвал тогда получившийся прибор вольт-индуктором. Тогда же мне удалось наблюдать врачебный эффект, который производил индуктивный переменный ток вторичной обмотки. Моего брата Фердинанда тогда мучила сильная ревматическая зубная боль, с которой он не мог справиться никакими средствами. В процессе эксперимента с индуктором мы решили попытаться с помощью его тока, пропущенного через корень зуба, уничтожить или хотя бы смягчить боль. Первый опыт был проведен с передним зубом, причинявшим наибольшее страдание. Пронзившая брата резкая боль очень быстро утихла и совсем пропала. Брат всегда отличался мужеством и силой воли. Он тут же начал пропускать индуктивные токи через остальные корни и уже очень скоро смог насладиться тем, о чем мечтал всю последнюю неделю, – полным отсутствием зубной боли. К сожалению, эффект продержался недолго: уже на следующий день зубы заболели снова. Повторные процедуры оказывали положительное действие, но с каждым новым сеансом эффект становился все слабее, пока не исчез совсем. Эти первые опыты по применению электричества в медицинских целях посеяли во мне сомнения в его целебных свойствах, точнее, в том, что они могут быть не временными, а постоянными.

Осень 1848 года стала для меня чрезвычайно интересным и насыщенным периодом. По политическим причинам линию от Берлина до Франкфурта, где заседал парламент и где жил регент, надо было провести в самый короткий срок. Мешали этому, с одной стороны, народные волнения, а с другой – неожиданные для нас явления, появившиеся в подземных проводах. Первым с ними столкнулся мой друг Гальске, в обязанности которого входило подключение готовых участков к сигнальным аппаратам. В это время я был занят прокладкой линии между Франкфуртом и Айзенахом[71]. На этом участке решено было пустить ее по воздуху по той причине, что железная дорога там еще не только не была построена, но даже не была приобретена земля под ее постройку.

Первым делом Гальске обнаружил, что наши стрелочные телеграфы на коротких линиях действовали гораздо быстрее, чем ожидалось при таком сопротивлении проводов. На первом, проложенном от Берлина до Кётена[72], участке длиной 20 немецких миль[73] передаточный аппарат работал с удвоенной скоростью, тогда как приемный не работал вообще. Самым странным было то, что этот эффект проявлялся тем быстрее, чем лучше был заизолирован кабель. Гальске боролся с ним тем, что умышленно нарушал изоляцию, вставляя влаговпитывающие куски.

Устройство воздушной линии тоже не было легким. В тех местах, где земля под железную дорогу еще не была куплена, хозяева часто запрещали ставить столбы. Особенно сильно это проявилось в непрусских землях Гессен-Кассель и Гессен-Дармштадт. Конфликт между прусским и союзным правительствами после восстановления порядка в Берлине и возвращения прусской армии из Шлезвиг-Гольштейна резко обострился. Довести работы до конца удалось лишь после того, как я выпросил у регента эрцгерцога Иоганна специальный приказ. Но были и трудности чисто технического характера. В Германии было сложно достать железную проволоку, да и относились к ней с недоверием, поэтому линия делалась из проводов медных. Но еще во время своих неудачных опытов на линии Берлин – Потсдам я имел возможность убедиться, что, несмотря ни на какую изоляцию, в дождливую погоду она действовала из рук вон плохо. Тогда-то мне и пришла в голову идея использовать колокольчикообразные фарфоровые изоляторы. Внутренняя их сторона даже в дождь оставалась сухой, поэтому изоляция не портилась ни в какую погоду. Таким образом мне удалось тогда достичь наивысшего качества изоляции. К сожалению, я не утруждал себя спайкой проводов, мне казалось, что скрутить их будет вполне достаточно. Позднее оказалось, что это было серьезной ошибкой. Если в спокойную погоду линия действовала отменно, то при ветре сопротивление на ней неожиданно вырастало настолько, что аппараты вообще переставали работать. Только после того, как все скрутки были тщательно пропаяны, этот недостаток был полностью ликвидирован.

Весьма мешало нам и атмосферное электричество. На участках подъемов с равнины на гору по проводам часто пробегали разнонаправленные токи, что заметно ухудшало качество связи. Разразившаяся в конце осени сильная гроза доставила мне и линии много неприятностей. Это побудило меня создать специальный молниеотвод для защиты кабеля и аппаратуры. Пытаясь найти для него наиболее оптимальную форму, я поместил между двумя параллельными проводами на равных расстояниях шипы, шары и пластины и потом наблюдал за искрами, которые возникали после того, как я подавал на эти два импровизированных молниеотвода мощный заряд от лейденской банки[74]. Оказалось, что при слабом разряде искры шли исключительно через шипы, в то время как при сильном они предпочитали шары, а при очень сильном – пластины. Поэтому для борьбы с сильными молниями я выбрал расположенные близко друг к другу шероховатые металлические пластины. Достаточно часто, а иногда и достаточно серьезно на работе линии, особенно подземной ее части, шедшей в основном с востока на запад, сказывалось влияние северного сияния. Во время больших северных сияний 1848 года из-за быстро меняющихся токов связь между Берлином и Кётеном не работала по нескольку дней. Именно тогда и была замечена связь между земными токами, магнитными возмущениями и северными сияниями.

К тому времени как линию довели до Эрфурта[75], придумка Гальске с влажными вставками перестала действовать. Я понял, что хитрое поведение подземных проводов было связано с тем, что они заряжались статическим электричеством, как это было в испытаниях на заводе, при этом сама проволока представляла собой внутреннюю оболочку лейденской банки, а в роли внешней выступала окружавшая кабель сырая земля. Доказательством правоты этого предположения было то, что определенное с помощью подвешенной магнитной стрелки количество связанного электричества в идеально заизолированном проводе было строго пропорционально электрической силе включенной в цепь гальванической батареи и длине провода. Еще одним доказательством было то, что в каждой точке замкнутого провода, как и полагалось по закону Ома, сила электрического заряда строго соответствовала его напряженности. После того как я это выяснил, стало возможным с помощью специальных приспособлений если не полностью устранить, то сильно уменьшить этот мешавший дальней подземной связи эффект. Такими приспособлениями стали боковые ответвления в виде металлических сопротивлений без самоиндукции и автоматическая система ретрансляции, благодаря которой одну длинную линию можно было разбить на несколько коротких.

Моя теория электростатического заряда в замкнутых и открытых цепях шла вразрез с существовавшими тогда научными представлениями и поэтому в ученых кругах поначалу была встречена с недоверием. Сейчас, когда уже сложно себе представить, как культурный цивилизованный человек может жить без железных дорог и моментальной телеграфной связи, сложно представить как трудно было иногда раньше доказать миру то, что в настоящее время всем кажется ясным и понятным. Те знания, которые когда-то пробивались с превеликим трудом и усилием, сегодня печатаются в школьных учебниках и пособиях.

Я горд тем, что эта первая не только в Германии, но и во всей Европе линия дальней телеграфной связи была готова к работе уже зимой 1849 года. Именно с ее помощью об избрании во Франкфурте императора в тот же час стало известно в Берлине. Такой впечатляющий результат побудил прусское правительство тут же заняться проведением линии от Берлина до Кельна, далее – к прусской границе, к Вервье[76] и затем уже на Гамбург и на Бреслау. Для безопасности все эти линии были проложены под землей, как линия Берлин – Айзенах, хотя на ней и были уже найдены крупные недостатки. Главный состоял в том, что проложенные на малой – полтора-два фута – глубине вдоль железной дороги кабели легко повреждались железнодорожными рабочими, а также страдали от крыс, мышей и кротов. Поэтому было принято решение далее заглублять провода не менее чем на два с половиной – три фута, но даже тут мое предложение о внешней защите кабеля было отвергнуто в связи с тем, что это влекло за собой серьезные дополнительные расходы.

Телеграфная сеть Германии

Я согласился принять на себя руководство прокладкой линий на Кельн и Вервье, но для этого требовалось получить разрешение от моего военного начальства. Кроме того, я попросил откомандировать мне в помощь моего друга Вильгельма Мейера, всегда поддерживавшего меня в работе, если у него было свободное время, и поэтому бывшего компетентным в телеграфном деле. Он обладал замечательным организаторским талантом, а в управлении работами, при которых необходимо было организовать точное взаимодействие значительных масс рабочих сил, ему сложно было найти равного.

Трудности возникли при прокладке кабелей по дну Рейна и Эльбы. Из-за оживленного судоходства мы опасались, что они могут быть повреждены якорями тяжелых грузовых судов. Особенно это было справедливо в отношении Рейна, поскольку здесь якоря судов и рыболовецкие снасти угрожали кабелю почти по всей ширине реки. Просто обвить его железной проволокой, как это делалось на Эльбе и на малых реках, тут нам казалось недостаточным, поскольку, хотя она и защищала провода от повреждения острыми якорями малых шхун и рыбацкими снастями, для якорей больших судов ее было явно недостаточно. Поэтому специально для Рейна я приготовил особую систему, состоявшую из железных труб, по которым проходил кабель. Трубы были скреплены надежной металлической цепью и удерживались на месте с помощью достаточно тяжелых и больших якорей, в задачу которых входило победить судовые якоря и не дать им увлечь за собой и разорвать трубы с кабелем. Этот первый защищенный подводный кабель прослужил очень долго. Когда через много лет в этом месте строили железнодорожный мост, его извлекли из воды и нашли на нем множество зацепившихся якорей: шкиперы отрубали их для того, чтобы судно могло идти дальше. Система успешно справилась с возлагавшейся на нее задачей.

Много трудностей доставила нам прокладка линии от Кельна через Ахен[77] в бельгийский Вервье, где она должна была сомкнуться с уже начавшей строиться наземной линией Вервье – Брюссель. Ее приходилось проводить через многочисленные тоннели, в которых кабели укладывались в защитные трубы на стенах. Иногда приходилось взрывать в тоннелях участки железнодорожного полотна, дабы пропустить под ними кабель.

Во время постройки я познакомился с господином Рейтером, содержавшим голубиную почту между Кельном и Берлином. Его полезное и некогда выгодное предприятие все больше страдало от внедрения в жизнь электрического телеграфа. Об этом мне рассказала госпожа Рейтер, сопровождавшая мужа в его поездках. Я же посоветовал ей отправиться с супругом в Лондон и организовать там телеграфное бюро по примеру только что открытого неким господином Вольфом при поддержке уже упоминавшегося выше моего кузена адвоката Георга Сименса телеграфного бюро в Берлине. Супруги воспользовались моим советом и не прогадали. Телеграфное бюро «Рейтер» в Лондоне, как и его основателя, разбогатевшего и получившего баронский титул господина Рейтера, теперь знает весь мир.

Отставка

Когда прокладка была завершена и прусская линия в Вервье была подключена к бельгийской, меня пригласили в Брюссель прочитать во дворце королю Леопольду лекцию об электрическом телеграфе. На моей довольно пространной и сопровождаемой многочисленными опытами лекции помимо самого монарха присутствовали все члены королевской семьи. Высокопоставленные особы выслушали ее с вниманием и хорошо усвоили, что стало ясно из последовавших за ней вопросов и даже споров.

Между тем для меня настало время окончательно определяться со своей будущей карьерой. Военное начальство с большой неохотой продлевало мою приписку к Министерству торговли и ясно давало понять, что всему есть предел и далее никаких продлений не будет. У меня было три возможности: продолжить военную службу, либо, оставив ее, пойти в гражданское телеграфное ведомство, где мне обещали дать место главного техника, либо, оставив всякую службу, полностью посвятить себя научно-производственной деятельности.

Я выбрал последнее. После бурной и плодотворной телеграфной жизни вернуться в тихий и скучный гарнизон я уже не мог. Государственная служба меня абсолютно не привлекала. В ней полностью отсутствовало то товарищество, которое нивелировало разницу в чинах и званиях. Отсутствовала и та откровенность, которой компенсировалась известная военная грубость. Даже того малого времени, какое я прослужил в гражданском телеграфном ведомстве, хватило для того, чтобы в этом убедиться. Пока мои коллеги мало смыслили в телеграфе, все шло хорошо. Они если и вмешивались в мои дела, то в основном по финансовым вопросам. Но постепенно ситуация менялась, причем не в лучшую сторону. Мой непосредственный начальник, государственный эксперт и советник Ноттебом, понемногу стал вникать в технические тонкости, и идиллии пришел конец. Мне начали навязывать людей, которые только мешали, стали давать безграмотные, а иногда, по моему мнению, и вредные технические распоряжения, и все это приводило к постоянным стычкам, спорам и конфликтам, убивавшим всю радость от работы.

В это время начали проявляться дефекты линий, связанные с плохой изоляцией и слабой защитой кабеля, проложенного в рыхлой почве вдоль железной дороги. Найти и устранить повреждения в изоляции было чрезвычайно сложно, в особенности когда они не сопровождались внешними нарушениями. Тогда их действие проявлялось лишь по нескольку часов, и местонахождение повреждений засечь было сложно. Для поисков неисправностей и их устранения были назначены лица, мало что соображавшие в этом деле. Они просто изрезали всю линию, пытаясь найти поврежденные отрезки, породив своими раскопками и нарезками новые источники для будущих поломок. И все это было поставлено в вину мне и моей системе. Тем не менее именно мне доверяли прокладку все новых и новых линий. Тогдашнее политическое положение страны требовало как можно быстрее покрыть ее телеграфной сетью, даже если не было уверенности, что эта сеть будет действовать долго. Я опять предложил прокладывать провода в металлической трубе, как мы это сделали на Рейне, либо обматывать их железной проволокой, о поставках которой я уже договорился с одной кельнской фирмой. И мне опять ответили, что все это требует слишком больших дополнительных расходов и дополнительного времени, чего никому не надо, а потому пусть лучше все останется так, как было при первых опытах.

Тем временем наша с Гальске мастерская по производству телеграфных аппаратов, полноправным совладельцем которой при уходе с военной службы я становился, приобретала, благодаря мудрому руководству Иоганна и высокому качеству продукции, все большую известность и популярность. Огромное значение телеграфной связи получило общее признание. Особенно в ней были заинтересованы железнодорожные компании, которые, передавая по телеграфу служебные сообщения и специальные сигналы, могли существенно увеличить интенсивность движения и снизить риски аварий. Тут возникало множество научных и технических вопросов, в которых я мог помочь. Поэтому, делая свой выбор, я даже не сомневался. В июне 1849 года я подал в отставку, а вскоре покинул и пост заведующего технической частью при прусском правительственном телеграфе. По моей протекции место это занял Вильгельм Мейер, так же как и я оставивший военную службу.

За 14 лет из-за громоздкости действовавшего тогда процесса чинопроизводства я едва наполовину дошел до чина младшего лейтенанта, однако в отставку ушел, как и положено, старшим лейтенантом «с правом ношения армейской формы со знаками, положенными для отставных военных». После 12 лет службы я имел право на получение пенсии, однако счел за лучшее от нее отказаться, поскольку чувствовал себя совершенно здоровым и не мог представить положенного документа о нетрудоспособности. Моя отставка сопровождалась унизительным замечанием о формальной ошибке, допущенной в прошении. Политическая обстановка тогда сложилась так, что начальство уже не столь хорошо воспринимало мои проявившиеся во время войны национальные пронемецкие предпочтения.

Несмотря на то что моя воинская служба не дала значительных результатов, я все же вспоминаю ее с чувством удовлетворения. Она связана с приятнейшими воспоминаниями моей юности, дала мне настоящую путевку в жизнь и благодаря достигнутым успехам внушила уверенность в своих силах для достижения высших целей в жизни.

Возвращение

Нельзя сказать, чтобы жизнь моя после отставки сильно изменилась, разве что она стала более определенной, я же отныне во всем мог рассчитывать лишь на свои собственные силы. Теперь мне предстояло дальше развивать носившее мое имя предприятие и добиться уважения к себе уже как к ученому и технику. Конечно, я страстно желал заниматься научными исследованиями, но понимал, что ближайшие годы мне следует посвятить целиком технике и производству. Именно они должны были дать мне средства и показать направления для научных изысканий. Так оно и вышло.

Моя исследовательская и экспериментальная работа в то время определялась почти исключительно техническими потребностями. Особое внимание следовало уделить, например, той самой проблеме со статическим зарядом, с которой мы столкнулись при прокладке подземных линий и которая так мешала качественной связи. Кроме того, следовало придумать, как посредством измерения силы тока на концах линии определять возможно более точно место повреждения изоляции. Поскольку при измерении силы тока трудно было достигнуть желаемой точности, было решено замерять сопротивление, что привело к разработке более точных единиц и шкал его измерения. Для этой цели требовалось усовершенствовать измерительные приборы и сами способы измерения как силы тока, так и сопротивления проводника и сделать их более практичными и доступными. Словом, передо мной стоял целый ряд научных вопросов, без решения которых техника не могла продвигаться дальше по пути прогресса.

И я отдался решению этих задач со всей страстью, посвящая им все имевшееся у меня свободное от основного производства время. В этом деле мне изрядно помогал мой компаньон, талантливый, творчески одаренный механик Гальске. Особенно это справедливо в отношении многих изменений и усовершенствований, которые он внес в наш аппарат, получивший благодаря качественному и аккуратному изготовлению под контролем Гальске широчайшее распространение в телеграфных сетях. Ту большую славу, которую имела фирма «Сименс и Гальске» в телеграфном деле, можно в значительной мере приписать тому, что работами в ней руководил не часовщик, как это было прежде, а именно механик.

Тогда у нас не было времени для написания статей в журналах и научных монографий. Патенты мы также брали лишь в редких случаях. Германского патентного права тогда еще не существовало, а в Пруссии срок действия патента ограничивался совершенно произвольно смешными тремя-пятью годами, и тратить время на его получение не имело большого практического смысла. Поэтому значительная часть изобретений и технических решений, сделанных нами в те годы, не подтверждена ни документами, ни публикациями.

С последствиями этого я столкнулся несколько лет назад. Некий господин из Соединенных Штатов неожиданно заявил, что он является изобретателем подземного кабеля, провода в котором защищены гуттаперчевой изоляцией. Несмотря на то что такими проводами пользовались уже четверть века, он защитил свои права на это изобретение, что угрожало Американскому телеграфному обществу колоссальными убытками. Для того чтобы их избежать, Общество отправило в Берлин специальную комиссию во главе с директором, «генералом» Экертом. Ее целью было отыскать печатные сведения о том, что покрытые гуттаперчей провода были использованы мной еще в 1846 году. Они послали мне письменный запрос, на который я вынужден был ответить, что печатных документов по этому поводу найти нельзя, зато упоминание изолированных проводов присутствовало в актах комиссий Генерального штаба и телеграфной дирекции. Однако для них этого было мало. Американцы в поисках печатных публикаций пошли по другому пути. Во многих немецких газетах они дали объявление, в котором обещали солидное вознаграждение тому, кто найдет напечатанное в 1847 году описание подземных телеграфных проводов, проложенных вдоль Анхальтской железной дороги. Прием сработал. Уже через несколько дней из разных концов Германии к ним пришли газетные и журнальные вырезки с необходимыми описаниями. Члены комиссии поздравили меня с тем, что мои права на изобретение гуттаперчевых проводов были подтверждены, и уехали обратно в США. Однако результаты работы комиссии так и не были опубликованы. Говорят, что Общество сочло для себя более выгодным договориться с американским «изобретателем».

Свинцовая защита

После проведения линий на Франкфурт и на Кельн в Германии наибольшую популярность получила именно подземная прокладка. Под землей на глубине двух футов были проведены не только государственные линии из Берлина в Гамбург, Бреслау, Кенигсберг и Дрезден, но даже частные линии железнодорожных компаний. И это несмотря на то, что недостатки данного способа становились день ото дня все заметнее. Проложенные на глубине полутора-двух футов в рыхлой песчаной земле вдоль железнодорожного полотна провода, особенно старые, первые, все чаще становились жертвами крыс и мышей. Этого не случалось с проводами, проложенными глубже, но затем повреждения стали появляться и у них.

Мне тогда казалось, что с бедой можно справиться, защитив провода свинцовой оболочкой. Для этого я поступал так. Сперва через прямую свинцовую трубку я с помощью мехов проводил пеньковую бечевку и уже с ее помощью втягивал в трубку заизолированные гуттаперчей провода. Потом стягивал трубку так, чтобы провод сидел в ней возможно более плотно и между ее стенками и изоляцией не было пустот. Позже удалось просто покрывать провода свинцом, нагретым до определенной температуры, которую следовало некоторое время поддерживать. Проблемы же, связанные с поддержанием заданной температуры, я решил путем изобретения специального термоэлектрического агрегата.

Такие, защищенные свинцовой оболочкой, кабели мы с Гальске прокладывали в начале 50-х годов множество раз. Например, при налаживании связи полицейской и пожарной служб Берлина. Вот уже много лет эти трубы вполне успешно выполняют свою функцию. Постепенно эти линии заменяли новыми кабелями, но и сейчас, спустя 40 лет, еще можно встретить вполне сносно работающие освинцованные участки. Только в тех местах, где свинец входит в непосредственное соприкосновение с почвой и содержащейся в ней разлагающей органикой, которая вступает с ним в реакцию и образует ацетат и карбонат, оболочка быстро разрушилась.

Упомянутые выше полицейский и пожарный телеграф соединяли 50 берлинских станций с центральным полицейским и пожарным отделениями. Связь между ними строилась по интересной схеме, когда сообщение о пожаре подавалось одновременно на все станции, а полицейские депеши шли только в центр. Эта наша сеть работала вполне успешно в течение более чем двух десятилетий, после чего ее заменили более простой пишущей системой Морзе.

С ней широкую немецкую общественность впервые познакомил некий господин Робинсон, представивший ее в Гамбурге в 1850 году. Простота аппарата Морзе, относительная легкость его азбуки и гордость, охватывавшая всякого, кто научился ими пользоваться и стал настоящим жрецом системы, – все это способствовало тому, что новый телеграф весьма быстро заменил собой прежние стрелочные и печатающие механизмы. Мы с Гальске сразу признали плюсы нового прибора и решили усовершенствовать его механику. Мы оборудовали его бобинами с саморегулирующейся скоростью намотки, надежной магнитной системой, безопасной контактной группой, вспомогательными выключателями, усовершенствованными реле и полностью автоматизированной системой трансляции. Система работала так, что электрические сигналы из одной цепи переходили в смежные, имевшие свои отдельные батареи. Таким образом, даже в сети, состоявшей из нескольких замкнутых цепей, конечные пользователи могли общаться без помощи промежуточных телеграфистов.

Эту трансляционную систему я разработал еще в 1847 году для своих стрелочного и печатающего телеграфов и представил работающую модель так называемого ретранслятора комиссии Генерального штаба, но все ее плюсы проявились именно после появления аппаратов Морзе. Впервые ее применили на линии Берлин – Вена, с промежуточными станциями в Бреслау и Одерберге. Следует заметить что впоследствии трансляционная система была усовершенствована директором австрийского телеграфа профессором Штейнгелем[78], снабдившим бобину пишущего аппарата автоматическим выключателем.

Дольше всех верность стрелочному телеграфу сохраняло железнодорожное ведомство. У нас с ним были хорошие отношения, но мы сами создали себе в этой области конкурента, который потом нам часто и сильно мешал. Когда-то школьный учитель из Нордгаузена доктор Крамер представил на суд телеграфной комиссии созданный им и его товарищем часовщиком небольшой стрелочный телеграф Уитстона. Аппарат уступал моему по множеству параметров и был почти сразу отвергнут. Но доброму генералу фон Этцелю и мне было жаль бедного учителя, потратившего на постройку прибора почти все свое состояние, а комиссия не имела права выдавать пособия, и я купил аппарат Крамера за 500 талеров. Через полгода тот же доктор Крамер представил комиссии новый прибор, в котором использовалась моя система автоматических прерываний, измененная лишь тем, что в ней для передвижения стрелок был использован часовой механизм. Ему выдали на аппарат патент, поскольку патентное ведомство не нашло причин его не выдавать. Аппараты Крамера работали не хуже наших, за исключением ненадежного часового механизма, поэтому их выход на рынок причинил нам значительные убытки.

Авторство прав

После того как я вошел в нашу с Гальске фирму на правах полноправного компаньона, я был целиком занят совершенствованием производства и выполнением множества заказов от железнодорожных компаний. Но зимой 1849/50 года мне удалось выкроить немного времени для того, чтобы систематизировать и опубликовать материалы, связанные с моими опытами над телеграфными проводами и аппаратами. В апреле 1850 года я передал в Парижскую академию наук статью под заголовком «Memoire sur la telegraphie electrique»[79]. Мне помог в этом счастливый случай. В Париже я встретил своего друга Дюбуа-Реймона, который также привез в академию свою работу, и он согласился помочь перевести мой труд на французский язык. Теперь я с удовольствием вспоминаю те без малого четыре недели, что провел в Париже в обществе Дюбуа. Это было интересное и поучительное время, проведенное в общении с самыми известными французскими учеными-естествоиспытателями. В комиссию, назначенную академией для рассмотрения моей работы, входили Пуйе[80] и Реньо[81]. Итоговый доклад был подготовлен Реньо и прочитан им на заседании академии, на которое нас с Дюбуа любезно пригласили. Оппонентом был Леверье[82], защищавший электрохимический телеграф Бэйна[83], однако его остановил председатель собрания, пожизненный секретарь академии Араго[84]. Он поблагодарил меня за статью, которую решено было напечатать в Savants étrangers[85].

На меня это публичное обсуждение моей первой посвященной телеграфу научной работы, в котором участвовали ведущие мировые ученые, произвело глубочайшее впечатление и вдохновило на новые работы. Можно, конечно, привести множество доводов против таких обсуждений, которые якобы мешают свободному развитию науки, играя роль санкционирующего органа, но если организовать контроль над ними со стороны общества и обеспечить максимальную публичность и доступность, то они, безусловно, могут стать очень полезными и оказывать большое стимулирующее действие.

Публикация моих «Memoire» в Savants étrangers и перепечатка в «Анналах…» Поггендорфа в статье «Об электрических проводниках и аппаратах» той их части, где говорилось о подземных проводах, обеспечила мой приоритет на некоторые научно-технические изобретения. Тем не менее позднее на часть из них были высказаны претензии со стороны других лиц. В связи с этим я не могу не высказать здесь некоторые соображения по вопросу все растущей потребности в международной защите прав литературной собственности. Надо признать, что за последние десятилетия количество опубликованных на разных языках материалов, посвященных различным научно-техническим вопросам, выросло настолько, что ознакомиться с ними стало очень трудно, почти невозможно. Само собой разумеется, что те, кто посвящает все свое время собственным разработкам, в особенности те, кто действительно способствует развитию научных технологий, часто просто не имеют достаточного времени для того, чтобы ознакомиться с достижениями других людей в той же области, даже если они владеют иностранными языками. Часто именно по этой причине они вообще предпочитают не обращать внимания на труды своих предшественников. В качестве примера я могу привести самого хитроумного и изобретательного физика всех времен – Фарадея. Про заизолированные гуттаперчей провода он узнал лишь спустя много лет после изобретения, когда в Англии их начали применять в морских кабелях, обматывая сверху для надежности железной проволокой. Исследовав некоторые связанные с ними явления заряда, он написал об этом научный очерк. Когда же Дюбуа-Реймон прислал ему без каких-либо комментариев копию моих представленных во Французской академии «Memoire», великий физик моментально напечатал вторую статью, в которой привел выдержки из моей работы и признал за мной безусловное право первенства на открытые явления и на их объяснение. Но другие английские авторы, такие как Уитстон, Дженкин[86] и так далее, ни на эту статью Фарадея, ни на мои статьи не обратили никакого внимания.

Ранее в Германии считалось хорошим тоном в начале описания научного или технического открытия рассказать о работах предшественников, проложивших дорогу к этому открытию. Таким образом, новые достижения представлялись в гармоничной связи с прошлым. В других странах этот обычай исполнялся далеко не так хорошо, как у нас. Поэтому о немцах и сейчас существует мнение, что они больше других национальностей уважают чужие работы, а свои достижения всегда соотносят с трудами других людей. Это можно, конечно, частично объяснить тем, что в Германии изучение иностранных языков распространено шире, чем в других странах, что делает ознакомление с иноязычными материалами более легким, но и без этого немецкие ученые всегда считали делом чести одинаково уважительно относиться к трудам как соотечественников, так и иностранцев. Теперь нам следует всячески поддерживать и распространять эту добрую традицию, которая единственно может нас уберечь от падения в пропасть литературного пиратства, приобретающую со временем все более устрашающие размеры.

В последнее время широкое распространение получило мнение о том, что каждый должен сам защищать свои настоящие и предполагаемые права, так как другим это сделать трудно. Поэтому в дальнейшем я коротко опишу те сделанные или впервые примененные на практике именно мною изобретения и открытия, которые, по моему мнению, способствовали развитию науки и техники. При этом мне придется иногда повторять то, что уже было написано в другом месте. Если я ошибусь и случайно припишу себе заслугу, по праву принадлежащую другому, прошу отнестись к этому с пониманием и заранее меня простить.

В дальнейшем описании периода, заканчивающегося опубликованием «Memoire sur la telegraphie electrique» и статьи в «Анналах…» Поггендорфа, я постараюсь быть кратким, так как наиболее важные события этого периода, оказавшие влияние на меня и на мою карьеру, были детально рассмотрены выше.

Когда в 1842 году я получил первый свой прусский патент, гальваническое покрытие металлов золотом или серебром в Германии было делом совершенно неизвестным. Я экспериментировал со всеми известными мне солями золота и серебра и выяснил, что помимо гипосульфитов для этого подходят цианистые соединения. Но патент я получил только на гипосульфиты, так как цианистый метод до меня уже запатентовал в Англии Элкингтон. И хотя при использовании гипосульфитов покрытие получалось исключительно высокого качества, большее распространение из-за их стабильности получили растворы цианидов.

Задачу создания особого регулятора для связи водяного колеса и паровой машины, чтобы колесо работало в полную силу всегда, а паровая машина – по мере необходимости, когда мощности колеса не хватало, поставил передо мной мой брат Вильгельм. В ходе ее решения я пришел к идее дифференциального регулятора. Равномерно вращающийся свободнодвижущийся маятник вращает винт, а регулируемая машина в то же время вращает насаженную на этот винт подвижную гайку. Гайка будет передвигаться по винту в ту или иную сторону только в том случае, если скорости и направления их вращений не совпадают. Перемещаясь, она будет регулировать скорость машины до тех пор, пока они не сравняются и гайка не перестанет двигаться вдоль винта. Построенный на этом принципе дифференциальный регулятор, названный моим братом Вильгельмом, существенно его усовершенствовавшим и приспособившим к практическому применению, на английский манер chronometrical governor[87], не получил в машиностроении особенного признания, поскольку был сложнее и дороже, чем появившийся вскоре усовершенствованный регулятор Уатта. Однако сам принцип дифференциального движения в различных формах лег в основу многих устройств как весьма важный элемент.

Мое страстное желание создать устройство для точного определения скорости полета снаряда, что не вполне удалось гениальному часовщику Леонгардту, привело меня к убеждению, что это невозможно сделать, используя движение сложного механизма. Поэтому для решения задачи я использовал электрическую искру. В моем аппарате на быстро и равномерно вращающийся полированный стальной цилиндр искра проскакивала с расположенного рядом с его поверхностью острия иглы. Измеряя расстояние между оставленными искрами отметинами и зная, сколько оборотов сделал цилиндр, несложно было вычислить скорость полета снаряда, движение которого и определяло моменты подачи искры. Способ этот оказался вполне действенным, и им до сих пор пользуются для определения скорости полета не только пушечных ядер, но и ружейных пуль.

В описании горячего воздушного двигателя Стирлинга, которое я получил в 1845 году от брата Вильгельма, меня привлекла идея использования тепла не для одной операции, а его сохранения для серии последующих аналогичных операций. Мне это показалось настоящим прорывом в технике. В те времена идея о том, что все силы природы находятся в тесной взаимосвязи, теперь господствующая в науке, считалась еще весьма спорной и туманной. Только позднее Майер и Гельмгольц сделали ее общепринятой и общепонятной. Принцип преобразования тепла в работу и обратно был описан мной в эссе «Об использовании нагретого воздуха как движущей силы», к написанию которого меня побудил именно двигатель Стирлинга. Главным результатом этой статьи я считаю то, что она помогла моим братьям Вильгельму и Фридриху произвести настоящий переворот в деле экономии тепла.

На моем первом стрелочном телеграфе 1846 года я применил принцип автоматического прерывания электрического тока как для самого аппарата, так и для его звонка. Принцип этот в главных чертах заключался в том, что за счет особого подвижного контакта сила подъема молоточка Нефа увеличивалась. Построенные на этом принципе, мои аппараты отличались от аппаратов Уитстона тем, что это были два отдельных прибора, работавших совершенно синхронно до тех пор, пока не будет нажата кнопка с какой-либо буквой. В этом случае на той же букве останавливалась и парная машина, после чего ее же отпечатывал типографский автомат. Описание этого аппарата, а также большинства других моих изобретений и рационализаций на телеграфных линиях и в телеграфных аппаратах, которые я сделал до 1850 года, содержались в представленном мной в Парижскую академию наук труде «Memoire sur la telegraphie electrique». Кратко перечислю упомянутые в ней важные научно-технические изобретения, мой приоритет которых ею поддерживается:

– автоматическое прерывание тока на конечном этапе поднятия якоря. Иначе говоря, при поднятии молоточка Нефа на определенную высоту он начинал выполнять ту же функцию, что и клапан парового двигателя, прерывая работу машины, приводящей его в движение. Сейчас на этом принципе основана работа всех электрических звонков и множества других аппаратов;

– синхронная работа двух или более электрических машин, основанная на том, что якорь каждой поднимается лишь тогда, когда все автоматические прерыватели разрывают цепи и движение включенных в нее других якорей прекращается;

– защита кабелей для подземных или подводных телеграфных линий прессованной гуттаперчей;

– изобретение пресса для бесшовной гуттаперчевой изоляции проводов;

– открытие явления электростатического заряда в изолированных подземных или подводных проводах и формулировка закона, описывающего этот заряд в замкнутых и разомкнутых проводниках;

– перечень методов поиска и правил для определения мест повреждения изоляции в подземных проводах.

Подземные кабели – как без внешней защитной оболочки, так и заключенные в свинец – находят все более широкое применение не только в Германии, но и за ее пределами. В России по этой системе устроена связь между Петербургом и Москвой. А в Пруссии на первой линии уже вскоре после начала эксплуатации начали проявляться дефекты проводов. Я уже упоминал о причинах этих дефектов, которые, накапливаясь и усиливаясь, наконец привели к полному отказу от линии. Политические амбиции и желание построить подземную линию как можно скорее и с наименьшими затратами привели к тому, что провода были проложены недостаточно глубоко, на них не было дополнительной защиты и, как следствие, они стали легкими жертвами железнодорожных ремонтников и различного вида грызунов. Попытка заменить испорченные незащищенные участки освинцованными не привела к желаемым результатам, так как свинцовая оболочка для крыс и кротов не была большой проблемой. Кроме того, почти полностью отсутствовал специально обученный и подготовленный персонал, в обязанности которого входило бы обслуживание линии, поддержание ее в рабочем состоянии, поиск и устранение появляющихся неисправностей проводов и оборудования. Поэтому поиск и исправление дефектов происходили крайне медленно и настолько неуклюже, что устранение одного недостатка порой приводило к появлению нескольких новых. Само же устранение происходило самым примитивным образом, с помощью нагретой гуттаперчи. Было понятно, что при таком положении дел линия не сможет проработать долго.

Осознавая серьезность положения, я издал брошюру «Описание телеграфной линии Пруссии с опытом прокладки подземной линии», в которой рассказал об опасностях, связанных с линией, и о том, как с ними справиться. Далее я ответил на все обвинения в мой адрес в порче проводов и в плохой работе системы. Вполне закономерно издание брошюры привело к конфликту с администрацией прусских государственных телеграфов. Отныне и надолго она прекратила все отношения не только лично со мной, но и вообще со всей фирмой. Нас лишили всех заказов, а уже изготовленные передовые модели телеграфных аппаратов передали другим производителям. Это было серьезным испытанием для нашей молодой компании, на фабрике которой уже работало несколько сот человек. Нас выручило то, что железные дороги, которые тогда еще не принадлежали государству, продолжали наращивать спрос на нашу продукцию. Разрыв с государственным телеграфом подвел нас к необходимости поиска рынков сбыта в других странах, а заодно и поиска крупных подрядов.

Братья и сестры

В иностранных филиалах нашей фирмы весьма важная роль принадлежала моим младшим братьям. Поэтому целесообразно будет рассказать здесь, чем занимались не только они, но и другие члены семьи до этого времени.

Жизнь моего брата Вильгельма весьма подробно и скрупулезно, с использованием всех доступных материалов, описал известный английский писатель Уильям Пол[88]. Поэтому я расскажу лишь об эпизодах, которые так или иначе повлияли не только на его, но и на мою жизнь. Сразу отмечу, что с Вильгельмом я на протяжении всей жизни состоял в самой оживленной переписке, и это было для нас обоих очень полезно. Мы делились впечатлениями от происшедших важных событий, рассказывали о планах на будущее, обсуждали самые разные вопросы, иногда даже спорили и ругались, но всегда приходили к примирению, если не в переписке, то при встречах, которые происходили не реже двух раз в год. Я был в большей степени ученым-исследователем, а он – техником и инженером-практиком, и мы признавали авторитет друг друга в этих различных областях, что значительно облегчало совместную работу и делало ее более плодотворной. У нас полностью отсутствовала зависть по отношению друг к другу, напротив, мы искренне радовались, если нам удавалось добиться большего признания имени брата в той стране, в которой жили, что еще больше укрепляло наши добрейшие отношения.

Когда в 1846 году мы прекратили совместную деятельность по реализации наших изобретений, Вильгельм, чтобы обеспечить свое существование, поступил инженером на известный английский машиностроительный завод. Однако, как говорят немцы, «кот не может перекрасить свои пятна». Подобно мне, Вильгельм вскоре вновь погрузился в пучину изобретательства. Различие было в том, что я сконцентрировался на вопросах, связанных с телеграфией и практическим применением электричества, он же посвящал свое время решению сложнейших проблем, связанных с термодинамикой. В частности, он попытался преодолеть трудности, с которыми в Данди столкнулся Стирлинг при разработке своего горячего воздушного двигателя[89], введя в него теплорегенератор от паровой машины. Эти эксперименты с регенераторами, охладителями и конденсаторами стоили ему больших денег и времени и материально совершенно себя не окупили, так как не получили практического применения. С другой стороны, ему удалось успешно решить проблему, с которой я долго и безуспешно бился в Берлине, – он создал гидрометр[90]. Патентованный гидрометр системы Сименса и Адамса много лет пользовался на рынке неизменным успехом и приносил Вильгельму солидный и стабильный доход, пока его не вытеснил новый прибор берлинской конструкции, перенятой и самим Вильгельмом.

Успех, которого мы достигли в производстве телеграфных и других электрических аппаратов на заводе в Берлине, и широкое мировое признание, которое они получили благодаря своему качеству и надежности, побудили Вильгельма воспользоваться родственными связями и завязать тесные контакты с фирмой «Сименс и Гальске». Поначалу он в качестве агента фирмы весьма тонко и умно обратил внимание английских техников на достоинства продуктов немецкой фирмы. Этому особенно способствовала первая Всемирная выставка[91], прошедшая летом 1851 года в Лондоне. Фирма «Сименс и Гальске» представила на ней множество образцов своей продукции и была удостоена высшей награды – Council medal[92].

Мои братья Ганс и Фердинанд остались верны сельскому хозяйству. После ликвидации аренды в Менцендорфе они приехали в Берлин, где тогда собрались все братья, за исключением Вильгельма, и жили там до тех пор, пока не получили в управление подходящие имения в землях Восточной Пруссии.

Фридрих еще в раннем возрасте оставил любекскую гимназию и попытался найти свое счастье в мореплавании. Несколько лет он служил на приписанных к Любеку крупных парусных судах, на которых всласть попутешествовал. Со временем его фанатичное юношеское увлечение морем несколько поутихло, и он написал мне, что не прочь немного подучиться. Я велел Фридриху приехать в Берлин, где частные преподаватели должны были подготовить его к поступлению в морское училище. Он с усердием принялся за занятия и вскоре проявил себя в них с хорошей стороны, выказывая в то же время живейший интерес к моим экспериментам и работам. На этот раз учение увлекло его настолько, что последние остатки корабельно-портовой романтики, с темными сторонами которой он уже успел хорошо познакомиться, покинули его голову, уступив место новым интересам и увлечениям. К сожалению, резкая перемена в одежде, образе жизни и климате привела к тому, что его стали мучить ревматические боли, которые он преодолевал с превеликим трудом. С тех пор он поддерживал меня во всех технических работах и при каждой возможности пытался восполнить пробелы в образовании, появившиеся вследствие многолетней болезни морем.

Следующий по порядку брат Карл, как и Фридрих, первые годы после смерти наших родителей провел в Любеке у дяди Дейхмана, после чего закончил свое образование уже в Берлине. Там он принял живейшее участие в первых же моих работах и вскоре стал одним из главных и самым надежным из моих помощников. Особенно хорошо он проявил себя во время прокладки нашей первой подземной линии.

Как я уже говорил, весной 1848 года Вильгельм, Фридрих и Карл были вместе со мной в воюющих Киле и Фридрихшорте. Царивший тогда в умах мощнейший дух немецкого национального чувства не позволил им в ту тревожную пору сидеть в мирном Берлине. Вильгельму я поручил тогда сооружение батареи в Лабоэ, напротив Фридрихшорта, и командование ею в последующем. Фридрих и Карл пошли добровольцами во вновь образованную армию Шлезвиг-Гольштейна и оставались в ней вплоть до заключения мирного соглашения. После этого мы решили, что Фриц должен продолжить свое техническое образование под руководством Вильгельма в Англии. Карл сперва поступил на химический завод в Берлине, но вскоре оставил его и стал помогать мне в прокладке и ремонте телеграфных линий. В 1851 году он вместе с Фридрихом представлял нашу фирму на Всемирной выставке в Лондоне, где в полной мере проявилось его умение вести серьезные переговоры. Парижский филиал фирмы, которым он руководил, не принес нам ожидаемых плодов, но для самого Карла он стал настоящим социальным и деловым университетом.

Вальтер, один из двух младших братьев, приехал из Любека в Берлин вместе с Карлом и посещал школу уже там. Отто же мы определили в грамматическую школу Халле, так как у меня совершенно не оставалось времени заниматься его образованием в полной мере.

Из двух наших сестер старшая, Матильда, вышедшая замуж за профессора Гимли и проживавшая в Киле, уже была счастливой мамой, успевшей нарожать целую кучу детей. Она всегда помогала мне в заботах о наших младших братьях и пыталась по возможности восполнить им тот недостаток материнской ласки, который они испытывали. Младшую сестру, Софью, как я уже говорил, удочерил наш любекский дядя Дейхман. В начале 50-х годов дядя решил со всей семьей эмигрировать в Северную Америку. Вызвано это было исключительно политическими причинами. После подавления революционного движения в Германии и в Австрии, сдачи Шлезвиг-Гольштейна и публичного унижения Пруссии положение Германии вполне можно было назвать безнадежным. Мощь России в то время была так велика, что афоризм, высказанный некогда высланным на остров Святой Елены Наполеоном, что в ближайшие 50 лет Европа станет либо республиканской, либо казачьей, казался почти сбывшимся в последней его части. Хотя я тоже был подавлен тем, что наша политическая ситуация изменилась столь кардинально в столь грустном направлении, такие пессимистичные взгляды были мне чужды. Поэтому я решительно отказался от предложения дяди ехать за океан вместе с ним и сделал все возможное, чтобы с ним вместе не уехал кто-нибудь из братьев или сестер. Я был категорически против отъезда Софьи, и в этом меня поддерживал ее официальный опекун господин Экенгрен. Но наши возражения не имели почти никакой силы, так как дядя Дейхман оформил удочерение официально и очень аккуратно, по всем правилам.

Тут мне на помощь неожиданно пришел бог любви, златокудрый Амур. Молодой любекский адвокат, доктор права Кроме давно уже был привлечен расцветающей красотой молодой девушки и с нетерпением ждал, когда она достигнет брачного возраста, чтобы предложить ей себя в качестве жениха. Страшное известие о предстоящей эмиграции заставило его активизировать свои действия. Он попросил руки Софьи, когда ей едва исполнилось 16 лет. Свадьбу сыграли незадолго до отъезда ее приемных родителей в Америку. Ни один из нас, старших братьев, впоследствии не раскаивался в том, что способствовал раннему браку. Потом мы узнали, что молодой муж в первые дни после свадьбы страдал от приступов сильнейшей ревности, так как юная жена упорно не позволяла ему заглянуть в один из отделов ее шкафа, в котором при каждом его внезапном появлении что-то прятала. Наконец, когда страсти достигли вершины, она, расплакавшись, призналась, что в ящике лежит новое платье для ее любимой куклы, которое Софья не успела дошить из-за спешной подготовки к собственной свадьбе.

Следует также сказать, что приобретенные моими братьями в юности черты характера почти не менялись в течение всей оставшейся жизни. Особенно это верно в отношении Вильгельма, Фридриха и Карла, с которыми жизнь и работа меня наиболее тесно связали.

Вильгельм еще в детстве отличался вдумчивостью и некоторой замкнутостью. Он любил своих родных, но никогда этого не показывал. С ранней юности он был честолюбив и несколько ревнив. Когда новорожденный Фриц неожиданно стал получать больше, чем он, ласки от матери, бабушки и сестер, Вильгельм преисполнился к мелкому конкуренту нешуточной злобой, от которой, по моим наблюдениям, даже спустя многие годы так и не смог полностью избавиться, несмотря на то что он всегда был готов помочь и действительно помогал младшему брату во всех вопросах. Вильгельм имел ясный, пытливый и живой ум, позволявший ему с легкостью следить за ходом мыслей учителей и без проблем усваивать их уроки. Из прилежного студента благодаря логическому складу ума и склонности к систематизации он вполне естественно превратился в способного инженера и предпринимателя. Своему успеху в Англии он был большей частью обязан умением легко и быстро находить в открытой для него сокровищнице немецкой науки то, что в данный момент было несложно реализовать в рамках коммерческого и практического продукта. Сильно помогало ему и то, что его познания находились в постоянной готовности к тому, чтобы при необходимости вскрыть проблему, используя мощнейшие рычаги науки. Но была еще одна важная причина его успеха. В то время, когда он перебрался в Англию, людей с естественнонаучным образованием там были единицы (правда, единицы эти были подчас весьма крупными), а связь теории с практикой там практически отсутствовала, как, впрочем, отсутствовала она и в Германии. В результате он смог не только добиться впечатляющих результатов, но и принять активнейшее участие в общественной и научно-технической жизни Англии, оказывая тем самым ее промышленности немалые услуги.

Зато следовавший сразу за ним в череде выживших братьев и сестер был настоящим его антиподом. Фридрих не был хорошим учеником. Для него следить за ходом чужой мысли вплоть до ее логического завершения было сложной задачей, зато он с детства отличался наблюдательностью и умел сочетать свои наблюдения друг с другом, прекрасно ощущая их взаимосвязь. Для того чтобы понять чужую мысль или идею, ему надо было сконцентрироваться на ней, хорошо ее представить, по крайней мере – задуматься. Такое стационарное, независимое мышление не повлияло на его характер, отличавшийся живым воображением, поэтому решения его всегда были яркими и нестандартными. Фриц был прирожденным изобретателем в том смысле, что изобретения ему представлялись первоначально в некоем туманном, неясном образе. Далее он тщательно исследовал свое представление, проверяя идею выполнения основной задачи, после чего либо отвергал его как неправильное или как неосуществимое, либо признавал годным. В последнем случае оно почти всегда поражало своей оригинальностью. Фридрих был плохим дипломатом, ему сложно было обдумывать свои слова, и это часто мешало в делах. Он всегда упорно продолжал идти по прямой, самим им прокладываемой и тщательно продумываемой дороге и благодаря огромной энергии проходил ее до самого конца.

Следующего за ним брата Карла я лично считаю самым правильным из нас. Он всегда был прекрасным, добросовестным учеником, верным товарищем и любящим, нежным братом. Его проницательность и живой, всесторонне развитый ум, помноженные на техническую подкованность и прекрасную манеру держаться, делали Карла прекрасным предпринимателем, которому не страшно было доверить руководство самым сложным коммерческим предприятием. Карл был прекрасным связующим звеном между остальными, весьма разными во всех отношениях братьями, во все периоды он пытался объединить нас, и ему это удавалось благодаря неисчерпаемому источнику братской любви, жившему в его сердце.

Для того чтобы встроить в это братское описание и свою персону, скажу, что мне присущи все плохие и хорошие черты трех вышеописанных братьев. Но благодаря особенностям моей жизни многие из них, по крайней мере внешне, почти полностью стерлись или смягчились. Главным моим стремлением во все времена было добросовестное исполнение своего долга и деятельность на пользу общества. И хотя людская признательность была мне всегда приятна, я работал отнюдь не ради нее и всегда чувствовал себя неловко, становясь объектом оваций. Не исключено, конечно, что мои постоянные усилия, направленные на то, чтобы «быть, а не казаться», и предоставление права другим открывать перед человечеством мои заслуги были лишь изощренной формой тщеславия. В любом случае я всеми силами буду стараться, чтобы оно не проникло на страницы этой книги.

Обручение

1852 год стал поворотным как в моей деловой, так и в личной жизни.

В начале этого года я предпринял первое путешествие в Россию. Начало деловым отношениям нашей фирмы с этой страной было положено еще в 1849 году, когда капитан фон Людерс, которому правительство поручило найти лучшую систему электрического телеграфа, совершал свой тур по Европе. Больше всего ему понравились наши решения, и он предложил именно их использовать при устройстве линии Санкт-Петербург – Москва. Фирма «Сименс и Гальске» получила заказ на поставку телеграфных аппаратов и измерительных инструментов, в то время как прокладку самого кабеля российское правительство взяло на себя. Деловые переговоры, в которых я надеялся отстоять право на дальнейшие заказы, требовали моего личного присутствия в Санкт-Петербурге.

Путь мой лежал через Кенигсберг, который я давно и страстно желал посетить, но никак не мог решиться. Именно там проживал известный историк Друман[93], женатый на дочери моего дяди Мехлиса из Клаусталя[94] и, таким образом, являвшийся моим дальним родственником. В 1844 году фрау Друманн со своей молодой дочерью Матильдой по пути в Клаусталь на несколько суток остановились у меня в Берлине. Я водил дам по городу, исполняя обязанности чичероне[95], и провел в их компании незабываемые дни. На обратном пути они также обещали посетить мой дом, и я с нетерпением ждал новой встречи с моей добрейшей кузиной и ее очаровательной и умной дочерью. Однако радость от этой встречи была омрачена печальным событием.

Фрау Друманн прибыла в Берлин, будучи тяжело больной, и через несколько дней умерла в гостинице от воспаления легких. Я был единственным их другом и единственным родственником в Берлине, поэтому именно на мои плечи легли нелегкие обязанности главы семьи. Я безгранично сочувствовал осиротевшей и убитой горем молодой девушке. Быстрый приезд брата покойной, ганноверского советника Мехлиса, и его супруги помогли мне в той тяжелой и необычной работе, которая мне выпала, но все равно образ несчастной и беспомощной девушки впоследствии долго не выходил из моей головы. С тех пор прошло восемь лет, наша вначале оживленная переписка постепенно прекратилась. Мой брат Фердинанд, купивший при посредничестве профессора Друманна в Восточной Пруссии имение Пионткен, был помолвлен со старшей сестрой Матильды. Когда после свадьбы он готовился забрать ее домой, у нее неожиданно открылась тяжелая болезнь легких, и она после многих лет страданий, несмотря на нежную заботу со стороны сестры, скончалась. Между тем настало время, когда я, не нарушая данного себе давно обещания жениться только тогда, когда буду способен полностью обеспечить свою семью, мог наконец сделать то, о чем мечтал долгие годы. Гальске удачно вел дела фирмы. Мы купили в Берлине большой дом по адресу Маркграфенштрассе, 94, в котором оборудовали просторный производственный цех и несколько жилых помещений. Оставалось только жениться, и я отправился за невестой в Кенигсберг. 11 января 1852 года, в день рождения моей матушки, я наконец задал Матильде так давно волновавший меня вопрос, на который получил ответ, сделавший меня счастливейшим человеком на всем свете.

К сожалению, дела компании не позволяли мне надолго остаться в Кенигсберге. 20 января я уже должен был быть в Риге, где мы проводили через довольно широкую реку Двину линию связи города с портом Болдерая.

Россия

В то время единственным видом транспорта в России была почтовая карета. На значимых дорогах положение с ними было организовано весьма хорошо, хотя, конечно, и тут все часто зависело от обстоятельств. В среднем каждые 20–30 верст (а одна верста – это чуть больше километра) по тракту располагалась станция, комплекс зданий и конюшен. Тут можно было отдохнуть, переночевать, сносно поесть, сменить лошадей. Можно было просто получить лошадей для дальней дороги при условии, что на станции были свободные кони, а у пассажира была бумага от официальных властей о том, что проезд на почтовых до определенного пункта оплачен по надлежащей таксе. Обладатель такой бумаги, называемой «подорожная», если у него не было собственной кареты или другого экипажа, получал небольшую четырехколесную повозку без рессор, крыши и прочих излишеств, запряженную тройкой, как правило, довольно средних лошадей, из которых срединная, коренная, запряжена в оглобли, боковые же являются пристяжными, при этом коренная скачет обычно рысью, в то время как пристяжные идут галопом. Роль сиденья в повозке выполняет чемодан путника или, за его отсутствием, кипа соломы, на которой он и вынужден трястись весь путь от станции к станции галопом, если, конечно, до ямщика уже дошли слухи о ваших щедрых подарках, называемых «на чай».

Ездить на почтовых надо уметь. Для того чтобы предохранить мозг от сильных сотрясений, избежать которых при быстрой езде на телеге без колесных рессор по весьма посредственной дороге не удастся, тело должно быть расслаблено и сильно наклонено вперед, дабы позвоночник выполнил роль естественного природного амортизатора. Неспособный к этому человек рискует уже в первые часы получить серьезнейшие головные боли. Впрочем, навыки эти приобретаются довольно быстро даже в отсутствие учителей. В придачу пассажир приобретает волшебное умение спать, и довольно крепко, в трясущейся тележке, не падая при этом, и уравновешивать действия ям и ухабов компенсирующими и балансирующими телодвижениями. Если в повозке устраиваются два путешественника, им нередко приходится привязываться друг к другу ремнем или веревкой, дабы даже при сильной тряске координировать движения и не сталкиваться лбами. Хотя лично я заметил, что переносить этот «телеговоз»[96] можно хорошо, если им не очень злоупотреблять. Уверен, что курьеры, вынужденные проводить в тряских поездках на пучках соломы недели, не раз платили за это самой своей жизнью.

Дорога до Риги на «телеговозе» была приятной и интересной. Однако там нас встретила зима, и дальше мы должны были продолжать путь уже на санях. Русские кибитки – это низенькие короткие сани, завешанные для длительных поездок со всех сторон одеялами. От кучера путешественники отделены стеной из плотной ткани с маленькими окошечками, через которые внутрь кибитки пробивается минимальное освещение. Одеяла по сторонам опускаются и поднимаются, выполняя таким образом роль узеньких дверей.

Поскольку я посещал Россию впервые и совершенно не владел русским языком, мне пришлось искать себе в Риге знающего попутчика. В газетной рекламе я нашел подходящего господина, обладавшего приличной кибиткой и в совершенстве владевшего как русским, так и немецким. Как выяснилось перед самым началом поездки, господин был пожилой рижской купчихой, которая таким хитрым образом сокращала расходы на ежегодные поездки за товаром в Санкт-Петербург. Она так набила свою кибитку соломой и тюфяками, что в ней можно было только лежать, почти упираясь носом в потолок. На улице был лютый мороз, и чем ближе мы были к нашей цели, тем сильнее дул холодный сухой северо-восточный ветер, от которого при температуре минус 18 градусов по Реомюру[97] не было спасения даже под толстой шубой. Уже вскоре я вполне перенял русскую привычку пить на станциях в огромных количествах горячий чай из желания поскорее согреться.

Подъехав на третьи сутки к нарвской станции, мы стали жертвами небольшой уловки, которая, как я потом узнал, весьма распространена среди содержателей станций. Местный начальник уверенно объявил нам, что мы можем застрять в его хозяйстве на несколько дней, так как на всех станциях лошади реквизированы под большую царскую медвежью охоту. Но сжалившись над моей попутчицей, разразившейся настоящим «плачем Иеремии», он наконец предложил нам пару особо мощных коней, которые всего за сутки домчат нас до самого Санкт-Петербурга. Поначалу мы согласились, и хитрый выдумщик уже, наверное, подсчитывал в уме свои барыши, которые мы ему заплатим за «мощную пару», но сама судьба разрушила его планы.

Ямщик, которого он нам дал, был молодым парнем. Частые остановки, которые он делал в пути, были нам вполне понятны: не имея ни шубы, ни теплой обуви, парень был вынужден время от времени пользоваться согревающими напитками, дабы не замерзнуть. В последнем селе он так и не вернулся, сколько мы его ни ждали. Мне пришлось выбраться из кибитки, что было не так легко, так как даже под двумя шубами тело окоченело от холода, и приняться за поиски. Как и следовало ожидать, наш «Izwoshtchik» сидел в соседней избе со стаканом дешевого бренди[98] в руках, а подозрительный еврей, хозяин заведения, постоянно подливал ему все новые порции. Когда я, стыдя ямщика и призывая вернуться на рабочее место, погнал его к двери, он довольно явно обменялся с провожавшим нас до самой кибитки кабатчиком знаками, свидетельствовавшими, что их взаимопонимание, достигнутое в процессе распития, уже перешло критический уровень и надо ждать происшествий. Поэтому я не удивился, услышав крик попутчицы, увидевшей, что с саней упал «случайно» отвязавшийся от кучерского сиденья ее чемодан. Заметить это удалось лишь потому, что до падения он прикрывал собой переднее окошко. В наших стесненных обстоятельствах было очень сложно заставить ямщика остановиться. Мне пришлось для этого вырвать окошко, схватить парня за пояс и скинуть с козел. Чемодан удалось скоро отыскать и вернуть на место, при этом веревка, которая его до того держала, явно была перерезана.

Очень скоро выяснилось, что кучер наш мертвецки пьян. Оставшаяся почти без управления кибитка то и дело съезжала с дороги в канаву. Мне не оставалось ничего другого, как самому взобраться на козлы и взять бразды правления нашим маленьким транспортом на себя. Заметив, что его освободили от управления, ямщик моментально уснул, и разбудить его уже не могли ни толчки, ни самые отборные ругательства. Вскоре у меня совершенно замерзли ноги, а когда я попытался перехватить вожжи, обнаружилось, что и руки мои окоченели и потеряли способность двигаться и ощущать. Я быстро, пока еще мог хоть что-то сделать, съехал в канаву и зубами стянул с рук перчатки. От резкой остановки кучер упал с саней и теперь неподвижно, словно мертвец, лежал прямо у моих ног. Мне тогда удалось совместить два полезных дела: я начал интенсивно растирать его голову снегом, разгоняя при этом кровь в своих обмороженных руках. Спустя продолжительное время после начала процедуры я почувствовал, что руки стали оживать. Через несколько минут жизнь начала возвращаться и к парню. Сначала у него появилась реакция на прикосновения к лицу снега, он стал кукситься и морщиться, а потом окончательно пришел в себя и излил на меня целый поток жалоб и вопросов. Только после этого, когда уже совсем стемнело, мы смогли продолжить путь. Из осторожности мы с попутчицей до самого Красного Села шли за повозкой пешком. Переночевав на станции, мы пожаловались станционному начальнику на нарвского почтаря и на данного им кучера, коего постигла быстрая и справедливая расправа. Начальник взял с нас плату, предусмотренную тарифом, вызвал ямщика, долго, пока хватало сил, уговаривал его кулаками, заменив ими в числе прочего и обещанное нами вознаграждение, после чего отослал обратно к хозяину, а нас на своих лошадях доставил в Санкт-Петербург.

В Санкт-Петербурге я был весьма любезно принят купцом Хейзе, дядей поэта Пауля Хейзе[99]. Я знавал семейство Хейзе еще по Магдебургу, где во время кадетства иногда посещал дом вдовы исследователя немецкого языка и директора местной гимназии Хейзе, и она неизменно встречала меня с настоящим материнским теплом и лаской. Ее сын уехал в Санкт-Петербург, будучи еще совсем молодым человеком, теперь же он был уже состоявшимся господином, совладельцем одной из крупнейших в северной столице России торговых компаний. Еще большему сближению с этой милой семьей способствовало то, что господин Хейзе сразу помог мне поселиться в гостинице на Кадетской линии Васильевского острова, совсем рядом с его квартирой.

Петербург поразил меня огромностью планов, широтой проспектов, гигантскими размерами площадей, на многих из которых мог поместиться небольшой европейский городок, и особенно величавой рекой Невой, растекавшейся своими рукавами по всей столице. Впечатление усиливалось странностями образа жизни местных горожан и удивительным сочетанием роскошных дворцов и совершенно убогих, почти сплошь деревянных домишек, понастроенных там и сям вдоль широких и бесконечно прямых улиц. Даже оживленное санное движение по городу, заменяющее обычную езду в экипажах, неизменно производит сильное впечатление на иностранца, попадающего в Санкт-Петербург впервые. Можно прибавить ко всему этому, что незнание языка мешает ориентироваться в городе, так как ты не можешь прочитать ни названия улиц, ни вывески, и это вселяет в душу печальное чувство совершенной покинутости, глубокой потерянности и абсолютной незащищенности, от которого потом весьма сложно избавиться. Тем отраднее там кажется связь с соотечественниками, которой так мало дорожишь на родине, и тем милее кажется жизнь в гостеприимной, высококультурной семье в крупной иностранной колонии Петербурга, тем более в колонии немецкой. Развитию таких колоний сильно способствовало то, что многие жители прибалтийской России, в особенности высокообразованная их часть, сохранили свое немецкое гражданство в полном объеме. В высших административных органах также присутствовало множество прибалтийских немцев. Это не только облегчало приезжим немцам жизнь в городе, но и способствовало нормальному началу ведения дел. Для меня это было особенно полезно, так как рекомендации лучших берлинских ученых позволили мне легко войти в круг представителей здешней науки. Я нашел самый радушный прием у самых известных немецко-русских ученых, среди которых с особенным чувством хотел бы отметить академиков Купфера[100], Ленца[101], Якоби и фон Бэра[102].

К сожалению, эти приятные встречи, как и деловое общение, ради которого я и приехал в российскую столицу, были внезапно прерваны. Однажды я почувствовал себя очень плохо. Восстановиться не помогла ни русская баня, ни другие верные средства, вплоть до купленных мной в значительном количестве рвотных препаратов. После мучительной ночи, которую я уж и не думал пережить, мне нанес дружеский визит Хейзе. Увидев всю серьезность положения, он тут же прислал ко мне врача. Оказалось, что я заразился корью, которая тогда свирепствовала в городе. Болезнь переросла в воспаление почек, на несколько месяцев приковавшее меня к постели. Даже сейчас я страдаю от ее последствий.

Русский филиал

Если не считать этой неприятности, можно сказать, что результаты моей поездки для развития наших дел были в высшей степени благоприятными. Главным было то, что мне удалось получить подряд на проведение телеграфной линии от Петербурга до Ораниенбаума[103] и далее – на Кронштадт.

Такое большое дело, как прокладка кронштадтской линии, требовало создания в России постоянного представительства компании, что и привело меня уже летом 1852 года обратно в Санкт-Петербург. Достойным представителем нашей фирмы стал купец первой гильдии господин Капфер, внесший большой вклад в наш русский бизнес и получивший от него ценные связи в Министерстве путей сообщения и связи, которое курировало проект.

Мое бракосочетание с Матильдой Друманн состоялось в октябре 1852 года в Кенигсберге. Посетив после свадьбы наше семейное гнездо в Берлине, мы отправились путешествовать: сначала на Рейн, а оттуда – в Париж, где в то время находились мои братья Вильгельм и Карл. После многих лет напряженной работы я теперь откровенно наслаждался не только обретенными радостями семейной жизни, но и дружеским, неделовым общением с братьями, которых я так любил. На моей молодой жене еще лежала печать, оставленная многолетними тяжелыми хлопотами у постели больной сестры, и мне тем более приятно было видеть, как новое молодое счастье день ото дня постепенно возвращало ей былое очарование. Это же касалось и меня: отдыхая и наслаждаясь счастьем, я чувствовал, как силы, потраченные в предыдущие годы, постепенно возвращаются, мучившие меня последствия болезни отступают и сам я становлюсь снова молодым.

К сожалению, солнце радости освещало мою жизнь недолго. Уже после вторых родов моя дорогая Матильда начала болеть. У нее открылось то страшное заболевание, которое свело в могилу ее сестру и которую она, возможно, получила от нее во время длительного и самоотверженного ухода. Полтора года лечения на курортах Райхенхалля[104], Мерана[105] и прочих, казалось бы, оздоровили ее, но действие его продолжалось недолго. После 13 лет совместной жизни, за которые она подарила мне двух сыновей и двух дочерей, Матильда оставила этот мир, в котором так много страдала.

Когда весной 1853 года «Сименс и Гальске» получила заказ на проведение телеграфной железнодорожной линии от Варшавы до прусской границы, мы предложили брату Карлу, в начале того же года перебравшемуся после провала парижского отделения в Лондон, взять на себя управление этими работами и вообще всеми российскими проектами. Карл объявил, что он готов это сделать. Впоследствии нам ни разу не пришлось пожалеть, что столь трудная задача была доверена столь молодому представителю семьи: брат с блеском выполнил возложенные на него поручения и решил в России множество сложнейших задач. Благодаря его неуемной энергии и исключительной деловитости наше российское отделение стало одним из самых главных, перспективных, коммерчески выгодных и быстрорастущих.

В это время в России правил император Николай. Вторым после него по могуществу тогда считался министр путей сообщения и связи граф Клейнмихель[106]. Я тогда не был лично знаком с этим важным человеком, одно упоминание которого в России внушало страх, так как все переговоры с правительством велись через уже упоминавшегося мной фон Людерса, дослужившегося к тому времени до полковничьего чина. Но весной 1853 года случилось так, что фон Людерс заболел и уехал лечиться на воды в Германию, а я ждал прибытия Карла, чтобы с ним вместе ехать в Варшаву, как вдруг граф Клейнмихель попросил меня приехать, чтобы обсудить с ним дальнейшие телеграфные контракты. Я тут же обратился в российское посольство в Берлине с просьбой о визе. Однако просьбу мою там исполнить не торопились, хотя я и напоминал о ней несколько раз. Тогда я обратился лично к послу, и он мне ответил, что выдача мне визы запрещена специальной директивой тайной полиции. Поскольку о том, что послужило причиной такой директивы, никто сказать не мог, мне оставалось только написать графу Клейнмихелю, что я по вышеозначенным причинам не могу последовать его приглашению. Спустя время, как раз достаточное для того, чтобы курьер промчался от Берлина до Петербурга и обратно, ко мне в дом явился сотрудник посольства и, всячески извиняясь за странное недоразумение, вручил уже завизированный паспорт.

Но странные недоразумения на этом не кончились. Когда через несколько дней, уже по пути в Варшаву, я подъехал к российской границе, оказалось, что меня все еще числят в списке нежелательных особ. В то время как других путешественников пропустили через таможню почти беспрепятственно, в моих вещах учинили настоящий обыск. Из моих чемоданов изъяли все бумаги и бумажки, как писанные, так и чистые, и объявили, что, поскольку досмотр багажа дал положительные результаты, лично меня обыскивать таможенники не будут. С тем, однако, условием, что я добровольно выдам все находящиеся при мне бумаги и документы и дам слово чести, что ничего письменного или печатного при мне более нет. На мое заявление о том, что подобное обращение мне отнюдь не нравится и я возвращаюсь обратно в Берлин, таможенное начальство с печалью объявило, что не может выпустить меня из России. Теперь я должен был ехать в Варшаву, где и дожидаться решения своей участи. В этот момент я понял, что нахожусь в российском плену!

По прибытии в Варшаву я пожаловался на недопустимое обращение со мной директору железнодорожной линии Варшава – Вена, генералу Ауреджио, с которым наша фирма подписывала договор на прокладку железнодорожного телеграфа. Генерал обещал мне содействие в доведении этих сведений до губернатора Польши князя Паскевича[107]. На вопрос о том, не могу ли я вспомнить за собой какое-либо деяние или высказывание, за которое меня можно было бы уличить в неблагонадежности, я ответил, что как-то раз сказал нечто подобное. На неоднократные и настойчивые предложения одного русского статского советника выхлопотать мне медаль «За заслуги» я сказал, что это украшение меня волнует значительно меньше, чем дальнейшие заказы на строительство для России новых телеграфных линий. Губернатор, которому генерал рассказал эту историю, искренне расхохотался и заявил, что он на моем месте тоже решил бы, что именно этот эпизод является причиной всех несчастий. После этого я немедленно получил обратно все свои вещи вместе с паспортом, оформленным для поездки в Санкт-Петербург. После короткой встречи с успевшим прибыть в Варшаву Карлом я продолжил свою поездку на совещание к графу Клейнмихелю.

После шестидневной тряски в ужасной почтовой карете я прибыл в Санкт-Петербург и сразу же отправился к министру, который, как мне сказали еще в Варшаве, велел выдать мне паспорт под свою личную ответственность. Граф встретил меня вполне любезно и столь же любезно ознакомился с отчетами об уже выполненных нами для России работах. Кроме того, он высказал возмущение по поводу того, как со мной обращались на границе. Когда же я показал ему похвальную грамоту, выданную начальником берлинской полиции после устройства в его ведомстве телеграфной сети, в которой, помимо прочего, было сказано, что я в политическом отношении совершенно благонадежен, он велел мне показать этот документ начальнику тайной полиции генералу Дубельту[108]. «Скажите ему, – наказал мне граф, – чтобы он лично и немедленно прочел это, после чего принесите бумагу обратно мне. Я покажу ее Государю Императору!»

Это странное поручение привело меня в замешательство. На счастье, один из варшавских деловых партнеров дал мне рекомендательное письмо к довольно высокому чину из Третьего отделения. Поэтому я первым делом отправился к нему за советом, как исполнить требование министра, не опасаясь нежелательных последствий. От него-то я и узнал, что причиной моей «неблагонадежности» было письмо из Копенгагена, в котором я изображался как опасный вольнодумец, поддерживающий тесные отношения с демократически настроенной кильской профессурой. Такова была датская «благодарность» за минирование гавани Киля и за устройство батарей в Эккернфёрде, видимо не пришедшиеся им по вкусу. Начальник Третьего отделения, в торжественной аудиенции прочитавший мою грамоту, был вполне удовлетворен этим моим объяснением датского вероломства, заверил в совершеннейшем ко мне расположении и готовности прийти на помощь в любой ситуации. Графа Клейнмихеля, которого я посетил вслед за генералом Дубельтом, также немало повеселила эта датская история.

Я описал это интересное приключение так подробно потому, что оно дает хорошее представление о том, как функционировала тогда государственная власть в империи. Кроме того, случай этот оказался крайне выигрышным для развития наших российских предприятий. Власть графа Клейнмихеля была настолько велика, что при жизни императора Николая никто не смел ей противостоять. Граф же отныне был во мне вполне уверен, он мне доверял, и доверие это впоследствии распространилось на Карла. Только благодаря поддержке могущественного министра нам удалось с успехом выполнить все большие работы, которые нам поручило российское правительство.

Граф в разговорах не скрывал, что ему хотелось бы иметь меня всегда в Петербурге, под рукой, дабы я помогал проводить в жизнь его весьма обширные планы. Я же не мог на это согласиться и в конце июля, намереваясь ехать домой, объявил ему, что уже совсем скоро в столицу прибудет мой брат Карл, который в деле телеграфа не менее сведущ, чем его покорный слуга, и что он сможет выполнять приказы министра даже лучше. Карл прибыл в Санкт-Петербург через несколько дней после моего отъезда. Когда он лично представился графу, тот был немало удивлен и даже возмущен его молодостью. С нескрываемым раздражением он приказал брату представить проект линии до Ораниенбаума и до Кронштадта с началом в башне Зимнего дворца, где раньше располагалась конечная станция варшавского оптического телеграфа. План должен был быть составлен с тем расчетом, чтобы переделок или перестроек в жилых императорских помещениях дворца не проводилось совсем.

Когда Карл внимательно осмотрел величественное здание дворца, и наиболее внимательно ту самую башню, он сразу заметил, что с одного из ее углов не было трубы водостока, хотя на других углах трубы были. Под впечатлением этого открытия он моментально вернулся к графу, которого эта мнимая суетливость еще больше разозлила. Он спросил, чего Карл от него еще хочет, на что последний сразу, без лишних слов, предложил провести телеграфный кабель в защитной трубе, по виду не отличающейся от водосточных труб, по тому самому свободному углу. Это оперативное решение произвело на графа большое впечатление. Он моментально перекинул свой гнев на своих офицеров, которые не могли придумать ничего лучше, как штробить в кирпичной кладке башни каналы для прокладки проводов. «И вот теперь, – кричал он, – приходит безбородый юнец и моментально указывает, как сделать дело легко, просто и почти незаметно». Так Карлу удалось в первый же день завоевать расположение графа, который отныне доверял ему не меньше, чем мне.

Уже осенью 1853 года, к полному удовлетворению графа Клейнмихеля, Карл завершил прокладку кронштадтской телеграфной линии. Это была первая в мире почти полностью подводная линия, функционировавшая довольно продолжительное время. Использованные при ее прокладке защищенные гуттаперчей и железной проволочной обмоткой провода показали себя с наилучшей стороны. После сдачи линии нам удалось получить шестилетний контракт на ее обслуживание и ремонт. За все это время кабель был серьезно поврежден лишь один раз, виной чему был корабельный якорь. В остальном по истечении шестилетнего срока линия была сдана российским властям в отличном состоянии. Функционирует она и сейчас, являя собой пример прочности хорошо сделанного и с умом проложенного подводного кабеля.

Весной 1854 года вспыхнула Крымская война. В связи с ней мы получили заказ на скорейшую прокладку наземной телеграфной линии из Варшавы в Санкт-Петербург, а точнее – в Гатчину, которая уже была связана со столицей подземной связью. Уже в апреле, до начала работ, я прибыл в Варшаву, где набрал отряд рабочих, начавших строительство линии со стороны Польши. Руководил ими капитан Бейлитц, мой старый армейский товарищ, поступивший после отставки на службу в нашу фирму. После этого я отправился в Санкт-Петербург, где вместе с Карлом сформировал второй отряд, который под его началом повел кабель навстречу рабочим Бейлитца. Таким образом, прокладка линии длиной почти 1100 верст, к великому удивлению русских, еще не привыкших к быстрой, хорошо организованной работе, была завершена в течение нескольких месяцев. Когда оба отряда встретились на половине дистанции в Даугавпилсе и линия после устранения некоторых обнаружившихся дефектов начала работу, Карл доложил об этом графу Клейнмихелю. Граф был настолько поражен таким опережением графика, что отказывался верить в полученное известие. Министр сразу отправился в телеграфную башню Зимнего дворца, откуда лично отправил запрос начальнику варшавской станции, на который сразу получил ответ. После этого сомнения графа развеялись, и он побежал доложить государю о радостном событии.

Успех линии Варшава – Санкт-Петербург привел к тому, что правительство России решило покрыть электрической телеграфной сетью всю гигантскую страну. Мы получили заказ на строительство от Москвы, как упоминалось, уже соединенной с Петербургом подземным кабелем, линии до Киева. Уже из Киева мы потянули кабель до Одессы, другой кабель пустили из Санкт-Петербурга в Ревель[109], из Ковно[110] до границы с Пруссией, из Петербурга в Гельсингфорс[111]. Все эти линии были построены в труднейшие для страны 1854 и 1855 годы и, несомненно, принесли России много пользы в то время, как Крымская война была еще в самом разгаре. Благодаря телеграфу теперь можно было быстро связаться с Берлином или другой страной Западной Европы, а внутри государства он обеспечивал согласованное перемещение войск и грузов. Правительство же и командование имели возможность оперативно получать известия о положении дел и моментально отдавать приказы.

Главной трудностью для нас было то, что все материалы, кроме деревянных телеграфных столбов, приходилось заказывать и везти из Берлина и Западной Германии. Причем в то время в России не было других железных дорог, кроме дороги от прусской границы до Варшавы и от Санкт-Петербурга до Москвы, да и те были перегружены военными заказами. Морские же перевозки тяжелых грузов были сильно затруднены из-за блокады российских портов. Лишь чудом удалось спастись двум большим шедшим из Любека судам, груженным металлической проволокой. Корабли чуть не взяли в плен английские крейсеры, но им удалось укрыться в Мемели[112], откуда груз доставлялся до места уже по суше.

Берлинская фирма не могла оказать Карлу существенную помощь в деле прокладки линии, так как она была чрезвычайно занята трудами по закупке материалов, производству аппаратов и доставке оборудования в Россию. Главными помощниками Карла при выполнении прокладочных работ были мой бывший денщик Хемп, который так помог мне когда-то в Шлезвиг-Гольштейне, и упомянутый выше капитан Бейлитц. Я вынужден был большую часть времени проводить в Берлине, где продолжалось интенсивное строительство железных дорог и прокладка связанных с ними телеграфных линий, и Петербург посещал многочисленными короткими набегами, дабы как-то координировать деятельность российского отделения и основной фирмы и осуществлять общее руководство работами.

Самое мое длительное посещение российской столицы состоялось весной 1855 года. В поездке меня сопровождал Вильгельм Мейер, оставивший к тому времени службу в государственном телеграфном управлении Пруссии и получивший в компании «Сименс и Гальске» пост главного инженера и управляющего секретаря. Нашей задачей было организовать работу дочерней компании в соответствии со стоявшими перед ней серьезнейшими задачами. Мы уже почти закончили работу и собирались возвращаться домой, когда меня неожиданно, среди ночи, нашли и почти насильно приволокли к помощнику графа Клейнмихеля генералу Герхардту. Последний сообщил мне, что государь приказал срочно провести линию в Крым, к крепости Севастополь, а потому я должен уже к 7 часам утра доложить стоимость и сроки работ. Все мои заявления о трудностях закупки и доставки необходимого оборудования из Берлина до Перекопа и Севастополя, а равно и о невозможности вообще линейного строительства на театре военных действий, когда все транспортные средства и дороги заняты войсками, были вдребезги разбиты одним коротким аргументом: «Государь желает!» Аргумент был железным и действенным: линия была построена.

Проведя всю ночь за работой и явившись ровно в 7 утра к генералу, я узнал, что его два часа назад потребовал к себе граф и что он до сих пор не вернулся. Через час с небольшим приехал генерал и сообщил мне, что император в 6 утра вызвал к себе графа и тот доложил монарху, что я обещал построить линию от Николаева до Перекопа за шесть недель, дальше, от перекопа до Севастополя, – за 10 недель и все это вместе по той же цене, какую получил за линию Киев – Одесса. Это было совершенно невозможно, и я сразу сказал об этом генералу. Одна только перевозка провода и аппаратуры от Берлина до Николаева по разрушенным войной дорогам займет никак не меньше двух месяцев. Расходы также будут значительно выше, да и мало кто из гражданских лиц, а особенно из иностранцев, согласится работать в военных условиях. И опять же все мои возражения разбились о несокрушимый русский аргумент: «Государь приказал!» Через несколько часов мне доставили официальное письмо, в котором император выражал компании свою монаршую благодарность за все услуги, кои мы оказали России, и за наше предложение построить в кратчайшие сроки важнейшую для государства телеграфную линию к самому театру военных действий. Вместе с тем император выражал надежду, что мы, проникнувшись тяжестью положения, в котором находится страна, построим эту линию за меньшую цену, чем раньше.

Для нас это была чрезвычайно сложная ситуация. На дворе стояла середина лета, и не могло быть и речи о том, чтобы доставить необходимые материалы ранее начала осени. Кроме того, без тяжелого специального речного кабеля невозможно было преодолеть такую широкую, судоходную и заболоченную реку, какой был встававший на пути Днепр. Но поскольку императорское повеление уже было, надо было искать способы его исполнения. Единственным пришедшим мне в голову решением, позволявшим провести линию хотя бы до находившегося на соединявшем Крымский полуостров с материком перешейке Перекопа, было собрать все материалы, оставшиеся после строительства наших российских линий, и свезти их в Николаев. Далее тянуть линию надо было бы не напрямую, а отклонившись верст на 30, через Берислав[113], где Днепр был не так широк и через него был перекинут мост. Пустив линию по мосту, можно было обойтись без специального кабеля. Тем же вечером мы связались со всеми нашими телеграфными станциями. Весьма удачно на николаевской станции оказался капитан Бейлитц, который и был немедленно вызван к аппарату. На вопрос, возможно ли на месте достать необходимое количество телеграфных столбов, он ответил, что спросит об этом у евреев-лесоторговцев, за которыми уже послано. После того как главные купцы и их приказчики прибыли на станцию, завязалась оригинальная телеграфная переписка. Бейлитц отстукал, что один из евреев предлагает поставить все столбы в срок по 15 рублей за штуку. Наш ответ: «В шею!» Обратный ответ: «Готово». Следующий купец просит по 10 рублей. «Туда же» – «Готово». Наконец группа оставшихся купцов согласилась на 6 рублей, и дальнейшие переговоры с ними шли уже в более конструктивном тоне и не так быстро.

По подсчету оказалось, что оставшихся у нас материалов должно почти хватить для прокладки телеграфа до Перекопа и что есть возможность получить в Одессе тонкую железную проволоку, пригодную для временной линии. Следовательно, императорская воля, хотя бы в общих чертах, могла быть исполнена. Что же касается снижения цены «ввиду бедственного положения России», мы пошли и на это, согласившись не брать денег за обход через Берислав. Всемогущество императорского слова работало в полную силу. Линия до Перекопа была проложена в нужный срок, а до Севастополя – в срок, достаточный для того, чтобы можно было доложить о взятии крепости неприятелем уже по телеграфу.

Постройка 200-километровой линии, осуществленная в кратчайший срок вдоль дорог, забитых войсками и обозами, которые эти и без того плохие дороги вконец разбили, в осажденный Севастополь была делом наитруднейшим. Тем не менее Карл справился с ним успешно, что сделало ему и его помощникам большую честь. Однако в финансовом отношении это был не самый успешный проект, съевший значительную часть доходов, полученных фирмой при прокладке других российских линий.

В июле, после того как подготовка к строительству предписанной императором Николаем линии к театру военных действий была закончена и появилась уверенность в том, что дело, несмотря на значительные трудности, будет окончено в срок, я уже собирался вернуться в Берлин к жене, которая вот-вот должна была родить второго ребенка. Однако, к моему удивлению, полиция отказалась выдать мне паспорт, невзирая на многократные просьбы. Когда же я пожаловался на такие действия графу Клейнмихелю, он совершенно хладнокровно объявил, что знает об этих трудностях и что я не покину Россию, пока не будут закончены все наши подряды, включая военную севастопольскую линию. Никакие возражения, договоры и уговоры не смогли заставить его изменить решение. Граф категорически отказался отменить свой приказ о запрете получения мной выездной визы. Таким образом я оказался, как тогда говорили, «интернирован» в Санкт-Петербурге на неопределенный срок.

На мое счастье, в это время в Петербург, по разговорам – для проведения переговоров о нейтралитете Пруссии в Крымской войне, прибыл прусский принц. Было понятно, что это судьба дарит мне шанс выскользнуть из ловушки, в которую я попал. Явившись в Петергоф, где разместился принц, я доложил первому его адъютанту графу Гольцу о тяжелой ситуации, в которую меня занесла предпринимательская деятельность, и попросил посодействовать получению аудиенции у его светлости, дабы русские власти могли убедиться в том, что Пруссия не оставляет в беде своих подданных. Величественный в своей доброте и любезности принц сразу откликнулся на мою просьбу, и уже на следующий день я получил из прусского посольства официальное приглашение на аудиенцию, которая должна была состояться в Зимнем дворце. Вместе с ожидавшим меня послом мы прошли через анфиладу заполненных сановниками и генералами комнат прямо к принцу, окруженному великими князьями и высшими чиновниками. Принц сказал несколько теплых слов о том, что мои телеграфные столбы, которые он имел счастье наблюдать во время своей длительной поездки от прусской границы до Петербурга, стали для него настоящим связующим звеном с любимой родиной и он за это мне благодарен. Успех этой короткой аудиенции превзошел все мои ожидания. В тот же вечер ко мне явился полицейский чин и, предварительно извинившись за случившееся недоразумение, вручил паспорт с визой.

Одновременно с контрактом на постройку российское правительство заключало с нами контракт на обслуживание и ремонт линий на срок от шести до двенадцати лет, что делало необходимым держать в России большой штат рабочих и служащих. И решение преобразовать наше петербургское строительное отделение в самостоятельный филиал фирмы было вполне логичным. Руководство филиала было поручено, разумеется, получившему статус компаньона и долю в капитале фирмы моему брату Карлу. Для нужд филиала было куплено большое здание на первой линии Васильевского острова. Здесь разместились административный аппарат, мастерская по быстрому ремонту телеграфных аппаратов и жилые апартаменты. В них после женитьбы в 1855 году на очаровательной и умненькой дочери упоминавшегося выше нашего бывшего представителя господина Капфера поселился с семьей Карл. Как и тесть, он записался в первую купеческую гильдию, поскольку это давало возможность заниматься на территории страны почти любым видом бизнеса в неограниченных размерах.

Тут я просто обязан упомянуть одно обстоятельство, оказавшееся для нашего дела в Санкт-Петербурге чрезвычайно важным и весьма выгодным. Охрану телеграфных линий граф Клейнмихель изначально поручил управлению шоссейных дорог, положив за это солидную поверстную оплату. В результате оказалось, что контроль за линиями совершенно или почти отсутствовал. Любого рода повреждение, как случайное, так и намеренное, обнаруживалось лишь спустя несколько дней, еще несколько дней продолжался неспешный и не особенно аккуратный ремонт, что часто сводило пользу от телеграфа на нет. Как и следовало ожидать, оценив ситуацию, граф предложил нам взять на себя дело охраны, пообещав платить, как платил раньше шоссейщикам, по 100 рублей за версту. Конечно, при наших штатах мы не могли осуществлять подобающую и своевременную охрану и разумнее было бы возложить эту обязанность на местных жителей, которые за такие деньги берегли бы линию в три раза пуще, чем мы и правительство, вместе взятые. Но уж раз такое предложение поступило от самого министра, мы его приняли, поставив условием возможность организации охраны и ремонта так, как нам покажется нужным.

Получив подряд, мы решили не набирать штат охранников, а устроить систему механического контроля, относительно дешевую и надежную. Через каждые 50 верст была построена сторожевая будка, в которую были выведены подключенные к кабелю провода. Они были подключены к звонку и к гальванометру таким образом, что по движению стрелки гальванометра сторож мог в любой момент увидеть, идет по линии ток или нет. Если стрелка не двигалась полчаса, сторож должен был сообщить об этом на станцию с помощью очень простого приема: несколько раз замкнув провода на землю. На станциях, сообщение между которыми было прервано, предписывалось немедленно подключить батарею к проводам и к земле, благодаря чему можно было принимать сигналы бедствия от всех подключенных к станции и находящихся по эту сторону от места разрыва сторожевых будок и таким образом определять примерное место повреждения. За каждой станцией был закреплен техник, который сразу обязан был отправиться на место и исправить линию. Почтовые начальники получили специальное указание выдавать техникам при исполнении ими служебных обязанностей лошадей без очереди, невзирая на чины ожидавших путешественников, поэтому неисправности устранялись обычно в течение нескольких часов.

Такая организация привела к тому, что многотысячекилометровая российская телеграфная сеть, к тому же большей частью проложенная по малонаселенным степным территориям, во все время, пока ее обслуживанием занимался российский филиал «Сименс и Гальске», функционировала исключительно исправно, и если где связь и пропадала, что случалось редко, то не более чем на сутки. Навязанный нам договор об охране линий оказался на деле очень выгодным, и доход от него покрыл многие убытки, которые мы понесли от некоторых других российских проектов.

Работы по обслуживанию уже построенных и продолжающиеся работы по прокладке все новых телеграфных линий придали петербургскому филиалу компании совершенно особый статус и значение в Российской империи. Мы получили официальный титул «контрагентов по постройке и ремонту Императорских русских телеграфных линий», а нашим сотрудникам было дано право ношения форменной одежды со знаками отличия. Последнее было весьма полезно, учитывая уважение, какое в России питают к мундирам. Для того чтобы добиться этого права, я специально заказал в Берлине несколько замечательных образцов предполагаемой униформы. Вместо погон, которые в России разрешается носить только офицерам, для различия званий мы использовали крепящиеся на плечах золотые позументы различной толщины. Лучшие художники нарисовали эскизы с живописными группами людей, облаченных в такую форму. Рисунки, собранные в красочный альбом, не могли не произвести впечатление на обладавших художественной чуткостью людей. Вооружившись альбомом, мой брат Карл явился к графу Клейнмихелю, объяснил, какие трудности приходится преодолевать нашим, не имеющим единой формы, сотрудникам, и попросил у господина министра разрешения на таковую. Первоначально граф сомневался, но красивые картинки его переубедили. Он попросил оставить альбом ему, дабы показать государю, который, увидев эскизы, немедленно наложил на нашу нижайшую просьбу свою высочайшую разрешающую резолюцию.

Тут я считаю необходимым кратко ответить на часто высказываемые и ни на чем не основанные предположения о том, что своим прибыльным бизнесом в России мы обязаны крупным взяткам. Я категорически утверждаю, что такие предположения в корне неверны. Нам совершенно не надо было давать взятки по двум причинам. Во-первых, мы всегда вели переговоры с очень высокопоставленными чиновниками, для которых вопрос денег не представлял большой важности и повеление которых нарушить никто не смел. И во-вторых, Россия в тот сложный политический период действительно остро нуждалась в скорейшей постройке телеграфной сети, а всякое вымогательство мзды могло быть воспринято как попытка саботажа.

Часть II

Гарцбург. Июнь 1890 года

Подводные линии

Успешное применение изолированного гуттаперчей медного провода для подземной прокладки подсказало, что его можно использовать и для прокладки протяженных подводных телеграфных линий. Морская вода не вредит гуттаперче, это стало известно после того, как были извлечены провода, подведенные мной к минам в кильской гавани. За два года, в течение которых они пролежали на дне бухты, изоляция их ничуть не испортилась.

Впервые соединить два морских берега посредством гуттаперчевого провода попробовал в 1850 году господин Бретт[114], взявший концессию на устройство телеграфной связи между Дувром[115] и Кале[116]. Как и следовало ожидать, проложенная им незащищенная линия проработала ненамного дольше, чем ее прокладывали, если это вообще можно было назвать работой. Уже в следующем году господа Ньюалл[117] и Гордон[118] заменили гуттаперчевый кабель новым, бронированным железной проволокой, который функционировал уже довольно долго. Это было самое начало эры подводного телеграфа, которому скоро было суждено стать самым быстрым и самым совершенным средством информационного сообщения.

С упорством, присущим англичанам в попытках развить и закрепить свои успехи, тут же были задуманы и, не дожидаясь, пока будут решены связанные с подводными кабелями научные и технические проблемы, приведены в исполнение еще несколько проектов глубоководной дальней прокладки. Конечно, при таком рвении без неудач обойтись не могло. Прокладка в мелких водах Северного моря не вызывала особенных затруднений. Производством гуттаперчевых проводов по моей технологии в Англии занимался целый ряд компаний, так как я не позаботился взять на нее патент. Поскольку поток гуттаперчи шел как раз через английский рынок, компании эти могли выбирать товар самого лучшего качества. И им удалось бы выпускать лучшие провода, если бы они испытывали их так же тщательно, как это делают у нас. Однако научные методы тогда в Англии, как, впрочем, и в Германии, редко находили промышленное применение. При проверке англичане просто удовлетворялись фактом прохождения тока по проводу и тем, что аппараты на обоих концах работали. Позднее британские техники даже объявили мои методы испытания кабеля «научным шарлатанством». Несмотря на это, компания «Ньюалл и Ко» в 1854 году, во время Крымской войны, проложила линию от Варны до Балаклавы, используя защищенный исключительно гуттаперчей кабель. И он, к ее гордости, работал почти год, вплоть до сентября 1855 года, когда Севастополь был сдан Россией.

Но и на этой, почти 600-километровой линии из-за электрического заряда проводов, образовывавших подобие лейденской банки, уже проявлялись трудности при переговорах. Для англичан они стали неприятным сюрпризом, несмотря на то что я написал об этих трудностях и о том, как с ними бороться, еще в 1850 году. Только когда игольчатые телеграфы, так распространенные в Великобритании, отказались работать на линии Варна – Балаклава, только тогда «Ньюалл и Ко» закупила для нее наши аппараты, работавшие на ней вполне хорошо. В результате получилась странная ситуация, когда в двух враждебных лагерях, в Севастополе и в Балаклаве, работали берлинские аппараты не просто одной фирмы и модели, но практически с последовательными фабричными номерами.

Между тем господин Бретт в сентябре 1855 года попытался по заданию Средиземноморской расширенной телеграфной компании проложить между островом Сардиния и алжирским городом Бона тяжелый четырехжильный кабель. Он попробовал использовать для прокладки те же механизмы, что и на Северном море, но ему не повезло: мощности тормозов барабанов при работе на большой глубине не хватило, и кабель собственным весом раскрутил катушки и сгинул в средиземноморской пучине. После того как в 1856 году вторая его попытка также завершилась провалом в пучину, Брайт ушел из компании и задачу передоверили «Ньюалл и Ко». Они же сразу заключили с нами контракт на поставку электрооборудования и попросили меня позаботиться об электрических испытаниях кабеля до и после укладки.

Этот первый опыт глубоководной кабелеукладки был для меня весьма интересен и поучителен. В начале сентября 1857 года вместе с помощником и необходимой аппаратурой я отчалил от Генуи на борту сардинского корвета. Он должен был доставить нас в Бону, где в порту уже ждал груженный кабелем пароход. На корабле тогда подобралась весьма интересная компания. Кроме английских подрядчиков и производителей кабеля господ Ньюалла и Лидделла тут присутствовали несколько итальянских ученых, офицеров связи, морских офицеров, среди которых выделялся адмирал Ламармора[119], весьма образованный и обходительный офицер, брат знаменитого генерала Ламарморы[120]. Кроме того, здесь находилось несколько французских телеграфных чиновников, командированных сюда для контроля за прокладкой, в числе которых был известный инженер Деламарш.

Еще по пути к Сардинии, в котором нас сопровождала чудесная, спокойная погода, мы оживленно обсуждали методы, которые помогли бы избежать происходивших ранее неудач. Господа Ньюалл и Лидделл уверяли, что, по их опыту прокладки линии по морю к Крымскому полуострову, главное – хороший ход судна-укладчика. Если оно будет идти достаточно быстро, спуская при этом кабель, последний будет ложиться на дно медленно и без напряжения. Из предосторожности они, правда, поставили мощные тормозные колеса, чтобы регулировать скорость кабеля, но это так, на всякий случай, поскольку, если корабль будет идти быстро, необходимости в них не будет. Этой теории господина Лидделла решительно противостоял Деламарш, который присутствовал при обоих провалах господина Бретта и теперь утверждал, что при таком способе кабель будет неизбежно петлять, а в глубоких водах обязательно порвется.

Поначалу я не собирался принимать участия в механическом процессе укладки, однако мне была понятна вся ошибочность теории Ньюалла и Лидделла в отношении тяжелого кабеля, метр которого в воде весит никак не менее 2 килограмм. Учитывая, что на маршруте Сардиния – Бона глубина могла порой достигать 3000 метров, я высказал самые серьезные сомнения в таком способе. С другой стороны, я не вполне разделял и опасения Деламарша, поэтому у нас периодически вспыхивали ожесточенные споры между мной, Деламаршем и Лидделлом, в результате которых я разработал собственный способ глубокой кабелеукладки, впоследствии ставший общеупотребительным. Состоял он в том, что сброс кабеля должен контролироваться тормозными системами с силой, соответствующей весу его падающей вертикально в воду части. Если судно при этом движется равномерно, кабель будет погружаться по прямой, наклон которой будет определяться скоростью хода корабля и скоростью оседания горизонтального участка кабеля. Если же провод не сдерживать, то неизбежно произойдет перерасход кабеля вследствие его неравномерной укладки. И напротив, сдерживание поможет проложить его наиболее экономично, дабы он не вился, огибая неровности дна, а шел прямо.

Эта простая теория была поддержана всеми участниками дискуссии, и господин Ньюалл обратился ко мне с просьбой помочь ему подготовить корабельные механизмы кабелеукладки в соответствии с ней. Однако сделать это было не так просто. Установленный на катушках тормоз, как мы выяснили по прибытии в Бону, был слишком слаб, чтобы сдержать спускаемый на большую глубину кабель. Кроме того, мощность паровой установки судна была явно недостаточной для того, чтобы противостоять той огромной силе, с которой кабель в процессе укладки будет стремиться соскользнуть вниз по наклонному желобу. Наконец, поскольку не было никакого устройства, которое измеряло бы величину этой силы в каждый конкретный момент, не было и возможности определять необходимую степень торможения. Эту последнюю проблему надо было решить первой, и я заказал плотнику простейший динамометр, который установил так, что по нему в любое время можно было узнать силу натяжения спускаемого кабеля. После этого я приказал укрепить тормозные диски и подвести к ним водяное охлаждение. И наконец, я убедил капитана корвета взять на буксир кабелеукладчик, дабы придать ему дополнительную силу, необходимую для того, чтобы противостоять тяжести укладываемого кабеля.

Проведя в авральном темпе все эти ранее не предусмотренные планом подготовительные работы, мы уже вечером начали прокладку кабеля от Боны. Пока вода была неглубокой, все шло хорошо и многие уже признали мои хлопоты излишними. Однако уже спустя несколько часов, когда глубина достигла солидных величин, оказалось, что даже укрепленного мною тормоза для сдерживания кабеля недостаточно. Из-за этого мы потеряли слишком много кабеля. Уже к утру его ушло на дно около трети, в то время как мы не прошли еще и пятой части пути. Еще была возможность добраться с оставшимся кабелем до мелководья неподалеку от Сардинии, но для этого надо было позаботиться и не израсходовать впредь ни одного лишнего метра. По просьбе господина Ньюалла я взялся это сделать с тем условием, что все руководство работами будет предоставлено мне без ограничения. После его согласия я тут же приказал нагрузить сдерживающие тормоза колодки всеми доступными тяжестями, какие будут найдены на борту, вплоть до наполненных водой ванн, которые изъяли из камбуза. Наконец посредством этой операции неконтролируемую раскрутку кабеля удалось прекратить. После этого мы уже могли выбрасывать кабель аккуратно, как говорят англичане, slak, то есть не больше и не меньше, чем было нужно. Натяжение кабеля все время находилось на пределе, и в любую минуту можно было ждать, что он лопнет. Несколько раз рвался железный провод оплетки, что уже само по себе было серьезной угрозой для кабеля, но мы, по счастью, оперативно реагируя на критические ситуации, смогли избежать разрыва. Наконец вечером, когда провода оставалось уже совсем немного, мой динамометр показал, что сила тяжести погружаемого кабеля сильно упала, что означало достижение нами прибрежного мелководья. Мы были рядом с целью!

Наша общая радость была столь велика, что даже главный оппонент и критик, господин Лидделл, поздравлял меня с успехом.

Это был первый случай прокладки глубоководного телеграфа, то есть проложенного на глубине более 1000 саженей[121]. Позже для такой прокладки тяжелый кабель уже не употреблялся, так как это было делом сложным, рискованным и дорогостоящим. Кроме того, лежащие рядом провода мешают друг другу вследствие индукции. И хотя эта работа была для меня сложной и изматывающей, я ее вспоминаю как увлекательную и поучительную. Без единой минуты отдыха, поскольку отвлекаться на отдых при прохождении через глубокие воды было опасно, постоянно сверяясь с динамометром и управляя тормозом, я опускал в море намотанный на установленный в трюме конус кабель. Прерывать работу было опасно, так как корабль не мог быстро остановиться. Приходилось все время соотносить силу тормозов, глубину вод и скорость судна, так как любая ошибка могла обернуться либо неоправданным расходованием кабеля, либо его опасным растяжением. Кроме того, нужно было еще и проверять надежность электрического сопротивления опускаемого провода. В случае обнаружения дефекта прокладка останавливалась, поврежденный участок извлекался и оперативно ремонтировался.

Постоянное психическое напряжение, а также осознание того, что любая совершенная мной ошибка может повлечь за собой потерю всего кабеля, весьма утомляли не только меня как руководителя работ, но и всех связанных с ними людей. После окончания прокладки, во время которой, дабы победить усталость, я пил в огромных количествах крепчайший черный кофе, мне для восстановления сил потребовалось несколько суток отдыха.

Это было мое первое посещение теплых краев. В течение всего времени поездки из Генуи в Кальяри[122] и далее в алжирскую Бону нас сопровождала великолепная солнечная погода. Я был в восторге от прозрачной синевы Средиземного моря, от снежной белизны пенных гребней его волн, а пьянящим свежим морским воздухом трудно было надышаться, его хотелось вдыхать еще и еще. Величественно-прекрасное зрелище представлял собой замок Кальяри, весь утопавший в исключительно высоких и пышно цветущих кустах алоэ. По совету капитана корвета, получившего информацию о том, что в порту свирепствует лихорадка, мы не стали в нем останавливаться, а провели ночь на развалинах замка. Этот роскошный ночлег под лунным небом Италии, на высоком скалистом берегу, сопровождаемый убаюкивающими звуками морского прибоя, я не забуду никогда.

Электрические испытания, проводившиеся во время проверки, показали, что изоляция была отнюдь не совершенна, но когда уже в следующем году линия была сдана в эксплуатацию, оказалось, что заданным условиям, по которым потеря тока не должна была превышать определенного процента, не соответствует лишь один провод из четырех. Этот четвертый провод был явно сильно поврежден, и его было решено не использовать. Однако после того, как путем подбора подходящего режима работы выяснилось, что использование на нем только положительного тока сводит дефект к приемлемому результату, и он тоже был принят.

Теорию кабелеукладочных работ я изложил лишь в 1874 году в представленной Берлинской академии наук монографии «Вклад в теорию прокладки и исследования подводных телеграфных линий». В моем архиве сохранилась копия письма, в котором я после окончания прокладки средиземноморского кабеля объяснял уже упоминавшемуся мистеру Гордону, акционеру компании «Ньюалл и Ко», принципы моей теории. Позволю себе привести его здесь полностью, поскольку оно является первым письменным изложением современных принципов глубоководной кабелеукладки.

Берлин. 26 сентября 1857 года

Уважаемый мистер Гордон!

Вернувшись вчера из поездки, я нашел Ваше письмо от 17-го числа.

Сперва я представлю Вам некоторые сведения из доклада, который получил сегодня от инженера Вейшелмана, вернувшегося из Боны.

Нет никаких сомнений в том, что провод № 1 поврежден и повреждение это произошло недалеко от берегов Африки и связано с нарушением изоляции, из-за чего незащищенная проволока вошла в соприкосновение с водой. Не исключено, что дефект находится в месте соединения прибрежного конца с тонким кабелем. Более точно ничего сказать нельзя, поскольку контакт с водой не позволяет точно измерить сопротивление провода. Однако место повреждения находится никак не дальше 4 немецких миль от берега, а вероятно – гораздо ближе.

Величина нагрузки и сопротивление электрической цепи в соответствии с прилагаемой схемой (рис. 1) могут помочь определить ошибку, если вы захотите снова протянуть провод от Боны. M и N – две катушки индуктивности, η – реостат. Его сопротивление выбирается таким, чтобы ток, проходящий через катушки M и N, имел одинаковую силу, а стрелка при этом была на нуле. В этом случае повреждение будет находиться точно посередине, и таким путем можно будет точно вычислить расстояние от берега.

Для хорошо изолированных проводов это будет работать с абсолютной точностью, для плохо изолированных, как у Боны, более или менее приблизительно, но тоже сработает. Господинн Вейшелман оставил специально для Вас такой аппарат на марсельской таможне. По телеграфу отправлено письмо от Вейшелмана к Ньюаллу, в котором он включен в стоимость заказа.

Что касается кабельной теории, то тут мое мнение таково.

Если АВ (рис. 2) представляет собой гибкий кусок кабеля, сделанный из невесомой проволоки вплоть до ВС и направлен к небу, то кабель упадет на землю, не имея возможности отклониться от прямой линии в любой части, и в каждой точке он будет падать с одинаковой скоростью. мn и op имеют одинаковую длину. Каждая точка падает с одинаковой скоростью, и новые положения p и n должны быть также на одной прямой. Активная сила, проходя по участку BC, во время падения есть K = Q sin α, если Q – вес погруженного в воду кабеля, или вес участка кабеля BD, висящего строго вертикально от АВ; BD = AB sin α=BD.

Если сила К меньше, чем это необходимо для установления равновесия, то кабель соскользнет обратно, по направлению к А, а предел скорости будет достигнут, когда сила трения о воду дойдет до необходимой величины. Если, наоборот, К больше, чем необходимо, кабель будет ускоряться по направлению к В и может быть потерян, поскольку разница длины АВ и AD при поднятии скажется опять, ибо прямой кабель, лежавший на земле, не имеет запаса. Угол α совершенно независим от силы К. Он просто указывает соотношение скорости погружения кабеля и скорости движения судна. В случае если конец кабеля B вместо того, чтобы прикрепляться к невесомому участку провода BC, идет к блоку, а блок вместе с кораблем движется от В к Е, в то время как кабель падает на расстояние mn, и, наконец, если кабель тянется обратно с силой К, то ничего не изменится, поскольку все будет уравновешено. Если тормоза, сдерживающие кабель, достигают равновесного состояния, то K = Q sin α, кабель не имеет осевой скорости; он падает вертикально, и его потеря соответствует углу уклона. Если К велика, кабель будет заложен практически без потерь, если К мала, то потери могут быть очень велики. Чем быстрее будет двигаться судно, тем длиннее будет АВ, больше трение воды и тем меньше будут потери. Однако, если сила К будет больше, чем требуется для установления баланса, перерасход может быть в связи с потерей образованной кабелем линейной цепи. Если перепады происходят быстро, скорость, которую получает кабель после применения тормозов, будет действовать в направлении АВ, что приведет к увеличению нагрузки на него. Принимая во внимание большую массу тормозимого кабеля, легко понять, что его осевая скорость может привести к разрыву. Единственный возможный путь – точно соотносить скорость судна и скорость погружения кабеля. Кроме того, следует принимать во внимание силу океанских течений, особенно разнонаправленных. Если оно (течение) равномерно распространяется до дна, это также может привести к дополнительному расходу кабеля. Для баланса силы К кабель должен оседать по диагонали параллелепипеда, а не падать в диагонали параллелограмма, длина же его должна быть пропорциональна длине параллелограмма, стороны которого образованы движением судна, глубиной воды и скоростью потока по отношению к движению судна. Очень сильное воздействие на плотность укладки кабеля может оказать изменение течения, так как кабель будет оказывать сопротивление давлению воды. Наконец, подъемы и спады наравне с боковыми перемещениями судна формируют силы, угрожающие разрывом кабеля, если его раскрутка не идет очень легко или не применяются эффективные компенсаторные действия, посредством которых кабель может путем использования тормоза удлиняться или укорачиваться и это не вызывает ускорения массы. Механизм, который я предлагаю для определения и регулирования силы натяжения, приложенной к кабелю, легко рассчитывается.

Я попросил Лоффлера рассчитать в соответствии с этой формулой таблицу, которой у меня еще нет, так как Л. по-прежнему находится в Кельне. «е» было, как Вы говорите, 25 футов, то есть 8,42 метра. Вес Q, по словам людей Ньюалла, его измерявших, составлял 160 килограмм. Возможно, Вы подставляли в приближенную формулу значение в фунтах[123], что дает примерно половину от того, что сохранилось в моей памяти. Аппарат был изготовлен из дерева вечером перед началом укладки. Казалось, что господин Лидделл был против него, я же не хотел навязывать ему свое предложение. В первой половине ночи мы шли по местам, где глубина варьировалась в пределах 2 футов. Надежность измерения оставляла желать лучшего, так как о нужных измерительных приборах не было и речи.

То, что уже вскоре после начала прокладки мы потеряли много кабеля впустую, было ясно. Поэтому я сразу предложил усилить тормозную систему, но меня не поддержали. Однако пришло время, когда кабель пошел прямо, и отклонение даже в 4–5 (чего?) могло его разорвать. Тормозная система была слишком слаба, меня это пугало, и когда господин Ньюалл предоставил мне свободу действий, я добавил к ее нагрузке никак не меньше 5 центнеров, после чего она начала работать нормально. Без усиления тормоза мы, безусловно, потеряли бы кабель навсегда, поэтому такое решение было хоть и рискованным, но необходимым. Нет никаких сомнений, что только благодаря увеличению на следующий день натяжения кабеля нам удалось достичь в дальнейшем минимизации его потери, хотя, конечно, он продолжал немного петлять. Это было связано с тем, что мы не знали, с какой скоростью идет корабль. Ньюалл и Лидделл думали, что делаем не больше 5 узлов, хотя на самом деле скорость была 7 1/2 узлов. Поскольку кабель уходил со скоростью более 7 узлов, я решил, что мы теряем его слишком быстро для того, чтобы достичь мелководья, тем не менее я продолжал отпускать кабель. Так мы достигли момента, когда нагрузка составила 6 тонн, а амплитуда колебаний продолжала расти.

Поэтому отсутствие постоянной информации о ходе судна может повлечь потерю кабеля. Наибольшую опасность при прокладке представляет обрыв отдельных проводов. То, что этого у нас не произошло, можно воспринимать как настоящее чудо. Я бы не советовал впредь начинать глубоководную прокладку без того, чтобы первоначально не проверить провода по всей длине на максимальный запас прочности, который должен соответствовать тому, что ожидается от прокладки.

Я сообщил Ньюаллу, как это можно сделать простейшим способом. Только после того, как все слабые места будут должным образом укреплены, можно с легким сердцем приступать к укладке. Кроме того, динамометры должны быть сделаны из твердого железа с максимально точной шкалой, чтобы даже при максимальной нагрузке можно было измерять ее с точностью до 1 фунта. Желательно использовать именно хорошо сделанный динамометр с сильной пружиной, дабы иметь возможность наиболее точно отслеживать любые колебания силы. Кроме того, было бы весьма целесообразно посадить тормозные колеса на два стационарных и один неподвижный шкив, а еще лучше – вместо последнего – на мощную спиральную пружину. Это позволит сделать безопасными движения корабля вверх-вниз.

28-е

Так как Лоффлер еще не вернулся, я не могу дать Вам конкретных данных для расчета сил. Вы совершенно правы, что недостаточно предполагать, какая должна быть сила на аналогичных глубинах. Я полагаю, что пока мы можем осторожно относиться к прокладке на глубине до половины от той, при которой кабель рвется под собственным весом, и не волноваться, когда глубина не превышает трети от критической. До пятой части глубины, если погода будет благоприятной, потери кабеля не должны превысить 5–10 %, при трети – 10–15 %. При больших глубинах потери будут уже значительными. Решение Ньюалла о возможности замедления погружения кабеля с помощью заслонок представляется неверным в принципе. Он должен укладываться так быстро, как это возможно при данных течениях. На небольших глубинах действие тормозов должно быть минимальным. На глубинах от 1/2 до 1/3 от минимальной критической кабель должен зажиматься вертикальными дисками настолько сильно, насколько это возможно. Я думаю, лучше всего, если эти диски будут сделаны из листового железа. Несколько крупных дисков будут работать эффективнее, чем множество мелких. Такую систему сделать не сложно. Далее, надо идти с максимальной скоростью, дабы получить острый угол укладки. Для измерения скорости я предложил бы использовать электрический аппарат, который должен располагаться недалеко от рычага управления тормозом, чтобы в любой момент можно было ее изменить. На корабле должно быть налажено хорошее освещение, чтобы любое нарушение, которое может повлечь разрыв кабеля, было хорошо видно. То, что обрыв двух защитных проводов не повлек за собой разрыва всего кабеля, можно считать за счастье! В целом, я думаю, у Вас есть все основания быть довольным результатом. Мне не кажется сложным найти конец кабеля. Я также считаю, что ремонт четвертого провода, если это для Вас так важно, вполне возможен. При этом у Вас есть опыт и понимание того, как это можно сделать наиболее дешево. Если Вы решите воспользоваться моими предложениями, то последующие прокладки не вызовут у Вас уже больших затруднений и, скорее всего, окупят понесенные потери. Но до этого Вы должны испытать новые тормоза на разрыв кабеля при максимальном натяжении. Господин Ньюалл сказал мне еще до прибытия на Эльбу, что его тормоз может порвать кабель, однако, хотя мы на следующий день увеличили рычаг тормоза в полтора раза и в два раза увеличили нагрузку, защитившись от возможного разрыва железными полосами, мы были от этого весьма далеки. Эксперименты мои, к сожалению, давали не лучшие результаты, чем в Англии. Однако я ясно вижу, что прохождение сигнала в автоматических сетях лучше, чем в полуавтоматических, и что длинные строки сигналов можно проводить и при помощи одного провода. Будущее принадлежит именно таким автоматическим сетям и тем, кто их запатентует. Сейчас я уже довольно хорошо представляю себе процесс прокладки подводных телеграфных линий с несколькими подводными ретрансляционными станциями, с помощью которых можно будет, например, наладить моментальную связь между Англией и Индией. Ваше оборудование для Мальты – Корфу было отправлено сегодня. Я совершенно уверен, что Вы будете им довольны. По моему опыту, для такой работы можно было взять индуктор несколько меньше и, как следствие, дешевле, но лучше немного перестраховаться, чем потом грустить над ошибками. Более красивых и надежных аппаратов еще не выходило из стен нашей мастерской. Наибольшую трудность представляли контакты. Платина быстро сгорает с сильными стартовыми токами, поэтому мы были вынуждены использовать везде сплав платины и золота, который тоже имеет свои недостатки. Возможно, на Мальте Вам будет достаточно использовать лишь половину индукторов (одну катушку). Это может дать значительную экономию, поскольку покрытый шелком провод, из которого она навита, весьма дорог.

Я прошу Вас как можно скорее дать мне знать, куда и когда к Вам отправить механика и достаточно ли Вам будет одного. Я думаю, Вам понадобится много умных помощников, потому что любая ошибка даже при самой лучшей подготовке может быть чрезвычайно опасной.

Я посылаю это письмо непосредственно в Биркенхед[124], где Вы, по моему предположению, находитесь и где Вас намерен посетить Вильгельм, если Вы не будете возражать против его визита.

Может, лучше перенести прокладку вашей мальтийской линии на зимний период, когда погода будет более спокойной и тихой? Октябрь по-прежнему считается довольно опасным месяцем, и атмосфера, как известно, до декабря спокойнее не станет.

С искренним уважением,

В. Сименс.

Опыт, который я вынес из прокладки кабеля между Кальяри и Боной, действительно убедил меня, как я и сказал в приведенном выше письме, что подводные линии надлежащей конструкции можно проложить на любой глубине и что они могут работать долго и качественно. Поэтому я старательно пытался решить все связанные с этим задачи. Для этой цели необходимо было наладить систематический контроль за производством проводов, с тем чтобы быть уверенным в отсутствии дефектов у погруженного в трюм корабля кабеля. Этого, в свою очередь, можно было достичь только путем создания специальной аппаратуры, которая обладала бы достаточной чувствительностью для измерения изоляционных свойств гуттаперчевого покрытия и могла бы выражать степень изоляции в числах. Если измеренное таким образом сопротивление изоляции совпадет с вычисленным математическим путем, провод можно будет считать заизолированным идеально. И если в готовом кабеле сопротивление меди не больше, а изоляции – не меньше расчетного, то и сам кабель можно считать идеальным.

Не верилось, что столь точное исследование можно было провести, измеряя электрический ток. Точности его не хватало даже для того, чтобы отыскать повреждения в местах, для которых я еще в 1850 году нашел, а позднее и опубликовал специальную формулу. Надо было лучше изучить сопротивление, но для его измерения еще не только не существовало надежных методов, но не было даже более-менее постоянной, привязанной к эталону, его единицы. Наконец, сами физические свойства «проводов-банок», как я называл подземные провода из-за их схожести с лейденскими банками, были еще плохо изучены для того, чтобы браться за прокладку протяженных глубоководных телеграфных линий без риска провала дорогостоящего предприятия.

Я был занят изучением этого вопроса еще с 1850 года. По времени это совпало с периодом, когда великий Фарадей удивлял весь научный мир своими открытиями. В Германии к некоторым его утверждениям, особенно о распределении электричества посредством молекулярной индукции, шедшим вразрез с общепринятыми представлениями, относились с большим недоверием. Это заставило меня заняться вопросами электромагнитной индукции без оглядки на современные теории, так как данный вопрос представлялся мне для телеграфного дела очень важным. И я пришел к полному подтверждению выводов Фарадея, найдя для них при этом новые методы доказательства. К сожалению, мне слишком часто приходилось отвлекаться от исследований, поэтому работу удалось закончить лишь к весне 1857 года. Ее результаты я изложил в статье «Об электростатической индукции в проводах-банках», которую опубликовал в «Анналах…» Поггендорфа.

Из этих экспериментов я понял, что, только используя короткие переменные токи, можно добиться быстрого сообщения по достаточно длинному кабелю. В статье «Индуктивный пишущий телеграф Сименса и Гальске», напечатанной в 1857 году, я описал механические средства для решения этой задачи. В их основе были магнитно-поляризованные реле, которые были устроены таким образом, что при прохождении короткого электрического сигнала якорь притягивался к контакту и оставался в таком состоянии до тех пор, пока новый импульс, уже противоположного направления, не приводил его в исходное разомкнутое положение. Такие короткие переменные токи порождала вторичная катушка индуктора, в то время как через первичную проходили телеграфные токи.

Когда в том же 1857 году фирма «Ньюалл и Ко» заложила кабельную линию от Кальяри на Мальту и Корфу, я поставил на ее станции именно такие индуктивные пишущие телеграфы. Ретрансляционная станция была устроена на Мальте, и с ее помощью стало возможным организовать быстрое телеграфное сообщение между Кальяри и Корфу по тонкому прямому кабелю. Для того чтобы наладить хорошую изоляцию проводов, предназначенных как для этой, так и для многих других запланированных к прокладке в восточной части Средиземного моря линий, мы взяли на себя ее проверку на кабельном заводе «Ньюалл и Ко» в Биркенхеде. В этом мне помогал талантливый молодой человек, господин Ф. Дженкин, который позже прославился своими работами в области электричества.

Приключения на суше и в море

Очень интересной задачей была прокладка компанией «Ньюалл и Ко» кабельной линии от Суэца через Красное море и Индийский океан до Карачи. На долю нашей компании выпали проверка кабеля во время прокладки, а также поставка и установка оборудования. К тому времени самая протяженная морская линия, Сардиния – Корфу, имела протяженность около 700 морских миль[125], и опыт по ее прокладке был явно недостаточным для того, чтобы браться за линию длиной 3500 морских миль. Между тем именно такой должна была быть протяженность нового телеграфного маршрута. Поэтому ее решено было разбить на несколько работающих на переменных токах линий длиной примерно 700 миль, устроив между Суэцем и Карачи четыре-пять промежуточных ретрансляционных станций. Станции эти должны были быть полностью автоматизированными, дабы не терять времени на трудоемкую и длительную работу по ручной приемо-передаче. Сооружение таких станций при длинных подводных линиях было связано с особого рода трудностями. В том случае, когда не хотели использовать, как на Корфу, вторичные индуцированные токи, остаточный электрический заряд создавал в кабеле существенные помехи. Но на такой протяженной линии использование таких токов привело бы к значительному ее усложнению и, как следствие, к повышению стоимости и понижению надежности.

Для того чтобы справиться с этой проблемой, я сконструировал новую систему телеграфных аппаратов, получившую позже название «Система Красного моря». В ней я заменил индуктивные переменные токи на батарейные с изменяемым направлением движения. Теперь после каждого слова следовало прерывание второй, размагничивающей батареи и разрядка кабеля, после чего он опять подключался к реле. Этому служили несложные приспособления, устройство которых я весьма подробно описал в статье «Приборы для работы на протяженных подводных линиях», опубликованной в 1859 году в немецко-австрийском «Телеграфном журнале». На первом этапе, между Суэцем и Аденом, заложенном весной 1859 года, именно такие приемо-передающие станции были построены в Кусейре[126] и Суакине[127]. Работали они вполне хорошо, обеспечивая при использовании разрядного контакта и ключа Морзе скорость передачи, сопоставимую с сухопутными линиями. Без них на расстоянии в 1400 миль можно было наладить только медленную связь.

Однако, когда я был в Адене, мне удалось наладить прямую связь по телеграфной линии так, что необходимость в промежуточных станциях пропала. При изучении электрических свойств подземных линий мне стало ясно, что существует способ полностью устранить токи, мешающие телеграфному сообщению. С этой целью достаточно было ввести в кабель со стороны отправляющей станции некоторое, соответствующее его емкости, количество положительного и отрицательного электричества, а на приемной станции дать выход лишь для его части. Первоначально я думал достичь этой цели, применив поляризационную батарею, состоящую из такого большого числа элементов с крайне малой поверхностью электродов, одного заряда которой как раз хватало бы для замыкания якоря реле. У меня была такая батарея, состоявшая из 150 элементов, но эксперименты убедили меня в том, что полезное поляризационное действие полностью уничтожается ее вредным сопротивлением. Тогда мне на помощь пришел счастливый случай. При прокладке кабеля в Адене остался кусок длиной около 150 морских миль, который планировалось использовать в дальнейшем. Он представлял собой электрический конденсатор, который был лишен вредного сопротивления поляризационной батареи и при этом мог дать ожидавшийся мной от нее положительный эффект. После того как этот кабель был уложен, я заизолировал его удаленный конец и подключил к линии как заземление. Результат оказался выше всяческих похвал. Отныне можно было не только получать знаки Морзе без каких-либо затруднений прямо из Суэца, но и, даже к моему удивлению, передавать их туда без всякого ущерба для скорости.

Это был первый случай использования конденсатора в подводной телеграфной кабелеукладке, без чего сегодня немыслимы сверхдальние трансатлантические линии, по которым людям по разные стороны океана удается общаться так быстро, как это позволяют великолепные зеркальные гальванометры[128] Томсона[129]. Только вместо изолированного кабеля сейчас перешли к использованию бумажно-слюдяных конденсаторов, которых в то время еще просто не было.

Что касается меня лично, то я при прокладке использовал особый, исключающий все неопределенности и недоразумения, метод систематического контроля электрических свойств кабеля. На входе кабеля я устанавливал специальный часовой механизм, который через определенные промежутки времени сначала отключал кабель вовсе, потом автоматически переключал провода на землю, а еще спустя некоторое время вновь подключал его к телеграфному аппарату. Этим методом можно было производить измерения с корабля без помощи работников сухопутной станции, которые также постоянно телеграфировали на корабль результаты собственных измерений. Таким образом, находясь на корабле и подставляя результаты в мои формулы, всегда можно было с достаточной степенью точности определить место дефекта. Особенно полезной эта технология оказалась в условиях жаркого климата и высоких температур Красного моря, когда нагретая гуттаперчевая оболочка размягчалась и образовывала многочисленные трещины. Несмотря на столь тщательный контроль, по прибытии в Аден оказалось, что в кабеле есть повреждение. К счастью, оно оказалось весьма существенным, что облегчало его поиск. Из-за него сообщение с последней станцией, в Суакине, было невозможным. Произведя в Адене необходимые измерения, удалось вычислить, что место повреждения находится рядом, в Баб-эль-Мандебском проливе[130]. Хотя сам господин Ньюалл и его инженеры не особенно доверяли моим колдовским расчетам, они извлекли кабель недалеко от того места, какое я указал, рассекли его и с удовольствием человека, обнаружившего чужую ошибку, нашли абсолютно исправным. Наконец повреждение было найдено почти точно в том месте, какое было указано, и его быстро ликвидировали, просто заменив кусок кабеля.

Благодаря этому случаю мое «научное шарлатанство» приобрело уважение в телеграфном сообществе. Такой точности мне удалось добиться еще и потому, что при прокладке этой линии я замерял не столько ток, сколько сопротивление. И это в то время, когда еще не существовало даже общепризнанной единицы сопротивления. Профессор Якоби, используя чисто эмпирические методы, пытался установить его меру. Разослав многочисленным ученым одинаковые куски медного провода, он предложил взять его сопротивление за единицу. Но вскоре выяснилось, что это сопротивление не отличалось постоянством и почти полная копия эталона часто сопротивлялась электричеству совсем иначе. Наша компания изначально принимала за единицу сопротивление медного провода диаметром 1 миллиметр и длиной в одну немецкую милю[131] и работала с ней. Однако оказалось, что даже максимально очищенная медь существенно различается по величине удельного сопротивления и вообще меняет его со временем. Принять тогда за абсолютную единицу Вебера[132] было невозможно, так как еще не полностью был решен вопрос об измерении самого электричества, а разные представления о его природе предполагали различные методы. В этих обстоятельствах я решил использовать как основу чистую ртуть и предложил принять за эталон сопротивление заполненной ею призмы с площадью поперечного сечения 1 квадратный миллиметр и длиной в 1 метр при температуре замерзания воды. Я еще вернусь к этой единице в описании моей работы, а пока только замечу, что изготовленная нашей компанией шкала сопротивления с ртутной единицей оказалась очень полезной при прокладке линии от Суэца до Адена и позволила настолько точно установить место ее повреждения.

Кроме прочего строительство этой линии связано для меня с богатыми личными впечатлениями. В самом начале апреля, на следующий день после нашего прибытия в Триест[133], мне посчастливилось наблюдать в вечернем небе удивительное зодиакальное свечение. Ученые спорили тогда и спорят до сих пор о природе этого явления. Я думаю, правы те, кто считает зодиакальный свет результатом того, что нагретый в экваториальном поясе насыщенный водяной пар, поднимаясь вверх, образует над этим поясом большое, освещаемое зашедшим уже солнцем кольцо, которое к тому же еще больше расширяется под действием центробежной силы. Явление это по виду совершенно совпадало с тем, как его описывали в учебниках физики, и продолжалось около часа.

После приятного, спокойного путешествия при великолепной погоде мы прибыли на Корфу, где остановились на несколько часов. Это время мы употребили на осмотр города и его живописных окрестностей. В то время Ионические острова еще были английскими владениями. Когда по прошествии многих лет я вновь посетил этот остров и этот город, уже перешедшие к Греции, то нашел их по сравнению с тем, что было, значительно обедневшими и как будто осунувшимися.

Сопровождаемые прекраснейшей погодой, мы пересекли Адриатику и Средиземноморье, столь богатые историческими ассоциациями, высадились в Александрии и по недавно построенной железной дороге отправились в Каир. Там мы остановились на несколько дней в ожидании прихода в Суэц обогнувшего мыс Доброй Надежды груженного кабелем корабля «Агамемнон». Я воспользовался этой остановкой для того, чтобы осмотреть столь интересный не только для меня, но и для сопровождавших меня инженеров древний, наполненный историческими памятниками город, место встречи европейской и азиатской цивилизаций. Когда 14 апреля мы посетили великую пирамиду Хеопса, нам выпала удача наблюдать на ее вершине удивительное физическое явление, о котором я потом рассказал в «Анналах…» Поггендорфа в статье «Описание сильных электрических явлений на пирамиде Хеопса, рядом с Каиром, во время хамсина[134]».

Уже когда мы из Каира ехали на осликах к пирамидам, поднялся холодный ветер и небо от горизонта окрасилось в пурпурно-красный цвет. Пока мы поднимались на пирамиду, а вернее будет сказать, пока нас на нее затаскивали живущие близ гизских пирамид арабы, которые практически забрасывают туристов на высоченные, около метра, ступени, ветер еще более усилился, перейдя почти в бурю, справиться с которой, стоя на плоской вершине, было довольно трудно. Пыли в воздухе было столько, что она, подобно плотному белому туману, совершенно скрыла от нас землю. Постепенно туман поднимался все выше, пока не добрался до вершины и не окутал полностью меня с десятью бывшими со мной инженерами. Ничего не было видно, мы только могли слышать страшный шум, порождавшийся, по-видимому, ветром. Один из арабов показал мне, что, когда он поднимает над головой палец, в воздухе раздается певучий звук, который прекращается сразу после опускания пальца. Я тоже поднял палец над головой, и звук возобновился. Вместе с тем я почувствовал в пальце покалывание. Тот факт, что мы имели дело именно с электрическим явлением, был подтвержден, когда мы, желая выпить вина из стеклянной бутылки, получили легкий удар током. Обернув бутылку мокрой бумагой и обложив металлом ее горлышко, я получил подобие лейденской банки, которая заряжалась, когда я поднимал ее над головой. После зарядки из нее удавалось получить яркие, пролетавшие до 1 сантиметра и отчаянно трещавшие искры. Это явно подтверждало уже наблюдавшиеся и описанные другими путешественниками электрические свойства пустынного ветра.

Из дальнейших экспериментов я выяснил, что эту электроэнергию ветра вполне можно использовать как эффективное орудие защиты. Арабы весьма удивились, увидев извлекаемые мной из бутылки искры. Немного посовещавшись, они по короткому сигналу схватили моих товарищей и попытались стащить их вниз. Я стоял на самой вершине, на большом кубическом камне, находившемся в центре плоской площадки. Ко мне подошел шейх наших арабов и через переводчика заявил, что мы должны уйти с пирамиды, поскольку наше явное колдовство может ей повредить. Я ответил решительным отказом, после чего он схватил меня, стоявшего в позе гордого колдуна-заклинателя, за левую руку и потянул с камня. В правой, поднятой высоко над головой руке у меня была полностью заряженная бутылка. Я изловчился и быстро сунул ее под нос шейху. Раздался треск искр, и даже я почувствовал сотрясение. Что же касается шейха, то полученный им электрический удар был такой силы, что он был просто отброшен на землю. Несколько секунд шейх пролежал, не издавая ни звука, и я уже даже стал за него опасаться. Но тут он вскочил и, громко крича, вприпрыжку понесся со ступени на ступень вниз, к подножью. Увидев удирающего с криками «колдун! чародей!» шейха, остальные арабы последовали его примеру. Уже спустя несколько минут исход боя был окончательно решен в нашу пользу и мы стали полными хозяевами пирамид. В любом случае победа на вершине досталась нам значительно легче, чем когда-то Наполеону «победа у подножья пирамид».

После того как хамсин утих и над долиной вновь ярко засияло солнце, оправившиеся от испуга арабы вернулись к нам. Страх потерять ожидаемый «бакшиш» пересилил страх перед загадочным колдовством. Хоть мы и вели себя теперь мирно, они до самого нашего отъезда обращались с нами, как с чародеями.

Приключения при прокладке этого кабеля случались с нами не только на суше, но и на море. Погода все время сопровождала нас прекрасная. Впрочем, для Красного моря, где осадки вообще редки, такая прекрасная погода является вполне обыкновенной. Больше всего досаждала как раз изнуряющая тело жара. Мой дорожный термометр почти всегда показывал 30 градусов по Реомюру днем и 31 – ночью[135]. С такой температурой наши северные организмы справляются без особого труда, но когда она держится слишком долго, это становится труднопереносимым. Днем мы всячески боролись с палящим солнцем, пытаясь прежде всего защитить от него голову и спину. Но и ночь не приносила прохлады, которой мы жаждали все больше. Яркие, блестящие звезды в черной бездне египетского неба были поистине прекрасны, но они не могли спасти нас от царившего даже в ночное время зноя.

Однажды ночью, когда я сидел в своем «тестовом кабинете» и спокойно проверял качество изоляции участка между Кусейром и Суакином, до моего слуха долетели шум и топот многочисленных ног. Оказалось, что матрос, которому было поручено измерять глубину вод, упал за борт. Вся палуба была ярко, даже слишком ярко, освещена газовыми фонарями, работавшие на ней люди, услышав крики о помощи, тут же бросили ему несколько спасательных кругов, которых на корабле было достаточно. Корабль остановился, шлюпки спустили, и они быстро скрылись в сумраке. Через некоторое время они вернулись с самым торжественным видом. Матросу удалось продержаться в их ожидании на воде и при этом не быть съеденным многочисленными акулами, которые, как говорят, очень любят перекусить именно белым человеком, в то время как черных трогают лишь в исключительных случаях. Спасенный моряк дрожал крупной дрожью и не выпускал сжатого в руке раскрытого ножа. На вопросы он отвечал, что его, только оказавшегося в воде, сразу окружили акулы, от которых он отбивался до самого подхода шлюпок ножом, который чудом успел вытащить и раскрыть. Его рассказы о драке с голодными тварями были настолько ужасны, что приводили в дрожь и нас. Но тут в круг, образовавшийся вокруг счастливчика, вошел боцман и доложил капитану, что большая часть брошенных за борт резиновых спасательных кругов найдена, но почти все они чем-то порезаны и почти полностью приведены в негодность. Испуганный моряк принял брошенные ему круги за белые брюха акул, которые, как известно, бросаясь в атаку на жертву, переворачиваются на спину.

Моряки жаркого пояса относятся к акулам очень серьезно и никогда не купаются в открытом море. Они их ненавидят лютой ненавистью и с удовольствием мучают, если те попадают к ним в руки живьем. Я был свидетелем того, как удалось, насадив на специальный якорь два куска мяса, поймать и втащить на борт двух огромных акул, в каждой из которых было не меньше 12 футов. Приближаться к ним было опасно, поскольку акула – чрезвычайно сильное и исключительно живучее животное. Даже после того, как у них вытащили внутренние органы, чудовища долгое время шевелили хвостами.

Когда мы стояли на якоре в порту Суакина, купаться нам было запрещено самым строжайшим образом именно из-за того, что все вокруг кишело акулами. Как-то вечером мы сидели на палубе за ужином практически в полной темноте, которая тут наступает почти сразу после захода солнца. Вдруг несколько голосов прокричали: «Акула! Акула! На помощь!» Тут же на воду были спущены шлюпки. В воде металось что-то очень похожее на большую рыбу. Многие побежали за револьверами, которые тут держали часто для развлечения, поскольку самым популярным видом спорта на кораблях была стрельба по бросаемым в воздух бутылкам из-под содовой воды. К счастью, перед началом пальбы удалось рассмотреть в «акуле» матроса, который, вопреки приказу и невзирая на риск, решил все-таки немного поплавать, для того чтобы немного охладиться. Надо сказать, что бедный матрос был изрядно напуган криком «Акула!» и сам довольно быстро влез в шлюпку.

Сразу по прибытии в Суакин нас посетили высшие представители администрации, сам турецкий паша и местный мэр. Всем великолепным восточным видом они показывали свою исключительную важность, всячески стараясь не уронить себя в глазах иностранцев и не показать своего удивления чем-либо. Для них постелили на борту роскошные ковры и предложили чубуки и кофе. Курил и пили они с исключительным достоинством, старательно не обращая внимания на нас, стоявших вокруг. Сопровождавший нашу экспедицию главный инженер нашей фирмы, мой друг Вильгельм Мейер, сказал тогда мне: «Смотри, Вернер, какая у этого замечательного старикана длиннющая и белющая борода! Такого в Берлине можно за деньги показывать». К нашему искреннему изумлению, «старикан» медленно повернулся к нам и на великолепном берлинском диалекте спросил: «О, вы говорите по-немецки?» Мы ответили, что это не удивительно, поскольку мы – немцы, а вот то, что он так хорошо говорит на нашем языке, действительно вызывает изумление. «Я из Берлина, – спокойно ответил он. – Приходите ко мне в гости». После этого он вновь медленно отвернулся и опять перестал обращать на нас внимание. Мейер посетил его на следующий день. В отсутствие сопровождавших турков он оказался весьма обходительным и приятным человеком. Пятьдесят лет назад он, будучи учеником портного, уехал из Берлина, мечтая добраться до Индии, но в Красном море попал в кораблекрушение недалеко от Суакина, где остался жить, принял мусульманство и постепенно дошел до должности главы города. Тут ему удалось нажить немалое состояние. Он с гордостью показал моему другу все свое имущество, за исключением гарема. В ответ на самые горячие просьбы Мейера показать именно эту часть дома и его обитательниц старик категорически запретил даже упоминать о его женщинах.

Кораблекрушение

По окончании работ в Адене мы вместе с Мейером решили поскорее вернуться в Европу на корабле «Алма» компании Peninsular et Oriental. Вместе с нами засобирались господа Ньюалл и Гордон. Однако, когда пароход прибыл, оказалось, что он забит пассажирами до отказа, и нам в нем было отказано. Ньюаллу удалось добыть приказ от самого мэра Адена, и нас пустили как палубных пассажиров, поскольку свободных кают не было ни одной. Впрочем, нам к этому было не привыкать, поскольку все несколько месяцев пребывания на Красном море мы из-за невыносимой жары спали только одетыми и на палубе.

Меблировка и интерьеры на пароходе были поистине роскошны, а публика проводила время в развлечениях, и все это резко контрастировало с той жизнью, которую мы вели перед этим. Мужчины и женщины здесь по нескольку раз в день меняли свои изящные туалеты, а для того, чтобы пассажиры не скучали, на корабле, постоянно сменяя друг друга пели, два хора. Мы же были одеты в настоящие лохмотья, совершенно не подходящие для подобного общества, и было видно, что дамы удивляются, как это такие ничтожные личности пущены на борт корабля столь уважаемой судоходной компании. Между тем первый лейтенант представил нас находившемуся на борту английскому послу в Китае, который возвращался домой после успешного выполнения важной миссии: ему удалось втянуть это государство в войну с Англией и Францией. Посол милостиво удостоил нас аудиенции, во время которой общался с каждым на его родном языке. Было видно, что он гордится своими обширными языковыми познаниями и стремится их всячески показать. С наступлением темноты мы начали готовиться к отдыху на палубе, но нам еще долго мешали уснуть гулявшие дамы, которым ужас как не хотелось идти в свои душные каюты.

Проспали мы недолго, всего несколько часов, после чего были вырваны из сладких объятий Морфея самым пренеприятнейшим образом. Неожиданно сильный удар сотряс весь корабль. Вслед за ним последовали два еще более мощных удара. Мы в ужасе вскочили и тут же ощутили, что корабль явно кренится на бок. К счастью, я, раздеваясь перед сном, даже не разулся, а снял только шляпу и очки. Оглядевшись, я заметил, что шляпа уже прокатилась половину пути до борта, и невольно кинулся за ней вдогонку. Со всех сторон раздавались крики ужаса и дикий шум, издаваемый находившимися на палубе и летевшими теперь по ней вниз вещами. Люди же, напротив, стремились забраться по ней вверх, заняв наиболее высокую точку. Для меня это было сложно, поскольку я потерял много времени на спасение шляпы и поиск очков. Только хлынувшая через борт вода заставила меня вспомнить о том, что пора уже забыть о них и всерьез обеспокоиться своим спасением. Однако палуба за эти несколько секунд наклонилась так сильно, что вскарабкаться на нее было уже почти невозможно. Но опасность вселила в меня гигантские силы! Составив съехавшие столы и стулья в лежачую башню, я по ней добрался до замеченного в лунном свете конца привязанного к противоположному борту каната и с его помощью взобрался на самый верх.

Там я обнаружил почти весь экипаж, совершено спокойно ожидавший, как будет развиваться драма далее. В тишине ночи мы услышали приглушенные женские крики о помощи, ведь многие дамы все еще находились в полузатопленных каютах и не могли самостоятельно их покинуть. Все были готовы пуститься им на помощь, но сделать это было не просто, так как наклон судна составлял уже более 30 градусов и в такой ситуации передвигаться по гладкой палубе было почти невозможно. И тут хорошую службу сослужил найденный мной канат. Более нашего знакомый с внутренним обустройством корабля матрос спустился к входу в каюты, привязал к канату одну из дам, и мы быстро вытянули ее наверх. Но такая процедура занимала много времени, а спасения ожидало еще много людей. Поэтому мы, используя другие канаты, устроили нечто вроде живой цепи, по которой буквально из рук в руки передавали наверх наших бедных, дрожащих, перепуганных дам, которых хлынувшая в каюты вода застала врасплох. Если происходила заминка, раздавалась команда «Стоп!», после которой каждый из нас застывал со своей ношей в руках и так держал ее до тех пор, пока движение не возобновлялось. Во время одной из таких остановок я при свете луны увидел, что в моих руках находится молодая, обворожительно прекрасная креолка, красотой и гордостью которой мы с друзьями восхищались еще несколько часов назад. Тогда мы не думали даже подойти к ней, теперь же этот бедный трепещущий и весь мокрый птенчик в поисках защиты всем телом прижимался к моей груди.

Напоровшийся, по-видимому, на подводный коралловый риф, наш корабль быстро погружался. Окна и двери кают и других помещений были открыты, и воде ничто не мешало заполнять трюмы тонущего судна. Оно уже почти лежало на боку, и теперь наша жизнь и смерть зависели от того, остановится ли оно в таком состоянии или перевернется, сбросив всех нас в море. Для того чтобы следить за ситуацией, я устроил некое подобие обсерватории, определяя угловое положение корабля по звездам, и каждую минуту сообщал присутствующим о положении дел. Все жадно ждали моих сообщений. Возглас «Стоит!» неизменно встречался всеобщим коротким ликованием и радостью, а слово «Погружается» – грустными вздохами и испуганными вскриками. Наконец судно окончательно остановилось, после чего утомительное и парализующее дух ожидание смерти сменилось энергичными подготовками спасательных работ.

Ночь была лунной, и мы ясно видели выступающий из воды коралловый риф, до которого было всего несколько сотен метров. Хоть и с трудом, но нам удалось спустить висевшие с подветренной стороны шлюпки, на которых, по старой английской морской традиции, первыми на берег были доставлены женщины и дети. На самом деле это было крайне непрактично, ибо, оказавшись без поддержки, на суше они на время становились еще более беспомощными и несчастными, чем на корабле, в окружении мужчин, но традиция должна была быть исполнена неукоснительно, и она была исполнена.

Когда мы с Вильгельмом Мейером дождались своей очереди и уже под утро были доставлены на риф, находившиеся там женщины пребывали в самом плачевном состоянии. Многие из них были одеты лишь наполовину и почти все были без обуви. Между тем остров, на который, возможно, вообще еще не ступала нога человека, своими острыми коралловыми сколами моментально разрезал ступни ног в кровь. Вот тут требовалась незамедлительная помощь. Я был одним из немногих обутых счастливчиков, кроме того, у меня в кармане был нож. Вернувшись на разбитое судно, я привез с него большой кусок линолеума, кусок более тонкого материала и открыл мастерскую по производству сандалий. Первую пару я дал Мейеру, которому не удалось спасти свои сапоги, а затем он с радостью взял на себя обязанности по распределению моей продукции между сидевшими по сторонам на корточках дамами. Много лет спустя он часто и с удовольствием вспоминал, какими благодарными взглядами одаривали его, как доброго евангельского самаритянина, бедные женщины и девушки.

Но что же дальше? Утром в воскресенье, на Пятидесятницу, около 500 человек сидело на голой коралловой скале, площадью около одного гектара, примерно в восьми милях от основных морских путей. В тот прекрасный, тихий вечер штурман и рулевой, по-видимому, уснули, и мы забрались в опаснейшую и печально известную коралловую область к югу от Панцирных островов, которую прочие судна старательно обходят. На случайное спасение надеяться было опасно, при остром дефиците питьевой воды время, которым мы располагали, было крайне ограничено. Корабль затонул не полностью, и нам удалось спасти большое количество съестных припасов, но в баки с питьевой водой залилась вода морская и сделала ее непригодной к употреблению, а аппарат для дистилляции мы вытащить так и не смогли. В нашем распоряжении была только вода, которую мы нашли в каютах, и единственным путем к выживанию было наиболее экономное ее использование.

Но нехватка воды была не единственной угрозой. Экипажи шикарных кораблей Peninsular et Oriental, совершавших рейсы между Суэцем и Индией, почти сплошь состояли из туземцев, так как другим людям сложно выносить жаркий климат Красного моря. Среди полутора сотен рядовых членов экипажа «Алма» было всего три или четыре европейца. Капитан был болен и вскоре после аварии, возможно вследствие шока, вызванного катастрофой, умер. Офицеры, погубившие пароход, окончательно потеряли свой авторитет среди матросов и теперь тщетно пытались выстроить вертикаль власти и восстановить дисциплину. Все было тщетно: матросы отказывались подчиняться, отбирали вещи у путешественников и по-хамски вели себя с дамами. В этих условиях мы решили образовать нечто вроде маленького государства с законным правительством. Группа молодых и энергичных людей, включавшая нескольких возвращавшихся из Индии домой английских офицеров, привезла с корабля находившиеся там скорее для украшения, чем для дела винтовки со штыками и объявила на острове военное положение. Один из попытавшихся оказать сопротивление пьяных матросов был убит, а на вершине острова, как знак нашей власти, была построена виселица. Там же был устроен склад спасенного провианта, возле которого был организован сторожевой пост. Все это оказало на население нового государства несомненное успокаивающее воздействие и помогло вернуть экипаж в рамки повиновения.

Прежде всего необходимо было обеспечить для населения защиту от солнца, которое в этот сезон стояло над островом в полдень точно в зените. Поэтому первыми нашими трудами было устройство из рей и парусов палаток. Кроме того, были оборудованы кухня и, как уже было сказано, охраняемый склад для продуктов, а еще того паче – для воды и бывших в бутылках вина и пива. Нашим диктатором стал самый энергичный из мужчин, главный инженер по прокладке кабеля господин Джисборн. Господин Ньюалл уже на рассвете дня катастрофы отправился на одной из трех бывших у нас лодок за помощью в Мокку – ближайший город-порт на побережье Аравийского моря. Там помочь согласились, но не очень энергично. Видимо, сказалось то, что в городе после проведенной недавно англичанами бомбардировки Джидды[136] к европейцам относились не очень хорошо. Поэтому он затем отправился в Баб-эль-Мандебский пролив в надежде встретить там судно. От этой его поездки на шаткой утлой лодчонке зависели тогда наши жизни, в ней концентрировались все наши надежды на спасение! И миссию удалось выполнить с помощью моей подзорной трубы, которую я купил для этой экспедиции в Мюнхене у Штейнгеля.

Когда сопровождавший кабелеукладчик британский военный корабль, вышедший из Адена несколькими днями позднее и забравший оставшихся там наших инженеров, ранним утром проходил через пролив, один из инженеров, господин Эссельбах, стоял на палубе и разглядывал в мою трубу бесконечные морские дали. Увидев белую точку, он понял, что это парус европейской лодки, поскольку паруса туземцев были исключительно коричневого цвета. Он обратил на нее внимание корабельных офицеров и самого капитана, который немедленно взял курс на эту точку. Она же, постепенно увеличиваясь, к удивлению экипажа, постепенно приобретала очертания и все признаки шлюпки знакомого морякам лайнера, на борту которого явственно проступала фигура известного инженерам и легко различимого по длинной белой бороде господина Ньюалла.

Между тем жизнь на коралловом острове развивалась именно так, как она и должна была развиваться. С девяти часов утра до четырех часов дня мы спасались в укрытиях от палящего солнца и от сопровождавшей его изнурительной жажды. После этого готовился нехитрый обед. В первый же день каждому была выдана бутылка пива, вода же предназначалась для женщин и детей. Употреблять вино было опасно: в такую жару оно слишком сильно подогревало кровь и все, кто его пил, заболевали. Первые два дня прошли относительно нормально, но на третий день нами начали овладевать усталость и отчаяние. Верные старые слуги отказывались выполнять даже мелкие приказания, несмотря на предлагаемое золото. Даже взятые на берег овцы и собаки, и те заметно тосковали, проявляя не свойственную им в нормальных условиях вялость. Они всячески старались залезть под навес, всем видом давая понять, что предпочитают, чтобы их зарезали, но не держали на этом ужасном солнцепеке. Только свиньи являли собой пример выносливости. Они беспрерывно бродили по острову, тщетно стараясь найти пригодные для жизни участки и какое-то пропитание, пока, обессилев, не упали на землю и не издохли.

На третий день те из нас, у кого еще сохранились какие-то силы и желание работать, совершив очередной набег на пароход, вскрыли боковую стену и добрались до ледника. Разумеется, льда там уже не было, зато было относительно приличное количество прохладной пресной воды. Она была зарезервирована нами для женщин и детей, но каждый из участников набега получил в качестве поощрения по стакану этой волшебной жидкости. Тот спасший меня от мучительной жажды стакан я с благодарностью вспоминаю и сейчас, много лет спустя.

Когда и четвертый день не принес спасения, тупое отчаяние овладело даже самыми оптимистично настроенными умами. Пароход, дым от которого мы увидели на горизонте, прошел мимо, не заметив нас. Следующее утро также началось с крика «Вижу пароход!», который, впрочем, не вызвал особого энтузиазма. Однако на этот раз столбик дыма не уходил, а, напротив, все более приближался. Слабый лучик надежды вновь сверкнул в наших сердцах. Силуэт парохода то приближался, то удалялся, и мы начали верить в то, что он ищет нас. Наконец на борту заметили наши отчаянные сигналы и тут же взяли курс прямо на остров. Все наши сомнения мигом испарились! Теперь до спасения было рукой подать, и мы снова ожили. Вскоре мы уже узнали в корабле сопровождавший нас при прокладке корвет, а когда он подошел поближе, узнали и стоявшего на борту нашего спасителя, господина Ньюалла.

Я никогда не забуду эту сцену. На судне полным ходом шла подготовка к высадке. Казалось, никто на нем не обращал внимания на радость и ликование сотен людей, в восторге приветствовавших своих спасителей. Корвет встал на якорь, на воду были спущены шлюпки. Они были нагружены бочками с водой, которую матросы разливали в плоские длинные кадки и так передавали на остров. Господин Ньюалл уверил членов экипажа корабля в том, что главная беда, с которой мы столкнулись, – жажда, и они первым делом постарались ее утолить в самой полной мере. Люди окружили кадки и черпали из них воду полными горстями. Стоявшие рядом с кадками долго не могли напиться, и сзади их постоянно торопили другие жаждавшие. Тогда люди стали просто погружать головы в кадки и пить прекрасную, чрезвычайно вкусную жидкость прямо из них. Зверей тоже привлек ее аромат, и они яростно пытались протолкнуться к кадкам, хотя еще совсем недавно лежали под парусиновой крышей, не подавая признаков жизни. Здоровый баран пробил себе рогами путь через толпу и погрузил морду в кадку как раз между головкой прекрасной блондинки и кучерявым негром, и это никого не смутило. Безусловно, это была незабываемая картина для всех, кто был ее свидетелем и участником.

Погрузить на борт военного корвета пять сотен человек было делом абсолютно нереальным, и капитан принял решение оставить пока на острове под строгой охраной наказанный за бунт экипаж «Алма», а пассажиров отвезти обратно в Аден. Так, в ужасающей тесноте, мы вернулись в порт, где уже с нетерпением и тревогой ждали телеграфного сообщения о нашем прибытии в Суэц. По личному распоряжению аденского градоначальника почти все спасенные были приняты на борт ближайшего индийского почтового парохода, хотя он и до того был переполнен пассажирами. Но мы с радостью переносили тяготы этого путешествия, как и дальнейший переезд из Александрии в Милан, не уставая благодарить Бога, что все окончилось так удачно и мы не нашли свой конец на мрачных Панцирных островах.

Ни в Каире, ни в Александрии никто из нас даже не думал останавливаться для того, чтобы привести себя в порядок. Почти весь багаж остался на потерпевшем крушение корабле, многие вообще остались без всяких средств. Только в Париже мы сделали краткую остановку для того, чтобы принять приличный вид. Все мы следовали в Милан, поскольку порт Триеста был блокирован французами, а ехать через Италию было опасно по причине войны в Ломбардии. Известие о том, что французы объявили войну[137], и о смерти Александра фон Гумбольдта[138] я получил еще во время прокладки кабеля в Красном море. Обо всем этом нас информировали по нашему же кабелю, так что мы были прекрасно осведомлены о важных политических событиях, происходивших в Европе.

Во время путешествия мы с Мейером чуть было не остались на Мальте. Капитан французского пассажирского парохода категорично заявил, что не может везти дальше пассажиров без паспорта, и если мы потеряли документы во время крушения, нам следует получить их на Мальте. Он лично представил нас необходимым консулам как принятых в Александрии жертв кораблекрушения, поэтому все без лишних проволочек и трудностей получили проездные документы. Все, кроме нас. Прусский консул, которым оказался некий коммерсант, совмещавший торговлю и дипломатическое представительство, заявил, что без надлежащего удостоверения личности никаких паспортов выдать не может. Только после длительных и тяжелых уговоров он согласился выдать бумаги, и мы попали на борт корабля как раз перед самым его отплытием.

Наказание за самоуверенность

На следующий год индийская линия была продлена до Карачи, где Вильгельм Мейер взял на себя управление электромонтажными работами. К сожалению, проработала она недолго. Препятствующие нормальному телеграфному сообщению дефекты изоляции показали себя уже во время прокладки кабеля по дну Красного моря до Индии. Правда, наши электрики пытались оперативно исправить существенные повреждения, но им на смену приходили все новые и новые. Спустя год после сдачи кабель так густо оброс кораллами, что его стало невозможно поднять из воды, а следовательно, пропала возможность его отремонтировать, после чего линия окончательно и бесповоротно пришла в полную негодность. Главной причиной этого был признан тот факт, что подрядчик уложил кабель не в глубоких местах, а на мелководье вблизи Нубийского побережья, где располагались промежуточные станции, не учтя, что процесс кораллообразования здесь наиболее активен. Тогда еще плохо понимали, что при производстве кабеля и при его прокладке должно стремиться в первую очередь не к дешевизне, а к качеству. Многие отказывались понимать, что любое повреждение, которое невозможно отремонтировать, может привести к отказу всей линии, а любой мелкий дефект изоляции со временем вырастает в крупный. В результате почти все первые морские кабели, проложенные англичанами в канале[139], в Средиземном и Красном морях, а также первый, проложенный в 1858 году инженером Уайтхаусом[140], трансатлантический кабель в скором времени вышли из строя, так как при их производстве, прокладке и испытаниях не были соблюдены необходимые принципы.

Вернее всего, именно это побудило правительство Великобритании в 1859 году поручить контроль за производством и испытанием телеграфного кабеля нашему лондонскому отделению. Специально для этих испытаний мы разработали наиболее рациональные методы и технологии, позволявшие гарантировать качество готового кабеля в том случае, когда проводимость медной проволоки и сопротивление изоляции соответствовали удельным проводимости и сопротивлению использованных материалов. В результате нам удалось улучшить изоляцию новых партий кабеля в десять раз по сравнению с тем, что было раньше.

По результатам испытаний я и мой брат Вильгельм составили для английского правительства специальный отчет, в котором подробно описали методы их проведения, основные принципы и полученные итоги. Положения этого отчета легли в основу доклада «Краткое описание принципов и практических правил, употребляемых при испытании проводов, предназначенных для прокладки подводных телеграфных линий», прочитанного Вильгельмом в июле 1860 года в Британской ассоциации[141]. Таким образом мы сделали наш опыт общим достоянием.

С тех пор качество производимого повсеместно кабеля значительно выросло. Новые провода отличались высокой прочностью, и разрушить их было не так просто. Для этого требовались непредусмотренные причины или сильное механическое воздействие. Для кабелей, проложенных по дну Черного и по мелководью Средиземного моря, такой разрушительной причиной стали мелкие червяки-ксилофаги[142], чрезвычайно опасные для деревянных судов. В не защищенном железной оплеткой кабеле, проложенном компанией «Ньюалл и Ко» в 1858 и 1859 годах в восточной части Средиземноморья, уже в первый год эти твари сожрали почти всю пеньковую обмотку. И этого им было мало: в некоторых местах червяки съели гуттаперчевую изоляцию, оставив медную сердцевину без какой-либо защиты. Но и железная оплетка проложенного в мелких водах кабеля не давала полной защиты от вредного существа, которое проникало внутрь через участки, где она была сломана, и устраивало внутри гнезда для своего бурно растущего потомства, еще более расширяющего щель. Для того чтобы справиться с напастью, Вильгельм создал специальный мелководный кабель. В нем изготовленный из гуттаперчи или каучука изолирующий слой сначала для прочности обкладывался продольными прядями высококачественной пеньки, которую, в свою очередь, защищала от ксилофагов броня из плотно навитых медных полос. Заказ от французского правительства на производство такого кабеля для прокладки линии между Картахеной[143] и Ораном[144] получила в 1863 году наша лондонская фирма. К тому времени она построила большую механическую мастерскую и кабельный завод в Чарльтоне, неподалеку от Вулвича[145]. Как раз перед этим заказом генеральный директор французского телеграфа М. де Вужи в очередной раз потратил уйму денег на прокладку линии от французского до алжирского побережья и в очередной раз деньги эти были выброшены на ветер. На этот раз он решил ради экономии средств пустить кабель через Испанию, а нам доверил производство и укладку мелководного, защищенного медной броней кабеля между испанским и алжирским портами.

Для этой цели французское правительство купило пароход и укомплектовало его экипажем, командование которым было поручено офицерам императорского флота. Генеральный директор, которого я хорошо знал по выставке 1855 года в Париже, где мы вместе заседали в жюри, желал лично присутствовать на прокладке. Я и Вильгельм решили руководить предприятием совместно, поэтому в 1863 году мы вместе собрались в Мадриде. Я приехал туда из Москвы, через Санкт-Петербург, Берлин и Париж, нигде не останавливаясь и потратив на весь путь всего пять дней.

К тому времени, еще с 1859 года, брат был женат на дочери уже упоминавшегося мной господина Гордона, умной и очаровательной женщине. Он привез супругу с собой, так как она желала непременно разделить с мужем тяжесть и возможную опасность предстоящей работы. В Мадриде стояла неприятная, холодная и ветреная погода, так что я не ощутил особой перемены климата по сравнению с оставленной мною Москвой. Далее мы продолжили свой путь через Аранхуэс[146], Валенсию и Аликанте[147], и везде погода была прескверной. Зима для Испании была необычайно холодной, и нам было весьма любопытно наблюдать на всем пути от Аликанте до Картахены обильно увешанные плодами финиковые пальмы и апельсиновые деревья, укрытые пышными снежными шапками. Даже в Картахене, где нам пришлось несколько дней ждать прихода судна с кабелем, в домах было настолько холодно, что приходилось топить одновременно камины и плиты, а моя невестка часто потом говорила, что от смерти в холодной Испании ее спасли только привезенные мной из России меха. Лишь в Оране нам стало несколько легче. Проведя необходимую подготовку, мы надеялись, что на прокладку уйдет всего несколько дней. Но, как говорится, «пока подносишь чашку к губам, многое может произойти». После четырех недель, полных тяжелых трудов и настоящих опасностей, мы потеряли кабель и еще благодарили провидение за то, что сами остались живы и здоровы.

Сейчас, с высоты преклонных лет и жизненного опыта, я понимаю, что то наше предприятие было примером самой вопиющей глупости и самоуверенности, поскольку ни кабель, ни пароход, ни избранный нами способ прокладки совершенно не подходили для этой цели. В качестве слабого оправдания того, что при всей неподготовленности мы все-таки взялись за эту работу, можно привести только то, что нам очень хотелось проложить свой собственный кабель. До того английские кабелеукладочные компании, используя нашу аппаратуру, наши изобретения и разработанные нами технологии, даже не удосуживались упомянуть об этом, и имя компании для истории морского телеграфа оставалось в тени. Кроме того, созданный Вильгельмом кабель и способ его прокладки были настолько хорошо продуманы, что мы не могли и представить, что все это может остаться невостребованным.

Кабель был бы просто прекрасен, если бы оставался таким же, каким его выпустили на заводе. Однако уже после того, как он прибыл на место, мы убедились в том, что прочность кабеля значительно снизилась, поскольку надежды на то, что обработка раствором танина предохранит пеньку от гниения, оказались ошибочными. Несмотря на малый вес, он теперь слабо подходил для безопасной прокладки на глубоких участках, которые встречались на маршруте. Еще хуже было то, что брат непременно желал испытать на этой прокладке специальный укладочный механизм, который он изобрел. Состоял он из большого, насаженного на вертикальную ось и вращаемого паровым двигателем барабана с намотанным на него кабелем. Механизм мог как разматывать кабель, так и сматывать его. Эта хитроумная конструкция вызывала у меня серьезные сомнения, поскольку трудно было бы добиться равномерного вращения такого тяжелого барабана, особенно в условиях шторма. К тому же вычислить точную длину уже проложенной таким механизмом линии можно было, только зная скорость корабля, глубину моря и характеристики течения в каждый момент времени. Но поскольку погода стояла спокойная и ясная, а я построил электрический спидометр, который должен был с достаточной точностью показывать скорость судна и который мне неудержимо хотелось испытать, мы решили, несмотря на очевидную слабость кабеля, начать прокладку.

К сожалению, мои опасения оказались вполне оправданными. После прокладки тяжелого берегового кабеля мы целый час укладывали на дно соединенный с ним кабель легкий. Никаких проблем при этом не возникало, и надежда на то, что все пройдет благополучно, значительно укрепилась. Но вдруг, совершенно без всякой видимой причины, кабель порвался и исчез в морской пучине. Поднять его не получилось, так как он запутался в огромных валунах, коими было усеяно дно. Оставшегося кабеля до Картахены уже не хватало, и мы решили пойти коротким путем туда, куда дойти еще было возможно, а именно на Альмерию[148], и уже там искать возможной стыковки.

Поездка в Альмерию была удивительно хороша. Погода стояла замечательная, а вода под нами сверкала как зеркало. Город был скрыт за высоким холмистым мысом, далеко вдававшимся в море. Однако для нас эта живописная красота была крайне неудобна, поскольку крюк, который мы должны были сделать вокруг этого мыса, почти сводил на нет весь выигрыш расстояния до Орана по сравнению с Картахеной. Но мы все равно высадились на берег, чтобы побродить по магазинам, и сразу попали в лапы гостеприимства местных жителей, которые организовали торжественную встречу и даже устроили в нашу честь представление в театре. Более всего поражала классическая красота местных женщин, в обликах которых проглядывало явно мавританское происхождение. Особенное впечатление производила одна девушка, которую мы все, то есть представители разных европейских стран, фирм и судовых компаний, единогласно признали идеалом женской красоты.

Мы и не думали тогда, что за этим изумительным вечером последует день, который подарит нам столько опасностей, что я до сих пор не очень хорошо понимаю, как нам вообще удалось его пережить. И это вполне можно назвать чудом.

Тут надо понимать, что наш корабль изначально не был предназначен для кабелеукладки, он просто с этой целью был куплен у англичан французским правительством. Это был английский буксир, в задачи которого входила доставка в Лондон груженных углем барж. Такие корабли не приспособлены к работе в открытом море, у них плоское дно, отсутствует киль, а нос невысок и не приспособлен для борьбы с волнами. Трюм этого не подходящего для кабелеукладки кабелеукладчика был по большей части занят насаженными на вертикальные железные оси огромными деревянными барабанами с намотанным на них кабелем. Для плавания по неспокойному открытому морю такое распределение нагрузки было весьма неудобным. Но погода нас баловала, и море было именно спокойным. Однако, когда мы вышли из Альмерии и обогнули мыс, все вокруг начало понемногу меняться. Умеренный юго-западный ветер нагнал массу хмурых облаков и обложил ими небо вдоль всего берега. Нам открылось удивительное зрелище: из одного, наиболее низко сидящего облака спускалось нечто вроде хобота, море под ним бурлило и кипело, а стоявшие вокруг и освещенные ярким солнечным светом вспененные воды сильно походили на расколотое во многих местах ледяное поле. По расчетам, наш корабль обошел его на расстоянии в две мили. Само поле было шириной примерно в полмили, а глубину его визуально я определить не мог. Удивительно было и то, что наверху широкий и плотно связанный с облаком хобот, спускаясь, быстро делался все тоньше и острым концом своим не дотягивался до поверхности воды: между ними четко был виден существенный зазор. При этом казалось, что вспененное море поднялось над обычным своим уровнем на высоту среднего дома. Хобот совершал над полем четкие круговые движения, возвращаясь в исходную точку каждые 10–20 минут.

К сожалению, мы не имели возможности долго наблюдать за этим явлением, называемым смерчем, так как он довольно быстро отошел к берегу, на восток, а наше внимание привлек другой феномен. Неожиданно корабль попал в такую сильную качку, что нам с трудом удавалось стоять на ногах. Мы оказались в зоне так называемого мертвого моря, с короткими и весьма высокими волнами. Очевидно, это были последствия прошедшего здесь недавно смерча. Капитан, прекрасно знавший особенности строения своего судна и понимавший, какую опасность для него представляют такие волны, тем не менее продолжал идти прямо через них, надеясь вскоре выйти в более спокойные воды. Мое внимание привлекла серия глухих ударов, каждый из которых сопровождался сотрясением всего парохода. В мозгу вспыхнула мысль: «Причиной ударов могут быть сорвавшиеся с осей и катающиеся по трюму барабаны, которые теперь своей неимоверной тяжестью могут разбить корпус судна». Я тут же бросился в каюту, где искал спасения от приступа морской болезни мой брат Вильгельм. Он лучше всех знал строение своих барабанов и принципы их крепления, и только он мог спасти нас в эту трудную минуту. Брат был смертельно бледен, но спокоен и на ногах держался довольно уверенно. Он сразу понял серьезность нависшей над нами угрозы, и этого оказалось достаточно, чтобы от морской болезни не осталось и следа. В трюме он сразу увидел, что качка расшатала верхнюю часть оси барабана, а специальные блоки из твердых древесных пород, которые должны были ограничивать продольное движение барабана по оси, просто отсутствовали. Французские корабельные плотники сперва не могли понять, чего мы от них требуем и зачем эти блоки вообще нужны. Только после того, как удары усилились и брат закричал, что, если они все мигом не исправят, мы обязательно погибнем, – только после этого плотники наконец зашевелились, быстро принесли откуда-то недостающие блоки и начали их устанавливать. В процессе разбирательства оказалось, что они при монтаже устройства, столкнувшись с незнакомой породой дерева, посчитали его тут абсолютно лишним и решили просто не ставить.

Однако сильная качка мешала работам, установить блоки именно так, как это требовалось по конструкции, теперь было сложно. Тем временем сила ударов выросла настолько, что опасность того, что они могут разбить судно, стала очевидной для всех. Тогда брат через открытый люк даже не крикнул, а именно проорал: «Качка слишком велика, разворачивайте против ветра!» Капитан тут же дал необходимые распоряжения, и корабль встал по направлению к волнам. Через пару минут после этого я с ужасом обнаружил, что нос судна почти погрузился под воду и набегающие волны спокойно заливают всю переднюю палубу. Причина этого явления дошла до меня сразу. Судно разворачивалось против ветра слишком быстро и не сбавляя скорости, поэтому, когда крупная волна обрушилась на переднюю часть, нос погрузился в воду и теперь закапывался вглубь уже по инерции, не имея вследствие высокой скорости возможности всплыть. В этот критический момент я, сам того не осознавая, взял на себя управление судном и крикнул в машинное отделение «Стоп!», как это делал капитан. К счастью, механики моментально исполнили мою команду. Но массивное судно тормозило довольно медленно. Мы стояли на высоко задранной корме и наблюдали, как носовая палуба все глубже зарывается в море. Вода все ближе подходила к нам. Наконец она дошла до открытого люка в задней части палубы и, образовав настоящий водоворот, хлынула в чрево судна. Казалось, что конец наш если и не наступил уже, то вот-вот наступит. Но тут водоворот ослаб, затем вообще прекратился, вода начала отступать, и после нескольких томительных минут нос наконец вынырнул из воды. Почти одновременно с этим прекратились и глухие удары в трюме, и мы облегченно вздохнули.

Брат, который находился в трюме и не знал об угрожавшей нам опасности затопления, был весьма удивлен, когда на него и на его барабаны из открытых люков хлынула вода. Тем сильнее была его радость, когда этот поток прекратился и стало возможным продолжить работы по установке деревянных блоков, предохранявших барабаны от опасных шатаний по оси. Когда ситуация нормализовалась, капитан опять, теперь очень осторожно, повернул на Оран. Качка еще продолжалась, но мы к ней уже привыкли и теперь радовались тому, что нам удалось уберечь себя от уничтожения разболтавшимся кабелеукладочным механизмом. Экстремальная ситуация вылечила всех от приступов морской болезни, а после того, как солнце покинуло небосвод, мы отправились по своим каютам, и вскоре на корабле воцарилось полнейшее спокойствие.

Как оказалось – ненадолго. Вскоре после того, как мне удалось уснуть, меня вновь разбудили громкие команды капитана и полные испуга крики. Сразу вслед за этим судно практически легло на бок. Я никогда не думал и даже сейчас мне слабо верится, что морской корабль может так лечь. Люди попадали с кроватей и покатились по наклонному полу вниз. Упало и покатилось все, что не было закреплено, каютные лампы разбились, и пассажирские помещения погрузились во мрак. Спустя некоторое время корабль вернулся в нормальное положение и страх начал проходить, уступая место надежде на то, что ничего катастрофического не произошло. Я выскочил на палубу, туда, где в полумраке стоял капитан. В ответ на мой оклик он указал в направлении кормы и произнес: «Voila la terre»[149]. Действительно, строго позади судна в слабом лунном свете еле различались высокие скалистые горы. Завидев их, капитан и заложил крутой вираж, придавший судну глубочайший крен. Он сказал, что мы сбились с курса и, по-видимому, чуть не натолкнулись на скалы Львиного мыса. Внезапно из темноты раздался отчаянный крик: «La terre AVANCE!»[150] Действительно, огромная, сверхъестественно белая, сверкающая стена с шумом и ревом неслась сзади на корабль. Следующие мгновения были настолько ужасны, что с трудом поддаются описанию. Неправдоподобно огромная волна накрыла целиком все наше судно, и если бы я не уцепился руками за железные перила верхней палубы, меня бы обязательно смыло в море. Громадные волны хлестали по нам, казалось, со всех сторон, корабль бросало во все стороны, вода была везде, и трудно было даже понять, находимся ли мы еще на поверхности моря или уже опустились под воду. По воздуху летали куски морской пены, из-за которых было сложно дышать. Остававшиеся в салоне пережили не меньший испуг: их мотало по всему помещению, а рев бивших в стены и окна волн внушал ужас. Сколько времени это происходило, потом никто не мог сказать, по разным оценкам, стихия бушевала от двух до пяти минут. Все закончилось так же, как и началось, только теперь белая стена стояла уже не позади, а впереди судна и быстро от него удалялась.

Когда некоторое время спустя вся наша несколько приободрившаяся и приведшая себя более-менее в порядок корабельная компания собралась на палубе, обсуждая ужасы и чудеса происшедшего, французские офицеры заявили, что самым большим чудом можно считать полное отсутствие криков единственной нашей дамы во все время страшного катаклизма. Им было сложно понять, что истинное английское хладнокровие, какое, несомненно, присутствовало у моей невестки, только росло по мере увеличения опасности.

Как мы поняли позже, смерч, который мы видели по выходе из Альмерии, пройдя сначала на восток, к испанскому берегу, вскоре повернул к Африке и на пути встретил наш корабль. Как удалось нашему суденышку, совершенно не готовому к такой передряге, выйти из нее целым, для меня до сих пор остается загадкой. После того как смерч миновал нас, море еще некоторое время пребывало в сильном волнении и все вокруг, насколько хватало взора, было покрыто пенными гребнями волн. Но дальше природа наградила нас: мы увидели явление, красоту и величие которого вряд ли сможет вообразить даже самая смелая фантазия. Все море вокруг заиграло и засветилось удивительным темно-красным светом. Оно уже походило не столько на море, сколько на разлитый расплавленный металл, покрытый сверкающими хлопьями пены. Излучаемый водой свет был так ярок, что освещал все предметы вокруг, можно было читать книгу, напечатанную самым мелким шрифтом. Зрелище это было одновременно и захватывающе-ужасным, и волнующе-прекрасным, и оно до сих пор, хотя прошло уже более четверти века, отчетливо стоит перед глазами. Причиной было то, что мы попали в область, густо населенную флюоресцирующими организмами. Наполненный мною тогда морской водой стакан начинал ярко светиться в темноте, стоило лишь сильно его потрясти. Пронесшийся смерч пробудил всех живших тут микроскопических созданий, некоторых из коих можно было, впрочем, разглядеть невооруженным глазом, и они, засияв от испуга, устроили для нас незабываемое представление с дивным видом пылающего моря.

В Оране, куда корабль, теперь уже без помех и приключений, пришел через несколько часов, перед нами встал вопрос: что делать дальше? После проведенной переоценки оказалось, что кабеля, если его укладывать с наименьшими потерями и как можно более прямо, что было сложно, учитывая неровности морского дна, до Картахены должно хватить. Мой брат после стольких случившихся с нами чудесных избавлений осмелел и требовал продолжения работ с теми силами, материалами и оборудованием, которые у нас были. Я же был против, поскольку потерял веру в барабан, корабль и все с ними связанное. Наконец мы пришли к компромиссу. Кабель решено было вынести наверх, намотать на конус и провести укладку старым способом, с помощью динамометра.

После того как утомительные работы по перемотке были завершены, а роковой барабан – демонтирован, мы предприняли вторую попытку. Погода стояла великолепная, и процесс кабелеукладки шел без каких-либо затруднений. Правда, море оказалось глубже, чем указывалось во французских морских картах, и нам пришлось довести нагрузку на динамометре до критической величины, дабы кабель ложился как можно ровнее. Его расход я контролировал с помощью электрического регистратора, который меня никогда раньше не подводил. Дела шли хорошо и мы уже видели вдали высокие берега у Картахены, как вдруг регистратор отказался работать. Как потом выяснилось, его винт запутался в водорослях. По моим последним расчетам выходило, что у нас после укладки должен еще остаться некоторый запас. Поэтому, подойдя к брату, я предложил несколько разгрузить динамометр, чтобы уберечься от возможного повреждения кабеля. Он был очень доволен моим предложением и уже хотел показать, что даже при небольшом сдерживании кабель будет ложиться ровно и спокойно, как вдруг он совершенно тихо и спокойно оборвался. Тормозное колесо моментально встало, оборвавшийся конец исчез в глубине, а вместе с ним исчезла и значительная часть нашего капитала, так как мы прокладывали кабель за свой счет. Но еще более нас удручало, что мы потерпели фиаско как техники. Результаты месячного, полного проблем и опасностей труда, и не только нашего, но и множества помогавших нам в прокладке этого кабеля людей, в один момент оказались уничтоженными. И все из-за нескольких сгнивших пеньковых ниток. Кроме того, весьма неприятно было стать объектом сочувствия всей нашей корабельной компании. Наше безрассудство было наказано самым суровым образом.

Спустя несколько часов после потери кабеля мы высадились в порту Картахены. Целый месяц до того мы жили, не получая никаких новостей из Европы. Даже в Альмерии из-за краткости визита мы успели узнать лишь, что началась новая война с датчанами за герцогство Шлезвиг-Гольштейн. В гостинице Картахены мы нашли английские и французские газеты, откуда узнали всю информацию о политических событиях, потрясавших наше отечество в последнее время. В статьях, рассказывавших о Германии, произошла большая перемена в сравнении с тем, что писалось во времена войны и поражения Дании, у которой Англия была главным покровителем. Мы привыкли к похвалам, которые воздавала печать немецкой науке, музыке, немецким песням, и состраданию, высказывавшемуся по отношению к добродушным, мечтательным и крайне непрактичным немцам. Теперь же они изображались как едва ли не самые кровожадные, злобные и воинственные существа на земле, только и думающие о том, как присвоить себе чужие территории. Признаюсь, что эти пассажи не только не раздражали меня, но даже доставляли искреннее удовольствие. Гордость за себя и за Германию с прочтением каждой подобной статьи у меня только росла. Слишком уж долго немцы были для мировой истории пассивным материалом. Теперь же из статей в «Таймс» было ясно видно, что они начали выбирать свой курс, следуя собственной воле, и тем самым возбуждали гнев тех, кто ранее оставлял право на такой выбор лишь за собой.

Во время кабелеукладочных работ я много общался с англичанами и французами и с болью убеждался в том, насколько низко они ставят немецкую нацию в сравнении с другими народами. Наши длинные политические споры в основном вращались вокруг вопроса, способны ли немцы на образование собственного независимого национального государства и имеют ли они на это право. «Ну, чего же хотят немцы?» – спросил у меня пользовавшийся большим уважением в обществе генеральный директор французского телеграфа и бывший товарищ императора Наполеона по изгнанию М. де Вужи в конце большого разговора о возрождении германского национализма после франко-австрийской войны. «Объединенной германской империи», – ответил я не задумываясь. «И вы думаете, – возразил он, – Франция согласится, чтобы соседом у нее было единое государство со значительно большей численностью населения?» – «Нет, – ответил я. – Мы убеждены в том, что нам придется отстаивать наше право на единство вопреки давлению Франции, которая, конечно, будет всячески мешать». – «И как ваша объединенная Германия будет с нами бороться? – вновь спросил он. – Ведь с нами против Пруссии будут выступать и Бавария, и Вюртемберг[151], и вся Южная Германия». – «Так было раньше, но сейчас все будет иначе, – возразил я. – Первый же пушечный выстрел со стороны Франции объединит Германию, поэтому у нас нет сейчас страха перед вашим наступлением. Более того, мы с нетерпением его ждем». Слушая меня, господин де Вужи качал головой и, вероятно, думал о том, что ящик Пандоры с национальными вопросами, открытый Наполеоном во время войны в союзе с Италией против Австрии, может в конечном счете обернуться против Франции. Три года спустя, когда всех волновал вопрос о присоединении Лауэнбурга[152] к Пруссии, я нанес ему визит в Париже. Вспомнив наши политические споры, он крикнул мне, как только я вошел к нему: «Eh bien, Monsieur, vous voulez manger le Lauenbourg?» – «Oui, Monsieur, – ответил я, – et j'espere que l'appetit viendra en mangeant!»[153] Я оказался прав: аппетит действительно усилился, мало того, он получил достойное удовлетворение. Наверное, де Вужи вспоминал мои пророчества, когда вместе с императором отступал под натиском вошедших во Францию немецких войск. Первый французский пушечный выстрел и правда сделал Германию единой.

С прокладкой кабеля между Картахеной и Ораном нам не везло просто отчаянно. В тот же год, когда мы потеряли в море легкий кабель, Вильгельм лично предпринял новую попытку прокладки, теперь уже более крепким кабелем. Специально для этого были собраны прекрасные механизмы, а в процессе работ был учтен весь накопленный опыт. Был подготовлен новый, крепкий кабель, набрана команда специалистов, погода работам благоприятствовала. Для неудачи не оставалось никакого повода. И правда, вскоре я получил известие, что кабель благополучно проложен и жители Орана и Парижа уже обмениваются телеграммами. К сожалению, через несколько часов после этой депеши я получил другую, о том, что линия по неизвестным причинам разорвалась недалеко от испанского побережья. Более подробное расследование показало, что обрыв произошел в месте, где морское дно резко уходило вниз на значительную глубину. Преодоление линией подобных «подводных оврагов» всегда составляет дополнительный риск. Если кабель проходит по воде между двумя подводными скалами, не касаясь дна, он, как подвесной провод, испытывает дополнительную нагрузку, тем более значительную, чем больше его вес. Наш кабель явно образовал такую подводную подвесную линию и оборвался под грузом собственной тяжести уже через несколько часов после того, как прокладка в целом была завершена.

Брат предпринял попытку достать оборванные концы и восстановить связь, но успехом эта попытка не увенчалась, так как дно было каменистым, море – глубоким, а кабель для такой глубины недостаточно крепким. Это значило, что мы потеряли уже второй кабель. На наше счастье, поскольку хоть какой-то телеграфный обмен между Ораном и Парижем по линии состоялся, формально заказ считался выполненным, и это избавляло нас от обязательств предпринимать новые затратные попытки.

Большие финансовые потери, которыми обернулась морская кабелеукладочная деятельность, стали причиной небольшого кризиса в наших деловых отношениях. Моему партнеру Гальске не нравилось участие в таких рискованных мероприятиях, кроме того, он опасался, что Вильгельм, заразившись свойственным англичанам духом азарта, втянет нас в какое-нибудь грандиозное предприятие, на которое у фирмы просто не хватит средств. Поэтому Гальске предложил ликвидировать наш лондонский отдел. Его поддержал Вильгельм Мейер, занимавший тогда пост управляющего директора. Я попал в сложное положение. С одной стороны, доводы Гальске и Мейера были разумны и я не мог с ними не согласиться. Но, с другой стороны, я не мог бросить Вильгельма в эту трудную минуту. Возможным решением проблемы был раздел предприятия. Лондонское отделение полностью отделилось от берлинского и перешло в наше с братом совместное владение под именем фирмы «Братья Сименс». Живший в Санкт-Петербурге брат Карл также присоединился к нам в качестве полноправного партнера. В скором времени между тремя отдельными компаниями, располагавшимися в Берлине, Санкт-Петербурге и Лондоне, были подписаны договоры, определявшие их взаимоотношения.

Сразу замечу, что проложенный в 1869 году в Черном море лондонской фирмой бронированный медью кабель, аналогичный тому, что мы пытались проложить между Картахеной и Ораном, тоже проработал недолго. Он был успешно проложен Вильгельмом в рамках Индо-Европейской линии, о которой я расскажу позже, между городами Керчь и Поти вдоль береговой линии, однако уже на следующий год землетрясение оборвало его сразу в нескольких местах. Попытка поднять кабель для ремонта закончилась провалом, так как ближе к месту повреждения он большей частью оказался засыпанным землей и заваленным камнями. Это обстоятельство, а также то, что прерывание связи произошло в тот самый момент, когда операторы прибрежной станции Сухум-Кале почувствовали сильное сотрясение почвы, доказывает факт виновности в обрыве именно землетрясения. Технику такого обрыва понять не сложно. Сильные подводные течения переносят с места на место значительные массы земли и щебня, перекатывая даже большие валуны. Эти массы постепенно засыпают кабель, лишая его подвижности. После этого любое смещение земных пластов может оборвать пересекающий его линию кабель, придавленный тяжелым грузом земли и камней. И смещение это при землетрясении в каждом конкретном месте тем более вероятно, чем больший груз был в это место намыт. То есть чем больше камней накидало течение в данном месте на кабель, тем выше вероятность его разрыва в результате землетрясения именно здесь.

Эти случаи научили нас избегать прокладывать подводные линии в районах резких перепадов глубин, а также недалеко от устьев рек, несущих своими бурными течениями большие массы грунта и щебня.

Мы можем рассматривать этот период неудачной кабелеукладки как время ученичества, школьной подготовки к будущим мероприятиям. Вместо ожидаемой прибыли он принес нам великие беспокойства, опасности и грандиозные убытки, проложившие, однако, путь к успеху, которого впоследствии достигла наша английская фирма в деле прокладки больших подводных кабельных линий. Я еще расскажу об этом нашем втором подводном периоде, но коротко, поскольку сам тогда уже принимал в этих работах весьма малое участие.

Наука и техника

Теперь я вернусь к начатому мной ранее краткому описанию моих научно-технических трудов, которое выше довел до 1850 года.

В период с 1850 по 1856 год мы с Гальске занимались в основном совершенствованием телеграфного аппарата и других электрических устройств, а также созданием новых и улучшением уже существующих измерительных приборов для научных и технических целей. Это была еще почти не тронутая производителями область, и мы в ней работали весьма плодотворно. Наши изобретения и конструкции быстро становились известными, особенно благодаря всемирным выставкам в Лондоне и Париже, разлетались по всему миру и ложились в основу множества видоизмененных, а по сути – наших аппаратов. Как уже отмечалось, только малая часть наших изобретений были запатентованы, большинство из них не были нигде описаны или описаны в журналах лишь много лет спустя после создания. Это, конечно, способствовало их скорейшему и широчайшему распространению и принесло нам массу заказов, но по той же причине нас часто отказывались признать авторами конкретного прибора или конкретной технологии. Я расскажу здесь только о некоторых направлениях, в которых двигалась наша конструкторская мысль.

Помимо практического производства ручного пишущего телеграфного аппарата Морзе, мы преобразовали его в скоростной прибор для нашей автоматической телеграфной системы, которую первоначально предполагали внедрить на больших российских линиях, первой из которых была вступившая в эксплуатацию в 1854 году линия Варшава – Санкт-Петербург. В этой системе телеграммы подготавливались с помощью так называемого трехключевого пробойника, который пробивал на ленте знаки Морзе так. Нажатием на первый ключ пробивалась простая дырка, нажатием на второй – двойная, а третий разделял на автоматически двигавшейся ленте слова одно от другого более или менее длинным интервалом. Далее пробитая лента протягивалась специальным движущим механизмом в приемном аппарате между валиком с платиновым покрытием и контактной пружинной группой либо электрическими щетками. При одиночной дырке на приемную станцию отправлялся сигнал точки, при двойной – тире. Поскольку обычные электромагниты с железными якорями отказывались работать достаточно быстро, мы создали для своих реле и пишущих аппаратов специальные магниты с легкими вращающимися стержнями, скомпонованными из пучков проводов или из тонких железных трубочек, с помощью которых можно было легко достигать нужной скорости.

Пробивать дырки на ленте своего электрохимического телеграфа придумал еще в 1850 году Бэйн, но у него не было подходящего механизма для скоростного пробоя. Уитстон в 1858 году удачно использовал мой трехключевой пробойник в своем скоропишущем электромагнитном аппарате, однако забыл указать, у кого он позаимствовал этот принцип.

Немало проблем было связано с устройством железнодорожной сигнальной системы, которой наша фирма занималась с момента основания. По немецким железнодорожным линиям необходимо было устроить специальные звонки, которые при отходе поезда должны были срабатывать на всем протяжении его маршрута. Такие звонки уже были созданы для Тюрингенской дороги Леонгардтом, но они плохо работали, поскольку сложно было на каждой станции содержать в постоянной готовности большие гальванические батареи, необходимые для работы звонка. Чтобы отказаться от батарей, мы решили воспользоваться магнитными индукторами, но существовавшие тогда магнитно-индукционные машины Сакстона и Шторера для этого не подходили. Мы создали индукторы нового типа, которые хорошо справились с этой задачей, а впоследствии вытеснили все подобные аппараты. Принцип их действия заключался в том, что вращающийся якорь был сделан из железного цилиндра с двумя глубокими продольными желобами для обмотки медной проволокой. Из-за характерных очертаний поперечного разреза этого якоря мы назвали его двутавровым якорем, но в Англии его стали называть Siemens-armature. Стальные магниты с дугообразными вырезами на концах окружают вращающийся цилиндр и устанавливаются вдоль него, что значительно усиливает магнитный эффект, но с некоторым интервалом, дабы они не мешали друг другу. Индукторы такого рода теперь используются повсюду, где необходимо получать из магнитной стали мощные токи.

Мои цилиндрические якоря с поперечной обмоткой обладали по сравнению со старыми конструкциями большей мощностью, меньшей массой и малой инерцией при быстром движении. Я использовал их для устройства очень простого и надежного стрелочного телеграфа, в котором цилиндры приводились в быстрое движение колесной передачей, работавшей от ручки передатчика, тогда как каждая половинка в свою очередь подавала в цепь попеременно положительный и отрицательный токи, а каждый импульс при этом передвигал стрелку приемника на одну букву. Достаточно было последовательно передвинуть ручку к желаемой букве, как на приемном аппарате стрелка указывала на нее же. Электромагнит принимающего аппарата был сделан из железного, вращающегося на оси цилиндра с выступами, двигавшимися между полюсами двух мощных подковообразных магнитов. Как только через его обмотку проходил положительный или отрицательный ток, якорь притягивался одним из магнитов и стрелка приемника делала шаг. Этот быстрый и точный аппарат со стрелочным указателем пользовался особенно большой популярностью у железнодорожных компаний, да и сейчас его еще можно кое-где встретить.

Для использования в реле широчайшее применение получили описанные выше поляризованные магниты, то есть магниты, вращающийся якорь которых имеет два конечных положения в зависимости от того, прошел по их обмотке положительный или отрицательный ток. С помощью таких поляризованных реле, используя короткие индуктивные токи, легко передавать сообщения, используя азбуку Морзе, когда при одном направлении тока аппарат начинает рисовать черту, а при другом – прекращает. В этом случае длина передаваемых тире зависит не от продолжительности подачи тока, а от интервала между двумя последовательными короткими импульсами токов различных направлений.

На этом принципе построено несколько наших телеграфных конструкций; я расскажу о самой интересной из них – индуктивном пишущем телеграфе. Необходимые для его работы короткие переменные токи создаются замкнутыми электромагнитами, обмотка первичной катушки которых состоит из короткой проволоки большого диаметра, а вторичной – из длинной малого диаметра. В первичную катушку поступает ток, необходимый для передачи сигналов азбуки Морзе. Когда их пускают или прерывают, на вторичной катушке, связанной с линией и с землей, возникают сильные индуктивные токи различных направлений, которые и передают на аппарат приемной станции требуемые знаки. Замкнутые электромагниты с большими железными сердечниками позволяют достичь в индукторах наиболее равномерного напряжения тока при его подаче и отключении.

Такой пишущий телеграф прекрасно работал даже на самой большой воздушной телеграфной линии с единственным элементом Дэниела[154]. Для подземных и подводных линий индуктивные переменные токи также оказались весьма выгодны, поскольку с их помощью сигнал можно было передавать на большие расстояния и с большей скоростью. Как уже было сказано, проложенная в 1857 году линия Сардиния – Мальта – Корфу была полностью оборудована пишущими индуктивными телеграфами нашей конструкции. Руководивший прокладкой первого трансатлантического кабеля господин Уайтхаус годом позже использовал на линии индуктивные токи, но, к сожалению, проработала она недолго из-за порчи изоляции. Поэтому впоследствии на дальних подводных линиях вернулись к использованию зеркальных гальванометров Томсона с электрическими батареями.

На наземных линиях связи использовать короткие индуктивные токи также оказалось проблематично, поскольку токи здесь должны были быть весьма сильными, способными инициировать механическое действие на дальнем конце. Но так как содержать очень большие батареи, которые требовались для дальних линий на постоянном или батарейном переменном токе, было очень сложно и дорого, мы с Гальске попытались создать механический преобразователь батарейных токов низкого напряжения в постоянные токи более высокого напряжения. Эти созданные нами аппараты были представлены на всемирных выставках в Лондоне и Париже. Но и в них токи хоть и были высокого напряжения, все же не обладали необходимой стабильностью. Только после того, как я построил так называемую пластиночную машину, удалось с помощью вольтовой индукции получить постоянные токи с относительно стабильным напряжением.

Эта пластиночная машина состояла из большого числа расположенных по кругу электромагнитов и вращавшейся над ними конической железной пластины, вершина которой располагалась в центре круга. Магниты имели две обмотки, одна из которых, внутренняя, частично запитывалась током от батареи, состоявшей из нескольких крупных элементов. Они приводили в движение пластину посредством группы контактов, связанных с пластиной, но опережавших ее на четверть круга. В то же время внешняя обмотка всех магнитов была связана и образовывала замкнутый круг. Двигаясь над полюсами магнитов, конус создавал во внешней обмотке подключенных к батарее магнитов индуктивный ток одного направления, а в обмотке не подключенных – противоположного. Кажется, что эти противоположно направленные токи внешней обмотки должны связывать друг друга так, будто их в ней вообще нет. Это было бы так, если бы на ней в противоположных местах не были сделаны два отвода, с помощью которых разнонаправленные токи двух половин объединялись в один постоянный. Снятие тока отводами осуществлялось с помощью электрических щеток, которые приводились в движение удлиненной осью пластины.

Эта построенная мною в 1854 году пластиночная машина с успехом выставлялась на нескольких всемирных выставках, начиная с парижской 1855 года. Один экземпляр вместе с несколькими другими нашими оригинальными механизмами я подарил Берлинскому почтовому музею, в котором представлена лучшая в мире коллекция старинных телеграфных аппаратов. Пластиночная машина представляет исторический интерес, так как с ее помощью был впервые решен вопрос производства постоянного тока одного направления при помощи индукции. И создана она была за 10 лет до магнитного индуктора профессора Пачинотти[155], который шел к цели тем же путем. Так что принцип разветвления тока в его кольце уже был изобретен мною. И это значит, что пластиночная машина была предшественницей современных вырабатывающих постоянный ток динамо-машин, с одной стороны, и трансформатора – с другой. Даже если бы моя пластина с посаженными на ось щетками вращалась не автоматически, а приводилась в движение вручную, она уже тогда стала бы настоящей динамо-машиной. Таким образом мы обошли бы период использования двутаврового якоря, с помощью которого работали первые электрические генераторы постоянного тока. Это может служить примером того, как трудно порой бывает дойти до наиболее простого и, как потом кажется, очевидного решения. Мне стыдно теперь вспоминать, как я, определив принципы работы динамоэлектрической машины, не додумался до того, чтобы соединить индуктивные токи с противоположных концов обмотки, как уже сделал в пластиночной машине. Точнее, додумался, но много лет спустя, благодаря подсказке профессора Пачинотти.

В 1854 году инженеров-телеграфистов привело в волнение сообщение «Лейпцигского политехнического вестника». В нем говорилось, что сотруднику австрийского телеграфа доктору Гинтлу[156] удалось с помощью аппаратов системы Морзе по одному кабелю, связывавшему Вену и Прагу, одновременно передать в разных направлениях две телеграммы. На аппаратах стояли реле с двумя обмотками, через одну из которых проходил линейный ток, а через другую – ток такой же силы, но противоположно направленный, из местной электрической батареи. Этот местный ток подключался специальным контактом к реле тогда же, когда начинал поступать ток из линии. Однако доктор Гинтл пришел к выводу, что такой подход малоэффективен, поскольку заставить срабатывать два контакта совершенно одновременно было невозможно, а кроме того, постоянное прерывание линейного тока после каждого знака мешало току противоположного направления. Поэтому он отказался от этого пути и попробовал решить проблему с помощью электрохимического телеграфа Бэйна. Эксперименты прошли успешно, и доктор убедился в том, что два противоположных тока могут проходить по одному кабелю, не мешая друг другу. В своей статье «Об одновременной пересылке телеграфных сообщений по одному проводу», напечатанной в «Анналах…» Поггендорфа, я постарался показать несостоятельность воззрений Гинтла, и развивал теорию дуплексной электрохимической телеграфии, однако и моя система оказалась нежизнеспособной. Тогда же я описал метод дуплексной телеграфии с помощью электромагнитных аппаратов, который дал замечательный результат. Абсолютно аналогичный метод независимо от меня нашел ставший в дальнейшем главным инженером нашей компании господин Фришен[157] из Ганновера. Сейчас он называется «дуплексный метод передачи Фришена и Сименса» и применяется еще довольно часто. В конце упоминаемой статьи я задался вопросом, можно ли, работая с двух передающих аппаратов, послать по одному проводу два сообщения не в разные, а в одну сторону, и тут же изложил возможные пути решения задачи.

В 1857 году я опубликовал в «Анналах…» Поггендорфа большую статью «Об электростатической индукции и задержке тока в проводах-банках», которая стала результатом моих многолетних экспериментов по изучению физических свойств подземных проводов. В ней я продолжил и развил созданную мною еще в 1850 году теорию зарядки статическим электричеством проложенных под землей проводов. Вначале она была встречена физиками с недоверием, даже Вильгельм Вебер пытался объяснить появившиеся в прусской подземной телеграфной линии повреждения самоиндукцией. Добавлю к этому, что добиться признания у большинства физиков старой школы не мог тогда даже великий Фарадей с гениальной теорией, по которой статическое электричество распределяется не из-за прямого воздействия на расстоянии, но из-за его движения между молекулами диэлектрика. Фактическое влияние, которое оказывало находившееся между двумя проводниками вещество на величину электрического заряда, пытались объяснить более или менее глубоким проникновением электричества в диэлектрик, из-за чего якобы расстояние между действующим на этих проводниках элементами электричества и уменьшалось. Тогда я решился провести экспериментальное исследование, с тем чтобы установить реальное положение вещей, без оглядки на какую-либо из существующих теорий. Работа эта, значительно осложненная несовершенством имевшейся аппаратуры и отсутствием необходимых методик, привела к полному подтверждению теории Фарадея о распределении электричества в молекулах. Кроме того, выяснилось, что законы движения в проводниках тепловой и электрической энергии вполне применимы и к электростатической индукции, а следовательно, к ней можно было применить и закон Ома. Тут же, из теории Фарадея, применив формулу Пуассона для вычисления плотности электричества на поверхности тел, я получил экспериментальное доказательство того, что во всех случаях вышеуказанной теории вполне достаточно для исчерпывающего объяснения наблюдаемого электрического явления. Развив ее дальше в нескольких направлениях, я попутно решил несколько вопросов (например, определение емкости батарей, составленных из любого количества соединенных последовательно лейденских банок разных объемов), которые другими путями решить было невозможно. К сожалению, свободного времени у меня было крайне мало, и работу свою я опубликовал лишь весной 1857 года. В то же время с подобными работами выступили знаменитые английские физики, такие как сэр Уильям Томсон и Максвелл. Томсон представил те же формулы для расчета емкости проводов-банок и задержки тока, которые я вывел раньше абсолютно иным, более простым способом. Максвелл в своих бессмертных математических трудах виртуозно обработал теорию Фарадея и доказал, что она находится в абсолютной гармонии с теорией потенциала. Поэтому мы с полным на то основанием можем сейчас рассматривать распределение электричества как силу, распространяющуюся от молекулы к молекуле, но не как силу, действующую на расстоянии, ибо только один из этих процессов может иметь место в реальности.

В конце вышеуказанной статьи я описал прибор, названный «озоновой трубкой Сименса», и объяснил принцип его действия. С его помощью, методом электролиза, я легко превращал кислород в озон. Думаю, у этого аппарата большое будущее, поскольку он предоставляет нам возможность проводить в газах электролитические процессы. Он приводит газы в так называемое активное состояние, в котором они легко вступают в реакции друг с другом, чего другими путями добиться было бы гораздо сложнее, а то и вообще невозможно.

Я уже говорил о том, что даже в середине этого столетия одним из величайших препятствий на пути развития физической науки, и в особенности физических технологий, было отсутствие фиксированных стандартов. В научной литературе в качестве меры длины и веса использовались метр и грамм, однако техники все еще страдали от невыносимой неточности и неопределенности системы мер. В конце концов, метр и грамм были теми устойчивыми единицами, к которым можно было свести многие другие. Но для электричества таких эталонных единиц не было. Вильгельм Вебер вместе с Гауссом разработали замечательную теоретическую систему абсолютных магнитных и электрических единиц, а также значительно усовершенствовали методы точных измерений и создали для них необходимые инструменты, но эталонов, из которых вычислялись бы эти абсолютные единицы, все еще не было. В результате каждый физик создавал свой собственный стандарт и единицу сопротивления, что причиняло серьезные неудобства, так как результаты его трудов трудно было сопоставить с результатами трудов других ученых. Профессор Якоби в Санкт-Петербурге предложил принять в качестве эталона сопротивление произвольно выбранного отрезка медного провода, который был сдан на хранение лейпцигскому механику. Но эта попытка провалилась, так как сопротивление провода со временем изменялось и копии эталона давали расхождения до 10 %. Мы с Гальске первоначально использовали как исходную единицу сопротивление медного провода диаметром 1 миллиметр и длиной в 1 немецкую милю, поскольку она использовалась в Германии и во многих других странах для нужд телеграфа довольно широко, но это было лишь временной, вынужденной мерой. Я довольно быстро убедился, что совершенно невозможно по примеру Якоби ввести эмпирический стандарт для сопротивления, так как оно не является таким же легко поддающимся контролю свойством твердых тел, как их протяженность или масса. Также сложно было себе представить, что весь мир согласится принять за эталон сопротивление некоего предмета, хранящегося в каком-то одном конкретном месте.

Поэтому оставался выбор между абсолютной единицей сопротивления Вебера и эмпирической единицей, которую можно было бы воспроизвести в любых условиях и в любом месте с максимальной точностью. К сожалению, надеяться на принятие абсолютной единицы тогда было нельзя, так как даже сам Вебер сказал мне, что вычислить ее очень трудно и ошибка будет неизбежно составлять несколько процентов. Поэтому я решил принять в качестве эталона для создания стандартной единицы единственный из пребывающих при обычной температуре в жидком состоянии металл – ртуть, сопротивление которой не так сильно зависело от молекулярных и температурных изменений, как это было с металлами твердыми. В 1860 году я уже достиг в своих трудах такого прогресса, что смог выступить перед общественностью с предложением принять в качестве единицы сопротивления сопротивление наполненной ртутью призмы длиной 1 метр и поперечным сечением 1 квадратный миллиметр при 0 градусов по Цельсию. Кроме того, я опубликовал это предложение о введении ртутной единицы в «Анналах…» Поггендорфа в статье «Предложение удобной меры сопротивления».

Хотя господин Матиссен[158] из Лондона категорически протестовал против принятия моего предложения и рекомендовал принять в качестве эталона проволоку из золотосеребряного сплава, сопротивление которой примерно соответствовало сопротивлению единицы Вебера, в целом мое предложение было принято, и на Венской международной конференции 1866 года ртутная единица была объявлена стандартной единицей в телеграфии[159]. Но английский физик продолжал свои попытки внедрить в качестве международного стандарта в системе СГС[160] единицу, предлагаемую сэром Уильямом Томсоном и принятую Британской ассоциацией, так называемую СГС-единицу, превышающую единицу Вебера в 10 раз. Британская ассоциация даже создала специальную комиссию, в состав которой вошли сэр Уильям Томсон и мой брат Вильгельм, которая начала усиленную агитацию за принятие в качестве всеобщей Британской системы единиц, хотя единицы эти и были определены еще весьма приблизительно. Надежда возлагалась на совершенствование методов измерения электрических параметров, и это привело к закономерному заключению, что измерение электрических сил станет проще с принятием теоретической единицы сопротивления, которая будет основываться на электродинамическом стандарте. Хотя на это можно было возразить, что подавляющее большинство связанных с сопротивлением расчетов относится скорее к геометрии, чем к электродинамике, что моя, построенная на геометрической основе единица имеет не меньше оснований для признания абсолютной, чем единица Вебера, основанная на электродинамической единице сопротивления СГС, которую позже выбрали в качестве международной. Несколько позже я еще вернусь к этому вопросу.

Обязанности по контролю над субсидируемым из государственной казны Великобритании производством кабеля, возложенные на нас с Вильгельмом английским правительством, побудили провести несколько важных экспериментов для определения свойств проведенных под водой кабелей с целью выработки наиболее рациональных методов проверки их состояния. Первой линией, на которой систематический контроль за качеством кабеля осуществлялся на протяжении всего периода его изготовления и прокладки, была линия Мальта – Александрия. Вследствие этого линия оказалась безупречной и до сих пор работает весьма хорошо. Такое тщательное и в то же время рациональное тестирование оказалось возможным благодаря тому, что мы пользовались описанными выше стандартами, что позволило измерять сопротивление в соответствии с эталоном с высокой степенью точности, и нашими шкалами, устроенными подобно весовым и позволявшими быстро отражать значение сопротивления в ртутных единицах. Для изучения влияния, оказываемого на кабель высоким давлением воды в морских глубинах, мы использовали герметичные стальные резервуары, в которые помещали опытные отрезки, после чего доводили давление до нужного. Эти эксперименты подтвердили то, что мы уже наблюдали при работах на Красном море, а именно: при увеличении давления сопротивление гуттаперчи росло, и это позволяло прокладывать линии на самых больших глубинах. Кроме того, мы составили счетные таблицы, по которым можно было рассчитать сопротивление изоляционного слоя, составленного из гуттаперчи, каучука и прочих веществ, в зависимости от температуры и индукционного потенциала. Наши опыты показали, что в этом отношении индийский каучук и материалы на его основе значительно превосходят гуттаперчу, и это побудило нас провести целый ряд экспериментов по получению качественной изоляции из каучука, что, однако, не привело к желаемым результатам.

В представленном в 1860 году Британской ассоциации докладе «Общая структура теории и практики испытания проводов на морских телеграфных линиях» мы изложили основные результаты наших опытов. На его основе была составлена получившая впоследствии всеобщее признание система испытаний кабеля и поиска его повреждений. Но хотя доклад был опубликован на английском языке, а в 1850 году Парижская академия опубликовала мой труд, уже содержавший основные правила поиска неисправностей, на французском языке, многие позднейшие авторы и изобретатели лишь очень редко обращали на это внимание и порой вновь изобретали и публиковали с небольшими изменениями уже изобретенное и опубликованное нами. Я рассказываю об этом, поскольку хочу положить конец тем фальсификациям и ошибкам, с которыми до сих пор сталкивается история электротехники. Совсем недавно вышла весьма тщательно составленная книга Е. Вюншендорфа «Traite de telegraphie sousmarine»[161], которая показала мне хороший пример таких ошибок. В самом начале книги изобретатель электрического телеграфа, немецкий ученый доктор Зёммеринг[162], был почему-то назван русским профессором. Далее утверждалось, что он проложил подводные провода недалеко от Петербурга, а в 1845 году – близ Парижа и поэтому он должен считаться отцом подводного телеграфа. Безусловно, автор перепутал германского Земмеринга с немецким профессором Якоби, значительно позже переехавшим жить в Петербург, что для исторического труда непростительная ошибка. Кроме того, всякие попытки проведения подводного телеграфа до 1847 года были лишь плодом фантазий, так как еще не было подходящих проводов даже для простой подземной прокладки. Они стали возможны только после появления моих изолированных гуттаперчей проводов, которые я применил при минировании гавани Киля, и защищенного железной трубой подводного кабеля проложенного через Рейн рядом с Кельном в 1850 году. Эти два события и дали начало морским телеграфным линиям.

Политика

К описываемому периоду моей жизни относятся еще два важных для меня события.

В 1859 году я был избран членом Совета Берлинского купеческого общества, являвшегося еще и Берлинской торгово-промышленной палатой Бранденбурга. Выборы в него проводятся поименным голосованием среди всех промышленников и торговцев, и результаты их считаются знаком особого почета. Членство в Совете дало мне возможность наладить тесные личные контакты с крупными берлинскими промышленниками.

В 1860 году, в дни празднования 50-летия Берлинского университета, от философского факультета мне была пожалована степень доктора Honoris caztsa[163]. Присвоение этого почетного звания в моем родном Берлине было тем отраднее, что в нем я видел признание своих научных трудов, кроме того, оно еще больше сближало меня с моими учеными друзьями.

В последующие годы своей жизни я большое внимание уделил политике, и мне хотелось бы рассказать об этом поподробнее.

С самого раннего детства меня угнетали мысли о разобщенности и слабости немецкой нации. Мы с братьями жили в маленьких или средних немецких государствах, в которых чувство патриотизма и национального политического единства не имело таких мощных корней, какие были благодаря богатой и славной истории у Пруссии, и это не могло не сказаться на наших национальных ощущениях. Мой отец был всецело поглощен национальными и либеральными идеями, и в нашей семье они всегда главенствовали. Несмотря на печальную политическую ситуацию, в которой оказалась Пруссия, а вместе с ней и вся Германия после славной освободительной войны, у всех оставалась надежда, что государство Фридриха Великого[164], пробудившего в немецком народе уверенность в будущем Германии, станет ее спасителем. Именно эта надежда была причиной того, что отец посоветовал мне военную службу. Да и я верил в будущее возвышение Германии через сильную Пруссию. В 1848 году немецкий национализм уже настолько властвовал надо мной, что я, несмотря на личные интересы, отправился в Киль, где вместе с Пруссией воевал за единство и величие Германии.

Но когда этот юношеский, порой неразумный энтузиазм рухнул под давлением печальных обстоятельств, когда Германия вновь раскололась на мелкие слабые княжества, а Пруссия была глубоко унижена, уныние овладело всеми немецкими патриотами. Правда, мы еще надеялись на Пруссию, но никто уже не считал, что она как государство обеспечит объединение Германии, возлагая большие надежды на окончательное торжество либеральных идей среди немецкого и особенно среди прусского народа. Эти перемены во взглядах послужили причиной многих дальнейших событий и конфликтов, и, не зная о них, невозможно было бы эти конфликты понять.

До 1860 года я был полностью занят научно-техническими трудами и держался далеко от политики. Только когда во времена регентства принца Пруссии царившие политическая стагнация и пессимизм ослабли и начали пробуждаться ото сна более свободные политические воззрения, я вступил в созданную под руководством Беннигсена[165] Национальную ассоциацию, которой покровительствовал герцог Эрнст фон Кобург-Гот[166]. Я присутствовал на учредительном собрании ассоциации в Кобурге[167] и в дальнейшем как верный союзник принимал самое активное участие во всех ее мероприятиях. Благодаря этому, а также благодаря моей деятельности по выборам в парламент я весьма тесно познакомился с лидерами Либеральной партии. Присутствуя на заседаниях нового крыла либералов, я участвовал в обсуждениях, касавшихся программы и названия новой партии. Большинство склонялось к имени «Демократическая партия», в то время как Шульце-Делич[168] хотел назвать ее «Немецкой партией». Я предложил название «Прогрессивная партия», поскольку, по моему убеждению, название должно было характеризовать направление ее действий, а не образ мысли. В результате было принято решение объединить наши с Шульце-Деличем решения, и новая политическая организация получила название «Немецкая прогрессивная партия».

Я неоднократно отвечал решительным отказом на предложения об избрании в депутаты парламента, но в 1864 году, когда мне, без всякого старания с моей стороны, предложили это избиратели округа Золинген-Ремшайд[169], я счел своим долгом согласиться. Тогда на повестке дня стоял очень важный для государства законопроект о реорганизации армии, вокруг которого ломали копья политические партии и группировки. Суть его состояла в правительственных планах по удвоению численности прусских войск и соответствующем увеличении военного бюджета. Общественное мнение было уверено в том, что страна не вынесет такого тяжкого военного бремени и перераспределение денег в казне приведет к полному обнищанию народа. В самом деле, по уровню жизни Пруссия тогда далеко отставала от других немецких государств, поскольку даже после окончания освободительной войны тяжесть расходов на содержание армии лежала в основном на ее плечах. Если бы столь значительное увеличение этих расходов проводилось без надлежащего участия других государств, это действительно могло бы подорвать благосостояние всей страны, так как новое бремя было бы для нее непосильным. В то же время король Вильгельм, еще будучи принцем Пруссии и принцем-регентом, был убежден в том, что государство Фридриха Великого должно вновь подняться до занимаемого им ранее исторического положения и стать во главе всей Германии. Никто не ставил под сомнение серьезность и искренность намерений всеми любимого и почитаемого монарха, но в их практическую осуществимость мало кто верил. Надежда на то, что Пруссия осуществит свою историческую миссию и объединит Германию, ослабла, все считали, что звезда ее закатилась. Даже самые оптимистично настроенные поборники германского единства, даже самые отъявленные прусские патриоты не считали возможным возложение на нее бремени, которое превышало ее силы. Парламент с болью в сердце отклонил правительственный законопроект, а после его роспуска народ подтвердил это решение результатами новых выборов.

Мне было очень трудно голосовать против законопроекта, так как в глубине души я еще верил в величие прусского государства и в его призвание. Кроме того, мне казалось проявлением неблагодарности идти против воли монарха, выказавшего мне некогда публично свое личное расположение. Появление в палате министров фон Бисмарка[170] и фон Роона[171], некоторые их воинственные высказывания и жесты во время споров, которые мне довелось наблюдать, уверили меня в том, что увеличение армии нужно для достижения действительно серьезных целей. Но политические друзья-единомышленники уверили меня в том, что любое активное действие Пруссии по объединению Германии под своим началом неизбежно приведет к войне с Австрией, а значит, у этого действия есть непреодолимое препятствие в виде предсмертного завета Фридриха Вильгельма III его сыновьям: «Держитесь Австрии!»

Этот внутренний конфликт привел меня к решению издать анонимно у Юлиуса Шпрингера[172] брошюру «О военном вопросе», в которой я рассмотрел вопрос, как можно увеличить армию иным, чем описанный в законопроекте, путем, без увеличения налогового бремени.

Тем временем реорганизация была проведена военным министром фон Рооном без всякой оглядки на парламент и, к счастью, успела завершиться к 1866 году, когда конфликт из-за Шлезвиг-Гольштейна привел к разрыву с Австрией. Несмотря на многочисленные предупреждения и явные военные приготовления, мало кто верил, что разрыв этот действительно приведет к вооруженному столкновению. Утром 14 июня всех на самом деле поразила весть о том, что против Австрии и Германского союза объявлена война, однако уже вскоре новость эта была подтверждена расклеенными на столбах объявлениями. Торопясь из Шарлоттенбурга в Берлин, я обнаружил у первого же такого столба толпу народа. Удивительно было видеть, с каким спокойствием и молчаливой серьезностью встретил народ весть об этом чрезвычайно важном событии. Даже после того, как по требованию толпы объявление было зачитано во второй раз, я не услышал ни одного критического высказывания. Каждый, независимо от того, был это рабочий или зажиточный бюргер, прекрасно осознавая серьезность факта, что «это война», тем не менее не проявлял признаков депрессии и подавленности, а воспринимал данный факт со всей ответственностью и спокойствием. Наблюдая за этой картиной, я понял, какая величайшая сила таится в славном прошлом народа. Сила эта укрепляет в тяжелые времена его самосознание, не позволяет свалиться в пропасть малодушия и пробуждает в каждом решимость внести свой посильный вклад в дело преодоления опасности, как это некогда делали наши отцы. И такие молчаливые, спокойные массы стояли не только тут, у столба возле Потсдамских ворот, но и по всему Берлину и по всей стране, по крайней мере, по всем старым областям Пруссии.

Все политические распри были забыты или же отложены. У каждого была единственная мысль и устремление: достойно исполнить свой долг. Именно это чувство, доминировавшее во всех слоях общества, проявилось и на созванном частными лицами уже в день объявления войны заседании, посвященном созданию общества по уходу за ранеными. Когда один политик в своем выступлении начал жаловаться на действия правительства, которые привели страну к войне, я его остановил и весьма коротко и ясно объяснил, что война уже идет и теперь надо не ругать тех, кто ее начал, а постараться всеми силами довести войну до победы и облегчить связанные с ней бедствия. Это заявление было встречено единодушными аплодисментами, все дальнейшие прения были прекращены, и уже вскоре вопрос о создании общества помощи армии в области полевой медицины был успешно решен.

Когда через несколько недель война закончилась полным поражением Австрии и ее германских союзников, мир предстал перед нами в новом виде. Маленькая, униженная Пруссия, как не имеющая соперников гордая победительница, теперь стояла во главе всей Германии. Прекрасно понимая дух и чаяния немецкого народа, воспринимавшего эту почти гражданскую войну большей частью как средство к достижению давно желанного единства, король Вильгельм и его первый министр предложили побежденным государствам крайне мягкие мирные условия, поскольку полное их поглощение Пруссией вовсе не было в ее интересах. Король и главнокомандующий страны-победительницы показал миру уникальный пример справедливости, запросив у депутатов народного собрания разрешение на те свои, безусловно, необходимые для военного времени распоряжения и действия, которые нарушали конституционные права парламента. Таким образом в государстве были восстановлены внутренний мир и гражданское согласие. Хотя, конечно, палата депутатов не сразу признала мудрость и великодушие этого шага монарха и только после длительных боев высказала ему свое одобрение.

После многих лет борьбы с правительством и многочисленных случаев роспуска парламента в нем создалось нечто вроде боевой организации, в которой лидеры партий имели определяющее влияние на принятие того или иного решения. Большую власть получил вождь крайних демократов Вальдек[173]. Его партия отвергала любые компромиссы и считала возможным для достижения своих целей, а также для поддержания достоинства парламента соглашаться на уступки лишь при условии широчайшей компенсации. В то время политическая ситуация в стране была крайне опасной, и такая игра серьезно угрожала гражданскому миру, ставя под угрозу результаты всех славных побед, одержанных прусской армией. Вскоре после подписания мира, еще до созыва парламента, я оказался в Париже, где имел возможность познакомиться с чувствами масс и руководящих кругов. По мнению большинства, Франция могла согласиться на признание за Пруссией мощной позиции главы государств Северной Германии и лидера единой страны лишь при условии значительной компенсации, каковую в случае необходимости надо получить с применением силы. Из надежных источников я узнал: миролюбие, проявлявшееся Францией до сих пор, было связано с тем, что после мексиканской войны ее армия была ослаблена, склады пусты, но она весьма быстро их пополняла, интенсивно готовясь к возможной войне и возлагая особые надежды на распри внутри самой Пруссии.

По возвращении в Берлин я нашел палату уже собравшейся и приступившей к обсуждению вопроса о санкциях. К сожалению, большинство парламентариев, не поддерживавших позицию Вальдека, посчитав, что его мнение будет в Прогрессивной партии преобладающим, покинули ее и создали новую, Национал-либеральную партию. В палате мне не доводилось произносить длинных речей, поскольку я всегда считал свое пребывание в ней делом временным и не собирался продолжать свою депутатскую деятельность. С другой стороны, я всегда принимал самое активное участие во всех обсуждениях и прекрасно знал обо всех склонностях большинства депутатов, возможно, даже лучше, чем их лидеры. Я был убежден, что члены Прогрессивной партии согласятся на мир с престолом, если их к тому подтолкнуть, создать мощный побудительный импульс для выражения этого мирного настроения. Мои слова на партийном собрании с ярким описанием всех опасностей, которые повлечет за собой отказ от санкций, казалось, упали на благодатную почву. После них Ласкер[174], по моей просьбе отложивший свое заявление о выходе из партии до специального заседания, в своей пылкой речи дополнил и развил мои слова. Прогрессивная партия значительным большинством проголосовала за принятие санкций, хотя Вальдек решительно требовал, чтобы мы отстаивали свои права до последнего и не шли на уступки. Когда чуть позже и вся палата приняла предложение правительства и мир в стране был восстановлен, я подал в отставку, ушел с политической сцены и далее посвятил все свое свободное от дел фирмы время наиболее привлекавшим меня научным трудам.

За три года своей парламентской деятельности я принял активное участие в заседаниях комитетов и партийных собраниях по трем важным законопроектам, которые вступили в юридическую силу с подачи правительства и верхней палаты. При подготовке франко-германского торгового договора я сделал специальный обстоятельный доклад по отделу «Металлы и металлические изделия», вызвавший горячие прения и, по моему мнению, немало способствовавший заключению соглашения. К сожалению, доклад этот вызвал недовольство моих избирателей. Они направили в парламент свою депутацию в знак протеста против статьи, запрещавшей ставить на готовой продукции маркировку иностранных компаний. Фабриканты из Золингена и Ремшайда утверждали, что маркировка по просьбе иностранных заказчиков лучших товаров клеймами английских производителей уже давно вошла в общую практику. По их словам, принятие этой статьи приведет к расстройству дел не только на английском, но и на германском рынке, поскольку и в Германии английским товарам всегда отдавалось предпочтение.

Несмотря на длительные дискуссии, мы не смогли прийти к согласию. В депутации признавали, что такая порочная практика, когда лучшие отечественные товары выдаются за иностранные, а худшие – за отечественные, убивает немецкую промышленность, но винили в этом покупателей, которые не хотели покупать немецкое. Мои доводы избирателей не удовлетворили, и я думаю, что, если бы на следующих выборах я выставил свою кандидатуру, мне вряд ли удалось бы выиграть. Запрет же, о котором мы спорили, хоть и не был проведен в должной мере, работает и дает положительные результаты. С тех пор в старинных промышленных областях, как и по всей Германии, появилась особая производительская гордость, не позволявшая делать продукцию низкого качества, а промышленники поняли, что хорошая репутация, закрепившаяся за страной-производителем, может служить лучшим покровительством, чем попытка спрятаться за чужой маркой.

Эффективная система поддержки отечественного производителя на уровне внутреннего спроса может быть осуществлена лишь в стране, где, как, например, в Соединенных Штатах Америки, есть в наличии климатическое и сырьевое разнообразие, необходимое для всех стадий успешного производства в конкретной отрасли промышленности. Такие страны могут полностью отказаться от импорта, но тем самым они сильно снижают свой экспортный потенциал. Поэтому Европа должна быть рада, что Америка благодаря запретительной протекционистской системе задержала свое бурное развитие, грозившее нам серьезной опасностью, и сильно сократила вывоз товаров. Пока у Европы, с ее высокими внутренними тарифными барьерами, есть время для осознания опасности своего положения, но если Америка, внутри которой таких барьеров нет, перейдет на путь свободной торговли, на мировом рынке конкурировать с ней будет невозможно. Борьба Старого и Нового Света по всем важным вопросам неизбежна в грядущем веке, и если Европа хочет сохранить свое доминирующее положение в мире или, по крайней мере, быть с Америкой на равных, ей придется своевременно и серьезно подготовиться к предстоящему сражению. А для этого необходимо свести к минимуму внутренние таможенные барьеры, ограничивающие рынок и повышающие стоимость производства, что, в свою очередь, ведет к уменьшению конкурентоспособности продукции на мировом рынке. Кроме того, необходимо развивать чувство солидарности Европы по отношению к остальному миру, а в решении политических и экономических внутриевропейских вопросов надо учитывать не только конкретные, но и высшие цели.

Индо-Европейская линия

Во время политической деятельности я не уставал заботиться и о дальнейшем развитии собственного дела. Тем временем в управлении прусского правительственного телеграфа произошла большая перемена, и мы вновь наладили с ним тесные контакты. Советник Ноттебом, так и не простивший меня за критику в брошюре, о которой я уже рассказывал, системы технического управления прусской подземной связью, ставшей причиной многочисленных дефектов, уступил место директора очень умному и интеллигентному офицеру, инженеру, полковнику фон Шовену[175]. Он возобновил прерванные управлением уже много лет назад отношения с нашей фирмой, мы же, владея гигантским опытом, с радостью помогли ему улучшить государственную телеграфную систему, которая все эти годы стояла на месте и практически не развивалась. То же можно сказать и о России, где на пост директора-распорядителя правительственного телеграфа после долгой болезни вернулся мой старый друг и покровитель полковник фон Людерс. Это был благоприятный период для начала осуществления смелого плана по прокладке сверхдальней сухопутной Индо-Европейской телеграфной линии, которая, пройдя через Пруссию, Россию и Персию, связала бы Англию и Индию.

План этот уже был частично подготовлен неоднократными попытками англичан построить линию связи до важнейшей своей колонии через Средиземное море, Малую Азию и Персию, активное участие в которых принимал мой брат Вильгельм. Английское правительство в 1862 году заложило кабель от персидского Бушира[176] до индийского Карачи, при прокладке которого погиб наш электрик доктор Эссельбах. К ней по распоряжению англичан турецкое и персидское правительства пристроили наземную линию через Малую Азию и Персию, сделав, таким образом, телеграфное сообщение с Индией возможным. Однако, хоть связь и работала, проблема связи оставалась. Линия постоянно ломалась, и даже когда она была в идеальном состоянии, для передачи одной депеши часто требовалась неделя, по истечении которой она доходила до адресата в совершенно непонятном и искаженном виде. Теоретически существовал и второй способ телеграфной связи с Индией – с использованием прусской и российской сетей. Однако для передачи англоязычных правительственных и коммерческих сообщений этот способ был не более пригоден, чем турецкая специальная линия.

Весь этот опыт убеждал в одном: насущную потребность в быстром и качественном телеграфном сообщении между Англией и Индией можно удовлетворить, лишь построив прямую единоуправляемую линию через территории Пруссии, России и Персии. После того как мы с братьями Вильгельмом и Карлом тщательно обсудили практичность нового предприятия, Вильгельм через своего хорошего знакомого, полковника Бэйтмена-Шампаня[177], занимавшегося прокладкой наземной линии через Малую Азию, заручился поддержкой английского правительства, а полковник фон Шовен дал гарантию со стороны правительства Пруссии, наши три фирмы – в Берлине, Лондоне и Санкт-Петербурге – взялись за работу.

Труднее всего было добиться от правительства России разрешения на строительство через ее территорию и эксплуатацию иностранной компанией телеграфной линии. Это удалось лишь после длительных переговоров, в которых наши прежние заслуги как техников и надежных подрядчиков сослужили компании хорошую службу. Нам была предоставлена концессия на постройку и использование двойной линии от прусской границы через Киев, Одессу, Керчь, далее частично под водой, через Сухум-Кале к кавказскому побережью и далее через Тифлис[178] к границе с Персией. Пруссия взялась сама провести двойную линию от польской границы через Берлин в Эмден[179] и предоставить ее в распоряжение нашей компании. Персия, куда мы отправили для заключения договора моего брата Вальтера и нашего молодого родственника, эксперта-оценщика Георга Сименса, занимающего сейчас пост первого директора Немецкого банка в Берлине, подписала с нами, подобно России, концессию на строительство и использование линии от российской границы до Тегерана. На этом сооружение линии можно было считать завершенным, поскольку кабель от Тегерана до Индии был уже частично проведен английским правительством.

Мы получили разрешение на передачу полученных концессий созданному в Великобритании акционерному обществу при условии, что все работы по постройке линии и ее эксплуатации будут возложены на наши компании и что в наших руках всегда должно быть не менее пятой части акций. Учрежденная нами для этого предприятия Англо-немецкая компания находилась в Лондоне, а весьма солидный капитал, необходимый для ее постройки, был быстро собран в Лондоне и Берлине по прямой подписке, без содействия банков, что можно считать знаком особого доверия по отношению к нашей фирме. Хочу сразу отметить, что Индо-Европейская линия функционирует до сих пор, несмотря на серьезную конкуренцию со стороны недавно построенной англичанами подводной, через Средиземное и Красное море, линии, и регулярно выплачивает своим акционерам солидные дивиденды.

Строительство линии было распределено между нашими компаниями следующим образом. Берлинская совместно с санкт-петербургской управляли строительством надземной части, в то время как лондонская должна была озаботиться прокладкой подводной части по дну Черного моря и заготовкой материалов. На берлинскую фирму, кроме того, была возложена задача разработки и производства необходимого количества телеграфных аппаратов. Несмотря на большие трудности и неожиданные препятствия, строительство было завершено уже к концу 1869 года, хотя, как я уже говорил, кавказский участок спустя короткое время был разрушен землетрясением, что потребовало длительных работ по его замене на сухопутную линию, так что полноценная эксплуатация началась лишь в начале следующего года.

В соответствии с составленной нами рабочей программой сообщения из Лондона в Калькутту должны были передаваться без каких-либо задержек на промежуточных ретрансляционных станциях чисто механическим путем, чтобы исключить потери времени и искажение текста при пересылке телеграфистами. Специально для этого я сконструировал для Индо-Европейской линии систему аппаратов, которая полностью решала эту проблему. Присутствовавшие на первом, экспериментальном сеансе связи между Лондоном и Калькуттой были приятно поражены тем, что разговор на расстоянии более 10 000 километров шел так же быстро и ясно, как будто переговаривались телеграфисты двух соседних английских станций.

Непредвиденным обстоятельством стало то, что особенно в засушливую погоду два провода мешали друг другу. Впервые мы обнаружили это в Персии, где работами руководил главный инженер берлинской фирмы господин Фришен. При засушливой погоде, несмотря на то что проложенные два провода были полностью изолированы как друг от друга, так и от земли, переданное посредством азбуки Морзе телеграфное сообщение приходило в полном виде сразу на оба приемных аппарата, хотя было послано по одной линии. Поскольку второй аппарат на станции отправления давал при этом обратное письмо, причиной казуса должен был быть электростатический заряд параллельной линии, поскольку как раз индуктивные токи в этом случае должны были дать на разных ее концах обратные отпечатки. Это было доказано рядом экспериментов, которые Фришен провел в Тегеране, следуя моим телеграфным инструкциям. После того как точная причина беспорядка была установлена, мы ее устранили с помощью принятия соответствующих мер предосторожности.

В связи с этим я хотел бы отметить, что такая дуплексная индукция, возникающая в параллельных проводах, приводящая к помехам в области телеграфии, до сих пор не совсем ясна и требует дальнейшего, более тщательного изучения. Впоследствии, когда моя фирма заложила экспериментальный семижильный наземный кабель, мне удалось провести на основе этого явления весьма поучительный опыт. С разрешения императорского телеграфного управления один из семи изолированных гуттаперчей проводов на участке между Дармштадтом[180] и Страсбургом[181] был покрыт еще и тонкой оловянной фольгой, в то время как шесть других остались без изменения. Как следовало из опытов, проведенных по завершении прокладки, оловянная оболочка полностью устраняла электростатический заряд между защищенным ею и прочими проводами, хотя электродинамическая индукция между ними оставалась той же. К сожалению, невозможно было провести эксперимент с полностью покрытыми оловянной изоляцией проводами, ибо высокое качество такой изоляции было недостижимо.

Кавказ

Еще до завершения Индо-Европейской линии руское правительство поручило нам строительство и обслуживание нескольких линий на Кавказе. Для этой цели мы создали филиал компании в Тифлисе, руководить которым поручили моему брату Вальтеру. Когда после завершения правительственного заказа работ там почти не осталось, он в 1864 году предложил нам купить богатый медный рудник в Кедабеке[182], близ Елизаветполя[183]. Так как горнодобыча не входила в круг деятельности компании, Карл и я дали ему из своих капиталов денег, достаточных для покупки и начала работ на руднике.

Медные рудники в Кедабеке имеют весьма солидный возраст. Говорят даже, что это одни из самых древних медных рудников, добыча в которых велась еще в доисторические времена. Это вполне вероятно, тем более если учесть их расположение: рядом с большим озером Гокча[184] и возвышающейся у его западного побережья горой Арарат, в районе, который многие считают колыбелью человеческой цивилизации. По одной из легенд, как раз в живописной долине реки Шамкир, протекающей через лесной район шахт, находился библейский рай. В любом случае о безусловной древности рудников говорят огромное количество заброшенных шахт, окружающих рудоносную гору, встречающаяся довольно часто самородная медь и многочисленные, разбросанные в окрестностях Кедабека доисторические могильники, изучением которых занимался Рудольф Вирхов[185].

Рудник находится в действительно по-райски красивом месте с весьма умеренным климатом. Он расположен примерно на 800 метров выше больших кавказских степей, простирающихся от подножья Малого Кавказа к Гокчской горной цепи и до самого Каспийского моря. Работы на нем были построены по самым наипримитивнейшим технологиям. До Вальтера эксплуатацией рудника занимались греки. Трудившиеся здесь как рабы шахтеры таскали по лестницам вверх на спине руду и воду. Как это часто бывает в таких случаях, мы весьма оптимистично подошли к делу, решив сразу перевести добычу на современные рельсы и поручив это молодому прусскому горному инженеру и металлургу доктору Бернулли. Однако очень скоро выяснилось, что для того, чтобы начать получать от рудника хороший доход, надо прежде преодолеть массу трудностей и вложить в него громадный капитал. Это легко понять, если учесть, что он расположен в 600 километрах от Черного моря и до него из этих мест не проложено ни железной, никакой другой дороги, а все материалы, необходимые для нормальной горнодобычи, вплоть до простого огнеупорного кирпича, который на Кавказе не производили, приходилось выписывать из Европы. И вообще, нормальную европейскую колонию в этой райской долине, где люди жили в земляных пещерах, надо было создавать практически с нуля и из ничего.

Неудивительно, что суммы, потраченные на развитие рудника, уже очень скоро превзошли все разумные пределы и перед нами встал вопрос, стоит ли продолжать новое и такое затратное дело или лучше вовремя от него отказаться, чтобы не влезть в еще большие убытки. Для того чтобы решить для себя этот вопрос и лично увидеть, как обстоят дела на месте, я осенью 1865 года предпринял вылазку на Кавказ. Теперь я смело могу сказать, что это путешествие стало одним из наиболее приятных в моей жизни. Я всегда втайне мечтал посетить места, являвшиеся колыбелью человеческой культуры, и удивительные описания природы Кавказа, которые я нашел у Боденштедта[186], еще более усилили мое желание посетить этот удивительный край. Кроме того, в то время я остро переживал смерть после тяжелой болезни любимой жены и серьезно нуждался в новых впечатлениях.

Поэтому в начале 1865 года я отправился в путь через Пешт[187] в Базиаш[188], где пересел на один из красивых дунайских пароходиков, шедший через Кустендье[189] в Константинополь. На корабле я встретился со знаменитым Омаром-пашой, главнокомандующим турецкой армии. Он был весьма общителен, ему очень пришлись по душе мои гаванские сигары, мне же понравилась трубка паши, которую по его приказанию слуга набивал для меня во время наших разговоров. Когда-то Омар-паша был сержантом австрийской армии, затем поступил на турецкую службу, принял их веру и быстро поднялся во время войны с Россией. Завоевание Черногории, считавшейся ранее неприступной, дало ему главенствующий пост в турецкой армии. Сейчас же он возвращался после долгого пребывания в Вене и Париже. К моему огорчению, разговоров о своих военных подвигах он тщательно избегал. Значительно живее и охотнее он рассказывал о победах, одержанных в Вене и Париже над балетными и оперными примами. Зато о грядущей войне Востока против Западной Европы он говорил весьма живо. В его представлении, мощнейшая турецкая конница могла сломить любое европейское сопротивление. В моем представлении, это мнение, высказанное турецким генералиссимусом, звучало как-то по-ребячески. Он чрезвычайно дорожил своей репутацией в Турции, что проявилось после небольшой аварии, которая случилась с нами. Двигатель нашего судна при прохождении через Железные ворота[190] сломался, и мы были вынуждены в ожидании его починки провести ночь в Оршове[191]. Соответственно с прибытием в Кустендье мы несколько опоздали и уже там, к огромному своему огорчению, узнали, что пароход, на котором мы должны были доплыть до Константинополя и который ходил два раза в неделю, отчалил, не дождавшись нас. Перспектива провести несколько суток в этом месте была не очень приятна для всех нас, но в особенности – для главнокомандующего. Я собрал из пассажиров небольшую депутацию, и мы отправились к Омару-паше, умоляя его приказать, чтобы корабельная компания отправила нас на имевшемся у нее маленьком пароходике вдогонку за тем, который ушел. По не совсем понятным причинам он эту просьбу отклонил. Но потом, в частном разговоре, он признался, что не может так рисковать своим положением, поскольку, если бы компания отказала, все паши в Турции с радостью, потирая руки, сказали бы: «Ха-ха! Омар-паша приказал, а его слушать не стали, ХА-ХА!» Такого позора никак нельзя было допускать.

Босфор, Мраморное море, великолепный Константинополь – все эти красоты описаны уже не раз и настолько всем знакомы, что я не буду их касаться, красноречиво промолчав. Несмотря на безусловно выгодное географическое положение, которое как нельзя лучше подходит для строительства столицы всего мира, с моря Константинополь, в отличие от Пера[192], не производит столь уж величественного впечатления, и никто не скажет: «Я видел Константинополь и теперь могу спокойно умереть!», как это говорят про Неаполь. Возможно, виновны в этом темные, придающие городу мрачный вид громады кипарисов, которыми турки обсадили свои многочисленные мавзолеи и дома. С другой стороны, возможно, чисто психологически удручающий эффект производят воспоминания о печальной истории города или предчувствие того, что борьба за него в один не прекрасный день может ввергнуть Европу в пучину кровавой войны. Константинополь возбуждает в нас чувство восхищения, но не восторга, как Неаполь и некоторые другие города. Знаменитые его сооружения – древняя сераль на Золотом Роге[193] и собор Святой Софии – в архитектурном плане не представляют собой ничего экстраординарного, чем должно было бы восхищаться, за исключением колоссальных размеров. Купол Святой Софии и правда горделиво и мощно возвышается над окружающими домиками и домами, но если смотришь на собор с расстояния, то видишь именно только купол и несколько непонятных бесформенных колонн. Внешний облик собора сильно уступает его внутреннему интерьеру, от вида которого действительно захватывает дух. Ни одно архитектурное сооружение, ни одно произведение искусства не производило на меня такого огромного впечатления, как вид купола собора Святой Софии изнутри. Когда смотришь на него, совершенно забываешь о колоссальной тяжести, напротив, создается впечатление, что он парит над стенами, как поддерживаемый легкими потоками воздуха шелковый кружевной платок, лишь слегка касающийся своими краями опор. Такая иллюзия создается за счет того, что купол опирается на большое количество малюсеньких колонночек, через строй которых пробиваются лучи света, переплетающиеся с основаниями колонн в образе легкого воздушного кружева. Я с трудом смог оторваться от созерцания магически парящего в воздухе купола и должен признаться, что после этого зрелища высокий сводчатый купол собора Святого Петра с его массивной, давящей своей симметрией красотой перестал производить на меня прежнее величественное впечатление. В соборе Петра удивительно, что он на самом деле много больше, чем кажется, а при взгляде на Святую Софию, напротив, создается впечатление, что собор значительно больше своих реальных размеров, поэтому его возвышение не производит угнетающего впечатления тяжести.

Мне было приятно, находясь в Константинополе, встретить офицеров, посланных сюда еще Фридрихом Вильгельмом III для обучения турецкой армии, и найти среди них нескольких старых, еще со времен военной службы, знакомцев. Все они остались христианами и верными немцами, в то время как многие из пришедших вместе с ними унтер-офицеров приняли мусульманство и поэтому теперь занимали более высокие военные должности. Одного из таких ренегатов я встретил в Трапезунде[194], куда после нескольких дней пребывания в Константинополе попал на пароходе, который должен был доставить меня в Поти. Там я посетил прусского консула господина Герфорда, с которым познакомился еще в Берлине. Он же посчитал, что я непременно должен встретиться с местным пашой, в обязанности которого входила постройка шоссейной дороги в Персию. Слуги паши на мой вопрос, может ли он меня принять, ответили, что в данный момент он в своем гареме занят осмотром предложенных ему для покупки рабынь, но примерно через час освободится и будет рад принять нас с консулом в своем кабинете. Когда консул представил меня паше, оказавшемуся высоким, в самом расцвете сил, стройным блондином явно не турецкого вида, его лицо показалось мне знакомым. По всему было видно, что пашой владеет то же чувство. Он тщательно меня разглядывал, а потом спросил, не служил ли я офицером в магдебургском гарнизоне. После моего утвердительного ответа он попросил меня вспомнить, как 20 лет назад меня отправили проверить молниеотвод на одном из пороховых складов. А сопровождать меня было поручено тогда ему, паше, служившему там в звании пионер-сержанта. У меня об этом было лишь смутное воспоминание, и я был искренне удивлен такой прекрасной памятью на лица, какая была у высокопоставленной турецкой особы. Когда после этого консул упомянул великие технические задачи, которые были возложены на пашу, он предложил нам прокатиться по новому шоссе верхом на лошадях. В нашем распоряжении были только что приобретенные им замечательные арабские скакуны, и я охотно принял его приглашение. Прогулка эта, на великолепных лошадях, по великолепному шоссе, шедшему сначала по берегу моря, а потом по восхитительно красивой долине, была действительно чудной. После часа езды долина сузилась, а дорога сделала резкий поворот. Тут паша притормозил коня и заметил, что уже наступил вечер, а у него дома осталось еще много дел. «Наверное, он еще не закончил осмотр рабынь», – шепнул мне консул. Мне было любопытно посмотреть, что скрывается за крутым поворотом, и я сказал паше, что загляну туда буквально одним глазком, поскольку великолепный пейзаж будоражит мое воображение. Не дожидаясь разрешения, я галопом рванул вперед и через несколько десятков метров, почти сразу за поворотом, к немалому изумлению, оказался у окончания шоссе. Конечно, я сразу повернул коня и через несколько минут нагнал своих товарищей. Паша некоторое время после этого относился ко мне с явным подозрением, но я так расхваливал вид, открывшийся мне за поворотом, что он постепенно оттаял, и расставались мы уже как старые добрые знакомые. Когда мы покинули дворец вельможи, консул спросил, видел ли я конец шоссе. «Его продолжение – в кармане паши!» – усмехнулся я.

Трапезунд расположен у подножья Армянского нагорья, тянущегося вдоль всего изломанного и довольно крутого побережья моря. Красота и удобство его расположения еще больше усиливаются богатством как древесной, так и кустарниковой растительности, что характерно для всего кавказского региона. Может быть, я был бы в еще большем восторге от окружающей природы, если бы меня не подготовили к встрече с ней восторженные описания Боденштедта. Дальнейшее путешествие проходило при прекрасной погоде вдоль крутых и красивейших по форме изгибов берегов. Мы миновали Керасун[195], знаменитый своими вишневыми садами, с высот которого 10 000 греков из отряда Ксенофонта[196], завидев бушующее море, в восторге кричали: «Thalatta!»[197] В Батуме наш пароход достиг конечной точки своего маршрута, и мы пересели на маленький пассажирский кораблик, который доставил нас в не имевший собственной гавани Поти.

У окруженного со стороны суши лесами и горами Батума была своя гавань, хоть небольшая, но очень аккуратная, легкодоступная и безопасная, защищавшая порт в любую погоду. В отличие от него, Поти находится в устье реки Рион[198], в древности называвшейся Фазис, на широкой болотистой равнине. У него нет защищенной гавани, есть лишь единственный рейд, но и его многие корабли в ветреную погоду опасаются из-за окружающего мелководья. Русское правительство трижды предпринимало весьма дорогостоящие попытки соорудить мол, который защитил бы заходящие сюда корабли, но все они заканчивались неудачей. Злые языки утверждали, что первую дамбу, деревянную, сожрали черви, вторую, цементную, – море, а третью, самую дорогую, гранитную, сожрали руководившие строительством генералы. Даже если предположить, что последнее не более чем анекдот, ибо тут и правда для того, чтобы довести дело до конца, требуются колоссальные капиталовложения, что является главным препятствием для строительства каменного мола, одно то, что Россия, несмотря на неудачи, одну за другой предпринимала попытки такого строительства, означает важность для нее освоения гавани Батума. Ведь от решения этого вопроса зависит процветание кавказских территорий. Приобретение Батума было для России хорошей компенсацией за все понесенные в последней русско-турецкой войне потери.

В Поти меня встретил брат Вальтер, и дальше до Тифлиса мы ехали вместе. Эта поездка была сопряжена с большими трудностями. То же, кстати, можно сказать и о следующем моем, три года спустя, посещении Кедабека. Вначале нам пришлось пройти вверх по Риону до Орпири[199], населенного почти исключительно безбородыми сектантами, которых сюда ссылали со всей империи. Кроме дикой смеси национальностей и языков, присутствовавших на борту судна, интересным при поездке по Риону можно было бы назвать только зрелище по-настоящему девственных заболоченных лесов, стоявших по обоим берегам.

Из Орпири мы уже по суше отправились в Кутаиси, древнюю Колхиду. Расположен он у склона горной цепи, соединяющей Большой и Малый Кавказ, в удивительно красивой долине Риона. Высоко над Кутаиси будто завис один из древнейших в христианском мире знаменитый монастырь Гелати[200], построенный, по преданиям, еще в доисторические времена на святом месте. Во время второго путешествия я нашел в себе силы его посетить. Монастырь расположен на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря, но мои труды по подъему были щедро вознаграждены. Сам он большей частью разрушен и пребывает в руинах, но тут есть один маленький сохранившийся храм, покоящийся на четырех гранитных колоннах, каждая из которых выполнена в своем, особом архитектурном стиле. Дата его постройки теряется в глубине веков. Вообще, возраст многих памятников на Кавказе исчисляется не веками, как в Европе, а тысячелетиями. Даже если в этом есть некоторое преувеличение, все указывает на то, что Кавказ является одним из древнейших очагов человеческой цивилизации.

Сейчас в Кутаиси есть железнодорожная станция и туда можно с комфортом добраться из Поти, Батума или Тифлиса за один день. Тогда же мы считали за счастье, что новая дорога, проложенная через Сурамский перевал, значительно облегчила наше весьма трудное путешествие. В качестве компенсации перевал одарил меня потрясающей возможностью лицезреть его красоту и романтику. Здешние леса и луга полны зарослей рододендрона и высоких ярко-желтых кавказских акаций, вид цветения и аромат которых создают неповторимое впечатление яркого художественного представления. Прелести очарованию окружающей природы добавляют отвесные, высотой в несколько сотен метров, скалы, сплошь увитые плющом. По другую сторону перевала идущая по Грузинскому плоскогорью дорога на Тифлис уже теряет свое очарование. Местность здесь вокруг каменистая, изрезанная и бедная растительностью. Но один только взгляд на величественные, покрытые снежными шапками вершины Большого Кавказа сразу примиряет сознание со стерильностью и убогостью местной природы.

Тифлис, через который протекает река Кура, с севера защищен обрывистой горной стеной, которая, несомненно, является главной причиной жары, царящей в городе летом. Поэтому те местные жители, кто может, кроме городского имеют для жарких периодов второе жилье, расположенное на несколько тысяч футов выше. Его они в это время оставляют лишь в крайнем случае, если дела требуют их присутствия в городе. Сам Тифлис состоит из двух четко различающихся городов: верхнего, европейского, и нижнего, азиатского. Европейский Тифлис гордо называет себя «азиатским Парижем» или более скромно заявляет, что он первый претендент на этот титул после Калькутты. Он и в самом деле обладает вполне европейской внешностью, а проживают здесь в основном русские и западные европейцы. В этой части города расположены императорская резиденция, театр и все административные здания. Соседний же город как по виду, так и по населению чисто азиатский. Причину, почему эта местность была заселена еще в старозаветные времена, несомненно, стоит искать в знаменитых горячих источниках, которые для жителей Востока имеют даже большее значение, чем для европейцев.

Дальнейший наш путь – из Тифлиса в Акстафу[201] – проходил по очень хорошей дороге. Там начиналась простиравшаяся до самого Каспия степь, по которой уходили две дороги: одна через Елизаветполь в Баку, другая – к Гокчскому озеру и далее в Персию. Учитывая жару, мы решили выехать верхом очень рано, в три часа пополуночи. Против этого резко выступал начальник почтовой станции, боявшийся возможного нападения какой-то местной шайки, орудовавшей в этих местах и делавшей путешествие небезопасным. Русскому правительству даже сейчас не удается полностью справиться с бандитизмом на Кавказе. Степные татары и горцы, несмотря на строгость наказания, никак не могут отвыкнуть от этого прибыльного занятия. Совсем недавно, летом этого, 1890 года, когда я хотел с женой и младшей дочерью в третий раз посетить Кедабек, нам передали сообщение, что недалеко от наших рудников орудует банда разбойников. Для защиты от них руководству пришлось принять самые строгие меры.

Корни такой неистребимой хищнической склонности кавказских племен следует искать в древних обычаях, привычках и чувствах населения страны, в которой ношение оружия до сих пор является знаком мужской гордости. Разбой здесь расценивается скорее как запрещенный вид спорта, чем как преступление. Как средневековый рыцарь не считал для себя унизительным и порочащим честь делом отнять на большой дороге у встречного торговца его товар или содрать денег с прохожего, так и современный кавказский абрек или татарин скачет на своем быстром коне по степям и лесам, подбирая и отбирая все, что может подобрать и отобрать. Такое часто случалось и в Кедабеке, где татары считались самыми лучшими и надежными работниками. Они старательно трудились в течение многих лет почти без перерывов, поскольку почти все принадлежали к мусульманской секте шиитов, имеющей лишь один праздник в году и не признающей воскресенье. Но как только у них набиралось достаточно денег для покупки коня и оружия, они внезапно исчезали. Иногда исчезнувшие через некоторое время возвращались. Всем было понятно, что это время они предавались разбою, но это не мешало им вновь превращаться в прекрасных и послушных рабочих, когда им не везло в разбое или когда по каким-то причинам у них пропадала к этому охота.

Предостережения акстафского почтмейстера оказались не настолько сильны, чтобы убедить нас изменить планы. Прохладной звездной ночью мы продолжили свой путь на почтовых лошадях, доверяя нашим надежным, полностью заряженным револьверам, которые из предосторожности не выпускали из рук. На меня известие о разбойниках произвело сильное впечатление и убило всякую охоту ко сну, зато Вальтер так и не смог справиться с усталостью и уже вскоре спал сном праведника. Внезапно из окна, расположенного в нашей небольшой карете со стороны сидевшего рядом с кучером слуги, раздался громкий крик: «Разбойники!» В то же время я разглядел в предрассветных сумерках несущийся галопом прямо на нас светлый силуэт. Крик разбудил брата, и он без промедления разрядил свой револьвер в бывшего уже совсем рядом с нашими лошадьми и пронзительно кричавшего человека. К счастью, он ни разу не попал. Подъехавший оказался не разбойником, а простым армянином, боявшимся бандитов и решившим найти у нас защиту. Армян на Кавказе считают удачливыми и умными торговцами, не обладающими достаточной смелостью, и по этой причине вооружающимися всегда, как солдаты во время войны, до зубов. Как мы поняли, банда грабителей, о которой он вопил, существовала лишь в его воображении, однако фантазия эта чуть не стоила ему жизни. Причем вина за это целиком лежала бы на его плечах, поскольку по кавказским обычаям к путешествующим ни в коем случае нельзя приближаться таким бешеным галопом.

Вскоре после этого небольшого приключения мы стали свидетелями замечательного природного явления. Над степным горизонтом внезапно вспыхнуло яркое светило. Оно испускало разноцветные играющие лучи, но, судя по неподвижности, это был явно не метеор. Мы долго не могли понять природу явления, по яркости свечения сравнимого разве что со спускающейся на парашюте цветной сигнальной ракетой. Однако вскоре свет начал слабеть, и светило постепенно превратилось в простую, хотя и довольно яркую звездочку. Это была Утренняя звезда, восходящая Венера, так удивительно увеличенная и раскрашенная степным туманом, поднимающимся в тех краях над землей незадолго до восхода солнца.

На ночлег мы остановились в швабской колонии Анненфельд[202], расположенной у подножья крутого склона горы, выходящей к кедабекскому руднику недалеко от Куры, в очень плодородном, но нездоровом месте. Хотя правильнее было бы сказать «располагавшейся», поскольку несколько позже колонисты покинули эту территорию и построили новую деревню, примерно на 500 футов выше по склону горы. На Кавказе существует несколько подобных швабских колоний. Если не ошибаюсь, шесть или семь, причем одна из них – в Тифлисе. Происхождением своим они обязаны глубоко верующим лютеранам из Швабии[203], которые, сплотившись в небольшие группы, в начале этого столетия покинули родное отечество. Через Австрию и Россию они пытались пройти в Землю обетованную, в которой, по словам лидеров, их ждали все земные и небесные радости. Русское правительство тогда было сильно заинтересовано в заселении Кавказа хорошими немецкими крестьянами-виноградарями, поэтому их остановили и предложили сперва отправить в Иерусалим небольшую делегацию, которая должна была выяснить, есть ли там для швабов свободная территория. Когда делегация спустя долгое время вернулась, ее представители сообщили своим товарищам, что в Земле обетованной их никто не ждет, и вообще, идти туда не стоит. Русское правительство тут же подсуетилось и предложило немцам взять безвозмездно столько земли на Кавказе, сколько они смогут освоить. Они поселились там, на юге России, оставаясь при этом все теми же добрыми швабами, какими были до эмиграции. Для путешественника это большой сюрприз – встретить в этих краях настоящие швабские обычаи и настоящий швабский язык. Создается впечатление, что тебя моментально и незаметно перебросили в обычную шварцвальдскую деревню с ее типичными улицами, домами и крестьянами. Мне тогда трудно было понять их диалект, так как я был с ним совершенно не знаком, не то что сейчас, после того как уже 20 лет живу в браке с настоящей швабкой. Хотя, наверное, и сейчас мне было бы не многим легче: даже один коренной шваб говорил мне, что он с трудом понимает этих колонистов, поскольку они говорят на том языке, на каком говорили 100 лет назад, в то время как настоящий швабский сильно изменился за это время. Обычаи их со времени эмиграции также ничуть не изменились. Они как бы законсервировались, застыли во времени, стараясь противостоять любым изменениям.

Вместе с тем такое «окаменение» национальных языков и обычаев, складывающееся в одну причудливую мозаику, кажется, вообще характерно для Кавказа и составляет одну из его особенностей. Кроме крупных, разделенных народностей здесь существует еще множество маленьких племен, населяющих обычно далекие, труднодоступные высокогорные области или, напротив, глубокие лощины. И все они также сохранили свои, совершенно отличные от соседских, языки и обычаи практически в том же виде, в каком они были еще в стародавние времена. Кроме того, здесь существует множество поселений российских раскольников, свезенных сюда со всех концов империи из-за их отказа поменять веру. Они живут в нескольких больших селах и так же строго в течение вот уже более полувека блюдут свою старую религию, язык и обычаи. Наиболее многочисленными из них являются духоборы и молокане, которые так же, как и швабы, строят свои религиозные воззрения на собственном толковании некоторых фрагментов и изречений из Библии. Несмотря на фанатизм, все они прекрасные работники и очень порядочные люди. Молокане почти сплошь прекрасные ремесленники, в основном столяры, духоборы же, напротив, замечательные крестьяне и ямщики. Одна такая большая колония духоборов располагалась рядом с Кедабеком, и это было для нас очень удачным соседством. Только один раз в год эти люди прекращали работать. Это случалось, когда их матка, переходившая из одного села в другое, устраивала там, куда пришла, религиозное празднество, во время которого празднующие отдавали, на наш взгляд, слишком большую дань земным благам и чувствам. Хотя, возможно, делалось это для того, чтобы лучше дать понять людям, какая бесконечная радость ожидает их на небесах.

От Анненфельда до Кедабека вела крутая и не очень хорошо устроенная дорога. На высоте около 1000 метров она проходила через волнообразную, плодородную, покрытую небольшими холмами равнину. Ранее здесь росли густые леса, полные дубовых, буковых, липовых и прочих лиственных деревьев. После прекращения в этих местах персидского правления, о котором напоминают часто встречающиеся остатки оросительных каналов, леса здесь, как и в большинстве горных районов, были почти полностью истреблены. В жаркий сезон, когда трава на пастбищах полностью высыхает, и зимой, когда степи покрыты снегом, пастухи ведут свои стада вверх, в горы, пытаясь прокормить их в лесу. Для этого они срубают деревья, а животные съедают с них почки и молодые ветки. Таким образом, одно стадо запросто уничтожает за сезон несколько квадратных верст прекрасного леса. Руководству нашего литейного производства, для которого лес в отсутствие угля и других горючих материалов был жизненно важен, борьба с таким способом прокорма местных животных стоила больших трудов.

Кедабек

Завод стоит на небольшой горной речке, которая немного ниже Кедабека прорезает горную цепь, отделяющую Кедабек от истинно райской долины Шамкир. В долине, откуда проистекает река, можно найти руины небольшой армянской крепости, а в Шамкирской долине, примерно на высоте Кедабека, стоит старый армянский монастырь, в котором тогда жили несколько монахов. Сейчас прекрасный вид на Кедабек открывается после того, как путник, следуя вверх по долине, обойдет последний горный склон и минует старое кладбище, расположенное у самой дороги. Ныне это настоящий маленький европейский промышленный городок с огромными плавильными цехами и большими зданиями. Среди них – христианская часовня, школа и гостиница, оборудованная в соответствии с лучшими европейскими стандартами. Проложенная по высокому виадуку железная дорога связывает город с расположенным в 30 километрах от него плавильным цехом в Калакенте[204] и соседним горным рудником. Этот замечательный комплекс, являющий собой оазис европейской цивилизации посреди пустыни, сделался настоящим паломническим центром для жителей окружающих территорий. Но когда я посетил его в первый раз, картина была в корне иной. Кроме возвышавшегося над всеми прочими строениями деревянного директорского дома и нескольких плавильных печей тут стояло лишь несколько небольших административных домиков. Жилища рабочих можно было узнать лишь по дымоходам, выходившим из многочисленных землянок.

Для восточного Кавказа землянка вообще является довольно характерным жилищем. Это, собственно, те же деревянные дома, только построенные в яме и прикрытые сверху толстым слоем земли, так что вся постройка напоминает огромную кротовью нору. В центре крыши расположена дымовая труба, которая одновременно является и единственным, если не считать входа, отверстием, через которое в дом поступает солнечный свет. Но несмотря на неказистый внешний вид и примитивное устройство, внутри землянки часто весьма элегантны. Во время одной из своих поездок мы с братом и директором нашего завода посетили такое подземное жилище соседнего «князя», как тут называют крупных землевладельцев. Нас ввели в просторный зал, пол и стены которого были покрыты роскошными персидскими коврами. Теми же коврами, развешанными наподобие занавесей, зал был разделен на несколько больших и маленьких комнат. У стены стоял диван, а напротив него был сооружен камин, над которым и располагалась выходившая на крышу дымовая труба. За коврами кипела жизнь, оттуда раздавались женские и детские голоса. Князь принял нас со всеми почестями, усадил на диван, а сам присел перед ним. После короткой беседы через переводчика, которая велась с соблюдением всех изощренных правил восточной вежливости, мы собрались уже откланяться, но натолкнулись на жесточайшее сопротивление хозяина. Уже вскоре после того, как мы вошли в дом, с улицы послышалось блеяние барана, и я догадался, что его только что забили в честь нашего прихода. «Князь» весьма серьезно заявил, что мы его серьезно оскорбим, если не дадим показать хозяйское гостеприимство. Поэтому мы были вынуждены терпеливо ждать, пока приготовится «shishlik», который жарили прямо на наших глазах. Сам процесс приготовления был чрезвычайно примитивен. Мякоть свежезабитого барана была разрезана на небольшие кубики размером с грецкий орех, которые были потом насажены на железный шомпол вперемежку с дисками сала, извлеченного из жировой части животного. Между двумя камнями был разведен костер, и когда от него остались лишь тлеющие угли, подготовленные к тому времени шомпола уложили над ними на края камней и в процессе приготовления несколько раз переворачивали. Уже спустя несколько минут мясо было готово, и каждый взял по несколько кубиков с поднесенного ему шомпола. Такой шашлык, если барашек был молодой и особенно если его только что забили, очень нежен и вкусен. Это традиционное блюдо татарской и грузинской кухни, то, что мы на званых обедах называем «pièce de résistance»[205].

Кроме подземных дворцов «князей» на Кавказе строят даже подземные конюшни. Я уже встречал такие во время своей первой поездки на одной из почтовых станций. Я узнал о ней, когда, прогуливаясь, услышал под ногами лошадиное ржание и топот копыт. Летом в землянках прохладно, а зимой – тепло. В целом жить в них довольно уютно, и дирекции нашего металлургического завода в Кедабеке стоило больших трудов приучить азиатских работников жить в каменных домах. Когда же это, с помощью и при посредстве местных женщин, удалось, одновременно был решен и более сложный вопрос. Дело в том, что у местных жителей, имеющих весьма низкие потребности, не было никаких стимулов для того, чтобы много работать. Как только работник накапливал денег, достаточных на несколько недель проживания, он бросал работу и эти несколько недель просто отдыхал, с легкостью проживая заработанное. Для того чтобы справиться с этой пагубной чертой местного характера, был лишь один выход. Нам необходимо было развить в наших людях повышенные потребности, что заставило бы их для удовлетворения этих потребностей больше работать и зарабатывать. В качестве рычага мы использовали извечную, врожденную потребность женщин к обустройству красивого и уютного семейного дома и их страсть к красивой одежде. Когда несколько семейных пар были поселены в быстро отстроенных рабочих домах, жены рабочих весьма быстро оценили их удобство и комфорт. Мужчинам тоже понравилось, что теперь во время дождя у них не капает с потолка. Далее мы постарались помочь женщинам покупать всякие мелкие побрякушки и вещицы, делающие жизнь в домах еще более приятной, а их самих – более привлекательными, в том числе и для мужей. Вскоре они уже вовсю покупали ковры, зеркала, новые, модные наряды. У них появились те самые повышенные потребности, о которых мы мечтали, и удовлетворять эти потребности должны были мужья, которым и самим новоприобретенный комфорт оказался по вкусу. Все это вызывало зависть женщин, все еще живших в землянках и мечтавших теперь о переселении в надземное жилье. Уже вскоре нам пришлось начать большое каменное строительство для всех наших постоянных работников.

Мне хотелось бы посоветовать применять подобную систему стимулирования во всех наших колониях. Человек, не имеющий потребностей, будет испытывать враждебность по отношению к любым попыткам культурного воздействия. Только после того, как потребности в нем проснутся и встанут на ноги, только после того, как он привыкнет хорошо работать, чтобы их удовлетворить, только после этого он станет благодарным объектом для попыток социального, религиозного и культурного развития. А начинания, ведущиеся с противоположного конца, могут привести лишь к иллюзорным результатам.

Когда тремя годами позже я вновь посетил Кедабек, я нашел его уже довольно высокоевропеизированным городком. Основная часть рабочих, правда, все равно были кочевниками, но это осталось справедливым даже для сегодняшнего дня. Эти люди, главным образом выходцы из Персии, после окончания жатвы старательно работают на шахтах или в плавильных цехах, где зарабатывают некоторое количество денег, после чего идут дальше или же возвращаются домой. Однако уже появились и постоянные, кадровые рабочие, которые и обеспечивают главную часть производственного процесса. Всю связанную с рудниками администрацию составляют немцы, малая часть которых являются выходцами из балтийских провинций России, поэтому рабочим языком здесь является немецкий. Смешно бывает слышать, как русские, татарские и персидские рабочие порой пытаются переделать свои и чужие имена на немецкий манер, как коверкают непривычные названия немецкого оборудования, а порой даже, подобно шахтерам из Гарца, пытаются по-немецки ругаться.

Недалеко от Кедабека находится богатая серно-медными рудами гора, до которой от города проложена грузовая железная дорога. Кроме того, мы проложили уже упомянутую мной узкоколейку до завода в Калакенте и дальше, до сплавной пристани в Шамкире. В течение многих лет эта дорога снабжала наши печи необходимым топливом. Хотя мы и работали по всем правилам лесных работ, вновь засаживая вырубавшиеся участки, все-таки через некоторое время дефицит древесины привел к тому, что мы всерьез рассматривали вопрос о прекращении работ. Беда, как правило, прекрасный учитель, и несчастье часто заканчивается нечаянной радостью. Недавно мы, как мне кажется первыми в мире, догадались вместо угля в качестве топлива использовать сырую нефть и отходы от ее перегонки – лигроин и мазут. Везут их по Тифлисской железной дороге из Баку до находящейся у подножья горы станции Шамкир[206]. С помощью этого топлива руду плавят в больших круглых, 6 метров в диаметре, печах, получая из нее медь. На электрической фабрике в Калакенте ее доводят до химически чистой меди, попутно получая из нее в качестве вторичного продукта серебро. Поскольку зимой и в дождливые сезоны провезти топливо от железнодорожной станции в гору по размытым дорогам сложно, сейчас мы строим из бесшовных стальных труб Маннесманна[207] трубопровод, с помощью которого будем качать мазут вверх по горе на высоту около 1000 метров. Если все пойдет по плану, я лично планирую увидеть его в действии уже этой осенью. Далее, я разработал совершенно новый электрический бестопливный метод получения чистой меди из бедной руды, которую мы раньше вообще не использовали. Для этого мы поставим в соседнем Шамкире большие турбины, мощностью более 1000 лошадиных сил, которые будут вращать динамо-машины. Вырабатываемый ими электрический ток будет передаваться через хребет высотой около 800 метров, отделяющий Кедабек от Шамкира, с тем чтобы потом с его помощью у самого подножья рудоносной горы извлекать из рудной пыли чистую медь. Когда этот механизм, теоретически проработанный в самых мелких деталях и почти готовый практически, заработает, можно будет сказать, что в самой глубине Кавказа появилось новое, самое что ни на есть передовое в технологическом отношении металлургическое производство, успешно справляющееся с недостаточно удобным месторасположением.

Большой Кавказ

Легко понять, что при полученных нами результатах на Кедабекском руднике к нам отовсюду посыпались предложения о покупке вновь открытых месторождений. Хотя у Карла, как и у меня, было мало к этому охоты, поскольку нам и без того хватало хлопот с Кедабеком, мы не всегда могли отказать большим людям в просьбе осмотреть предлагаемые рудники. Когда, уже после гибели от падения с лошади Вальтера, осенью 1868 года я во второй раз посетил этот город, мне пришлось совершить из него две вылазки на Большой Кавказ. Одна из них, а именно поездка из Сухум-Кале в Цебельду, кажется мне интересной и достойной упоминания.

Поднимающийся на высоту 18 000 футов[208] Эльбрус является высочайшим горным пиком Европы, если принять за ее границу Кавказский хребет, разделяющий наш материк на две части. Однако виден он лишь с немногих точек, поскольку окружен со всех сторон чуть менее высокими горами. Пространство, которое отделяет его от окружения, доступно для неподготовленного человека лишь в немногих местах, так как состоит из целой массы различных мешающих свободному проходу хребтов. Среди таких мест можно выделить Цебельду – природную неприступную крепость, которую небольшая группа мужчин может отстоять при нападении целой армии. Уже после того, как весь остальной Кавказ был в русских руках, а черкесы, не согласные принять русское иго, сбежали в Турцию, Цебельда еще долго не сдавалась, оставаясь во владении небольшого местного племени. Интересно, что все считавшиеся до того неприступными естественные крепости русскому царю удалось легко покорить, просто подведя к ним удобные дороги. Однако Цебельда не поддалась и на это, устояв после постройки военного тракта. Только голод и соблазнительные предложения от русского правительства заставили горцев добровольно оставить крепость, после чего они все-таки тоже сбежали в Малую Азию.

Спустя год после их эмиграции губернатор Сухум-Кале, генерал Хейманн, предложил моему брату Отто обследовать найденное в Цебельде месторождение медных и серебряных руд. Отто тогда занимал место погибшего Вальтера и был, кроме того, немецким консулом. Когда в сентябре 1868 года мы с Отто и нашим экспертом, новым директором Данненбергом, прибыли по делу в Сухум-Кале, он повторил свою просьбу, пообещав при этом, что приложит все силы для того, чтобы поездка наша оставила о себе только приятные воспоминания. Я не устоял перед соблазном побывать в самом сердце Кавказа, там, где еще не ступала нога человека, рожденного в Западной Европе. Для того чтобы сопроводить нас к месту, была снаряжена самая настоящая маленькая военная экспедиция, возглавил которую молоденький русский капитан.

Сухум-Кале, что в переводе означает «Сухумская крепость», расположена в небольшой живописной скалистой бухте, у подножья одной из окружающих Эльбрус кольцом гор. Ее окрестности поражают богатством растительности, красоту которой невозможно описать. Настоящий восторг вызвала у меня длинная аллея, усаженная плакучими ивами. По высоте они могли бы посоперничать с нашими лесными деревьями, а их густая листва спускалась на длинных склоненных ветвях до самой земли. К сожалению, в 1877 году эта великолепная аллея пала жертвой очередной русско-турецкой войны. Сразу за городом дорога, по которой двигалась наша компания, пошла вверх по долине вдоль небольшого горного потока через чащу из великолепных деревьев. Я заметил, что высокие кроны могучих дубов и каштанов, особенно в освещенных солнцем местах, были словно заключены в какой-то коричневый кокон, сквозь который нельзя было разглядеть ни одного зеленого листочка. Как оказалось при ближайшем рассмотрении, виноват в этом был дикий хмель, который обвивал вершины деревьев и покрывал их своими спелыми коричневыми шишечками. Зная, сколько стоит хмель, я по возвращении предложил генералу Хейманну направить сюда роту солдат, чтобы они набрали шишек, и отправить эти шишки на экспертизу в Германию. Он так и сделал, но, к сожалению, желаемых результатов экспертиза не дала. Как я потом узнал, тот горький привкус, который ценится в хмеле, характерен только для женских плодов, поэтому в условиях искусственного выращивания женские особи тщательно изолируют от мужских, что в случае с дикорастущими растениями невозможно в принципе.

Тропа вела нас весь день через прекрасные, не тронутые человеком места. Мы наслаждались зрелищем поднимавшихся по сторонам заснеженных гор и лежавшей далеко внизу зеркальной поверхности моря. Вечером наш отряд вышел к небольшому русскому военному лагерю, одному из тех, благодаря которым армии России удалось окончательно сломить сопротивление храбрых черкесов.

С рассветом наша компания продолжила путешествие к великим горам. По пути мы не раз имели возможность восхититься смелостью русских, проложивших дороги в этих, казалось бы, непроходимых местах. Без особых трудностей мы доехали до границы района, носившего имя «Цебельда», хотя это была еще не крепость, а лишь местность, на которой располагалась скала с древней цитаделью. К ней вела одна-единственная тропа, проложенная по широкому ущелью, в глубине которого ревел и бесновался мощный горный поток. С нашей стороны ущелье представляло собой почти отвесную каменную стену, около 1000 футов высотой и примерно в версту длиной. Примерно на половине ее высоты в скале была вырублена тропа, широкая как раз настолько, чтобы по ней мог проехать на лошади один всадник. Другого пути к крепости не было, и нам надо было пройти через этот кошмар. Ехавший впереди капитан посоветовал нам не смотреть вниз, а довериться лошади и разрешить ей идти самой свободно. В полном молчании мы преодолели половину пути, стараясь глядеть не в бездну, а на чахлую растительность, пробивавшуюся по-другому, примыкавшему к уходящей вверх стене краю тропы. Вдруг я увидел, как конь ехавшего передо мной офицера, потянувшись за какой-то травинкой, неожиданно споткнулся и его переднее копыто соскользнуло вниз. В то же мгновение капитан выскочил из седла в сторону скалы. Между тем лошадь быстро восстановила равновесие и как ни в чем не бывало зашагала дальше, однако офицер забираться на нее уже не стал, а пошел пешком рядом. Я посчитал разумным поступить так же. Когда мы миновали опасный участок, на котором неосторожная лошадь чуть не сорвалась в пропасть, я оглянулся, чтобы посмотреть, как его проедет брат. К своему удовольствию, я увидел, что он также шел рядом со своей лошадью, и не только он – все участники нашей небольшой экспедиции последовали нашему с капитаном примеру, спешились и шли рядом с лошадьми со стороны скалы. Когда ущелье осталось позади, мы на радостях устроили себе вкусный обед в открытом на речную долину и увитом плющом гроте.

Начиная с этого места всякие намеки на какую-либо дорогу или тропинку пропали, и для меня было полной загадкой, руководствуясь какими ориентирами наш предводитель ведет нас через вставший на пути густой девственный лес. Земная поверхность в нем имела весьма причудливый характер. Она представляла собой волнообразную, тянувшуюся с востока на запад, холмистую гряду высотой около 700 футов, которую нам пришлось пересечь несколько раз. Южный ее склон представлял собой глухую чащу из огромных деревьев, дубов, каштанов, орешника, кроны которых сплетались высоко вверху в такую плотную крышу, что под ней из-за недостатка света никакие лианы и прочие вьющиеся растения не могли развиваться нормально. Деревья были воистину громадных размеров, было видно, что человеческая рука никогда не вмешивалась в их рост. Старые, засохшие уже исполины соседствовали здесь с молодыми, полными сил и цветущими, а в их тени лежали на земле поваленные, видимо, бурей гигантские стволы. Объехать их часто стоило больших трудов и времени, поскольку вершины одних стволов сплетались с мощными корнями других, образуя длинные цепи. Некоторые из этих поверженных колоссов были настолько велики, что за ними спокойно мог спрятаться всадник на лошади. К счастью, кое-где они лежали так, что мы могли просто проехать под ними.

Совершенно иная картина открывалась нам, как только мы переваливали через гребень и оказывались на северной стороне гряды. Солнца здесь для того, чтобы просушить почву, явно не хватало. Весь склон, несмотря на крутизну, был заболочен до такой степени, что порой копыта лошадей тонули в мокрой земле и нам приходилось спешиваться и помогать бедным животным выбраться из топи. Многочисленные ползучие растения образовывали здесь местами огромные заросли, которые мы вынуждены были объезжать стороной. Там же, где по причине излишней влаги они не росли, всю свободную площадь занимал тростник ростом выше человеческого. В одном месте крутизна склона достигла такого уровня, что лошади уже не могли двигаться дальше. И тут мне представилась очередная возможность подивиться удивительной смекалке русских. Вопреки всякому здравому смыслу они не стали искать более пологий объезд, а, напротив, нашли место еще более крутое и скользкое и по нему уже, используя привязанные к хвостам веревки, аккуратно спустили лошадей. Мы же спустились без таких ухищрений.

При следующем восхождении я сделал для себя открытие, что хвост горной кавказской лошади при трудном переходе нужен не только для плавного спуска. Когда подъем был особенно крут, мы шли пешком, поскольку надо было беречь и так уже изрядно уставших лошадей, ведь им предстояло пройти еще немалый путь, так как мы планировали к вечеру дойти до цели нашего путешествия. Вскоре я обессилел настолько, что чуть не валился с ног. Тогда-то мне и пришла в голову мысль ухватиться за хвост карабкающейся вверх лошади. Что я тут же и сделал. Моментально я почувствовал сильное облегчение и бодро зашагал, влекомый могучим животным. Мое поведение не удивило лошадь – видимо, она была уже знакома с таким приемом. Она поднапряглась, с удвоенной энергией полезла вверх и через несколько минут вытащила меня на гребень, где нас уже поджидал капитан. Увидев мой способ передвижения, он ободряюще улыбнулся и сказал: «А-а-а, кавказским манером…» Оглянувшись, я с удивлением обнаружил, что все прочие члены нашей команды опять воспользовались моим примером и плелись за своими лошадьми, отчаянно вцепившись в их хвосты.

На закате солнца мы наконец спустились к узкому скалистому ущелью, служившему входом в естественную неприступную крепость Цебельда. Сразу за ним нам открылось зрелище такой красоты и величия, что я был им просто раздавлен. Прямо перед нами в лучах заходящего светила купался и сверкал своей заснеженной вершиной могучий красавец Эльбрус. По сторонам от него, особенно справа, раскинулись грозные горные цепи. Прямо под нами лежала слабо освещенная скалистая речная долина, граничившая с подножьем Эльбруса, уходившего своими голыми каменными склонами почти вертикально вверх. Это напомнило мне вид от Гриндельвальда[209] на цепь сверкающих под солнцем Альпийских гор, с той, однако, разницей, что Эльбрус царил над прочими горами так, как две поставленные друг на друга Юнгфрау[210].

Насладившись потрясающим видом, мы направились дальше, по обширной равнине, на которой располагался аул того самого племени, что обороняло Цебельду и что покинуло эти места год назад. Двигаться по ней в поисках дороги к деревне было не так просто, поскольку она вся сплошь заросла огромными, в рост человека, лопухами и репьями. Наконец мы нашли тропу, проложенную через заросли медведями. О том, что проложили ее именно эти звери, легко было догадаться по разбросанным кругом плодам лавровишни – главного их лакомства в этих краях. По тропе мы вышли к аулу, деревянные дома в котором стояли, наверное, так же, как и год назад, до того, как их покинули хозяева, с той только разницей, что какие-то постройки уже были разрушены искавшими пропитание медведями.

Продираясь сквозь заросли репьев, мы обросли таким слоем колючек, что приобрели бурый цвет и внешне стали больше походить на тех же медведей, чем на людей. Поэтому, прибыв на место, мы первым делом попытались привести себя в более-менее приличный вид. Надо сказать, удалять колючки было довольно сложно, а порой и больно.

После приятного и восстановившего наши силы сна, которому мы предались в оставленных домиках, наш эксперт осмотрел старые медные шахты и нашел их никуда не годными. Кроме того, даже если это месторождение было одним из лучших, пользоваться им все равно бы не вышло из-за его не совсем удачного расположения. Между тем я и Отто не теряли времени даром и вовсю наслаждались открывавшимися нам видами. В утреннем свете покрытая снежными полями и ледниками вершина Эльбруса выглядела еще красивее, чем прошлым вечером. Особое очарование ей придавали многочисленные срывавшиеся с уступов и сверкавшие в лучах солнца водопады. Плато, на котором мы стояли, круто обрывалось вниз, прямо в речную долину, отделявшую нас от кавказского великана. С другой стороны, нас окружали высокие и, в отличие от Эльбруса, заросшие великолепной растительностью горы. Прогуливаясь по плато к реке, мы не уставали восхищаться все новыми и по-разному прекрасными открывавшимися нам картинами, красоты которых невозможно было описать словами.

Хотя обратный наш путь из Цебельды в Сухум-Кале проходил по тем же дорогам, теперь нам, наученным прежним опытом, идти было уже значительно легче. К сожалению, за возможность лицезреть красоты этого благословенного края мне пришлось заплатить довольно серьезную дань. Уже в русском военном лагере, в котором мы опять заночевали, я почувствовал себя худо. Сопровождавший нас молодой военный врач сразу понял, что я подхватил довольно опасную местную лихорадку, и принял все меры к моему излечению. Уже при первых явных симптомах я принял мощную дозу хинина, от которой у меня зазвенело в ушах, однако лихорадочное состояние было несколько сбито, так что я получил возможность продолжить путь. Эта местная лихорадка обычно длилась три дня. На третий день мне дали принять несколько уменьшенную порцию лекарств, наказав принять последнюю, совсем маленькую дозу еще спустя трое суток. Температуру таким образом удалось сбить, однако, как и предсказал врач, в воспоминание о лихорадке у меня на всю жизнь остались периодические и весьма сильные боли в селезенке.

В прошлые годы я уже не раз страдал перемежающейся лихорадкой и вынужден был периодически принимать небольшие дозы хинина в течение нескольких месяцев, что серьезно подорвало мое здоровье. На Кавказе, где в силу климатических особенностей лихорадки всех возможных видов случаются весьма часто, лечить их вышеуказанным способом умеют значительно лучше и более результативно. Хотя, конечно, здесь бывают и злокачественные лихорадки, от которых человек умирает уже в течение первых суток. Считается, что наиболее велик риск заболеть в местах болотистых и покрытых бурной растительностью, но иногда встречаются и дурные с точки зрения медицины возвышенности с совершенно сухой почвой. В своих путешествиях я заметил, что такие сухие, но нездоровые места обычно являются регионами, в которых когда-то обитали высокоразвитые цивилизации. Таковы, например, окрестности Рима или Добруджи[211], считавшейся некогда римской житницей. Видимо, возбудители лихорадки в этих местах в течение многих столетий развивались в необрабатываемой, но плодородной почве в условиях пышной травяной растительности и отсутствия воздуха. Соответственно лихорадку можно считать наказанием, которое природа посылает человеку за отказ от обработки плодородной почвы. Все это в сочетании с тем лечением, каким меня спасли на Кавказе, убедило меня в том, что такую лихорадку вызывают микроорганизмы, которые живут в нашей крови и продолжительность жизни которых соответствует промежуткам между приступами болезни. Ударные дозы хинина, принимаемые перед обострением, убивают большую часть этих организмов. Интересно, что долго живущие в регионах, где такая лихорадка обычное явление, приобретают устойчивость к ней, но снова теряют ее уже через несколько лет после того, как переселятся в более благополучные в этом отношении края. Я думаю, это происходит потому, что в местах, где такие болезнетворные микробы поступают в кровь в изобилии, в той же крови формируются другие микробы, которые питаются первыми и которые сами погибают, оставшись на несколько лет без привычной и обильной пищи. Это, конечно, была лишь недоказанная гипотеза, о чем мне и сказали более сведущие в медицине друзья, такие как, например, Дюбуа-Реймон. Тем не менее мне приятно сейчас сознавать, что современные бактериологические исследования движутся в том же направлении, в каком двигался мой ум четверть столетия назад.

Наша вторая вылазка на Большой Кавказ была предпринята также с целью исследования рудного месторождения, находившегося в весьма труднодоступном месте и принадлежавшего семье одного грузинского князя. Путь наш лежал из Тифлиса в Царские Колодцы[212], где находился наш производивший керосин нефтеперегонный завод, прекративший работу после того, как была открыта железная дорога от Баку до Тифлиса. Оттуда мы отправились в Кахетию, славную своими замечательными кахетинскими винами. Находится она в долине реки Алазань[213], отделенной от долины Куры далеко вторгающимся в степь горным хребтом. С вершины этого хребта мы имели возможность видеть великолепие Кавказа, представившегося нам непрерывной цепью заснеженных вершин, протянувшейся от Черного моря до Каспийского.

Кахетия считается одной из древнейших колыбелей виноделия, в ее главном городе и сейчас можно попасть на празднование, сильно напоминающее римские сатурналии[214]. Все, от мала до велика, стекаются сюда и совершают обильные возлияния кахетинского вина во славу Вакха. При этом в городе царствует атмосфера настоящего братства. Считается, что постоянное потребление кахетинского делает человека более жизнерадостным и что по этому признаку легко можно распознать коренного жителя Тифлиса.

В этой замечательной поездке по Кахетии нас сопровождали двое сыновей князя, пригласившего нас осмотреть месторождение. А у подножья горы к нам присоединился и сам князь с еще несколькими своими сыновьями. Ночь мы провели в принадлежавшем ему совершенно замечательном жилище. Это был большой деревянный дом, стоявший на четырехметровых деревянных столбах. Попасть в него можно было единственным путем – по довольно удобной висячей лестнице. Обычай строить дома на таких высоких столбах возник здесь еще в доисторические времена, но успешно дожил до наших дней. Внутри оказалась одна огромная, в ширину всего здания, зала с множеством стеклянных окон и огромным, шириной почти 2 метра, занимавшим почти всю залу столом. Это был единственный предмет мебели, предназначенный для самых различных целей. Для обеда его с одной стороны на половину ширины накрыли ковром, на котором уже разложили различные яства и большие тонкие лепешки. Лепешки эти были не только продуктами питания, они выполняли еще функции импровизированных тарелок, салфеток, и ими же подчищали столовую посуду. Для нас, иностранцев, в зал были внесены стулья, и как только мы уселись, старый князь и его сыновья залезли на стол и уселись перед своими хлебными тарелками, поджав под себя ноги. Нам были поданы нормальные столовые приборы, хозяева же дома ели по восточной традиции исключительно руками. Поданная еда была очень вкусной, особенно нежным был шашлык из бараньего филе. Я думаю, если бы его подали в лучшем берлинском ресторане, он произвел бы самую настоящую сенсацию. Во время еды кахетинским периодически наполнялись полые рога буйвола, и за чье бы здоровье ни поднимался рог с вином, каждый должен был выпить свой до дна. Это было тяжело и для нас, европейцев, непривычно. Поэтому долго выдержать мы не смогли. И вскоре, как только наступила ночь, мы узнали еще об одном назначении стола. Именно на столе и нам, и хозяевам постелили постели.

Встали мы ранним утром и сразу отправились в путь все выше по склону большой цепи Кавказа. Наши лошади быстро и не выказывая усталости несли нас по скалистой дороге. Когда начало темнеть, мы уже были почти у цели. На красивом горном хребте между двумя сливавшимися ручьями мы устроили бивуак или, вернее сказать, устроились на бивуаке. Под кронами огромных деревьев мы разбили лагерь. У нас под ногами лежала вся Кахетия, опоясанная возвышавшимися уже за ее пределами горными массивами. С удивительным мастерством и сноровкой спутники князя соорудили на месте нашей стоянки из веток небольшую хижину, в которой приятно было лежать и, отдыхая, обозревать окрестности. Вскоре была приготовлена трапеза, которую мы вкушали также лежа. После этого князья и их спутники расположились прямо перед нами и начали свой традиционный питейный бой, наполняя рога чем-то вроде глинтвейна, изготовленного из лучшего кахетинского вина. Каждый из них считал, видимо, своим долгом лично произнести, в очень льстивых и приятных словах, тост за здоровье мое и моего брата Отто. И было видно, что они искренне надеются, что мы тоже когда-нибудь осушим свои рога уже за них. Князья говорили исключительно по-грузински, переводчик переводил нам их слова на русский. Наших немецких ответов не понимал никто, чем не преминул с риском для жизни воспользоваться иронично настроенный Отто. Он выступил с ответной речью, которую произнес по-немецки в очень вежливой манере, поистине елейным голосом, плавно и важно жестикулируя, подражая всем своим поведением выступавшим до него. Речь его была принята очень хорошо, но, я думаю, если бы кто-нибудь смог перевести князю ее смысл, то на этом наша с Отто жизнь была бы прервана верным острым княжеским кинжалом. Поэтому мы не пытались сделать его слова для окружающих более понятными, ограничиваясь уважительной и хвалебной мимикой и жестами.

Видимо, по причине свежего воздуха и здоровой пищи на следующее утро мы проснулись совершенно бодрыми и здоровыми, не испытывая никаких неприятных последствий от вчерашнего кутежа. Осмотрев месторождение, мы нашли его действительно очень богатым, но не готовым к разработке из-за чрезвычайной труднодоступности. Доехать сюда было еще можно, но говорить о какой-то промышленной разработке и эксплуатации – совершенно нереально. После такого заключения наш отряд немедленно отправился в обратный путь. Уже к заходу солнца мы вновь прибыли к дому на столбах, под гостеприимной крышей которого провели еще одну ночь. На следующее утро мы распрощались с князьями и отправились через Кахетинскую долину, надеясь доехать прямо до Кедабека. Поскольку в долине орудовало множество разбойничьих банд, местный исправник приставил к нам нескольких охранников, которые сами были отъявленными головорезами и подозревались в грабежах. Под их гостеприимной защитой мы по здешним, свято соблюдавшимся обычаям могли чувствовать себя в полнейшей безопасности.

Немалую трудность доставила нам переправа через быструю и бурную Куру, к левому берегу которой мы подошли уже в полдень. Тут мы нашли всего одну маленькую лодочку, без руля и весел, которые, впрочем, все равно мало чем могли помочь, учитывая высокую скорость и мощь течения. Способ, которым воспользовались для переправы наши провожатые, был очень интересен, остроумен, и я потом рекомендовал главному почтмейстеру рассказать о нем в описании работы древней почты. Двух наших лучших лошадей ввели в реку как можно дальше, пока их копыта не начали отрываться от дна. Двое татар ухватили их за хвосты и уселись на нос лодки. Пущенные вплавь лошади быстро перетянули лодку с татарами и несколькими пассажирами на другой берег, после чего вернулись за новой партией, которую перевозили уже другие лошади. Последними переправлялись татары. Они просто ввели своих лошадей в воду и, держась за их хвосты, перебрались к нам вплавь.

Я, мой брат и наш сомнительный эскорт оставались на левом берегу до последнего. Наши защитники стояли плотной кучкой и бросали в нашу сторону не очень обнадеживающие взгляды. От предложенных нами сигар они с гордостью отказались, поскольку, как я потом узнал, будучи фанатично настроенными шиитами, не могли принять что-либо из рук неверных собак. Поэтому нам показалось разумным на всякий случай показать им ненароком степень нашей вооруженности и боевой подготовки. Выловив проплывавшую мимо дощечку, мы установили ее в качестве цели и начали палить в нее из револьверов, которыми владели прекрасно. Каждый выстрел попадал в дощечку, хотя расстояние было довольно большим. Этот спорт весьма заинтересовал наших охранников, и они тоже открыли, не всегда удачную, стрельбу по дощечке из своих длинных полированных и украшенных резьбой кремниевых ружей. Тут ко мне подошел их шейх и жестами попросил положить револьвер на землю, чтобы он мог его тщательно осмотреть, не принимая вещь непосредственно из моих рук. Это было опасно делать, но я по совету Отто согласился и положил револьвер к ногам. Шейх поднял его, придирчиво оглядел со всех сторон, покачивая головой показал соплеменникам и с выражением глубокой благодарности вернул оружие мне. Этим была скреплена печать нашей дальнейшей дружбы. Недоверие к священному здесь закону гостеприимства может сослужить путешественникам плохую службу, а нарушается он здесь крайне редко. Впрочем, здесь бывает такое, что гостя встречают, всячески ублажают, развлекают, провожают до границы и убивают уже на чужой территории, но такие случаи единичны. Дальнейший наш путь до Кедабека прошел без приключений.

Во все время наших путешествий мы имели возможность по достоинству оценить ловкость и выносливость малорослых кавказских горных лошадей. Без устали и твердым шагом они с седоками в седлах упорно карабкались вверх и осторожно спускались вниз по крутым горным дорогам и тропинкам. На других лошадях вряд ли можно было проехать по этим, покрытым множеством трещин, изрезанным ущельями и пропастями непроходимым местам. Получается так, что путешествовать по кавказским горам на них легче и безопаснее, чем пешком. Но и из этого правила бывают исключения. Одно из них я испытал на себе во время второй поездки в Кедабек. Стоявшая тогда хорошая и ясная осенняя погода, обычно тянувшаяся до самого декабря, неожиданно сменилась обильными дождями и даже мелким снегом. Мы же собирались посетить Шамкирскую долину, но выбрали для этого не самую удачную дорогу, проходившую по берегу дикого ручья Калакент вплоть до самого Шамкира. Однако когда пошел обильный снег, мы сочли разумным повернуть обратно, пока не засыпало всю дорогу. Было воистину удивительно наблюдать, с какой поразительной точностью и осмотрительностью наши лошади находили уже практически занесенную снегом горную тропинку, проходившую по краю оврага, и как они умудрялись по возможности обходить стороной хоть сколько-нибудь опасные участки. Следуя сразу за Отто, я вдруг заметил, как в одном опасном месте, где высота обрыва составляла несколько метров, неустойчивый камень, на который наступила лошадь брата, опасно покачнулся. Через пару секунд на него ступил и мой конь. Камень сорвался в обрыв, а я слетел с лошади. Далее я помню только истошные крики наших спутников. Очнувшись, я обнаружил, что стою в самом центре ручья, а рядом стоит моя лошадь. Товарищи потом рассказали, что она сначала один раз перекувырнулась вместе со мной, но тут же встала на ноги. В этом случае мне, можно сказать, повезло.

Возвращение в Берлин

Из двух моих поездок обратно в Берлин, всегда через Константинополь, особенно богата приключениями была первая. Прекрасная погода стояла до самой середины декабря, но стоило нам выехать из Кедабека и добраться уже до Риона, как на нас напал ужасный шторм. С превеликим трудом мы дошли до Поти, но там узнали, что пароход, на котором мы должны были продолжить путь, прошел мимо, так как принимать на борт пассажиров в такую погоду было невозможно. Вся наша немалая компания в ожидании следующего парохода вынуждена была целую неделю провести в небольшом сарае, почему-то называвшемся «гостиница». В моей жизни это был, безусловно, самый тоскливый период. Буря бушевала всю ночь, причем не только на улице, но и в моем номере. Я неоднократно вставал с кровати, желая закрыть окна и двери, но, к своему удивлению, неизменно находил их закрытыми. На следующее утро вся моя комната была занесена слоем снега, который, как я быстро выяснил, задувало через широченные щели в полу построенного из-за заболоченности почвы на столбах дома. Снег, идущий в закрытом помещении из грязного пола, – такое чудо природы я наблюдал только в Поти. Буря продолжалась без перерыва несколько дней. Неприятные чувства от нее усиливались еще и тем, что у меня воспалилась сетчатка глаза и никакое лечение не давало эффекта. Буря, болезнь, отвратительная гостиница, переполненная постояльцами всевозможных наций и сословий, проживавших даже в общей зале, скверное питание, отсутствие какой-либо прислуги – все это замечательно дополняло друг друга и делало жизнь здесь совершенно невыносимой.

Наконец долгожданный пароход появился в поле нашего зрения и, несмотря на отвратительные погодные условия подойдя к пристани, принял на борт меня и трех моих спутников. Всю дорогу до Босфора море проверяло нас на прочность и стойкость. И мы все четверо стойко выдержали испытание, чему несказанно удивился даже сам капитан судна. Среди наших попутчиков оказался русский генерал, консул в Мессине[215] и, как я узнал позже, отец совершенно очаровательной девушки. Сейчас она жена моего друга, профессора Дорна из Неаполя. Кроме генерала здешнее общество составляли молодой дипломат, занявший впоследствии весьма важный пост, и австриец, владелец литейного производства, чрезвычайный оригинал, постоянно куривший и вытаскивавший трубку изо рта только для того, чтобы поесть или поспать. Капитан также оказался умным и хорошо образованным человеком, так что это довольно длинное путешествие, несмотря на сильную качку и ветер, пролетело быстро и оставило о себе приятные впечатления.

В Трапезунде, где судно на несколько часов встало на якорь, со мной снова произошла одна из тех мелких неприятностей, какие преследовали меня по жизни. Я решил прогуляться по плато, лежавшему над городом, с тем чтобы еще раз насладиться великолепной панорамой. Обратно в город я возвращался по новому шоссе, круто обрывавшемуся к морю, но почему-то не оборудованному перилами. Неожиданно на дорогу вышло целое стадо ишаков, груженных мешками с кукурузой. Желая пропустить животных, я неосмотрительно встал с той стороны шоссе, которая была обращена к морю и у которой не было перил. Все было бы хорошо, но ослов становилось все больше и наконец они заняли всю дорогу. Ни толчки, ни удары не действовали на этих животных, упорно не желавших, да и не имевших возможности обойти меня стороной. Чувствуя, что долго продержаться мне не удастся, я попытался оседлать одного из ослов. Попытка эта закончилась неудачей, и я упал с края шоссе вниз, провалившись в грязные заросли кустарника, который смягчил мое падение. К счастью, упал я удачно и поэтому обошелся без серьезных повреждений. После долгих стараний, тщательно избегая росших везде в изобилии крапивы и колючек, я наконец сумел вскарабкаться обратно на дорогу. К счастью, недалеко я нашел небольшой пруд, в котором постирал одежду и даже искупался сам. Все еще жаркое солнце быстро высушило костюм, и я получил возможность пройти по городу к пароходу, на котором меня уже ждали, не привлекая к своему виду особенного внимания.

Вскоре бывший до того просто сильным ветер усилился до такой степени, что капитан начал опасаться за свой старенький корабль и решил переждать непогоду в порту Синопа[216]. В течение нескольких следующих дней он дважды отважно пытался продолжить рейс, но каждый раз ветер заносил его обратно в безопасную гавань. Таким образом, я получил возможность лично убедиться в том, насколько правы были греки, называвшие Черное море «суровым». В порту Пера я застал пароход австрийского отделения «Ллойда», уже готовый выйти в Триест, куда мы без происшествий и помех прибыли в новогоднюю ночь. По дороге, на Сиросе[217] и на Корфу, к нам отнеслись с подозрением и заставили поднять пресловутый желтый флаг[218], поскольку в Египте, со стороны которого мы шли, в то время свирепствовала эпидемия холеры.

Эти две кавказские поездки, как мне кажется, заканчивают период моих путешествий, поскольку теперешние поездки по Европе в комфортабельных железнодорожных купе или в удобных почтовых колясках можно назвать разве что приятными прогулками. И третья поездка в Кедабек, которую я планирую совершить, чтобы на закате жизни попрощаться с прекрасным Кавказом, уже вряд ли будет столь насыщенной и увлекательной.

Часть III

Гарцбург. Июнь 1891 года

Последнее посещение России

Находясь под свежим впечатлением от третьей поездки на Кавказ, которую я вместе с женой и дочерью предпринял прошедшей осенью, я хочу продолжить эти записки рассказом именно о ней. Таким образом я смогу передать резкий контраст между первыми двумя поездками в Кедабек и третьей, прошедшей в комфорте и со всеми удовольствиями.

Путешествие началось в середине сентября, когда мы выехали из Берлина, направляясь в Одессу. Там, конечно, я не преминул посетить ретрансляционную станцию Индо-Европейской линии, откуда связался с господином Эндрюсом, лондонским директором компании. Такой прямой телеграфный международный разговор, особенно после долгого путешествия, всегда необыкновенно интересен. Я бы даже сказал больше: он окрыляет и внушает веру в мощь человеческого разума, в его победу над бездушной материей.

Далее мы отправились в Крым, с которым я раньше был знаком лишь по кратковременным остановкам пароходов, следовавших из Одессы в Поти. Мы решили сойти на берег в Севастополе и доехать до Ялты по суше. Нашему путешествию сопутствовала замечательная погода, позволявшая вполне насладиться уникальным прибрежным пейзажем, протянувшимся от крутого обрыва крымского плоскогорья и до самого моря. Ландшафт побережья во многом сильно напоминал Ривьеру[219], а в некоторых местах – и мы вынуждены были это признать – своей красотой ее даже превосходил. Дворцы императорской семьи и высшей русской знати, построенные в Ливадии и Алупке, были небесно прекрасны и походили на воздушные замки. Здешним курортам не хватает одного – бьющей ключом стремительности жизни французской Ривьеры, которая делает эти места еще более очаровательными. Климат южного побережья Крыма мягок, приятен и весьма полезен с точки зрения медицины. Поэтому есть все основания полагать, что быстро развивающиеся средства моментальной и обычной связи уже совсем скоро сделают этот край любимым местом отдыха туристов. К сожалению, того же нельзя сказать о несравненно более прекрасном и величественном восточном побережье Большого Кавказа, где в силу плохого климата свирепствует перемежающаяся лихорадка. Это поистине бич человечества, в борьбе с которым медики до сих пор никак не могут одержать победу.

По радостному стечению обстоятельств как раз в то время, когда я в своей третьей поездке на Кавказ пребывал в местах, где мне так много лет назад пришла на ум теория о виновности в лихорадке живущих в крови микроорганизмов, до нас дошла весть о славном открытии доктора Коха[220] и его победе над страшным врагом человека – чахоткой. В сообщении говорилось, что исцеление достигается путем введения в организм больного ядов, которые производят сами бактерии в процессе жизни. Полученные ученым результаты не оставляют сомнений в правильности его теории, и теперь мы, немцы, с гордостью можем слушать дифирамбы, которые благодарное человечество поет нашему соотечественнику. Однако утверждения доктора Коха о том, что выделения болезнетворных бактерий являются для них смертельным ядом, уже тогда показались мне сомнительными. Конечно, можно себе представить, что накопление этих продуктов в органе, где орудуют бактерии, останавливает их дальнейшее развитие и именно поэтому далеко не каждая инфекционная болезнь заканчивается смертью больного. Но мне казалось невероятным, что малое количество продукта, добытого от ограниченного числа бацилл, может произвести такое поразительное и мощное действие, как утверждалось. Влиять таким кардинальным образом может разве что сам процесс жизнедеятельности бацилл, для которого важно не столько количество выделенного ими вещества, сколько среда и время, благоприятствующие или препятствующие их нормальному размножению. Вопрос же о возникновении микробов, происходящих от болезнетворных бацилл и их же убивающих, легко решается, если предположить, что сами бациллы подвержены инфекционным заболеваниям, которые мешают их жизнедеятельности и приводят микроорганизм к смертельному исходу. Конечно, для этого следует предположить, что жизнь, как животная, так и растительная, вовсе не исчерпывается теми видами, что мы видим невооруженным глазом или с помощью микроскопа, но включает еще и существ, по величине соотносящихся с бактериями в той же пропорции, в какой бактерии соотносятся с нами. Такое предположение вовсе не противоречит никаким научным утверждениям, так как размеры молекул значительно меньше размеров известных нам самых мельчайших организмов низшего порядка. Таинственный процесс самоизлечения организма, появляющийся после многих болезней иммунитет к ним, странное действие вводимых продуктов жизнедеятельности бацилл той болезни, которой организм страдает, – все это можно объяснить инфекционной болезнью самих бацилл. Таким образом, задача сводится к тому, чтобы научиться вызывать эти болезни и способствовать достижению ими максимального эффекта. При этом надо понимать, что и эти микроорганизмы второго порядка также могут страдать от еще более мелких микробов. И если истинной причиной выздоровления являются не яды, производимые бациллами, а паразитирующие на них вторичные микробы, то для нормального лечения среди этих бацилл следует вызвать эпидемию. Возможно, именно в этом кроется причина низкой эффективности туберкулина Коха[221] и мои заметки по данному поводу помогут в разрешении вопроса, имеющего столь большое значение для всего человечества.

В Тифлисе мы встретились с братом Карлом, который сопровождал нас в поездке до Кедабека и Баку и далее к нему в Санкт-Петербург. Вместе с нами был еще один наш верный спутник, депутат рейхстага доктор Гаммахер. Как мне показалось, за 23 года, прошедших со времени моего последнего посещения Кавказа, внешне Тифлис изменился очень незначительно. Однако он растерял свой европейский лоск и теперь уже никак не мог называться «азиатским Парижем». Ранее в этом городе располагалась не только резиденция великого князя, здесь же жили представители наиболее знатных грузинских родов, которые и задавали, особенно в зимний период, тон светским собраниям. Ныне все изменилось. Великий князь уже не живет в Тифлисе, а вместе с ним его покинула и местная знать. Четверть века назад этот город, управление им, его лучшие административные и прочие здания – все находилось в руках грузин. Но уже тогда все большую активность начали проявлять армяне, и постепенно почти все земли и строения в городе перешли к ним. В прежние, воинственные времена храбрые и энергичные грузины смело защищали от посягательств хитрых и деловитых армян свое имущество и общественное положение. Но русское правительство принесло на земли Грузии мир и юридический правопорядок, после чего воинственность стала неэффективной и армяне начали постепенно одерживать победу за победой над своими старыми соседями. Сейчас большая часть города, его дворцы, магазины принадлежат армянам, а гордые, статные, сплошь увешанные оружием грузины с его улиц куда-то пропали. Даже в управлении этого древнего грузинского города почти все чиновники армяне.

Смесь народов, населяющих Кавказ, представляет собой благодатный материал для изучения процесса сосуществования различных наций как в военное, так и в мирное время. Интересно, что еврейская нация на Кавказе не смогла противостоять армянской. Вообще, евреев там много, но почти все они занимаются извозом и имеют репутацию грубых хулиганов, при любой возможности демонстрирующих свою физическую силу. А вот торговлей они там вообще не занимаются. Здешние русские торговцы в основной массе умные и предприимчивые люди, но и они, по собственному признанию, не могут сравниться в коммерческих делах с армянами и греками. Лучшими коммерсантами на Кавказе, как и вообще на всем Востоке, считаются греки. Но армяне, когда они действуют сообща, побеждают и греков, которые обычно работают поодиночке, индивидуально.

Когда через несколько дней мы продолжили наше путешествие по железной дороге, я обнаружил, что у подножья плато Кедабека появилась железнодорожная станция Долляр, от которой через новую швабскую колонию Анненфельд вверх, в Кедабек, шла ветка. Здесь же полным ходом шло строительство уже упоминавшегося мной трубопровода, по которому доставляемые из Баку мазут и лигроин будут закачиваться в Кедабек, на высоту около 1000 метров. Прокладка труб и возведение насосной станции шли хорошими темпами, но все-таки было понятно, что запустить линию до зимы мы не успеем.

Наша поездка на лошадях от Долляра до Кедабека, к великой радости дам, превратилась в настоящий спектакль в восточном стиле. Местные беки из соседних селений, прослышав о прибытии хозяев удивлявших их рудников, непременно желали встретить нас и лично проводить до Кедабека. Поэтому компания наша на протяжении всех 40 километров пути становилась все больше и больше. Все эти наши провожатые, вооруженные до зубов и одетые в традиционные кавказские костюмы, скакали мимо наших колясок на своих резвых кавказских горных лошадях галопом взад и вперед, производя своим видом и поведением неизгладимое впечатление. На полном скаку они выполняли самые невероятные приемы джигитовки, стреляли из своих огромных ружей в воздух, так что наша поездка напоминала скорее картину военного столкновения, чем мирную встречу. Уже на самом подъезде к Кедабеку к нашей процессии примкнули местные жители и рабочие горно-металлургического завода. В главном административном корпусе нас встретили дамы директора, господина Болтона, которые помогли нам разместиться здесь со всем комфортом. Этому способствовало еще и то, что за несколько недель до нас шахты и завод соизволили осмотреть молодой наследный принц Италии и сопровождавшие его высокопоставленные русские, к прибытию которых здесь готовились долго и тщательно. Специально для приема и развлечения этих важных гостей были обустроены особые необычные механизмы, начиная со спусковой платформы в шахту и кончая специализированным салон-вагоном для поездки особ по нашим железным дорогам. Этот вагон мы потом неоднократно использовали для веселых поездок по замечательно-живописным, проложенным через горы и пропасти путям на Калакент и Шамкир.

Несмотря на раздражающий черный дым из заводских труб, мы в полной мере насладились прелестью окрестностей Кедабека, чему весьма способствовала прекрасная осенняя погода. К числу особенных удовольствий можно было отнести проведенную в так называемом раю медвежью охоту. «Рай» – это живописное, сплошь заросшее дикими плодовыми деревьями и окаймленное калакентскими и шамкирскими ручьями небольшое горное плато. Изобилие фруктов привлекает сюда осенью большое количество медведей, и служащие заводов и шахт часто устраивают здесь на них весьма успешную охоту.

Мы переночевали на заводе в Калакенте и с рассветом отправились к соседней горе, где наш лесничий за ночь уже расставил по местам загонщиков. Это было удивительно прекрасное, тихое утро, приятное ощущение от которого усиливалось постоянным ожиданием того, что на тебя в любой момент может выскочить огромный медведь. Это придавало утру особое очарование. В глубокой тишине слышен был только известный мне до того исключительно по бульварным романам шорох падающих листьев. Мой пост был устроен на узкой горной тропе, между братом Карлом и доктором Гаммахером. Вооружение мое состояло из двуствольного ружья, один из стволов которого был заряжен пулей, а другой – дробью. Так же примитивно были вооружены и другие охотники. Спустя длительное время мы наконец услышали далекий шум. Это кричали бежавшие со стороны косогора загонщики. Постепенно крики их становились все ближе, яснее и отчетливее, однако гонимых ими медведей не было ни видно, ни слышно. Внезапно лесник обратил наше внимание на незначительное движение в кустах перед нами и, не дожидаясь нашей реакции, выстрелил в этом направлении. Пуля прошла мимо, а медведь, которого мы наконец увидели, резко бросился влево. Выстрел доктора Гаммахера также не принес результата. Тут же с другой стороны от меня раздались два последовательных выстрела Карла. Я уже свыкся с мыслью, что мне сегодня стрелять не придется, как вдруг увидел, что прямо на меня бежит огромная бурая медведица с медвежонком. Я выстрелил в медведицу. Медвежонок от испуга упал на колени, и я подумал, что попал в него. Однако он быстро поднялся и вместе с матерью довольно спокойно и быстро сбежал с горы. Каждый из нас безусловно был уверен в том, что попал хотя бы в одного из медведей, и мы долго потом обыскивали окрестности нашей засады. Следы крови нами и правда были найдены, но ничего более существенного вокруг не было. В ходе дальнейшей охоты мы так и не убили ни одного зверя. И не только не убили, но и увидели мы еще всего одного медведя, и то совсем рядом с загонщиками. Похоже, они друг друга до смерти напугали, так как после встречи бросились бежать в разные стороны, с той лишь разницей, что медведь убегал молча, а загонщики орали как резаные.

Одним из лучших туров по окрестностям Кедабека оказалась поездка через Келакентскую долину в горы, окружающие большое озеро Гокча. С высоты мы видели лежавшее прямо перед нами огромное озеро с возвышавшимися вдали в качестве величественного фона горными цепями. Это была поистине замечательная панорама. Мои товарищи, из тех, что не испугались длительной поездки, были вполне вознаграждены за свои труды незабываемым видом заснеженных горных вершин Большого и Малого Арарата.

После того как мой брат Карл и я получили полное удовлетворение от достигнутых за последние годы успехов нашего некогда почти заброшенного рудника, а наши спутники и спутницы – от лицезрения окружающих красот, мы продолжили наше путешествие в Баку, где хотели посетить древние святилища с вечными неугасающими огнями и осмотреть источники безусловно величайшего и благословеннейшего топлива будущего – нефти. У нас было достаточно оснований считать так, поскольку именно использование мазута и лигроина, которые были даже не основными продуктами перегонки, а, напротив, ее отходами, вдохнуло в наше предприятие новую жизнь.

Маршрут наш проходил мимо Елизаветполя, столицы провинции Кедабек, недалеко от которого располагалась самая большая на Кавказе швабская колония – Еленендорф[222]. Когда жители колонии услышали о нашем посещении Кедабека, они отправили к нам своего мэра, который настойчиво уговаривал нас пожаловать к ним в гости. Поскольку это было нам по пути, мы приняли приглашение и по прибытии в Елизаветполь были встречены целой депутацией швабских крестьян, которые быстро препроводили нас в находившуюся в нескольких милях от города деревню. Все местное население высыпало на улицу, с тем чтобы показать соотечественникам, а в особенности своей швабской землячке, все местные технические и культурные достижения. Мы посетили церковь, школу, прошли по линии действующего водопровода и везде наслаждались строгим немецким порядком и аккуратностью, будто бы бросавшими смелый вызов царившим на других восточных территориях совершенно противоположным нравам. Еленендорф – самая процветающая и богатая из швабских колоний на Кавказе. Отчасти причиной этого можно считать здоровый климат и удачное местоположение на плодородных, хорошо орошаемых землях. Именно ее жители первыми пересадили местных жителей на повозки немецкого типа. Сейчас жители Еленендорфа в основном занимаются выращиванием винограда, из которого, используя самые современные методы и оборудование, производят великолепные вина и прочие продукты.

Железнодорожная поездка по степи от Елизаветполя до Баку была крайне скучна, и рассказать мне о ней решительно нечего. Растительность здесь довольно скудная, за исключением земель, лежащих около рек или каналов искусственного орошения, от которых в большинстве случаев остались лишь жалкие остатки. На самом деле в этих краях вода, которую легко можно подвести к требуемым местам, имеет гораздо большее значение, нежели почва. В этом направлении еще многое предстоит сделать, но следует признать, что даже если выкачать воду из всех здешних рек, ее хватит на орошение лишь малой части великих российских степей. Здесь крайне не хватает дождей, и трудно сказать, уменьшилось ли вообще количество осадков за последние десятилетия, о чем говорит множество признаков, или просто изменилась география их распространения.

Сперва меня удивляло множество встреченных нами по пути деревянных башен от 30 до 50 футов высотой, никакой ценности в архитектурном плане не представлявших, но потом я узнал, что построены они в медицинских целях: во времена, когда здешняя лихорадка особенно свирепствует, местные жители, дабы избежать ее, проводят наверху все ночи.

Особенно оригинально выглядел целый город подобных и даже еще более высоких башен, стоявших, как казалось, совсем рядом друг с другом, построенный на вершине горы совсем недалеко от Баку. Осмотрев город более подробно с помощью подзорной трубы, я понял, что это были совершенно особенные башни, из тех, что строят для бурения глубоких скважин. Здесь добывали нефть, которую потом по многочисленным трубам перекачивали в район Баку, называвшийся «Черный город». Точнее, в его новую часть, в которой было построено множество нефтеперегонных заводов. Интересно, что пробуренные совсем рядом друг с другом глубокие, около 1000 метров, скважины иногда дают совершенно разные результаты. Часто при достижении верхнего слоя нефтеносных пород скважина «выстреливает» фонтаном на высоту более 100 футов. Тогда рядом устраивается глубокая яма, в которую и собирают фонтанирующую нефть. Уже вскоре интенсивность выброса уменьшается, а через несколько недель нефть совсем перестает бить, и дальше ее уже приходится выкачивать. При этом насосы устанавливают прямо внутри буровой башни, которую для этой цели не разбирают. Учитывая то, что все стоящие рядом источники наверняка принадлежат одному месторождению, трудно понять, почему возле скважины, которая уже отфонтанировала, а следовательно, давление в ее нефтеносных слоях сильно упало, может возникнуть новый мощный фонтан. Секрет происхождения нефти по-прежнему скрыт от человеческого ума, и поэтому сложно сказать, какое место она займет в истории цивилизации. Однако влияние бакинской нефти на развитие России уже можно определить по длиннейшим составам нефтеналивных вагонов, которые всегда можно увидеть на всех железнодорожных путях империи. Поскольку русские леса за последнее время сильно поредели, а уголь в достаточных количествах добывается лишь на Дону, использование в качестве горючего топлива дешевого в производстве и в транспортировке мазута имеет для этой страны большое, почти спасительное значение. Паровые котлы большинства русских локомотивов и речных пароходов сейчас греются нефтью. Для многих русских предприятий она стала таким же спасением, как для нашего кедабекского медного рудника.

Старинный город Баку расположен в живописном месте на крутом берегу Каспийского моря. Кроме нефтяных месторождений с их «неугасимыми огнями» и некоторых архитектурных изысков, оставшихся еще со времен, когда здесь располагалась резиденция персидских ханов, для иностранного путешественника в нем ничего интересного нет. Но при хорошей погоде тут можно сделать то, чего больше нигде не сделаешь: поджечь море. Для этого на железном пароходе надо отплыть в находящееся недалеко от берега место, в котором из воды выходят поднимающиеся со дна горючие газы. При слабом ветре, лучше – при его отсутствии их можно поджечь, и тогда вокруг корабля образуется целое огненное море.

Обратно мы ехали через Москву и Санкт-Петербург. При переходе через Большой Кавказ дорога наша проходила через великолепные горные долины, раскинувшиеся у подножья Казбека. Однако вполне насладиться видами мы не смогли: для этого надо ехать в обратном направлении. Мы проехали долину Терека на спуске с такой скоростью, что не успели ничего толком рассмотреть. Кроме того, спокойному лицезрению мешали постоянные резкие повороты этой прекрасной дороги, которые мы пролетали на полной скорости. Из крайней точки российской железнодорожной сети, города Владикавказа, мы доехали до Москвы за трое суток. К несчастью, в первый день небо было затянуто облаками и мы не смогли насладиться видами Большого Кавказа. Особенно обидно было, что мы не смогли разглядеть вершину красавца Эльбруса, мимо которого проезжали. Зато интересно было разглядывать многочисленные попадавшиеся по дороге могильные курганы, свидетельствовавшие о древней, уходившей своими корнями в непроглядную глубину веков, истории этих мест, откуда, возможно, вышли племена, впоследствии наводнившие Европу.

Я воздержусь от описания Москвы, замечу только, что именно здесь начинаешь себя чувствовать в настоящей России, то есть в стране, находящейся на границе европейской и азиатской цивилизаций. Особенно живо это чувствуешь, когда приезжаешь в нее, как приехали мы, из Азии и находишься еще под впечатлением восточного уклада жизни. Это сложно объяснить. «В Азии, – очень верно заметил один из моих попутчиков, – грязь и лохмотья выглядят органично и не противны. Здесь же они кажутся отвратительными». Это и правда очень характерно для различия между двумя культурами. Азиатский мужчина, в какие бы тряпки и обноски ни был одет, всегда обладает определенной степенью чести и достоинства, для европейца же нищенская одежда с достоинством несовместима.

Настоящий россиянин, так называемый великоросс, есть истинный пример переходного звена между азиатом и европейцем и, следовательно, является реальным проводником европейских культурных ценностей на Восток. Обратный путь, на который уповают русские панслависты[223], мечтающие освежить «загнивающий Запад» живоносной дикой азиатской силой, вряд ли можно воспринимать как реальный и осуществимый. Нельзя отрицать, что Европа, продавая Азии свои могучие технологии и обучая ее ими пользоваться, сама создала для евро-американской цивилизации в ее лице опасного соперника. Великие способности азиатов к мастерскому подражанию и их умение применять полученные знания в самом практическом смысле приобретают в связи с развитием средств быстрой связи все большую актуальность. Поэтому не будет удивительным, если когда-нибудь маленькая Европа испытает на себе настоящее азиатское вторжение. И первой от этого удара пострадает именно буферная Россия, что в истории случалось уже не раз. Но это может произойти только тогда, когда европейская наука и техника зайдут в тупик и прогресс остановится. В этом случае Европа потеряет преимущество в области технического развития, которое и защищает сейчас ее культуру от вторжения варварских племен. Довести ее до этого могут только самоубийственные внутренние войны, потому что по силе духа и по своему изобретательскому потенциалу европейские народы далеко превосходят азиатов и, по-видимому, будут превосходить и впредь.

В Москве уже стояли настоящие зимние морозы, в Санкт-Петербурге уже замерзла Нева и был установлен санный путь, поэтому мы не стали задерживаться и поспешили домой, чтобы успеть еще понежиться в мягком европейском климате.

Нереальные и реальные изобретения

Как и в два последних года, я вновь приехал в конце июня в Гарцбург, с тем чтобы отдать несколько недель работе над этими воспоминаниями, и теперь я не уеду отсюда до тех пор, пока их не окончу. Я неоднократно пытался продолжить начатую здесь литературную работу в Шарлоттенбурге, но все мои попытки не увенчались успехом. Мне никак не удавалось сосредоточиться, успокоиться и, напрягая память, смотреть назад в том месте, которое всю мою жизнь было связано как раз с неудержимым движением вперед; тут надо мной брала верх сила привычки, которая, как известно, сильнее любых оков. Я никогда не был в состоянии хотя бы на время отвлечься от еще не осуществленных мыслей и планов. Они занимали мой ум, чем зачастую мешали полноценной жизни, которой я предавался лишь урывками. С другой стороны, такая духовная жизнь, разделенная поровну между мечтами о будущем и размышлениями над настоящим, имеет свою неповторимую прелесть. Иногда именно она доставляет человеку самые чистые и возвышенные удовольствия, на которые он способен. Когда неожиданно из окружающего тумана перед тобой вдруг возникает ключ для разгадки какого-нибудь закона природы, который ты тщетно пытался отомкнуть, когда в волновавшей тебя механической передаче вдруг появляется недостающее звено, ты начинаешь ощущать настоящее счастье, чистое, не омраченное духом корысти или зависти счастье одержавшего духовную победу изобретателя, и это чувство поднимает тебя на новый, более высокий уровень развития. Конечно, длится такое счастье недолго. Критически настроенное мышление обычно быстро находит темные пятна в сделанном открытии, что если и не подвергает сомнению всю его верность, то делает его менее значительным. Затем находишь ошибку в предпосылках или, что случается весьма часто, убеждаешься в том, что пришел к давно известному выводу, только в новом обличье. Только когда после всех критических обзоров в сделанном открытии остается хоть одно рациональное зернышко, начинается его доработка, обкатка и, наконец, настоящая борьба за его внедрение в жизнь. Борьба, которая чаще всего заканчивается полным поражением и гибелью изобретения. Открытия и изобретения доставляют немало часов вдохновения и радости, но они же доставляют и немалую долю печали и разочарований. Обычно общественность замечает лишь те редкие случаи, когда счастливый изобретатель почти случайно натыкается на удачную идею и без особых стараний и трудов получает и славу, и богатство. Кроме того, вниманием почтенной публики избалован тот класс технических посредственностей и проходимцев, смысл жизни которых состоит в поиске все новых применений для уже известных вещей и получении на это различных патентов. Однако вовсе не эти изобретатели двигают человечество вперед, делая его жизнь более удобной и насыщенной, но те, что, проводя долгие и томительные часы в тиши своих кабинетов или в шуме и грохоте рабочих мастерских, посвящают все свое существо, все свои умственные устремления делу прогресса техники и науки. Будет ли изобретение встречено правильно, найдет ли оно практическое применение в нашем мире, будет ли оно востребовано и принесет ли богатство – все это непредсказуемо и находится большей частью в воле случая. К сожалению, удачные примеры весьма сильно стимулируют целые армии изобретателей, не обладающих необходимыми знаниями и опытом, тратить все свое время и средства на новые открытия и изобретения, которые быстро пропадают втуне. Я всегда считал своим долгом уберечь таких изобретателей и не дать им пойти по опасному пути, на который они встали, и это всегда стоило мне немалых усилий и потерянного времени. К сожалению, лишь в редких случаях мои старания заканчивались успешно. В большинстве случаев только полный провал и горькие слезы по поводу потраченных сил и средств приводили их к осознанию собственных ошибок.

Существуют две особые изобретательские цели, которые уже поломали жизнь множеству людей, часто достаточно умных и талантливых в своей сфере деятельности. Это идеи создания так называемого perpetuum mobile[224], который сам вырабатывает энергию для своей работы, и попытка постройки летающей машины, воздушного судна. Казалось бы, законы сохранения энергии уже настолько укоренились в массовом сознании, что попытку производства энергии из ничего все должны считать равносильной попыткам произвести материю из пустоты. Однако прежде чем простая истина станет общепризнанной, должно пройти несколько поколений. И если кто-то приходит к выводу, что он нашел способ чисто механическим путем построить самодвижущуюся машину, то следует признать этого несчастного страдающим тяжелым психическим недугом, против которого и наука и медицина пока бессильны. То же можно отнести и к попыткам построить управляемый воздушный корабль. Задача эта для любого мало-мальски подготовленного механика весьма проста. Нет никаких сомнений, что мы можем построить механический летательный аппарат, работающий на таких же принципах, на которых летают птицы, если только нам удастся сделать его легким и снабдить мышцами необходимой мощности, для работы которых не потребуется огромного количества топлива. Если мы сумеем построить подобный аппарат, тогда любой толковый механик сможет построить уже свою летательную машину. Изобретатели же обычно подходят к этому делу с другого конца: они разрабатывают конструкцию, не имея силы, которая привела бы ее в движение. Еще хуже дело обстоит с управлением такими воздушными кораблями. В принципе, решение этой задачи технически подготовлено уже давно. Каждый воздушный шар при тихой погоде может лететь в любом направлении благодаря движущим механизмам, установленным в гондоле. Но скорость такого движения крайне невысока, поскольку у нас пока нет достаточно легких двигателей, которые могли бы разгонять огромные воздушные шары при движении против ветра и даже просто через спокойный воздух до высоких скоростей. Кроме того, даже если бы у нас были такие двигатели, у нас нет еще материала для оболочки, который мог бы вынести высокую скорость такого воздушного движения. Придание шарам продолговатой формы, посредством чего некоторые изобретатели пытаются добиться эффекта лучшего рассекания воздуха, при одинаковом объеме увеличивает их массу и не приводит к желаемому эффекту. То же можно сказать и об установке наклонных плоскостей, которые должны уменьшать тяжесть аппарата.

Помимо этих двух проблем есть много других, на решение которых впустую тратится масса средств и времени, в то время как потом оказывается, что современная техника к их решению вообще еще не подготовлена.

Завершив эти небольшие отступления, я продолжу воспоминания о своей жизни после того, как я оставил политическую деятельность.

Война 1866 года устранила препятствия, мешавшие объединению Германии, и вместе с тем восстановила внутренний мир в Пруссии. Национальный вопрос вновь стал популярным в обществе, что придало новые силы и поставило новые цели перед немецкими патриотами, до того руководимыми лишь смутными инстинктивными идеями. Хотя граница все еще делила Германию на северную и южную, никто уже не сомневался в том, что ее устранение – дело только времени, если, конечно, в дело не вмешаются внешние силы. Было почти ясно, что первой это попытается сделать Франция, однако в стране все более крепла уверенность, что нам удастся выйти из этого испытания с честью. В результате такого изменения общественного мнения проявилось общее стремление по возможности скорее закрепить уже выигранное чувство единства Севера и Юга и основательно подготовиться к предстоящим боям.

Это чувство сказывалось во всех сферах жизни вообще и на торговых делах нашей компании в частности. Магнитоэлектрическое зажигание, электрический дальномер, электрические устройства для управления начиненными взрывчаткой кораблями без экипажа, предназначенными для уничтожения флота противника, а также многие усовершенствования военного телеграфа – таковы были истинные технологические дети того тревожного времени.

Здесь я остановлюсь на изобретении одной важной, хотя и не имеющей прямого отношения к военной области вещи, так как она стала действительно вещью великой, применимой практически во всех областях техники. Вещь эта преобразовала мир и позволила создавать все новые устройства. Я говорю об изобретении электрической динамо-машины.

Еще осенью 1866 года, когда я с помощью своего цилиндрического индуктора пытался усовершенствовать систему электрических взрывателей, я решил попутно проверить, насколько возможно усилить индуктивное электричество, грамотно использовав получающиеся дополнительные токи. Эффективность электромагнитной машины тогда была сильно ослаблена тем, что в ее обмотках возникали разнонаправленные токи, которые, в свою очередь, значительно снижали силу действующей батареи. Мне пришло в голову, что сила может быть, напротив, увеличена, если найдется какое-то механическое приспособление, которое заставит эту машину вращаться в противоположном направлении, ибо в этом случае изменялось бы и направление индуктивных токов. Проведенный опыт подтвердил это предположение. Кроме того, оказалось, что в электромагнитах статора[225], коими оборудована электромагнитная машина, всегда остается некоторое количеств магнетизма, достаточное для того, чтобы, постепенно увеличивая возбуждаемый ток путем обратного вращения, производить самые неожиданные эффекты.

Это и послужило основанием к созданию принципов, лежащих в основе устройства всех динамо-машин. Первой задачей, которую они позволяли решить практически, было устройство электрических минных взрывателей без стальных магнитов, каковые используются иногда и по сию пору. Берлинские физики, в числе которых были Магнус, Дове, Рис, Дюбуа-Реймон, были просто поражены, когда в декабре 1866 года я представил им маленькую машинку для электрического подрыва без батарей и постоянных магнитов, которую я мог вообще без усилий вращать в одном направлении с любой скоростью и которая при вращении в обратном направлении, преодолевая небольшое сопротивление, давала такой мощный ток, что обмотки ее раскалялись. Профессор Магнус предложил немедленно представить описание изобретенной машинки Берлинской академии наук, но из-за рождественских праздников он смог это сделать лишь 17 января 1867 года.

Когда выяснилось, насколько важной оказалась разработка принципов работы динамо-машины, на приоритет в этой области начала претендовать масса людей. Первым на мое первенство покусился профессор Уитстон, которого в Англии также признали автором изобретения, поскольку сразу после того, как мой брат Вильгельм продемонстрировал в действии мою машинку на заседании Королевского общества[226] 15 февраля 1867 года, он предъявил аналогичное устройство, отличавшееся от моего только другим соотношением обмотки электромагнита статора и вращающегося цилиндрического магнита. Вскоре к нам подключился господин Варли[227], утверждавший, что он заказал подобный нашим аппарат механику еще в начале осени 1866 года и в доказательство своих слов даже показывавший «предварительную спецификацию»[228]. Однако то, что впервые принципы устройства машинки были опубликованы в вестнике Берлинской академии, безусловно подтверждает мой приоритет, что для меня чрезвычайно важно. Кроме того, данное мною ей название «динамоэлектрическая машина»[229] прижилось практически повсеместно, сократившись в некоторых случаях до короткого «динамо».

Уже в моем сообщении для Берлинской академии я подчеркнул, что данная технология превращения рабочей силы в электрический ток любого напряжения и мощности найдет применение во многих областях техники и будет иметь большое значение. Наша компания быстро построила несколько больших машин, одна из которых была представлена на Всемирной Парижской выставке 1867 года, а вторая испытана летом того же года недалеко от Берлина военными, заинтересованными в устройстве электрического освещения. Эксперимент прошел вполне успешно, хотя в результате был выявлен один серьезный недостаток, а именно: обмотки генератора так быстро перегрелись, что машину пришлось выключить, так что электрический свет, вспыхнув, светил недолго. У машины, выставленной в Париже, такой недостаток не проявлялся потому, что она там и не испытывалась. На территории, выделенной нашей фирме, просто не было никаких электрических линий, через которые она могла бы передавать вырабатываемое электричество. Да и жюри, в которое я входил как действительный член, вовсе не требовало испытания выставленных «вне конкурса» образцов. Поэтому основное внимание публики было приковано к пародии на мою машину, сделанной одним английским механиком, которая время от времени производила немного электрического света. На церемонии закрытия выставки меня наградили орденом Почетного легиона, что было отрадно и приятно.

Позднее, когда динамо-машины были существенно доработаны и улучшены, в основном за счет включения в конструкцию кольца Пачинотти и обмотки способом Хефнера[230], и нашли широчайшее применение в технике, а математики и техники отточили теоретическую сторону вопроса, многим стало казаться, что вся эта история с выработкой электричества путем изменения направления вращения электромагнитной машинки настолько проста и понятна, что вряд ли имеет право называться изобретением. На это можно возразить, что изобретения, имеющие первостепенное значение, обычно делаются на основе уже созданных устройств и чаще всего окольными путями. Кроме того, изобретение динамо-машины не было случайностью, поскольку электромагнитные машины требуют очень точного расчета соотношения параметров обмотки – только в этом случае их электромагнетизм при обратном вращении возрастает непрерывно и автоматически.

К этому же времени относится и изобретение мной спиртометра, призванного решить довольно сложную проблему, возбуждавшую пристальное общественное внимание. Надо было создать аппарат, который постоянно и непрерывно регистрировал бы уровень концентрации спирта в протекавшей через него жидкости. Мой прибор справлялся с этой задачей так точно, как это можно было сделать при самых тщательных лабораторных замерах. Правительство России и многих других стран вот уже четверть века использует спиртомеры для расчета взимаемого с производителей алкоголя высокого налога, расчет которого опирается на количество чистого спирта в продукте. Если не считать нескольких важных технических усовершенствований, которые внес в него мой двоюродный брат Людовик Сименс, аппарат до сих пор выпускается в том виде, в каком я его некогда создал для основного производства в Шарлоттенбурге, где специально для него был построен завод. И хотя на него не был оформлен патент, нашим конкурентам до сих пор не удалось создать его успешную копию.

Производство, семья и общество

Крупные размеры, до которых разрослась компания «Сименс и Гальске», требовали, конечно, соответствующих изменений в системе управления и создания эффективных технических и административных подразделений. Мой друг детства Вильгельм Мейер, который с 1855 года занимал пост главного инженера и генерального директора, своими выдающимися организаторскими способностями оказал неоценимую помощь не только берлинскому, но и лондонскому, санкт-петербургскому и венскому отделениям фирмы. К сожалению, проработав у нас 11 лет, он оставил этот бренный мир после тяжелой и продолжительной болезни. Я глубоко скорбел по нему как по верному другу и очень хорошему, близкому человеку.

Вскоре после этого, в 1868 году, компанию покинул мой старинный друг и бессменный компаньон Гальске. Ключевой причиной этого было, как ни странно, стремительное развитие нашего бизнеса, который теперь представлялся ему слишком большим для того, чтобы быть стабильным и надежным. В этом проявлялось своеобразие характера Гальске. Он безоговорочно доверял только тому, что делал сам, своими золотыми руками, или тому, что делалось под его контролем. Наша совместная деятельность вполне устраивала нас обоих и приносила обильные плоды. Гальске всегда воспринимал мои конструктивные планы и замыслы с поистине волшебной точностью и ясностью и часто благодаря своему таланту доводил их в производстве поистине до совершенства. При этом надо честно сказать, что, если бы не его осторожность и предусмотрительность, мы не смогли бы уже в первый год нашего бизнеса добиться таких успехов. Но постепенно бизнес рос, и вскоре им уже невозможно было управлять в одиночку. Гальске же воспринимал приход сторонних управляющих чуть ли не как личное оскорбление, наносимое не только ему, но и всему делу. Даже назначение бухгалтера доставило ему душевную боль. Он так и не смог свыкнуться с мыслью, что бизнес, если он хорошо налажен, вполне может развиваться сам, без его постоянного контроля и непосредственного руководства. Наконец, когда активы и размеры фирмы выросли настолько, что уследить за всем ему стало уже совершенно невозможно, он потерял к делу интерес и вышел из бизнеса. Теперь он все свое время посвящал работе в Берлинской администрации, каковая деятельность доставляла ему глубокое личное удовлетворение. Его уход никак не сказался на наших отношениях, мы так и оставались лучшими друзьями и были ими до самой его смерти в прошлом году. До самой последней минуты он живо интересовался, как идут дела на нашей фирме, и искренне переживал за все наши успехи и неудачи. Его единственный сын и сейчас работает у нас уполномоченным представителем и принимает самое деятельное участие в делах компании.

Преемником Мейера стал бывший директор ганноверского телеграфа господин Карл Фришен, перешедший после присоединения Ганновера на службу в Северогерманский союз и занявший оставленную Мейером должность главного инженера государственного телеграфного управления. С его приходом фирма приобрела новые технические силы, поскольку господин Фришен к тому времени уже зарекомендовал себя как выдающийся инженер, имевший многочисленные изобретения в телеграфной области. Кроме того, хорошую службу нам сослужили набранные когда-то в компанию молодые люди, которые за время работы выросли в прекрасных инженеров и администраторов. Из них я упомяну лишь господина фон Хефнер-Альтенека, который приобрел всемирную известность, уже работая у нас директором машиностроительного отдела.

Этим способным сотрудникам я полностью доверил груз управления предприятием, оставив за собой лишь общее руководство. Как только мне удалось это сделать, я тут же получил свободное время, которое мог посвятить столь дорогим моему сердцу научным и общественным задачам.

Моя семейная жизнь полностью изменилась после 13 июля 1869 года, когда я сочетался вторым браком с дальней родственницей, Антониной Сименс, единственной дочерью весьма заслуженного и известного в области сельскохозяйственного машиностроения человека, профессора Карла Сименса, жившего в Гогенхейме[231], близ Штутгарта[232]. После этого во время застолий и в других подходящих ситуациях я часто шутил, что этот брак со швабкой следует рассматривать как политический акт, так как в интересах объединения Германии следует в самое короткое время перекинуть через границу как можно больше мостов, лучшими из которых являются браки между представителями Севера и Юга. Я не хочу здесь дальше вдаваться в вопрос, как повлияла на мой патриотизм эта швабка, вернувшая в мою сугубо серьезную деловую жизнь семейное тепло.

30 июня 1870 года, когда телеграф донес до Шарлоттенбурга весть о том, что император Наполеон[233] пересек немецкую границу возле Саарбрюккена[234] и таким образом развязал войну[235], жена подарила мне дочь. Спустя два года к ней добавился сын. Дочь я назвал Гертой, выполняя обет, данный на случай, если французский флот не сможет взять в плен одноименное немецкое судно, за которым он гонялся по всем морям. Четверо моих старших детей во время объявления войны отдыхали на морских пляжах Гельголанда[236] и вынуждены были вместе с прочими купальщиками поскорее оттуда бежать, дабы возможная блокада не преградила им путь к дому. В качестве доказательства сильнейших патриотических чувств, охвативших всю нацию, я могу показать телеграфную депешу, посланную моим 16-летним сыном из Куксхафена[237]. В депеше всего три слова: «Хочу в армию». К моему счастью, желание это не могло претвориться в жизнь, так как в прусскую армию брали только юношей, уже достигших 17-летнего возраста.

Эта война с Францией закончилась так же быстро, как конфликт 1866 года, и закончилась полным триумфом Германии. Радостное осознание того, что вся Германия впервые за историю существования сражается едиными силами, под едиными флагами, смягчало горечь тяжелых потерь, которыми была оплачена победа, и подавляло глубокую печаль, возбуждаемую войной. Это было замечательное время великого и всеобщего душевного подъема. У всех, кто через него прошел, остались о нем неизгладимые воспоминания, и даже у более поздних поколений упоминание о событиях, когда нация под руководством своих лидеров забыла о позорных разногласиях и сплотилась в единую мощную семью, вызывает неподдельное восхищение.

Уйдя из политики еще в 1866 году, я тем не менее продолжал активно интересоваться общественной жизнью и принимать в ней самое деятельное участие. Одним из основных вопросов, который меня живо волновал много лет, был вопрос о патентах. Мне уже давно было ясно, что крайне слабая правовая защищенность изобретателя препятствует нормальному развитию предпринимательства в стране и является одним из главных тормозов на пути прогресса. Конечно, в Пруссии и в других крупных немецких государствах выдавались патенты на изобретения, но решение об их выдаче было целиком во власти местной администрации, а срок действия не превышал трех лет. И даже в этот короткий период защита от подделок была крайне слабой, потому что мало кто брал патенты во всех союзных государствах, ибо каждый дополнительный патент нового государства стоил новых усилий по его получению, а некоторые малые государства не давали их в принципе. Следствием было то, что изобретатель искал своим перспективным творениям практическое применение не в родном отечестве, а в Великобритании, Франции и Северной Америке. Стоит ли после этого удивляться, что все самые передовые и высокотехнологичные товары приходили на наш рынок большей частью из-за рубежа? В результате покупатель потерял доверие к отечественной промышленности и старался всегда купить импортное, так что даже хорошие немецкие производители вынуждены были стыдливо прикрываться заграничными клеймами или торговать под чужими флагами.

Несостоятельность прусской патентной системы была несомненной. Патенты здесь брали в основном только для того, чтобы доказать сам факт, приоритет изобретателя в данном конкретном новшестве. К этому стоит добавить, что правившая тогда партия расценивала патентное законодательство как пережиток старой монополистической эпохи, препятствующий развитию свободной торговли. Летом 1863 года прусским министром торговли был даже выпущен для всех торгово-промышленных палат государства особый циркуляр, в котором говорилось о бесполезности и даже вредности патентной системы и поднимался вопрос о полном отказе от нее. Это заставило меня написать записку для Берлинской торгово-промышленной палаты, Совета Берлинского купеческого общества, в которой я высказал диаметрально противоположную точку зрения – о безусловной необходимости и крайней полезности, развития предпринимательства, патентного права. В той же записке были предложены наиболее рациональные, по моему мнению, нормы, коими это право должно обладать.

Мои аргументы убедили членов Совета, хотя он целиком состоял из крупных и независимых торговцев, записка была единогласно принята как общее мнение палаты и доведена до сведения палат других городов. Те, что еще не успели определиться и обозначить свое мнение, присоединились к нам, после чего предложение об отказе от патентов было отклонено.

Этот успех вдохновил меня позже начать серьезную агитацию за принятие в Германии патентного закона, основанного на предложенных мной принципах. Я послал письма большому числу видных людей, в которых предложил проявить свой интерес к вопросу и учредить Союз защиты патентов, в задачу которого входило бы создание эффективного Немецкого патентного законодательства. Призыв мой нашел широкую поддержку, и вскоре общество под моим председательством было создано и приступило к работе. Мне доставляет удовольствие вспоминать разворачивавшиеся на его заседаниях жаркие споры, в которых принимали активное участие такие зубры юриспруденции, как профессор Клостерманн[238], мэр Андре[239] и доктор Розенталь[240]. В результате бурных обсуждений на свет появился проект закона о патентах, который опирался (на мой взгляд) на мои положения 1863 года. В его основу были положены: обязательная проверка идеи на новизну с публикацией описания, чтобы дать возможность опротестовать законность патента; облагаемая ежегодным растущим налогом защита сроком до 15 лет при условии публикации полного описания изобретения; и, наконец, создание патентного суда, в юрисдикцию которого входило решение дел о приоритетах на изобретения и вынесение постановлений о действительности либо недействительности действующих патентов.

Законопроект получил всеобщее одобрение. Даже торговцы, которым, казалось бы, патентная защита только мешала, нашли удовлетворение в том, что теперь любое изобретение или новшество обязательно публиковалось и мысли, положенные в его основу, становились общим достоянием и успешно применялись в других областях. Но до официального приема закона прошло еще довольно много времени. Я смею надеяться, что записка, с которой я как председатель Союза защиты патентов обратился непосредственно к канцлеру, внесла значительный вклад в дело скорейшего принятия действующих сейчас имперских норм патентного права. В ней я указал на низкий престиж продукции немецкой промышленности, известной во всем мире как «дешево и плохенько», и вновь подчеркнул, что для еще большего сплочения молодого немецкого рейха[241] было бы важно, если бы тысячи промышленников и инженеров со всех концов страны получили под крылом государства долгожданную защиту для своей интеллектуальной собственности.

В 1876 году состоялась встреча предпринимателей, представителей государственной администрации и юристов со всей Германии, которые совместно обсудили представленный Союзом проект и приняли его как основу для будущего законного акта. С некоторыми незначительными поправками он наконец был принят парламентом и впоследствии оказал большую помощь немецкой промышленности, способствуя укреплению уважения к ней не только дома, но и за рубежом. С тех пор клеймо «дешево и плохенько», справедливо повешенное на нее профессором Рело[242] на выставке в Филадельфии в 1876 году, постепенно уходит в историю.

Трансатлантический кабель

Теперь я позволю себе продолжить описание развития нашего лондонского предприятия, чуть было не рухнувшего после неудачных попыток прокладки кабеля между Испанией и Алжиром в 1864 году. Отделившаяся тогда от основной компании фирма «Братья Сименс» быстро и уверенно развивалась под руководством моего брата Вильгельма как фабричное предприятие. В конце 1860-х годов он в частном порядке вел еще несколько инженерно-технических проектов, в которых добился большого успеха, и ему для нормального управления хронически не хватало времени. Поэтому он настоятельно пожелал, чтобы наш брат Карл, не особенно загруженный работами по ремонту и обслуживанию российского телеграфа, принял на себя руководство лондонским телеграфным производством. Карл от предложения отказываться не стал, поскольку в России ему тогда и правда делать было особенно нечего.

Примерно в ту же пору мой компаньон Гальске заявил о своем выходе из берлинского бизнеса, и мы, три брата, приняли решение о полном преобразовании деловых взаимоотношений наших фирм. Была создана особая коалиция компаний, в которой каждый участник сохранял независимое управление и делопроизводство, а прибыль или убытки делились на всех. Кроме нас, трех братьев со своими фирмами, других участников в коалиции не было. Поэтому, пока Карл помогал Вильгельму в Лондоне, управление делами санкт-петербургской фирмы было поручено толковому наемному администратору.

Насколько выросла после этого лондонская фирма «Братья Сименс», хорошо описано в уже упоминавшейся книге господина Уильяма Пола, посвященной жизни моего брата Вильгельма. Поэтому здесь я остановлюсь лишь на нескольких моментах, связанных с деятельностью моей и Карла.

Когда в 1869 году Карл приехал в Лондон, завод в Чарльтоне, на котором изготавливалась самая различная электромеханическая аппаратура, работал на полную мощность. Самым тесным образом с ним была связана кабельная фабрика, на которой уже было произведено значительное количество промышленного кабеля. Проверяя английский правительственный кабель, я сразу сказал, что могу поручиться лишь за тот, который пройдет полные испытания на всех стадиях производства с научной тщательностью и точностью. Разработанная тогда мной система проверки показала себя с самой лучшей стороны и дала прекрасные результаты.

Выдающийся успех линии Мальта-Александрия, которую мы тестировали для правительства Великобритании с помощью этой системы, значительно поднял престиж нашей фирмы в глазах англичан. Возможно, именно по этой причине единственный в Англии завод, производивший по моей технологии изолированный бесшовной гуттаперчей провод, всячески задерживал поставки очищенной гуттаперчи, которую мы у него покупали. Поэтому мы решили создать собственное предприятие по ее производству, и это нам вполне удалось. Таким образом мы обеспечили себе возможность проведения больших прокладочных работ и тем самым разрушили монополию сложившегося к тому времени небольшого круга компаний, стремившихся прибрать к рукам все, что касалось подводных телеграфных линий. Уже вскоре моим братьям удалось учредить компанию, которая поручила нам прокладку независимого прямого кабеля между Ирландией и Соединенными Штатами. Необходимые для этого немалые средства нам пришлось собирать на континенте, так как английский рынок из-за высокой конкуренции был для нас закрыт.

Вильгельм проявил свой огромный конструкторский талант, спроектировав для этой прокладки специально предназначенный для укладки кабеля пароход, которому мы дали имя «Фарадей»[243]. Карл взял на себя командование пароходом на время работ. Я был уверен, что он справится с этой задачей. Все задатки для этого у него присутствовали: Карл был весьма наблюдателен и всегда строго придерживался принятых решений. Сам я не принимал участия в подводной прокладке, а дойдя на груженном кабелем «Фарадее» до начальной точки, деревеньки Баллинскеллигс[244] на западном побережье Ирландии, взял на себя управление сухопутными работами по соединению морской линии с наземной станцией.

Стояла прекрасная погода, и поначалу все шло замечательно. Успешно был пройден крутой прибрежный участок, на котором дно океана резко уходило на большую глубину, а электрические испытания говорили о безупречном состоянии кабеля. И вдруг мы обнаружили небольшой дефект изоляции, настолько небольшой, что найти его смогли только благодаря высокочувствительным приборам. Раньше на такое повреждение никто даже не обратил бы внимания, поскольку оно не сильно мешало передаче знаков телеграфной азбуки. Но нам хотелось проложить совершенно безупречную линию, и мы решили вновь поднять на борт для ремонта дефектный участок, благо он был еще недалеко за кораблем. Вначале, как мне сообщали по телеграфу, работы по поднятию, несмотря на большую глубину (18 000 футов), шли хорошо. И вдруг луч гальванометра резко рванула к нулю и вообще исчезла из поля моего зрения, что могло означать одно – кабель разорвался! Найти и поднять с такой огромной глубины его оборванный конец представлялось совершенно нереальным.

Это был тяжелейший удар, угрожавший не только нашей личной репутации, но и деловой репутации наших компаний. Новость об аварии в течение часа облетела всю Англию и была встречена везде с самыми противоречивыми чувствами. Никто не верил в то, что потерянный в океанской бездне кабель можно спасти. Вильгельм по телеграфу предлагал бросить его и начать прокладку заново. Но я был уверен, что Карл не вернется, не попытавшись спасти положение. Поэтому я спокойно сидел и следил за слабыми колебаниями луча гальванометра. Я знал, что колебания эти наверняка означают, что поисковый якорь натыкается на конец кабеля. Луч то колебалась, то вновь замирала, никаких сообщений с судна не поступало. Так, в напряженном ожидании, прошло двое суток. Вдруг зеркало резко качнулось! Это могло означать только одно: оборванный медный конец коснулся чего-то металлического. И опять несколько часов слабых колебаний, в которых я видел прерывистое движение поднимающей якорь с зацепленным кабелем судовой лебедки. Вслед за этим колебания на несколько часов пропали. Мои светлые надежды уже почти рассеялись, вновь уступив место тоскливому ожиданию, но тут луч рванул, явно гонимый силой тока, подававшегося непосредственно с батарей парохода. Мою радость, как и ликование всего персонала станции, сложно себе представить. Случилось невероятное! Кабель был найден и поднят без повреждения с океанской глубины, превосходившей высоту Монблана. Для того чтобы такое стало возможным, в нашу пользу должна была сложиться масса обстоятельств. Хорошее песчаное дно, хорошая погода, хорошее поисковое и подъемное оборудование, хорошо управляемое судно с хорошим капитаном – все это, помноженное на безоговорочную веру в удачу и в возможность исправления дела собственными силами, привело казавшиеся всем напрасными старания Карла к счастливому исходу. Потом он рассказал мне, что только спуск якоря занял более 7 часов, и только когда последний коснулся дна, брат понял, как глубок был океан в этом месте. После этого он почти потерял всякую надежду на то, что кабель будет найден, и то, что все закончилось так удачно, его сильно удивило.

После успешного устранения неисправности и восстановления связи прокладка несколько дней шла без приключений. Затем с корабля сообщили о плохих погодных условиях, а вскоре в кабеле было обнаружено еще одно незначительное повреждение. Ремонт, в надежде на улучшение погоды, решено было отложить до тех пор, пока корабль не достигнет мелководья у Ньюфаундленда[245]. Однако поднять кабель из-за скалистого дна было не так просто, а погода никак не хотела улучшаться. Большое количество кабеля было потеряно, и «Фарадей» вынужден был вернуться в Англию, чтобы взять новую партию и пополнить истощившиеся запасы угля. Но и со второго захода повреждение не удалось исправить полностью. Для того чтобы линия получилась поистине безупречной, «Фарадею» пришлось вернуться в Англию еще раз.

Эта наша первая трансатлантическая прокладка была не только чрезвычайно поучительна, но и привела к полному пониманию того, как должна быть организована подобная работа в глубоких водах. Мы наглядно показали, что прокладывать или ремонтировать кабель на значительной глубине можно и при плохой погоде, в любой сезон при условии, что работы будут вестись со специально устроенного для этого большого парохода. Потери из-за ремонта кабеля, выбранного нами для трансатлантической прокладки, натолкнули Карла на мысль о его неразумном устройстве. Для уменьшения удельного веса кабеля его защищали обмоткой из стальной, обвитой пенькой или джутом проволоки. При быстром движении она скручивала кабель, и он ложился кольцами и петлями, что потом мешало или даже делало вообще невозможными попытки его поднять. Впоследствии по предложению Карла мы просто стали заключать проволоку в стальную оболочку, и это сразу решило все проблемы, с которыми нам пришлось столкнуться при первой глубоководной прокладке.

Я не стану здесь рассказывать о различных улучшениях и усовершенствованиях в способах прокладки, к которым мы пришли на сегодняшний день, замечу только, что созданная мной еще в 1857 году при прокладке кабеля между Кальяри и Боной теория оправдалась полностью. Как уже было сказано, я математически обработал ее, развил и изложил в докладе Берлинской академии наук и Лондонскому обществу телеграфных инженеров и электротехников, и, по моему мнению, добавить к ней что-то существенное уже вряд ли можно.

С прокладкой этого нашего первого трансатлантического кабеля было связано много неприятных моментов. Один из них пришелся на очень неблагоприятное время и сильно меня ранил.

В 1874 году Берлинская королевская академия наук избрала меня в свои действительные члены. Это была честь, которой до того удостаивались только настоящие ученые в полном смысле этого слова. В день, когда я на торжественном собрании академии должен был произнести инаугурационную речь, уже при выходе из дома мне принесли телеграмму из Лондона, в которой говорилось, что «Фарадей» раздавлен айсбергами и погиб вместе со всем экипажем. Мне пришлось проявить все свое самообладание, чтобы, несмотря на это страшное известие, все же выступить с требуемой речью. Лишь немногие близкие друзья заметили мое сильное скрытое волнение. Конечно, я с самого момента прочтения надеялся, что эта ужасная весть выдумана нашими врагами в Америке и оттуда же послана, и вскоре выяснилось, что я был абсолютно прав. Никаких подтверждений катастрофы ниоткуда не поступало, а спустя несколько дней «Фарадей» вышел на связь из Галифакса[246] и сообщил, что задержался в открытом море из-за густого тумана.

Успешное завершение прокладки американского кабеля сразу подняло нашу лондонскую компанию в высшие сферы английской промышленности. Самый признанный авторитет в области электротехники, сэр Уильям Томсон, испытав нашу линию, нашел ее абсолютно точной и способной к передачам на самых высоких скоростях. Немаловажно было и то, что «кабельное кольцо» телеграфных монополистов во главе с сэром Уильямом Пендерсом[247] было наконец прорвано. Конечно, они тут же попытались восстановить свои позиции, предложив присоединиться к ним со своим кабелем, и нам это пошло на пользу. А вскоре одна французская компания при нашей поддержке проложила еще один «независимый» кабель, который также был куплен «Глобом», как часто называли «кольцо», но при этом уже был задействован американский капитал. В 1881 году мой брат Вильгельм получил телеграмму, в которой известный железнодорожный магнат, господин Гулд[248], заказал проложить двойной кабель из Европы в Америку по образцу последнего из проложенных нами, французского, так называемого кабеля Пуйе-Кертье[249]. Свидетельством высокой репутации, какой пользовалась наша компания не только в родной Европе, но и далеко за океаном, было то, что он не стал настаивать на подписании контракта нашим представителем, которого мы хотели послать для этой цели в США. При этом он заявил, что «полностью нам доверяет», и перевел нам в счет аванса значительную сумму. Это было тем более символично, что господин Гулд слыл в Америке очень дальновидным человеком и осторожным бизнесменом, а в нашем деле речь шла о многомиллионных затратах. В любом случае он поступил правильно, так как его безграничное доверие побудило моих братьев предложить ему самые выгодные условия контракта. Гулдовские кабели также после некоторой борьбы слились с «Глобом», но это в очередной раз прорвало кабельную монополию. В 1884 году известные американцы Маккей[250] и Беннетт[251] заказали «Братьям Сименс» два кабеля от английского побережья до Нью-Йорка, которые были замечательно проложены менее чем за год и до сих пор сохраняют независимость от «кабельного кольца».

Все эти шесть трансатлантических кабелей были заложены с парохода «Фарадей», который зарекомендовал себя как замечательное кабелеукладочное судно и послужил моделью для подобных целевых кораблей других фирм. Двойной винт с развернутыми в разные стороны лопастями, примененный впервые именно на нем, придал огромному судну грузоподъемностью почти 5000 тонн небывалую до той поры управляемость, которая позволяла вести прокладку и ремонтные работы в любое время года и при любой погоде.

Карл, после того как по его предложению лондонская компания была преобразована в своего рода семейную корпорацию, в 1880 году вернулся домой, в Санкт-Петербург. Вильгельм, к огромной нашей скорби, в 1883 году скоропостижно скончался, оставив незавершенными множество своих проектов. Исполнительным директором лондонской компании мы назначили служившего у нас верой и правдой уже много лет господина Лоффлера, которого недавно сменил на этом посту молодой член семьи Александр Сименс.

Рабочие и служащие

Избрание действительным членом Берлинской академии наук не только было для меня большой честью, поскольку я никогда не принадлежал к профессиональным ученым в буквальном смысле этого слова, но и оказало огромное влияние на мою последующую жизнь. Как правильно сказал в ответе на мою инаугурационную речь мой друг, председатель собрания, секретарь академии Дюбуа-Реймон, душа и ум мои больше тяготели к науке, чем к технике. Научные изыскания были моей первой любовью в пору юности. Любовь к науке сохранилась и в преклонном возрасте, про который не могу точно сказать, доволен я им или нет. И при этом я всю жизнь стремился поставить науку на службу технике и людям, сделав ее более доступной для практической жизни. Я заявил об этом в своей речи и выразил уверенность в том, что наука не может развиваться для того, чтобы удовлетворить жажду знаний ограниченного числа ее приверженцев, но должна увеличивать багаж знаний и навыков всего человечества, продвигая его на более высокие уровни культуры. Важно отметить, что мой друг Дюбуа в ответной речи приветствовал мое вступление «в мир академии, в которой науке служат ради самой науки». В самом деле, чисто научное исследование не может преследовать достижение практических целей. Особенность немецкого ученого всегда заключалась в том, что он занимается наукой ради нее самой и для того, чтобы удовлетворить свою жажду знаний. И в этом смысле я тоже могу причислить себя скорее к ученым, чем к техникам, так как в своих научных изысканиях крайне редко, только в особых случаях, руководствовался соображениями практической выгоды. Вступление в узкий круг видных деятелей науки должно было придать мне вдохновения и послужить хорошим стимулом для новых научных работ. Добавлю к этому, что даже сам устав академии послужил для меня благотворной силой, ибо по нему каждый действительный член должен был в соответствии с прописанным в нем порядком выступать с лекциями, которые потом печатались в ее бюллетенях. Уклоняться от такой обязанности было неудобно, и это заставило меня взяться за завершение некоторых работ, которые я при других обстоятельствах мог бы отложить «на потом» в пользу того, что мне на данный момент более интересно. А мог и вообще про них забыть. До моего вступления в круг академиков я редко публиковал свои работы, довольствуясь просто удовлетворением от пополнения собственных знаний. Хотя, конечно, меня расстраивало, когда кто-то другой приходил к таким же результатам, к каким я пришел уже давно, и первым их публиковал. Теперь же я должен был публиковать в год одну или две серьезные научные работы. С этим было связано и то, что в своих академических лекциях я больше внимания уделял рассмотрению общенаучных вопросов и меньше – наиболее интересовавшей меня электротехнике. Лекции состояли частично из мыслей и размышлений, которые я накопил за время жизни, а теперь объединил и научно обработал, частично – из новых явлений, которые возбуждали мой интерес и страсть к их более тщательному исследованию. В конце воспоминаний я более подробно расскажу об этих чисто научных работах.

Хотя с момента вступления в академию я стал уделять значительно больше времени решению чисто научных задач, никак не связанных с профессиональными делами, тем не менее последним я также отдавал необходимую дань. Управление берлинской компанией обычно отнимало у меня весь рабочий день без остатка. Многосторонняя деятельность фирмы и широчайший географический охват, который со временем все более увеличивался, делали мою работу очень сложной. Хотя значительная ее часть была переложена на плечи толковых администраторов, даже остававшееся было для меня беспокойным, кропотливым трудом.

Мне давно было ясно, что на раннем этапе развития молодая компания может добиться успеха лишь в том случае, если каждый ее сотрудник будет понимать, что его личное положение и состояние целиком зависят от общей и дружной работы всего коллектива. Чтобы добиться этого понимания, необходимо было заинтересовать каждого рабочего, предложив ему определенную долю в общей прибыли. Мои братья целиком разделяли это мое убеждение, и подобный принцип был положен в основу работы всех наших компаний. Официальные постановления на этот счет были приняты осенью 1872 года, в день 25-летия нашей первоначальной берлинской фирмы. Мы решили, что довольно значительная часть ежегодной прибыли будет теперь выплачиваться в качестве премий всем сотрудникам; кроме того, будет создан фонд для пособий при несчастных случаях. Мы также подарили всем сотрудникам 60 000 талеров, положенных в качестве первого взноса в созданную пенсионную кассу. Пенсия выдавалась каждому по случаю старости или инвалидности из расчета по 5 талеров за каждый полный год работы рабочему и по 10 талеров за год работы – служащему.

Это наше решение почти за 20 лет существования доказало свою безусловную полезность. Не в последней степени благодаря ему рабочие и служащие компании считают ее почти родной и воспринимают ее интересы как свои собственные. Служащие чрезвычайно редко уходят к другим предпринимателям, так как видят в работе на фирме свое обеспеченное будущее. Рабочие держатся за свое место, понимая, что чем дольше они проработают, тем больше будет положенная пенсия. После 30 лет непрерывной службы полагается полная пенсия в размере двух третей от оклада. Это имеет важное практическое значение, так как многие здоровые и крепкие пенсионеры, уже получая пенсию, продолжают работать, желая получать вдобавок к ней заработную плату. Но едва ли не больше, чем перспективы пенсионного обеспечения, работников привязывает к компании также связанный с пенсионной кассой фонд поддержки вдов и сирот сотрудников фирмы. Оказалось, что эта форма поддержки более действенна, чем пенсион по инвалидности, так как рабочего больше волновало, как будут жить члены его семьи, если его вдруг не станет, чем то, как он сам будет жить, став инвалидом. Вместе с тем престарелый работник почти всегда не только знает, но и любит свое дело и расстается с ним с большой неохотой. Таким образом, пенсионная касса, пополнявшаяся за счет набегавших процентов и подушных взносов компании, несмотря на то что распределяли ее сами рабочие, только в меньшей своей части шла на выплату именно пенсий, а в большей – на поддержку вдов и сирот. Но самое большое внимание уделялось постоянному росту капитала кассы, что являлось для рабочих страховкой на случай возможного закрытия фирмы.

Нас обвиняли, что этим своим постановлением мы привязываем сотрудников, так как, уйдя с работы, они теряли все свои накопленные права. Это совершенно верно, но тяжесть обвинения мы несколько смягчали тем, что увольняемым из-за сокращения объемов работ сотрудникам выдавался особый сертификат, по которому они в случае, если место опять создавалось, имели преимущество на устройство перед другими соискателями. Кроме того, пенсионная система сильно ограничивала свободу стачек, так как по уставу кассы отказ от работы приравнивался к уходу с предприятия по собственному желанию и вел к обнулению стажа. Но преобладание на предприятии постоянного контингента сотрудников, которое и стимулировалось пенсионной кассой, выгодно для всех сторон, ибо только при этом условии фабрика или завод может нормально функционировать и даже в условиях тяжелого кризиса выплачивать сотрудникам хотя бы необходимый прожиточный минимум. Каждый крупный завод должен создать подобную кассу, в которую рабочие ничего не вносят, но управляют ею – разумеется, под контролем компании. Тем более что это прекрасный способ справедливой борьбы с пристрастием к забастовкам, которые часто наносят огромный вред не только предприятиям, но и самим забастовщикам.

Конечно, не совсем правильно, что государственное пенсионное законодательство не учитывает уже созданные или создаваемые частные пенсионные фонды и предприниматель, их создавший, вынужден платить за каждого работника дважды. Тем не менее именно частные фонды помощи ведут к укреплению мира и согласия между работником и работодателем, способствуют созданию постоянного контингента сотрудников, что вполне окупает и оправдывает эти дополнительные расходы.

Следует признать, что именно корпоративному духу, созданному этими установлениями и связавшими воедино весь коллектив «Сименс и Гальске», компания в значительной мере обязана достигнутыми успехами.

Это подводит меня к вопросу, насколько вообще соответствует общественным интересам и благу возможность создания больших коммерческих компаний, находящихся в собственности у семьи основателя. Можно сказать, что такие большие торговые дома являются препятствием для роста множества маленьких предприятий и, следовательно, вредят общему развитию. Во многих случаях это следует признать верным. Везде, где мелкие ремесленники поддерживают качество своей продукции на высоте, способствующей ее экспорту, большие и конкурирующие с ними фабрики действительно вредны. Но там, где развиваются новые отрасли промышленности и открываются новые рынки, большие предприятия с централизованной структурой и крупным капиталом необходимы. Такие капиталы под конкретные цели легче всего собрать, создав акционерное общество, для которого главным в соответствии даже с собственными внутренними правилами будет получение как можно большей прибыли. Поэтому в работе оно постарается использовать уже существующие, проверенные методы работы и оборудование, ибо открытие новых путей почти всегда связано с повышенными рисками и большими расходами. Для этого требуются специалисты, обладающие большим запасом знаний и опыта, какие редко встречаются в подобных акционерных компаниях, которые к тому же часто меняют свой управленческий состав. Такое накопление капитала, знаний и опыта характерно только для предприятий с длинной историей, переходящих по наследству от старших членов одного семейства к более молодым. Большие торговые дома в Средние века не ставили себе единственной целью накопление капитала, а считали за честь и обязанность служить своим соотечественникам тем, что открывали новые рынки, производили новые товары, прокладывали новые торговые пути. Это чувство долга перед отечеством передавалось от поколения к поколению как фамильная ценность. Сегодня, в эпоху торжества науки, следует призвать крупные технические компании использовать всю свою энергию для помощи своей стране в больших сражениях цивилизованного мира и в занятии ею лидирующих позиций или, по крайней мере, подобающего ей по характеру и положению места. Наши политические институты еще почти повсеместно построены на феодальной системе, когда главной фигурой, носителем и опорой государственной власти считается крупный землевладелец, которому со стороны государства оказывается почет и даются всяческие преференции. В наше время уже невозможно признавать обоснованность этих привилегий. Не в имуществе – любого рода движимости – состоит сегодня и будет состоять в дальнейшем источник силы государства, но в духе, который его поддерживает и помогает развиваться. Даже если согласиться с тем, что наследственные землевладельцы по традициям и воспитанию крепче связаны с государством и, следовательно, укрепляют его больше, чем не так сильно привязанные к земле и значительно более подвижные капиталисты, все равно в наше время их уже недостаточно для того, чтобы уберечь государство от нищеты и упадка. Сегодня такую защиту можно найти только в сознательном сотрудничестве всех духовных сил нации, поддержание и развитие которых должны стать одной из главнейших задач современного государства.

Император

Несмотря на то что своего положения в обществе я добивался только собственными усилиями и сознание этого доставляет мне истинное удовольствие, я всегда с благодарностью признавал, что начало моего пути было положено службой в прусской армии Фридриха Великого. Я считаю, что единственный путь, на котором я мог развиваться, мне открыл тот самый личный приказ Фридриха Вильгельма III, благодаря которому меня приняли на военную службу. Впоследствии я часто имел возможность убедиться в верности слов отца о том, что, несмотря на все недовольство прусской политикой, навязанной ей Священным союзом[252], именно Пруссия все еще остается единственным оплотом Германии и надеждой для всех немецких патриотов. Я могу сказать, что вся моя врожденная любовь к отечеству в первую очередь основывалась на любви к Пруссии и на верности пяти ее королям, под властью которых я жил и которым был предан и благодарен. Не только знания и духовная культура, которые я приобрел в прусских военных училищах, помогли мне в дальнейшей жизни, но и уважаемое государством и обществом положение офицера прусской армии.

Как я уже говорил, Пруссия до середины этого века была в значительной мере военно-бюрократическим государством, в котором особой честью и правами пользовались только дворяне и крупные землевладельцы. Достойная промышленность практически отсутствовала, несмотря на тщетные попытки наиболее просвещенных членов правительства, таких как Беут, развить ее из мелких ремесленных хозяйств. А поскольку и торговля в стране была крайне ограниченной, то не было и развитого среднего класса, нормального противовеса военным, чиновникам и дворянству. В подобных условиях было очень важно, что я как офицер имел доступ в высшие социальные круги.

В Пруссии было принято, что каждый офицер независимо от того, имеет он дворянское звание или нет, должен периодически появляться в придворном обществе. Уже в начале зимы 1838 года, еще будучи молодым офицером Артиллерийской и Инженерной школ, я присутствовал на больших праздниках в королевском дворце и с тех пор, вот уже более полувека, регулярно посещаю эти празднества, в которых как в зеркале отражаются все происходящие в берлинском обществе и в стране события. На этих собраниях я неоднократно имел возможность лично общаться с членами королевской семьи.

Как упоминалось ранее, я еще в молодости имел причину благодарить принца Пруссии за его проявленную ко мне в Санкт-Петербурге доброту и помощь в вызволении из русского плена. Эта благодарность до сих пор живет в моем сердце, но она не смогла мне помешать в силу сложившихся политических обстоятельств прогневать монарха голосованием в парламенте против его планов по реорганизации армии. Только после объявления войны с Австрией и блестящей победы в ней реорганизованной прусской армии я понял всю мудрость монаршего решения и всеми силами бросился помогать нейтрализовывать вредную парламентскую оппозицию. Также я старательно и успешно агитировал за принятие милостиво предложенного вернувшимся монархом-победителем манифеста о санкциях, однако я едва ли мог надеяться, что этим искупил перед ним свою вину. Тем более я был удивлен, когда на закрытии Всемирной Парижской выставки 1867 года мне кроме французского ордена Почетного легиона был также пожалован и прусский орден Короны.

Спустя несколько лет император дал мне повод еще раз убедиться в его непревзойденной доброте и великодушии. Я уже в течение многих лет состоял членом Совета Берлинского купеческого общества и, согласно сложившейся традиции, был без всякого уведомления представлен председателем к званию коммерции советника. Император одобрил мое выдвижение, и президент полиции любезно призвал меня, чтобы лично передать радостное известие о монаршей милости. Но звание коммерции советника мне было совсем не по душе, поскольку я чувствовал себя больше ученым и техником, чем купцом. Президент полиции сразу заметил мое недовольство, но не догадывался о его действительных причинах и спросил меня, что передать императору, великодушно оказавшему мне такую честь. И тут у меня само собой вырвалось наглое заявление о том, что чин лейтенанта и звание почетного доктора философии до такой степени не вяжутся со званием коммерции советника, что от этого можно получить несварение желудка. Президент полиции пообещал передать императору мою просьбу не публиковать сообщение о моем назначении советником, после чего мы договорились встретиться на балу, который был назначен на тот же вечер. Он подошел ко мне такой веселый и рассказал, что императора весьма рассмешила моя тревога о желудке. При этом он заявил о полном своем сочувствии моему здоровью и попросил придумать для себя другую милость и высказать ее, когда он, император, на этом балу лично со мной заговорит. К сожалению, я не смог этого сделать. Для такого, как я, простого человека, не чиновника, в Пруссии не было другого возможного звания, а просить новый орден, как советовал мне главный полицейский, я не мог и не хотел, поскольку считал, что ордена с благодарностью принимают в знак награды, но не просят. Этот отказ явно обидел президента полиции, а когда император прошел мимо меня и ничего не сказал, я подумал, что вновь возбудил в нем немилость. Тем отраднее мне было узнать от полицейского, что, когда он сказал императору о моих сомнениях, монарх ответил: «Хорошо, тогда представьте его императрице».

Монаршее повеление по неизвестной мне причине тогда так и не было выполнено, да и после я вовсе не старался быть представленным императрице, поскольку заискивание перед высокими особами, в которое часто выливается такое представление, всегда было противно моей натуре. О том, что это не осталось незамеченным, я впоследствии узнал от самой императрицы. На Венской выставке 1873 года она встретилась с членами жюри от Германии, в число которых входил и я. По окончании аудиенции она сказала, обращаясь ко мне лично: «А к вам, господин Сименс, у меня отдельная претензия. Вы все время избегаете нашего общества, но более вам это не удастся». И правда, августейшая особа, словно выполняя это обещание, часто впоследствии посещала наши заводы или приглашала меня читать различные лекции об электротехнике.

Одна из этих лекций, которую я прочитал в императорском дворце, имела для меня особенное значение. Приглашение, в котором были оговорены объем, содержание и программа, продиктованная самим императором, было передано мне за день до мероприятия Великим герцогом Баденским. Тема была «Сущность и источник электричества и его применение в повседневной жизни». Составить такую лекцию было непросто, так как наши знания о природе электричества даже сейчас еще крайне невелики, однако сам факт составления программы лично императором уже показывал, что ему не просто интересен этот вопрос, но он понимает, насколько огромное значение имеет электричество для развития всей человеческой цивилизации.

Наследный принц и члены его семьи также живо интересовались научно-техническими новинками нашей фирмы и часто оказывали нам честь своими посещениями. Его доброжелательности я обязан включением моего имени в список лиц, представленных к получению диплома отличия, обнародованный в день коронации императора Фридриха. И тут моего согласия никто не спросил, а о возведении в дворянское звание я с большим удивлением узнал из газет.

Общественное поприще

Хотя я и был чрезвычайно занят научной работой и делами компании и времени мне хронически не хватало, я не потерял интереса к вопросам общественной жизни. Я состоял действительным членом множества научных, технических и научно-технических обществ, принимал участие в работе больших выставок как на коммерческих, так и на общественных началах, часто назначался правительством в различные комиссии по научно-техническим вопросам. Из всех этих видов разнообразной деятельности я расскажу лишь о нескольких достойных упоминания случаях.

Когда Имперское патентное законодательство, на подготовку которого я потратил так много сил, было наконец принято, меня пригласили хотя бы на первые несколько лет стать членом патентного ведомства. Я охотно принял это предложение, надеясь наладить его работу так, чтобы практика не сильно разошлась с теоретическими положениями закона. Таким образом, я стал официальным государственным служащим и в этом качестве был представлен князем Бисмарком к чину тайного советника[253]. Я принял его с благодарностью, так как в Пруссии титулы были явлением общепринятым и большинство моих коллег, членов Академии наук, также имели какой-нибудь из чинов.

Мне довелось в течение ряда лет состоять активным членом и заместителем председателя Ассоциации по продвижению промышленности, учрежденной отцом прусской промышленности Беутом. Под руководством государственного министра Дельбрюка[254], председательствовавшего в ней многие годы, ассоциация сделала много для развития Германии.

Я принимал самое активное участие в основанном статс-секретарем доктором фон Стефаном[255] Электротехническом обществе, был первым его действительным президентом и через доклады в нем обнародовал многие из своих изобретений. Вскоре по примеру этого берлинского в разных городах страны были созданы аналогичные общества. Даже давно уже признанное и заслуженное созданное в Лондоне моим братом Вильгельмом Общество телеграфных инженеров расширило свое название и программу понятием «электротехника». Формирование берлинского Общества можно считать стартовой точкой электротехники как отдельной отрасли техники. Даже сам термин «электротехника» впервые появился именно в названии этого Общества. Им было принята предложенная мной резолюция «обратиться к правительству с просьбой учредить в каждом техническом учебном заведении кафедру электротехники, дабы молодые инженеры имели возможность познакомиться с электрическими технологиями, которые могли бы быть полезны для их работ». Через эту, почти повсеместно принятую резолюцию Общество сыграло большую роль в скорейшем развитии всех областей электротехники. Не меньшую заслугу следует признать за ним в деле создания международной системы электрических стандартов. Эта инициатива Общества была поддержана на конгрессе, проходившем под эгидой Парижской Электрической промышленной выставки в 1881 году, и конгресс обратился к французскому правительству с просьбой созвать международную конференцию по созданию такой системы электрических мер и стандартов.

Конференция, на которой Германскую империю представляли Гельмгольц, Клаузиус, Видеман, Кирхгоф[256] и я, была проведена в Париже уже в следующем году. На ней была принята в качестве абсолютного стандарта система, предложенная Вильгельмом Вебером, с одной лишь поправкой: в нее была взята единица сопротивления из принятой уже в Англии системы СГС. Из-за невысокой точности, с которой до сих пор на практике определялась абсолютная единица сопротивления Вебера, было решено принять в качестве практического стандарта предложенную мной ртутную единицу и попросить ученых всех стран экспериментальным путем определить соотношение модифицированной СГС-единицы Вебера и широко уже распространенной единицы Сименса. По самым различным измерениям, соотношение составило 1,06, соответственно конференция приняла решение взять за основу для международного стандарта сопротивление столбика ртути с площадью поперечного сечения 1 квадратный миллиметр и длиной 106 миллиметров при температуре 0 градусов по Цельсию и дать новой единице имя «ом»[257]. Таким же образом, в честь знаменитых физиков, были названы и другие единицы предложенной системы. К сожалению, при этом было забыто имя Вильгельма Вебера, хотя он, безусловно, имел право на то, чтобы его имя было увековечено в созданной им же системе. Для меня маленькой победой было то, что измеренная лордом Рэйли[258] отличным от моего методом ртутная единица совпадала с величиной, которую мы использовали в расчетах с точностью до одной десятитысячной.

Конечно, мне было достаточно тяжело участвовать в убийстве ртутной единицы, в создание которой мной было вложено столько сил и времени. А ведь именно она дала возможность проводить нормальные, сопоставимые электрические измерения, именно она верой и правдой целое десятилетие служила всему техническому миру, именно она была принята в качестве законной международной единицы на Международной телеграфной конференции. Однако важные преимущества, которые давала теоретически построенная система стандартов, делали эту принесенную на алтарь науки и общественного интереса жертву необходимой.

Моя литературная деятельность в этот период ограничивалась, как правило, изложением моих научно-технических работ и описанием созданных механизмов. Но иногда я был вынужден отражать в письменной форме разные нападки, направленные против нашей фирмы или против меня лично. Это было важно, так как наша компания не давала рекламу, справедливо полагая, что лучшим двигателем для наших изделий должно быть их высокое качество. Поэтому безосновательные выступления против компании и ее продукции без возражений оставить было нельзя. При этом часто приходилось прибегать к помощи закона о клевете в печати, так как газетчики с большей любовью относились к своим постоянным рекламодателям, чем к нам.

Здесь я расскажу лишь об одном, наиболее интересном эпизоде, происшедшем в апреле 1877 года при посредстве газеты «Эльберфельде Цайтунг». Некий анонимный автор в своей статье сверх всякой меры расхваливал производимые в Париже динамоэлектрические машины господина Грамма[259]. Взывая в самых возвышенных выражениях к «немецкому чувству справедливости», он всячески превозносил Грамма, призывал признать его как истинного создателя динамо-машин и электрического освещения и ни единым словом не упоминал при этом Германию. В своем ответе я отметил несомненные заслуги Грамма в развитии конструкции динамоэлектрических машин, состоявших из комбинации кольца Пачинотти и моего динамоэлектрического принципа, но при этом, взывая к «немецкому чувству справедливости», призвал обращать внимание не только на чужие заслуги, что вообще характерно для немцев, но и на свои собственные. Ибо именно это, добавил я в конце ответа, является серьезным препятствием на пути развития немецкой промышленности, которая из-за любви общества к заграничным маркам вынуждена торговать на международном рынке под флагами других стран, и именно в силу этих причин продукция немецких фабрикантов считается дешевой и низкокачественной.

Я и раньше всячески пытался указать, что недостаток патриотизма ведет к самоубийственной для немецкой промышленности привычке выдавать на мировом рынке лучшие германские товары за английские, французские или американские. Тут сложно даже решить, кого первого в этом следует винить – покупателя, не желающего покупать немецкое, или производителя, идущего ради сиюминутной выгоды у него на поводу. Конечно, с момента создания новой Германской империи, давшего толчок возрождению национального духа, в этом вопросе произошли несомненные улучшения, но до полной ликвидации позорной болезни самоунижения все еще очень далеко. У наших производителей по-прежнему недостает гордости для того, чтобы производить не столько дешевую, сколько качественную продукцию, а нашей публике не хватает понимания, что хороший товар дешев даже при высокой цене. И только если они, производители и покупатели, будут действовать совместно, можно будет добиться, чтобы нация начала гордиться своей продукцией, и эта гордость станет тогда лучшей защитой для национальной промышленности. Насколько сильно развито превосходство отечественных продуктов над иностранными в Англии, я имел возможность убедиться, когда вместе со своим братом Вильгельмом наблюдал за разгрузкой судна, на котором в Лондон из Норвегии впервые привезли груз льда. Выложенный перед покупателями лед был нарезан красивыми большими кубами и смотрелся, безусловно, очень выигрышно. Брат спросил у одного из покупателей, как ему нравится этот великолепный импортный товар. Собеседник его, мясник с телосложением Геркулеса, ответил: «Да, на вид этот лед хорош, но ему далеко до настоящего английского льда». Как выяснилось из последовавшего разговора, настоящий английский лед должен был быть значительно холоднее, чем любой импортный. Такое предвзятое мнение каждого англичанина об отечественной продукции всегда влияет на его выбор, укрепляет гордость английского ремесленника или промышленника, заставляя его работать лучше, и нередко приводит к тому, что предвзятое мнение становится истинным.

Из других моих популярных литературных трудов я могу здесь рассказать о работах «Электричество на службе у человека» 1879 года и «О веке науки» 1886 года.

В первой статье я сделал упор на современное состояние электротехники и предположил, как электричество сможет преобразовать жизнь при помощи динамоэлектрических машин. Ибо до них оно лишь поражало нас своей быстротой, но не силой. С помощью электротока передавали сигналы, известия и команды, но тяжелые работы отдавались на откуп другим, менее удобным силам природы.

В лекции «О веке науки», которую я прочитал в Берлине на открытом заседании Общества естествоиспытателей и врачей осенью 1886 года, я рассмотрел изменение социальных условий жизни на фоне все растущей силы человека относительно сил природы. Я пояснял, что новые машины, опирающиеся на открытые нами физические законы, все более облегчают жизнь человека, освобождая его от тех тяжелых работ, какими он должен был заниматься раньше для того, чтобы выжить. Из этого следовало, что удовлетворение насущных жизненных потребностей, а вместе с тем и средства к получению наслаждений достаются нам все меньшей ценой и становятся все доступнее для всех категорий людей. Все это плюс разделение труда и неизбежное постепенное снижение процентных кредитных ставок приведет к тому, что превосходство крупных производств над частным трудом будет сведено к минимуму и человек придет к той социальной демократии, о которой мы пока только мечтаем, без насильственного свержения существующего строя, только путем беспрепятственного развития науки. В этой своей лекции я также попытался доказать, что планомерное изучение физической науки и ее дальнейший прогресс вовсе не приведут к деградации человека и не отвлекут его от стремления к идеалу, а, напротив, приведут к преклонению перед мудростью, которая, распространяясь на все мироздание, может сознательно его улучшить. Мне представлялось целесообразным именно в этом месте показать людям свою убежденность в том, что развитие науки принесет безусловно благодатные последствия, и тем опровергнуть ожесточенные нападки злобных фанатиков, считающих, что наука угрожает самой человеческой культуре.

Конечно, недостаточно предоставить научно-техническому прогрессу развиваться самопроизвольно его необходимо, насколько это возможно, всячески подталкивать. Для этого в Германии уже было сделано много, была создана высокоразвитая система научно-технического образования, включающая большое число университетов и политехнических школ, составлены прекрасные пособия. Не хватало только специальной организации, которая бы занималась продвижением научно-технических исследований, расширявших наши знания о мире, от которых в большой степени зависит технический прогресс. В Пруссии уже много лет существовал план создания института, целью которого была поддержка развития техники, и особенно прикладной точной механики. Комиссия, в которую я был приглашен, уже разработала проект такого института при новом, только еще строившемся политехническом училище в Шарлоттенбурге. Но один этот институт не мог решить всей проблемы поддержки научных разработок.

Необходимость создания института, в обязанности которого входило бы не обучение, а именно продвижение научных исследований, была отмечена еще на международной конференции по электрическим стандартам в Париже. Тогда во всей Германии не нашлось ни одного подходящего места, в котором можно было бы провести достаточно сложную работу по вычислению величины абсолютной единицы сопротивления Вебера. Основным предназначением университетских лабораторий было обучение, и по этой причине они почти всегда были заняты. Немецкие ученые, конечно, имели возможность пользоваться ими в свободные от работы и от студентов периоды, и они много чего сделали, но для продолжительных исследований здесь не было ни подходящего оборудования, ни достаточного места, ни нужного запаса времени. Мое предложение добавить к запланированному институту, занимающемуся поддержкой научно-технических исследований, еще один институт, который занимался бы уже исключительно этими исследованиями, было встречено остальными членами комиссии с большим сочувствием, но выполнение этого плана в сложившихся обстоятельствах было признано невозможным. Во-первых, у нас не было необходимого, достаточно большого и защищенного от вибрации, производимой интенсивным дорожным движением, помещения. А во-вторых, в Пруссии тогда было чрезвычайно трудно найти средства на строительство и последующее содержание такого института.

В моем завещании уже тогда была выделена значительная сумма денег, целью которой было поощрение научных исследований, но я был не вполне уверен в своей близкой смерти. Мне было жаль терять драгоценное время, кроме того, я боялся упустить удобный момент, когда можно было из двух институтов создать большое, отвечающее потребностям времени совместное научное предприятие. Поэтому я решил, не дожидаясь смерти, обратиться к имперскому правительству с предложением: я предоставляю правительству землю для постройки научно-исследовательского института или капитал, достаточный для покупки этой земли, а правительство берет на себя обязанности по строительству и содержанию этого института. Мое предложение было принято правительством, получило одобрение рейхстага и превратилось наконец в Государственный физико-технический институт в Шарлоттенбурге, который под руководством первого физика нашего времени, тайного советника фон Гельмгольца, стал теперь главным немецким центром научных исследований.

Шарлоттенбург. Июнь 1892 года

Корфу

В прошлом году в Гарцбурге я надеялся завершить эти воспоминания, но из-за болезни моей жены и по причине многих других проблем сделать это мне тогда не удалось. Осенью я сам перенес тяжелейший грипп, чуть не лишивший меня жизни, и вынужден был провести зиму на юге. Вместе с женой и младшей дочерью мы в декабре отправились на Корфу. Конечно, для ухода за больными там не так много удобных мест, а климат в январе и феврале заставляет вспомнить о дождливом лете в Северной Германии, но замечательное расположение города и его великолепные окрестности и в это время года доставляют истинное наслаждение. Корфу до сих пор живет плодами бывшего английского господства. Построенные англичанами великолепные дороги кое-где уже утратили свое великолепие, но по-прежнему надежно связывают основные селения острова, еще сносно действует английский водопровод, сделавший Корфу достаточно здоровым местом. До недавнего времени местные жители вполне довольствовались доходами от неимоверного количества растущих здесь оливковых деревьев, с которых даже не трудились собирать плоды. Они ждали, пока те сами упадут, и уже из упавших отбирали самые сохранившиеся. Но теперь все более широкое использование нефти и ее продуктов привело к падению цен на масло, и даже перед жителями этой Схерии[260] встала проблема заботы о хлебе насущном. Поэтому сейчас островитяне делают больший упор на виноделие, которое, конечно, много труднее, но зато и гораздо выгоднее масличного производства. С сожалением мы наблюдали, как в некоторых частях острова вырубали великолепные оливковые деревья, чтобы на их месте насадить более выгодные виноградники. Из иностранцев, почти постоянно проживающих на Корфу, остались лишь скупающие все здешнее вино французские торговцы. Насыщенный красный цвет делает его идеальным материалом для изготовления почти настоящего бордо. Раньше вино с острова не вывозили, и его выпивали сами корфиоты. Вот так быстро меняются старые привычки в наше изменчивое время!

В конце февраля, когда на плодовых деревьях начали распускаться цветы, мы покинули Корфу и направились в Неаполь, где надеялись найти лучшие погодные условия и более насыщенные развлечения. Но Апеннины были все еще покрыты снегом, и даже дорогой моему сердцу Везувий нес на себе тонкую мантию из снежных кружев, а в самом Неаполе дожди лили еще сильнее, чем на Корфу. В качестве некоторой компенсации мы получили приятное общение с семьей нашего давнего любезного друга, господина Дорна. Через месяц мы отправились в Амальфи[261], но лишь в Сорренто[262] небо Италии впервые улыбнулось нам своей долгожданной синевой. Там я наконец почувствовал, что силы ко мне вернулись. Произошло это, когда я, гуляя с женой, привлеченный красотой окружающего пейзажа, взобрался на самую высокую точку, прямо к монастырю Дезерто. Однако моей надежде еще раз подняться на Везувий, чтобы по возможности изучить его деятельность поближе и поподробнее, не суждено было сбыться из-за снова испортившейся погоды. Но я был рад его даже просто лицезреть, ибо всегда приятно глядеть на то, чему ты благодарен. Везувий же, в пору моего пребывания на нем в 1878 году, своей активностью и периодическими выбросами дал мне несомненное указание на природу своей силы и тем расширил мои представления о земных недрах и о силах, которые в них действуют.

В начале мая мы вернулись домой, но, к сожалению, я вынужден был перенести еще два мучительнейших приступа лихорадки. После того как я с радостью ощутил отступление боли, у меня появилась надежда, что это была последняя из старческих болезней и остаток дней я проведу в мире и в спокойствии, окруженный милыми и близкими моему сердцу людьми.

Заключение

Выше я много раз упоминал о моих братьях и сестрах, значивших в моей жизни так много. Сейчас я вновь вернусь к рассказу об их жизни.

Прежде всего я хочу рассказать о так рано покинувшем нас брате Вильгельме. О том, как сложилась его жизнь в чужой стране, куда он приехал, не имея в ней ни каких-либо знакомств, ни рекомендаций, не обладая сколь-нибудь серьезными средствами, как он достиг там столь высокого положения и заслуженного почета, подробно рассказал в своей книге известный английский писатель мистер Пол. Многие иностранцы, включая и немцев, находили свое счастье и делали состояние в Великобритании, но все это было большей частью основано на счастливом стечении обстоятельств или на одном конкретном изобретении, выгодном в материальном плане. Вильгельм сделал гораздо больше. Он заставил общественное мнение страны превозносить его уже при жизни и, что удивительно, даже больше после смерти как одного из лидеров, которому она обязана бурным развитием своей промышленности и широчайшим распространением и применением новых научных знаний. Неутомимый Вильгельм практическим трудом и общественной деятельностью в различных ассоциациях постарался довести английскую технику до высот современной физической науки, и надо отдать англичанам должное, что они без оговорок признали это за иностранцем. Поддерживали его в этом братья, связь с которыми не прекращалась ни на миг, и очаровательная супруга мисс Гордон, которая, происходя из почтенной шотландской семьи, помогла Вильгельму занять в английском обществе подобающее положение.

Вильгельм скончался 19 ноября 1883 года, на шестидесятом году жизни, после медленно и долго развивавшейся сердечной болезни, на которую он долгое время не обращал внимания. Неожиданная, почти скоропостижная смерть застигла его в самый разгар жизнедеятельности. Вильгельм был осыпан всеми почестями, какие только возможны в Англии для ученых и техников. Его многократно избирали президентом основных научно-технических обществ, кроме того, он был первым председателем созданного им Общества телеграфных инженеров и электротехников. Все эти общества присудили ему самые высокие свои награды, университеты Кембриджа и Оксфорда дали ему степень почетного доктора, королева Англии пожаловала ему рыцарство, и он стал называться на английский манер сэр Уильям Сименс. Его смерть вся Англия оплакивала как национальную потерю, и об этом говорили все газеты. Его со всеми почестями погребли в Вестминстерском аббатстве. Спустя год после его смерти при личном участии ведущих британских ученых и инженеров была проведена официальная церемония открытия и освящения церковного окна, которое в его честь поставила научно-техническая общественность страны. Его убитая горем жена удалилась в замечательное поместье Ширвуд, недалеко от Кембридж-Уэльса, которое оставил ей заботливый муж, и там оплакивала свою потерю. Все братья (а я, для которого Вильгельм был больше чем братом, в особенности) восприняли его смерть как жестокий удар. Прошедшее с той поры десятилетие несколько смягчило боль, но не стерло ее.

Два других моих брата, Ганс и Фердинанд, решили заняться сельским хозяйством. Ганс позже посвятил себя сельскохозяйственной технике и взял в эксплуатацию винокуренный завод в Мекленбурге. Это не принесло ему золотых дворцов, зато дало возможность не только влюбиться, но и жениться. После вступления в брак он с моей помощью приобрел производивший бутылки стекольный завод недалеко от Дрездена, которым управлял до самой смерти в 1867 году. Фердинанд и сейчас живет в своем поместье Пионтек в Восточной Пруссии. В 1856 году он вступил во второй брак, и теперь одна из двух его дочерей является женой моего сына Вильгельма. Несколько лет назад она подарила мне первого внука.

Брат Фредерик в 50-е годы активно помогал Вильгельму в работах по улучшению его регенеративного парового двигателя[263] и испарителя. В 1856 году ему в голову пришла замечательная идея использовать регенеративную систему, тогда еще весьма далекую от совершенства, в металлургии, в частности в доменных печах. Оформив, частично самостоятельно, частично вместе с Вильгельмом, в нескольких странах ряд патентов на новую модель регенеративной газовой печи, он при поддержке старшего брата открыл завод по их производству. Для того чтобы наладить подобное производство в Германии и в Австрии, он сразу после женитьбы в 1864 году перебрался в Берлин. В 1867 году, после смерти нашего дорогого брата Ганса, он принял на себя управление его стеклянным заводом, на котором благодаря незаурядному таланту техника и неукротимой энергии довел производство до совершенства. Использовав в производстве свои регенеративные системы, он придал новый, весьма мощный импульс развитию металлургии, а еще больше – стекловарения[264]. Недавно он передал дрезденский завод и относящиеся к нему небольшие чешские фабрики акционерному обществу, поскольку не видел в них уже больше простора для своей изобретательской деятельности. Сейчас он усиленно занимается усовершенствованием своих регенеративных систем и внедрением их в производство стали. Кроме того, с их помощью ему удалось усовершенствовать такую, казалось бы, далекую от всего этого область, как газовое освещение: его газовые лампы, оборудованные системой предварительного нагрева, при том же расходе газа имеют значительно большую светимость. Таким образом, он успешно выступил в деле борьбы электрического и газового освещения на стороне последнего, что, однако, никак не сказалось на наших братских отношениях. После смерти Вильгельма он взялся за продолжение тех инженерных дел, которыми тот занимался, и теперь вполне успешно их ведет. Обаятельная жена и целая армия прелестных детишек будут, надеюсь, еще много лет доставлять ему счастье и стимулировать к дальнейшей активной деятельности.

Карл нашел в России наилучшее поле для проявления своих способностей. Удачно налаженная им здесь деятельность наших крупных компаний принесла всей фирме немалую славу и значительный капитал. Но когда в 1867 году наш контракт на обслуживание российских телеграфных линий истек и правительство взяло его в свои руки, значимость санкт-петербургской компании сильно упала. В то же время сильно захворала жена Карла, и врачи настоятельно советовали ей срочно сменить климат. Тогда он переехал с семьей в Тифлис, где открыл филиал компании и взял в управление уже сильно выросшее кедабекское дело. К сожалению, несмотря ни на что, состояние его жены продолжало ухудшаться. Не помогло даже длительное проживание сначала в Вене, а потом в Берлине, где она и скончалась в 1869 году, оставив мужу одного сына и двух дочерей. Тогда я предложил Карлу остаться в Берлине и принять участие в управлении берлинской компанией. Мы оба были тогда вдовцами и как раз планировали построить для нас общий дом, когда Вильгельм попросил Карла помочь ему в Англии. Он согласился и вплоть до 1880 года жил в Лондоне и руководил вместе с Вильгельмом делами «Братьев Сименс». Как и в Санкт-Петербурге, Карл проявил себя там настоящим деловым человеком, прекрасным организатором и руководителем крупных предприятий. Под его руководством наш завод в Чарльтоне, близ Вулвича, был значительно расширен, выросла кабельная фабрика, а при ней был построен завод по очистке гуттаперчи. Но после нескольких лет проживания в Лондоне здоровье Карла, до того довольно крепкое, под воздействием сырого английского климата неожиданно пошатнулось. К тому же дети его все более тосковали по своей родной России. Поэтому в 1880 году Карл вернулся с ними в Санкт-Петербург, где опять занялся делами компании, которую довольно скоро вновь довел до цветущего состояния. Его дочери вышли в России замуж, а сын помогает управлять компанией, насколько ему позволяет серьезная глазная болезнь, которой он страдает. Здоровье же самого Карла после отъезда из Лондона полностью восстановилось. Он сам и его фирма, занимающаяся теперь главным образом устройством электрического освещения и строительством линий электропередачи, пользуются в России колоссальным уважением и имеют замечательную репутацию.

Младшие из братьев, Вальтер и Отто, оба умерли в Тифлисе и похоронены там в одной могиле. Как я уже говорил, Вальтер погиб, упав с лошади. Он был приятным, статным мужчиной с замечательными манерами, что сделало его на Кавказе весьма популярным человеком, а в отношении братьев он всегда являл собой пример самой трогательной преданности. Отто скончался через несколько лет после него. Его подвело слабое здоровье, о котором он к тому же часто забывал заботиться. Он был храбрым, талантливым человеком, но, к сожалению, не обладал необходимым самообладанием и твердостью характера и по этой причине часто доставлял нам, старшим братьям, поводы для беспокойства. В Лондоне, где под руководством Вильгельма Отто получал техническое образование, он подхватил серьезное заболевание легких, и мы решили отправить его на хорошем парусном судне в кругосветное путешествие, надеясь, что это его оздоровит. В пути он быстро оправился и в Австралию прибыл, судя по всему, уже вполне здоровым. Тут он не смог противостоять соблазну присоединиться к экспедиции, планировавшей пересечь через пустыню весь материк в поисках следов пропавшего путешественника Лейхгардта[265]. Но он был еще слишком слаб и чуть не погиб в пустыне от открывшегося кровяного кашля. Когда после многих подобных приключений он вернулся в Лондон, мы отправили его на Кавказ, который считался лучшим местом для излечения легких. И действительно, продолжительное пребывание в Кедабеке совершенно его восстановило. После внезапной гибели Вальтера Отто принял на себя его обязанности. В доме губернатора Кавказа, князя Мирского, он познакомился с вдовой погибшего во время Крымской войны брата князя и тут же в нее влюбился. К сожалению, счастье их было недолгим: Отто умер спустя всего несколько лет.

Сестра Матильда, жена профессора Гимли, умерла в Киле в 1878 году. Мы оплакивали ее как ласковую и верную сестру. Другая сестра, София, потеряла мужа, дослужившегося до должности адвоката при Верховном суде Лейпцига, уже много лет назад.

Что касается моей личной жизни, могу сказать, что я оставил управление компанией «Сименс и Гальске» в Берлине, Шарлоттенбурге, Санкт-Петербурге и Вене еще в начале 1890 года, передав его брату Карлу и моим сыновьям, Арнольду и Вильгельму. Сам я для фирмы теперь остался не более чем пайщиком и совладельцем. Как отец, я чрезвычайно рад, что мои дети прекрасно показали себя на таких ответственных и сложных постах, мой же уход на пенсию благотворно сказался на делах фирмы, реально омолодив ее управляющий состав. Последнее тем более верно, что вместе со мной ушли и мои старые помощники, управлявшие техническими делами компании: недавно почивший Фришен, фон Хефнер и Лент. Производственным компаниям, как и государствам, необходимо время от времени омолаживать управляющий состав, дабы сама компания всегда могла оставаться молодой и энергичной. Однако эта моя отставка никак не коснулась лондонского бизнеса и моих личных предприятий, что оставило разумное поле для моей все еще активной технической деятельности.

Все мои дети от первого брака имеют свои семьи и счастливы в них. Старший сын, Арнольд, взял в жены дочь моего друга Гельмгольца и уже успел добавить в наше генеалогическое древо двух сыновей.

Сейчас, на закате лет, я пытаюсь понять, каким образом мне удалось, преодолевая множество препятствий и опасностей, достичь такого почетного места в жизни и полного материального довольствия, и первое, что вижу, – это огромный вклад благоприятного стечения множества обстоятельств, и я благодарен судьбе за ту заботу, которую она ко мне проявила. Одной из главных таких случайностей было то, что начало моей деятельности проходило в пору стремительного развития науки, а электротехника находилась еще в зачаточном состоянии и представляла собой плодородную почву для всяческих изобретений и рационализаций. Но на пути моем встречались не только счастливые случайности, с некоторыми мне приходилось усиленно бороться. Вильгельм Мейер, мой милый старый друг и верный помощник, описал эту постоянную борьбу с преследовавшими меня, особенно в начале пути, неожиданными трудностями и неприятными случайностями, в которой я так преуспел и закалился, меткой студенческой поговоркой «Sau beim Pech»[266]. Я должен признать его правоту, но при этом позволю себе усомниться, что виной всему была только и исключительно слепая судьба, которая, будучи назначена провожатой по нашей жизни, то возводит нас на пики удачи, то роняет в пропасти несчастий и иногда приводит к желаемой цели. Успехи и неудачи, победы и поражения в человеческой жизни часто полностью зависят от своевременного и правильного использования открывающихся возможностей. Умение в критические моменты без ненужных и долгих колебаний принимать верное решение, несмотря на общую мечтательность натуры и привычку впадать тут и там в созерцательное состояние, очень помогло мне в жизни. Много раз это умение спасало меня в трудной ситуации. Конечно, для того чтобы им воспользоваться, приходилось прикладывать немалые умственные и психические усилия, преодолевая не только мечтательность характера, но и многие другие свои слабости. Одна из таких моих слабостей – чрезмерная доброта. Мне всегда очень сложно было отказать в обращенной ко мне просьбе, не выполнить известного мне чужого желания, вообще, сложно было сказать кому-либо что-либо неприятное, что могло человека огорчить. К счастью для меня, этой мягкости, особенно вредной для делового человека и руководителя, этой черте противостояла другая, диаметрально противоположная: я весьма легко возбуждался и впадал в гнев. Он быстро нарастал в моей душе особенно тогда, когда я видел, что люди не понимают или не хотят понять моих благих намерений либо используют их в противоположных целях. Вместе с тем гнев этот помогал мне разрядиться, ибо после того, как приступ его проходил, на душе становилось свободно и спокойно. Потом я часто говорил, что тот, с кем я вел неприятные переговоры, оказал мне большую услугу, вызвав приступ гнева и очистив тем мое сознание. Кроме того, этот гнев, как правило, всегда имел чисто психический характер и никогда не выливался в попытку физического воздействия на раздражитель. Хотя еще в юности друзья называли меня «вихрастой головой», намекая на сходство моих непослушных, торчащих волос и взрывного характера, но взрывы эти никогда не приводили к последствиям, о которых мне потом приходилось бы жалеть. Были у меня и другие черты характера, не особенно подходившие для управляющего большой компанией. Мне недоставало хорошей памяти, стремления к порядку, строгости и непреклонности. То, что, несмотря на это, мне удалось создать множество крупных предприятий и руководить ими с большим успехом, доказывает, что настоящее трудолюбие в сочетании с энергичностью и напористостью способны справиться со многими нашими слабостями или, по крайней мере, сделать их не такими опасными. И я могу вполне определенно сказать, что жажда наживы никогда не стояла у меня на первом месте и не для ее удовлетворения я брался за решение самых сложных задач. Во главе всегда стоял научно-технический интерес. Один мой деловой приятель как-то с усмешкой, довольно едко заметил, что я, конечно, работаю в интересах всего человечества, но при этом всегда держу в голове и свою личную цель. Должен сказать, что наблюдение это в определенной мере верно, ведь те предприятия, которые работают во имя общего блага, привлекают к себе всеобщий интерес и тем самым получают больше шансов на выживание и успешное дальнейшее развитие. Тем не менее я не желаю недооценивать того огромного влияния, которое оказывает на человека осознание собственного успеха вместе с радостным пониманием того, что этим успехом ты даешь возможность заработать на хлеб многим тысячам людей. Это осознание действует чрезвычайно возбуждающе, и, возможно, в этом лежит секрет разгадки весьма спорного высказывания о том, что «кому Господь дает высокий пост, тому дает и высокий разум».

Одной из причин быстрого роста наших заводов я считаю то, что в основе их продукции лежали по большей части наши собственные изобретения. Даже не будучи защищенными патентами, они всегда давали нам возможность идти на шаг впереди конкурентов, а пока те их подхватывали, мы успевали сделать еще несколько шагов вперед. Конечно, такой эффект мог сохраняться только при условии высочайшей репутации нашей фирмы, о качестве продукции которой знали во всем мире.

Кроме широчайшего общественного признания моих технических заслуг я получил такое количество наград, званий и титулов от правителей крупнейших европейских стран, университетов, академий, научно-технических учреждений и обществ, что мне уже нечего больше желать в этой области.

Я начал эти воспоминания библейским изречением: «Срок наш – 70 лет, а если в силах – 80 лет», думаю, что и его вторая часть: «и то большая часть их – труд и тяжесть» вполне ко мне применима. Жизнь моя была прекрасна, потому что она была преисполнена успешным и полезным трудом, и о чем я сейчас сожалею, так только о том, что она уже приблизилась к концу. До боли жаль сознавать, что скоро придется оставить близких и любимых мною людей и что с уходом прекратятся мои труды во имя развития науки, которой были посвящены все мои устремления.

Приложение

В своих воспоминаниях я уже неоднократно рассказывал о технических трудах, описание которых опубликовано во втором томе изданного в 1889 и в 1891 годах Юлиусом Шпрингером полного собрания моих сочинений «Научные и технические работы». Также я рассказывал о своих ранних научных статьях, поскольку они имели большое влияние на мою дальнейшую судьбу, а молодому поколению физиков они по большей части незнакомы. Однако теперь я считаю необходимым сделать несколько критических отступлений в сторону более поздних своих работ, суть которых во многом отступает от общепринятых на сегодня физических теорий, из-за чего они не признаются научной общественностью, и оценить их результаты.

В ряде статей, опубликованных в период с 1860 по 1866 год в «Анналах…» Поггендорфа, я рассказал о своих работах в области электропроводности металлов и дал описание единственного на данный момент эмпирического способа измерения их сопротивления. Мне удалось показать, что при помощи этого метода можно определить сопротивление заполненной ртутью емкости примерно призматической формы с точностью до одной десятитысячной доли, чего вполне достаточно для современных приборов, и таким образом решить вопрос абсолютной единицы сопротивления. Отныне стали возможны точные и сравнимые электрические измерения.

В ходе этих исследований я нашел верным утверждение других ученых, что сопротивление сплава разных металлов всегда превосходит по величине сумму сопротивлений этих металлов, взятых отдельно. В то же время мне удалось доказать, что закон этот верен только для твердых сплавов и не распространяется на жидкие; напротив, в жидком состоянии сопротивление металлов остается неизменным. Я показал, что такое поведение металлов можно использовать для определения удельного сопротивления тугоплавких тяжелых металлов в жидком состоянии. Далее, я обнаружил, что вообще сопротивление металлов при плавлении весьма значительно повышается и что скрытая теплота расплава увеличивает сопротивление в большей степени, чем свободное тепло твердого или жидкого проводника. Еще я нашел, что при плавке сопротивление растет непрерывно, без резких скачков, но этот плавный рост, подчиняющийся кривой сопротивления самих расплавов, происходит в пределах определенного диапазона температур. Из этого я сделал вывод, что физические процессы плавления и затвердевания подразумевают поглощение и выделение скрытой теплоты, которое происходит в некотором интервале температур во время плавления.

В более поздней работе, посвященной зависимости теплопроводности углерода от температуры, я подтвердил утверждение Матиссена о том, что его проводимость с ростом температуры увеличивается, и доказал, что возражения Бееца и Ауэрбаха[267] по этому поводу ошибочны. Для объяснения этого замечательного свойства углерода я предположил, что различные его формы – древесный уголь, графит, алмаз – есть на самом деле различные формы некоего идеального, не существующего в природе, лишенного скрытого тепла углерода, и отличаются они одна от другой как раз количеством полученной или скрытой теплоты.

Эта гипотеза получила дальнейшее подтверждение и была развита в работах, посвященных открытой Уиллоуби Смитом[268] способности селена проводить электричество на свету лучше, чем в темноте. Я обнаружил, что у селена, который при незначительном повышении температуры легко переходит из аморфного состояния, в котором он электричество не проводит, в кристаллическое, проводящее, есть еще и третье состояние. Достигается оно длительным нагреванием аморфного селена до температуры плавления, то есть примерно до 200 градусов по Цельсию. Эти два проводящих состояния значительно отличаются друг от друга. Первое из них проводит электричество подобно жидким электролитам, когда проводимость с повышением температуры растет, второе – подобно металлам, у которых она при нагревании падает. Расплавленный и затем быстро охлажденный аморфный селен при нагревании до 80 градусов отдает большую часть своей скрытой теплоты, сохранившейся при охлаждении, и получает дополнительную проводимость, но при дальнейшем нагревании почти до температуры плавления, теряя эту теплоту, приобретает металлическую проводимость, и в этом я нашел подтверждение своей гипотезы, возникшей при еще более ранних исследованиях, что электрическое сопротивление тела эквивалентно количеству свободного и связанного тепла, которое это тело может хранить. Кроме того, это доказывало, что скрытое связанное тепло имеет больше энергии для оказания сопротивления, чем свободное, и, наконец, что тела, лишенные связанного тепла, обладают проводимостью металлического типа, когда сопротивление растет по мере постепенного увеличения температуры от абсолютного нуля, при том что сопротивление самого связанного тепла во всех его проявлениях при этом падает.

Согласно этой теории все простые тела, не являющиеся аллотропными модификациями исходного металла, должны обладать проводимостью металлического типа, и вполне возможно, что так называемое активное состояние тела есть не что иное, как то самое, свободное от скрытого тепла состояние, которое я назвал металлическим. Полупроводники и неметаллы могут сохранять это состояние, не превращаясь под действием связанного тепла во что-то другое, лишь в химических соединениях. Согласно этой гипотезе следует признать, что молекулы всех твердых неметаллических тел могут принимать различные состояния покоя, стабильность которых будет напрямую зависеть от того, сколько работы было потрачено для их достижения. В химические соединения могут вступать лишь тела металлического типа. Скрытое тепло, таким образом, препятствует химическому соединению, и если соединение все-таки происходит, тепло должно высвобождаться. И наоборот, если свободное химическое тело обладает металлическим типом, в момент освобождения оно пребывает в активном состоянии. Тело само по себе, если это полупроводник или неметалл, при нагревании увеличивает свое скрытое тепло и частично, а иногда и полностью теряет проводимость. Повышение температуры делает молекулярный процесс, зависящий от поглощения тепла, менее стабильным, увеличивая электропроводность и химическое сродство. А поскольку в процессе сплава металлов образуется скрытое тепло, в сплавах сопротивление не растет пропорционально абсолютной температуре, как в простых, чистых металлах, и образовавшееся скрытое тепло становится препятствующим элементом, который увеличивает сопротивление, делая его соразмерным в отношении абсолютной температуры.

Мне удалось технически применить найденную мной вторую форму кристаллического токопроводящего селена для создания селенового фотометра.

В более ранней работе я представил доказательства того, что диэлектрик нагревается в цикле последовательного заряда и разряда, представив тем самым экспериментальное подтверждение созданной Фарадеем теории молекулярной индукции.

В 1875 году мне удалось применить на практике, в несколько измененном виде, разработанный мной еще в 1845 году метод измерения скорости прохождения электричества по проводам. Эксперимент проводился на двойной железной проводной линии длиной 12,68 километра и показал скорость, равную 32 600 географическим милям[269], что примерно соответствует результатам, к которым пришел Кирхгоф, если учесть задержку, связанную с «баночным зарядом» и с самоиндукцией. До этого, очень тщательно проведенного доктором Фрёлихом[270] опыта я склонялся к мысли, что реальная скорость электричества в проводнике неизмеримо велика, поскольку в моих опытах с резиновой, заполненной водой трубкой длиной 100 футов я не видел никакой разницы в отметках, которые оставляла электрическая искра. Скорость прохождения тока не зависела от удельного сопротивления материала, из которого был изготовлен проводник, поэтому я считал, что различные результаты, полученные Уитстоном, Физо[271], Гунеллем и другими, объяснялись замедлением, вызванным «баночным зарядом» проводника. Эксперимент развеял эти мои сомнения, но, к сожалению, у меня не было времени для того, чтобы его продолжить и развить.

Наблюдая в мае 1878 года работу Везувия, я обратился к совершенно новой для меня области науки. Мне показалось интересным, что извержения из отверстия в конусе, образовавшемся в глубине огромного кратера, происходили достаточно регулярно, с периодом в несколько секунд, и имели взрывной характер. Более внимательное наблюдение показало, что за каждым взрывом в отверстие всасывался воздух, и поток его был настолько силен, что увлекал с собой массу разбросанного вокруг шлака и камней. Я пришел к выводу, что это должны были быть горючие газы, которые, вырываясь из недр Земли, в верхней части кратера соединялись с атмосферным воздухом, затянутым туда разряжением, образованным предыдущим взрывом, и взрывались, вновь образуя область разряжения. Это наблюдение привело меня к рассмотрению вопроса о процессе формирования Земли и ее современном состоянии с физической и механической точек зрения, и мои выводы оказались отличными от тех теорий, которые на сегодняшний день являются в этой области господствующими.

В геологии до сих пор существуют две диаметрально противоположные теории: профессиональная геологическая и математическая. Первая опирается на старые, исторические воззрения о том, что Земля некогда была огненным, расплавленным шаром, а атмосферу составляла раскаленная смесь воздуха и водяного пара. Атмосфера постепенно охлаждалась, вместе с тем образовывались твердая земная кора и моря, которые из-за частичного поднятия и опускания коры покрыли ее почти повсеместно осадочными породами. Эти постоянные колебания коры вызывались внутренними силами, проявления которых мы и сейчас наблюдаем в деятельности вулканов. Сэр Уильям Томсон, лорд Кельвин, вместе с другими английскими физиками выдвинули против этой теории ряд весьма веских аргументов. Лорд Кельвин установил, что земной шар должен обладать плотностью большей, чем сталь, так как в противном случае, в соответствии с вычислениями, образующиеся под действием лунного и солнечного притяжения приливные силы в обязательном порядке сопровождались бы колебаниями земной коры, что делало бы сами морские приливы невозможными. Дж. Томсон[272] поддержал эти доводы, приведя известный физический факт, в соответствии с которым температура плавления тел, расширяющихся при затвердении, при увеличении давления понижается, а сжимающихся, напротив, повышается. А поскольку силикаты, по его мнению, при кристаллизации сжимаются на 20 %, то давление по мере увеличения глубины должно расти, несмотря на высокую температуру, и это должно препятствовать расплавлению каменных масс. Напротив, такое давление будет способствовать тому, что массы эти будут приобретать все большую твердость.

Примечательно, что две эти противоположные точки зрения о происхождении Земли вот уже много лет существуют бок о бок и не вызывают никаких дискуссий, хотя речь в них идет об основах всей практической геологии. Геологи, как я уже сказал, продолжают считать, что недра Земли пребывают под корой в жидком или газообразном состоянии, а математики поддерживают теорию жесткой Земли лорда Кельвина, не слишком заботясь о трудностях физического объяснения наблюдаемого строения земной поверхности.

Для того чтобы разрешить это противоречие, я попытался доказать, что физические основы расчетов Томсона вызывают недоверие. В первую очередь уже само утверждение Бишофа[273] о том, что плотность силикатов при переходе из жидкого состояния в твердое увеличивается примерно на 20 %, очевидно неверно, поскольку известно, что твердые силикаты плавают в расплавленных, если имеют примерно равную с ними температуру. Затем я показал, что лорд Кельвин в своих расчетах не принял во внимание время, которое необходимо вязкой Земле для того, чтобы под действием притяжения Луны или Солнца изменить свою форму. При таких изменениях формы должно происходить глобальное движение масс, распространяющееся на все тело Земли и передаваемое от молекулы к молекуле. Такому движению требуется много времени, поэтому общая приливная волна, движущаяся вместе с вращением планеты, возникнуть не может либо волна земной коры должна быть крайне незначительна. Эти доводы против математической теории твердой Земли пока не были никем опровергнуты, следовательно, при исследованиях, посвященных вопросу образования земной поверхности, можно исходить из предположения, что ядро нашей планеты жидкое или газообразное.

Что касается самого формирования земной поверхности, здесь не геолога особенно интересуют возвышенности, покрывающие почти всю землю рыхлые континентальные отложения, землетрясения и извержения вулканов. Я попытался дать всем этим явлениям физико-механическое объяснение, которое, кажется, отвечало всем моим требованиям, но традиционные (требования?) часто конфликтуют с ними и поэтому мои доводы часто просто игнорируют. По этой причине я прежде всего должен объявить несостоятельным мнение, лежащее в основе всех геологических теорий, о том, что некогда Земля находилась в огненно-жидком состоянии и была окружена раскаленной атмосферой, состоявшей из смеси газов и водяных паров. Причины, которые привели меня к такому выводу, станут ясны, если мы перейдем к той далекой эпохе, когда происходило формирование земной массы. Ее элементы тогда распределялись равномерно, и уплотнение их происходило из-за взаимного притяжения газообразных частиц. А выделение более легких веществ могло происходить только при предельном уплотнении, когда газ переходил в жидкое и твердое состояние. В ходе процесса из затвердевающей зоны начали выделяться более летучие газообразные вещества. Однако такое выделение из расплавленных недр могло происходить только очень медленно, так как более легкий удельный вес был единственной силой, которая выталкивала к периферии эти вещества. Насколько велика была разница плотности вещества в недрах Земли, точно сказать нельзя, поскольку наши знания об отношениях веществ при такой высокой температуре и при таком давлении, какие там существуют, все еще крайне незначительны. Однако кажется очевидным, что выделение нашей атмосферы и наших океанов из земной массы было делом многих геологических периодов, и оно до сих пор еще не завершено, судя по действующим гейзерам и горячим ключам. Поэтому мы вынуждены принять «гейзеровский период» как особую геологическую эпоху, которая последовала после образования твердой земной коры, когда вулканы и гейзеры в бесчисленных местах застывшей земной поверхности извергали более легкие вещества, в основной массе – воду и воздух, и посредством переменных океанских течений образовывали слоевые отложения. Теория поднятия гор внутренним давлением одинаково не согласуется с предположением об огненном или газообразном состоянии недр Земли, по которым плавает земная кора. Они могли произойти только под действием подъемных сил, который и сейчас иногда поднимают части земной поверхности. Эти силы образовались из-за постепенного охлаждения недр планеты, поскольку плотный свод коры обязательно был бы раздавлен силой собственной тяжести, если бы исчезла жидкая масса, которая поддерживает его изнутри. Феномен извержения вулканов не требует гипотезы о существовании внутреннего давления, более сильного, чем то, которое соответствует весу твердой земной коры. Нужно учесть, что более молодые слои отвердевшего камня при дальнейшем охлаждении трескаются, и это ощущается нами как землетрясения. Ясно, что эти трещины передаются сопредельным, уже остывшим слоям земной коры, которые тоже не раз подвергались разрывам в прежние геологические периоды, и тем самым устанавливается прямая связь между расплавленным ядром Земли и ее поверхностью. В эти трещины должна проникать жидкая масса, но, будучи горячей, она легче давящих на нее каменных пород, поэтому она извергается наружу, образуя горы, высота которых тем выше, чем больше разница удельного веса составляющих ее элементов. Вместе с уменьшением давления на проходящую через трещины раскаленную массу из нее освобождаются газы и пары, что еще больше уменьшает удельный вес жидкой массы, и этим вполне объясняется, почему огненная масса в вулканах поднимается так высоко. Значит, нет никакой необходимости предполагать, что в недрах Земли существует некое особое давление, нарушающее гидравлическое равновесие.

Удивительно, что профессиональные геологи уже более десятилетия оставляют без опровержения все эти, отличные от общепринятых, взгляды и даже вообще стараются их не замечать и не рассматривать.

В статье «О свете пламени» я описал ряд экспериментов над излучением света газообразными телами, частично проведенных в Дрездене вместе с моим братом Фридрихом при помощи сооруженных им специальных больших регенеративных стекловаренных печей. Из этих опытов выяснилось, что постоянные газы[274], очищенные от пыли, не светятся даже при очень высокой температуре. Зато они дают сильное тепловое излучение, поэтому можно предположить, что при дальнейшем нагревании они все-таки начнут светиться, поскольку световые лучи отличаются от тепловых лишь большей частотой, с уменьшением которой всегда падает и интенсивность излучения. В любом случае световое излучение свободных от пыли газов настолько незначительно, что свет от пламени должен сильно отличаться от света, излучаемого газами при горении. Независимо от света, порождаемого горением содержащихся в газе примесей, свет пламени есть, несомненно, электрический процесс, тесно связанный с химической перегруппировкой молекул сгоревших газов. Соответственно свет пламени можно так же считать электрическим, как и свет озоновой или гейслеровой трубки[275].

Интересный спор с астрономами, в котором принял участие, издав свой труд «On the conservation of the solar energy»[276], мой ныне покойный брат Вильгельм, пробудил во мне интерес к Солнцу, результатом которого стала работа «О возможности изменения электрического потенциала солнечной энергии и его значении для объяснения земных явлений». Мы знаем, что электрические явления производятся за счет разделения электричества на положительное и отрицательное. Если это относится и к Солнцу, то солнечный потенциал может проявиться лишь тогда, когда одно электричество будет с него удалено. Теория моего брата, утверждавшего, что солнечная материя в результате вращения Солнца уходит в космическое пространство, делала предположение о существовании солнечного потенциала возможным. Астрономы возражали, что космическое пространство не может содержать ни малейшей доли вещества, так как этим тормозилось бы движение планет, но я попытался опровергнуть их, указав, что солнечное вещество само должно вращаться вокруг Солнца с планетарной скоростью и поэтому не может мешать их движению. Я также поддержал мнение моего брата, что солнечный свет возникает в результате горения поднимающейся вверх солнечной массы, но я не совсем был согласен с ним относительно того, что источником солнечного света является горящая атмосфера, которая окружает твердую или жидкую поверхность Солнца и которая по мере сгорания отделяется от него, рассеивается под влиянием света в пространстве и затем снова притягивается Солнцем. Я полагал, что в процессе сгорания принимает участие вся газообразная масса Солнца, а отделяющаяся масса имеет лишь незначительное значение для экономии солнечного тепла, но играет при этом ключевую роль в вопросе электрического заряда светила.

Восхитительные, но еще недостаточно оцененные работы Риттера[277] уничтожили все сомнения в том, что Солнце находится в газообразном состоянии, при котором никакой отдельной солнечной атмосферы быть не может. Поэтому мы должны предположить, что в горении участвует вся солнечная масса, однако сам процесс совершается лишь в верхних слоях звезды, поскольку только там газы за счет расширения охлаждаются настолько, что могут вступать в химические реакции. Происходят они с образованием пламени и высокой температуры по всей поверхности Солнца, в то время как отделение масс, о котором говорил мой брат, может происходить лишь в экваториальном поясе Солнца и в очень ограниченных масштабах. После мощного восходящего тока солнечной материи, происходящего из-за горения солнечной массы и ее разогрева, должен следовать такой же нисходящий ток сожженного и охлажденного излучением вещества, распадающийся на великое множество мелких нисходящих токов, придающих поверхности чешуйчатый вид. В средних широтах Солнца они иногда принимают вид колоссальных спускающихся вихрей, которые темнее всей остальной поверхности Солнца. Происходит это потому, что сгоревшие газы под действием сжатия сохраняют почти ту же температуру, которую они имели при восхождении, но в то же время и по той же причине они опять рассеиваются и соответственно охлаждаются. Поэтому, а также благодаря отсутствию пламени эти спускающиеся вихри видятся нам темными солнечными пятнами. Конечно, против этой теории горения можно возразить, что спектральный анализ показывает наличие кислорода лишь в районах солнечных пятен, но весьма велика вероятность, что состав Солнца подобен составу Земли, а в таком случае недостатка в кислороде там быть не может.

Я попытался подтвердить эту солнечную теорию, допускающую возникновение и сохранение электрического солнечного потенциала, тем, что принятие ее объясняет некоторые до сих пор не объясненные земные явления. При колоссальных по сравнению с размерами Земли размерах Солнца солнечный потенциал должен вследствие электрического распределения создавать на Земле потенциал почти половинного напряжения. Освобождающееся же на земной поверхности аналогичное солнечному электричество поглощается посредством излучения и нейтрализации противоположным электричеством той материи, которая, по теории Вильгельма, отрывается от экваториальных областей Солнца. То, что это высокое электрическое напряжение незаметно на земной поверхности, является следствием величины земного радиуса. Вследствие вращения планеты электричество, связанное на ее поверхности электричеством Солнца, пробегает вокруг Земли и оказывает действие кругового тока, придавая Земле магнитные свойства. Подобно магнетизму, солнечным потенциалом можно объяснить земные токи, полярные сияния, а также другие земные феномены, зависящие от перемен, происходящих на Солнце, таких как появление солнечных пятен и вспышек. Атмосферное электричество и молнии также находят в нем свое объяснение.

В 1881 и 1884 годах я написал для Берлинской академии наук два труда под общим названием: «Вклад в теорию электромагнетизма», в которых я значительно расширил теорию магнетизма и объяснил некоторые ее, до того непонятные, части. Основой для них стали удачные эксперименты, проведенные с замкнутыми трубчатыми соленоидами, которые показали, что железо не оказывает или, по крайней мере, почти не оказывает заметного сопротивления действию магнита на расстоянии и что магнитный максимум железа не зависит от направления намагниченности. В связи с этим магнетизм, созданный в железе под действием некой магнитной силы, может быть ослаблен одновременным намагничиванием в другом направлении. То, что в круглых магнитах максимальный магнитный эффект достигается даже при слабом намагничивании, означает, что взаимное действие намагниченных молекул железа значительно мощнее прямого намагничивания. Это заставило меня несколько поправить электромагнитную теорию Вебера. Потом я узнал, что до меня правку эту уже сделал Стефан[278]. Заключалась она в том, что элементарные соленоиды должны быть двойными, свободно движущимися в пространстве в направлении магнитной силы и затем расходящимися друг от друга наподобие ножниц.

Предположим, что вся Вселенная заполнена такими двойными соленоидами, которые, согласно теории падре Секки[279] и Эдлунда[280], можно представить в виде эфирных колебаний, и плотность этих колебаний в железе и других магнитных телах выше, чем в немагнитных и в пустом пространстве. Если это действительно так, то не сложно, согласно теории Фарадея, объяснить действие магнита на расстоянии, представив его как действие, передающееся от молекулы к молекуле, от одной точки пространства к другой, и распространить на магнетизм законы молекулярной передачи тепла и электричества.

Согласно этой теории магнетизм, как и электрический ток, может возникнуть лишь в замкнутых кругах, в которых магнитный момент обратно пропорционален сопротивлению круга. Такое соображение требует введения новых понятий – «магнитное сопротивление» и «магнитопроводность» в пространстве и в магнитных телах. Соответственно пропущенный по железному стержню электрический ток способен развить лишь столько магнетизма, сколько может передать или связать этот стержень от одного полюса до другого. Мои эксперименты подтвердили эту точку зрения и показали, что магнитопроводность у мягкого железа примерно в 500 раз больше, чем у немагнитных материалов или пустого пространства.

Эти соображения будут весьма полезны для электротехников, которые смогут при проектировании электромагнитных машин для определения необходимых размеров и параметров использовать закон Ома. Понятие «магнитопроводность», впервые предложенное и употребленное, насколько я знаю, мной, сейчас весьма часто используется в научно-технических трудах, правда, без всякой ссылки на авторство.

Попытка в работе о солнечном потенциале свести некоторые метеорологические явления к нарушению безразличного равновесия в атмосфере убедила меня, что в метеорологии до сих пор не обращают должного внимания на требования механического равновесия и на принцип сохранения энергии. Современные метеорологи, пытаясь объяснить все атмосферные явления и их причины, слишком многое упускают из виду. Они вполне удовлетворены тем, что имеют возможность проследить за течением воздуха из областей с максимальным атмосферным давлением в области с минимальным давлением, и довольствуются попытками объяснить возникновение этих максимумов и минимумов изменением температуры и вращением Земли. В своей статье «О сохранении энергии в земной атмосфере» я впервые установил и закрепил принцип, что все воздушные потоки обязаны своим возникновением исключительно неравномерному нагреву воздуха солнечными лучами, а вращение Земли в состоянии лишь изменить направление этих созданных Солнцем течений, но само их породить не может. Прямым следствием этого принципа является то, что если количество живой энергии, создаваемой атмосферой при вращении Земли, постоянно, то оно должно быть равно энергии, какую могла бы иметь атмосфера, если бы солнечные лучи не вызывали меридиональных воздушных потоков, а атмосфера сохраняла скорость вращения над той частью земной поверхности, над которой она находится. В результате ускорения нагнетаемый к экватору пассатами воздух быстро нагревается и поднимается в верхние слои атмосферы, откуда начинает свое движение уже к полюсам. Однако это верхнее течение достигает полюсов лишь частично, поскольку по пути постепенно смешивается с нижним, противоположным течением. В результате нижнее течение увеличивается, а верхнее – уменьшается. Происходит это по той причине, что по мере приближения к полюсам круги широт уменьшаются. Этот действующий уже бесчисленные тысячелетия круговорот, опускающий верхнее течение вниз и отправляющий его обратно к экватору, привел к тому, что воздух верхних широт уже совершенно смешался с воздухом широт нижних и вся атмосфера теперь вращается вместе с Землей с ее скоростью. Этим вполне объясняется западное направление пассатов и восточное направление воздушных течений в средних и полярных широтах. Максимумы и минимумы атмосферного давления по сути являются результатом изменения температуры и скорости движения верхних приэкваториальных воздушных потоков и происходят от вмешательства в безразличное равновесие верхних слоев атмосферы. Если в эти слои попадает поток, который обладает более высокой или низкой температурой, чем та, которая у него должна быть в соответствии с адиабатической температурной кривой, то этим нарушается безразличное равновесие всего атмосферного столба. Восстанавливается оно восходящими или нисходящими воздушными потоками, в зависимости от того, теплым или холодным, а следовательно, легким или тяжелым было течение, нарушившее равновесие. Такое течение вверх или вниз должно продолжаться до тех пор, пока безразличное равновесие воздушного столба не будет восстановлено. При этом давление столба на землю должно установиться на уровне, соответствующем изменению температуры всего столба в том же отношении, в каком температура вторгшегося потока отличалась от адиабатической. Поскольку потребление тепла при активном расширении воздуха не зависит от его начальной температуры, восходящие потоки в различных жарких местах должны сохранить разницу температур, которая была у них перед подъемом. Отсюда следует, что относительно теплые и холодные течения воздушного потока с полюсов идут на разных высотах с различной скоростью и тем самым нарушают равновесие атмосферы в целом. Медленно текущие холодные потоки, не производя особого беспорядка, будут давить на нижние слои и сжимать их, вызывая рост атмосферного давления. Относительно легкие, горячие, а значит, быстрые потоки, восходя, напротив, будут поднимать с собой те слои, над которыми пройдут волной, создавая пониженное давление. Под действием такого восходящего потока давление будет падать до тех пор, пока в столбе не восстановится равновесие. Таким образом, перепад температур в верхних слоях в 10–20 градусов по Цельсию вызовет на поверхности Земли резкие колебания барометра.

Эта теория нашла бурную поддержку, однако приверженцы господствующих взглядов приняли ее лишь частично, а местами и вовсе ее проигнорировали. Поэтому я вынужден был несколько раз о ней напомнить, защищая ее и развивая в работах под заголовками «К вопросу о воздушных потоках» (1887), «Об общей системе земных ветров» (1890) и «К вопросу о причинах атмосферных потоков» (1891). Я убежден, что эта моя теория получит всеобщее признание, поскольку она основана на фактическом материале. К сожалению, такова наша система: новые идеи, идущие вразрез со старым учением, пробивают себе дорогу очень медленно и трудно. Они должны войти в учебники, но случиться это может только после того, как построенная на их основе новая теория будет всесторонне исследована и развита, а старая – разрушена до основания.

От переводчика

Обладавший острым практическим умом и завидной проницательностью Вернер фон Сименс всегда был точен в расчетах. Написание своих Lebenserinnerungen[281] он закончил в конце лета 1892 года. В 20-х числах ноября ему доставили из издательства на подпись гранки подготовленной к печати книги. А через две недели, 6 декабря, почетный доктор философии, академик Прусской академии наук, президент Электротехнического союза, почетный член Союза немецких инженеров, человек, которого называли отцом электричества, Вернер фон Сименс умер в своем поместье в местечке Шарлоттенбург. Жизнь его, которую он столь тщательно описал, пожалуй, лучший пример того, как замечательный ученый просто вынужден был создать успешное производство для того, чтобы получить возможность спокойно заниматься наукой.

В процессе работы мне пришлось внести в авторский текст крохотное изменение, о котором я, тем не менее, не имею права не упомянуть. Дело в том, что Вернер фон Сименс писал свои воспоминания как научный труд, единым потоком, не разбивая его на главы, если не считать разбивки на три части по времени написания. Немецкие издатели вышли из положения, обозначив в верхнем колонтитуле каждой страницы буквально одним-двумя словами основную ее тему: «Родители», «Берлин», «Индо-Европейская линия». Я же взял на себя смелость, исключительно в целях удобства навигации, разбить текст. Поэтому названия глав – мои, все остальное – Сименса. Счастливого человека, умудрившегося даже мемуары местами превратить в научную работу.

Сноски

1

Гарцбург – город в районе Гослар на юге Нижней Саксонии (Германия). Известен как спа и водный курорт (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Псалом 89.

3

Шарлоттенбург – район в западной части Берлина в составе административного округа Шарлоттенбург-Вильмерсдорф.

4

Горы Гарц или Харц – самые северные горы средней высоты в Германии и наивысшие горы Северной Германии.

5

Тилли (Tilly) Иоганн Церклас фон (1559–1632) – фельдмаршал, знаменитый полководец Тридцатилетней войны, одержавший ряд важных побед.

6

Магдебург (Magdeburg) – столица земли Саксония-Анхальт, Германия. Расположен на Эльбе.

7

Традиция эта свято соблюдается до сих пор.

8

Шауэн – коммуна в Германии, в земле Саксония-Анхальт.

9

«Господа, вы присутствуете при встрече двух правителей!» (фр.).

10

С 1714 года, когда курфюрст Георг-Людвиг (1698–1727) был объявлен под именем Георга Первого королем Великобритании, и по 1837 год у Ганновера с Англией была установлена личная уния – союз двух государств, находящихся под управлением одного лица.

11

Около 5 километров.

12

У протестантов – обряд сознательного утверждения в вере, своеобразное подтверждение принятого в детстве крещения. Совершается обычно в 13–14 лет.

13

Старая немецкая мера сыпучих продуктов. В Пруссии равнялась примерно 55 литров.

14

В Пруссии первой половины XIX века – 1/3 талера, около 10 грамм в серебряном эквиваленте.

15

Ом (Ohm) Георг Симон (1787–1854) – знаменитый немецкий физик и математик.

16

Магнус (Magnus) Генрих-Густав (1802–1870) – известный немецкий физик и химик.

17

Эрдман (Erdmann) Отто Линне (1804–1869) – немецкий химик, профессор химии университета Лейпцига.

18

Гимли (немецкое написание фамилии?) Август Фридрих Карл (1811–1885) – немецкий химик, минералог, профессор университета в Киле.

19

Виттенберг (Лютерштадт) – окружной город в Германии, федеральная земля Саксония-Анхальт, на реке Эльбе. Расположен в 100 километрах от Берлина и в 70 километрах от Лейпцига.

20

Якоби (Jacobi) Борис Семенович (Мориц Герман фон) (1801–1874) – русский физик немецкого происхождения, академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук.

21

Дагеротип – предшественник современной фотографии.

22

Дэниел (Daniell) Джон Ф. (1790–1845) – английский химик, в 1836 году изобрел улучшенную батарею, которая производила более стабильный ток, чем устройство Вольты.

23

Один луидор равнялся 8,2 грамма золота.

24

Шпандау – сейчас один из 12 административных округов Берлина. До 1920 года имел статус города.

25

Уатт (Watt) Джеймс (1736–1819) – выдающийся шотландский инженер, изобретатель-механик. Член Эдинбургского королевского общества (1784), Лондонского королевского общества (1785), Парижской академии наук (1814). Изобретатель парового двигателя. В его честь названа единица мощности – ватт.

26

Предок современных барабанных типографских станков.

27

Омнибус (от лат. omnibus – «для всех») – вид общественного транспорта, характерный для второй половины XIX века. Многоместная (15–20 мест) повозка на конной тяге, предшественник автобуса.

28

Якоби (Jacobi) Карл Густав Якоб (1804–1851) – известный немецкий математик, родной брат русского академика, физика Бориса Семеновича Якоби.

29

Дове (Dove) Генрих Вильгельм (1803–1879) – известный прусский физик и метеоролог.

30

Рис (Rieß) Петер (1805–1883) – немецкий физик, член Берлинской академии наук с 1842 года. Известен работами в области магнетизма и электричества.

31

Ныне – Немецкое физическое общество (Deutsche Physikalische Gesellschaft, DPG), крупнейшее в мире физическое сообщество, насчитывающее более 57 000 членов (на 2009 год).

32

Дюбуа-Реймон (Du Bois-Reymond) Эмиль Генрих (1818–1896) – немецкий физиолог, швейцарец по происхождению, философ, иностранный член-корреспондент Петербургской АН. Основоположник электрофизиологии – установил ряд закономерностей, характеризующих электрические явления в мышцах и нервах.

33

Брюкке (Brücke) Эрнст Вильгельм Риттер фон (1819–1892) – немецкий физик и физиолог, учитель Зигмунда Фрейда.

34

Гельмгольц (Helmholtz) Герман Людвиг Фердинанд фон (1821–1894) – знаменитый немецкий физик, физиолог и психолог.

35

Клаузиус (Clausius) Рудольф Юлиус Эмануель (1822–1888) – немецкий физик и математик.

36

Видеман (Wiedemann) Густав Генрих (1826–1899) – немецкий физик, автор первого фундаментального справочника по электричеству.

37

Людвиг (Ludwig) Карл Фридрих Вильгельм (1816–1895) – выдающийся немецкий физик и физиолог.

38

Беец (Beetz) Вильгельм фон (1822–1886) – немецкий физик, известен работами по электричеству.

39

Кноблаух (Knoblauch) Карл-Герман (1820–1895) – немецкий физик.

40

Беут (Beuth) Кристиан Петер Вильгельм Фридрих (1781–1853) – немецкий политический и общественный деятель, член Государственного совета, основатель Берлинской инженерной школы Беута.

41

Династия Гогенцоллернов – один из древнейших немецких родов швабского происхождения, династия курфюрстов Бранденбурга, затем королей Пруссии. В период с 1871 по 1918 год прусские короли из династии Гогенцоллернов были одновременно и германскими императорами.

42

Данди – четвертый по величине город в Шотландии, административный центр области Данди.

43

Майер (Mayer) Юлиус Роберт фон (1814–1878) – немецкий врач и естествоиспытатель, одним из первых обосновал первый закон термодинамики.

44

Такие двигатели называют двигателями Стирлинга в честь изобретателя, шотландского священника Роберта Стирлинга. Как раз сейчас настает их время: вследствие своей простоты, экологичности и «всеядности» (двигателю абсолютно все равно, чем его нагревают) они считаются очень перспективными при использовании в стационарных условиях, например в солнечно-механических электрогенераторах, где они нагреваются за счет энергии нашего светила.

45

Поггендорф (Poggendorff) Иоганн Христиан (1796–1877) – немецкий физик, член Берлинской академии наук, иностранный член Шведской королевской академии наук, иностранный член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук. С 1824 года начал издавать физико-химический журнал Annalen der Physik und Chemie (далее «Анналы…») – одно из самых авторитетных научных изданий того времени.

46

Уитстон (Wheatstone) Чарльз (1802–1875) – английский физик, автор многих изобретений.

47

Ронге (Ronge) Йоханес (1817–1887) – священник из Силезии, основатель секты «Новых Католиков».

48

Тиргартен (нем. Tiergarten – дословно «зоосад») – район Берлина в составе административного округа Митте.

49

Шёнбейн (Schönbein) Кристиан Фридрих (1799–1868) – немецкий химик, работал в Швейцарии. Открыл озон (1840), получил пироксилин (1845).

50

Пироксилин (тринитроцеллюлоза) – получаемое из обработанной азотной кислотой целлюлозы и применяемое для производства бездымного пороха взрывчатое вещество.

51

Система связи, при которой информация передается с помощью световых импульсов разной длительности.

52

Гуттаперча – кожеподобная ткань желтоватого цвета. Тогда она добывалась из сока гуттаперчевых растений, произраставших на Филиппинах и на Малайском архипелаге. Англичане делали из нее удобную и недорогую обувь.

53

Гросберен – коммуна в Германии, в земле Бранденбург, в 3 километрах к югу от Берлина.

54

Прусские офицеры не имели права участвовать в частных коммерческих предприятиях.

55

Талер того времени весил 18,5 грамма и содержал 16,7 грамма серебра, что соответствовало 900-й пробе. С 1871 года был сменен маркой из расчета 3 марки за 1 талер. Монету в 3 марки называли талером вплоть до 1930-х годов.

56

Тиргартен (нем. Tiergarten) – здесь – берлинский зоопарк.

57

Шлезвиг-Гольштейн – немецкая земля, формально подчинявшаяся Дании.

58

Альтона – один из семи районов города Гамбург.

59

Рендсбург – город в Германии, в земле Шлезвиг-Гольштейн.

60

Фут – мера длины, равная приблизительно 30 сантиметрам.

61

Врангель (Wrangel) Фридрих Генрих Эрнст фон (1784–1877) – прусский военачальник, генерал-фельдмаршал.

62

Равелин (лат. ravelere – отделять) – фортификационное сооружение треугольной формы, располагавшееся перед куртиной впереди крепостного рва в промежутке между бастионами, служившее для перекрестного обстрела подступов к крепостному обводу, поддержки своим огнем соседних бастионов.

63

Шлей – узкая и длинная фьордообразная бухта Балтийского моря на севере Германии, вдается на 42 километра в восточный берег земли Шлезвиг-Гольштейн.

64

Шлезвиг – город в Германии, районный центр, расположен в земле Шлезвиг-Гольштейн.

65

Миссунд – село на берегу реки Шлей, в 7 километрах от Шлезвига.

66

Фленсбург – самый северный в Германии город земельного подчинения, расположен в земле Шлезвиг-Гольштейн.

67

Тондерн – город в Дании.

68

Эккернфёрде – город на севере Германии, в федеральной земле Шлезвиг-Гольштейн, входит в состав округа Рендсбург-Эккернфёрде. Расположен в Эккернфёрдской бухте Балтийского моря, в 25 километрах северо-западнее Киля.

69

Ютландия – полуостров в Европе, разделяет Балтийское и Северное моря.

70

Танн (Tann) Людвиг фон дер (1815–1881) быстро дослужился до генерала и был настоящим героем войны. В 1848 году он прославился победой в битве при Альтенгофе и при Гоптруппе. Впоследствии был начальником штаба баварской армии и командующим 1-м баварским корпусом.

71

Айзенах – город в Тюрингии.

72

Кётен – город, расположенный в земле Саксония-Анхальт, недалеко от Галле.

73

Одна немецкая (географическая) миля равна 7420 метрам. 20 немецких миль – примерно 150 километров.

74

Лейденская банка – первый электрический конденсатор, изобретенный голландскими учеными Питером ван Мушенбруком и его учеником Кюнеусом в 1745 году в Лейдене.

75

Эрфурт – город в Германии, административный центр федеральной земли Тюрингия.

76

Вервье – пограничный с Германией город в Бельгии, провинция Льеж.

77

Ахен – город в Германии, земля Северный Рейн-Вестфалия. Расположен в месте, где смыкаются три страны: Германия, Бельгия и Нидерланды.

78

Штейнгейль (Steinheil) Карл Август (1801–1870) – немецкий физик, профессор физики в Мюнхене. В 1855 году устроил в Мюнхене мастерскую для шлифования оптических стекол. Изобрел и усовершенствовал много астрономических и геодезических приборов. Известен как один из первых устроителей электромагнитного телеграфа, в 1838 году применивший проводимость земли.

79

«Memoire sur la telegraphie electrique» (фр.) – «Записки об электрической телеграфии».

80

Пуйе (Pouillet) Клод Серве Маттиас (1790–1868) – французский физик, член Парижской академии наук (1837).

81

Реньо (Regnault) Анри Виктор (1810–1878) – французский химик и физик, член Парижской и Петербургской академий наук. Отец художника Анри Реньо.

82

Леверье (Le Verrier) Урбен Жан Жозеф (1811–1877) – французский математик, занимавшийся небесной механикой. Большую часть своей жизни проработал в Парижской обсерватории.

83

Бэйн (Bain) Александр (1811–1877) – шотландский изобретатель, техник и часовщик. Известен изобретением электрических часов. В своем телеграфе использовал электрохимический способ печати, что позволило ускорить его работу со стандартных для аппарата Морзе 40 до почти 300 слов в минуту.

84

Араго (Arago) Доминик Франсуа Жан (1786–1853) – знаменитый французский физик и астроном.

85

Savants étrangers (фр.) – «Иностранных ученых».

86

Флеминг (Fleming) Дженкин Генри Чарльз (1833–1885) – профессор инженерии в Эдинбургском университете. Изобретатель подвесной дороги, электрик, кабельщик, лингвист, критик, актер, драматург, художник.

87

Chronometrical governor (англ.) – хронометрический управитель.

88

The Life Sir William Siemens, RR.S., D.C.L., LL.D. Member of council of the institution of civil engineers. With portraits and illustrations. By William Pole, F.R.S., Hon. Secretary of the institution of civil engineers. London: John Murray, Albemarle street, 1888.

89

Сейчас двигатели Стирлинга иногда называют ДВГ – двигатель внешнего сгорания.

90

Здесь – прибор для измерения влажности.

91

Ныне – ЭКСПО.

92

Council medal – здесь можно перевести как «медаль совета выставки».

93

Друман (Drumann) Вильгельм Карл Август (1786–1867) – немецкий историк.

94

Сейчас – Клаусталь-Целлерфельд, город в Германии, курорт, расположен в земле Нижняя Саксония.

95

Чичероне (cicerone) – проводник для иностранцев при осмотре местных достопримечательностей. Название происходит от имени Цицерона, что намекает на их говорливость.

96

Так я перевел придуманный остроумным автором термин Telegenreise.

97

Минус 22,5 градуса по Цельсию.

98

В России в описываемое время бренди не было. Надо полагать, что Сименс принял за него банальный самогон.

99

Хейзе (Heyse) Пауль Иоханн Людвиг фон (1830–1914) – немецкий литератор, лауреат Нобелевской премии по литературе 1910 года.

100

Купфер (Kupffer) Карл Вильгельм фон (1829–1902) – немецкий анатом, гистолог и эмбриолог латвийского происхождения. В 1889 году получил рыцарское звание.

101

Ленц (Lenz) Эмилий Христианович (при рождении Генрих Фридрих Эмиль Ленц, 1804–1865) – знаменитый русский физик.

102

Бэр (Baer) Карл Эрнст фон (или, как его называли в России, Карл Максимович Бэр, 1792–1876) – один из основоположников эмбриологии и сравнительной анатомии, академик Императорской Санкт-Петербургской академии наук, президент Русского энтомологического общества.

103

Ораниенбаум (с 1948 года – Ломоносов) – город в юго-западной части Санкт-Петербурга, муниципальное образование в составе Петродворцового района Санкт-Петербурга.

104

Бад-Райхенхалль – город в Германии, районный центр, курорт, расположен в земле Бавария.

105

Меран – второй по величине город в автономной провинции Больцано (Южный Тироль) в северной Италии. Город расположен в глубокой Альпийской долине, окруженной вершинами, достигающими 3335 метров, и хорошо известен благодаря своим спа-курортам, мягкому средиземноморскому климату и чистому здоровому воздуху.

106

Клейнмихель Петр Андреевич (1793–1869) – русский государственный деятель, граф, строитель Николаевской железной дороги. Пользовался особым расположением и доверием Николая I.

107

Паскевич Федор Иванович (1823–1903) – граф Эриванский, князь Варшавский; русский военный деятель, генерал-лейтенант, генерал-адъютант.

108

Дубельт Леонтий Васильевич (1792–1862) – генерал от кавалерии, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, в 1839–1856 годах управляющий Третьим отделением (тайная полиция) собственной Его императорского величества канцелярии.

109

Старое (до 1917 года) название Таллина.

110

Старое название Каунаса.

111

Старое русское название Хельсинки.

112

Старое название Клайпеды.

113

Берислав – город в Херсонской области на реке Днепр.

114

Бретт (Brett) Джон Уоткинс (1805–1863) – британский телеграфный инженер, проложивший в 1858 году первый кабель по дну Ла-Манша.

115

Дувр – город и порт в Великобритании, в английском графстве Кент, у пролива Па-де-Кале.

116

Кале – город во Франции, порт у пролива Па-де-Кале.

117

Ньюалл (Newall) Роберт Стирлинг (1812–1889) – шотландский инженер и астроном.

118

Гордон (Gordon) Льюис Данбар Броуди (1815–1876) – первый королевский профессор гражданского строительства и механики университета Глазго и первый профессор инженерии в Великобритании.

119

Ламармора (La Marmora) Альфонсо Ферреро (1804–1878) – пьемонтский, затем итальянский генерал и политический деятель. В 1864–1866 годах был министром-президентом.

120

Ламармора (La Marmora) Александр Ферреро (1799–1855) – итальянский генерал, известный по организации корпуса берсальеров. Посланный в Крым, во время осады Севастополя умер от холеры.

121

Одна сажень равна примерно 2,13 метра. Эта старая мера длины до сих пор остается популярной среди моряков.

122

Кальяри – город на острове Сардиния.

123

Один фунт приблизительно равен 0,45 килограмма.

124

Биркенхед – город в Великобритании.

125

В те времена одна морская миля равнялась 1853,184 метра. В 1970 году она стала чуть короче – 1852 метра.

126

Эль-Кусейр – город-порт в Египте, на побережье Красного моря.

127

Суакин – порт на северо-востоке Судана, на побережье Красного моря.

128

Зеркальный гальванометр – высокочувствительный прибор для измерения малых постоянных и переменных электрических токов, в котором в качестве указателя используется небольшое зеркальце. Отраженный от него луч света играет роль стрелки.

129

Томсон (Thomson) Уильям (более известен нам как лорд Кельвин, 1824–1907) – английский физик, один из величайших ученых планеты.

130

Баб-эль-Мандебский пролив – пролив между юго-западной оконечностью Аравийского полуострова и Африкой. Соединяет Красное море с Аденским заливом Аравийского моря.

131

Одна немецкая (географическая) миля равна 7420 метрам.

132

Вебер (Weber) Вильгельм Эдуард (1804–1891) – немецкий физик. Его именем названа единица измерения магнитного потока.

133

Триест – город в глубине Триестского залива Адриатического моря. В прошлом – вольный имперский город, столица Австрийского Приморья, обособленная свободная территория.

134

Хамсин (араб., букв. – пятьдесят) – сухой, изнуряюще жаркий местный ветер южных направлений на северо-востоке Африки (Египет, Судан) и в странах Ближнего Востока. Возникает в передних частях циклонов, перемещающихся из пустынь Северной Африки, поэтому хамсин может быть насыщен песком и пылью.

135

Соответственно 37,5 и 38,75 градуса по Цельсию.

136

Джидда – город-порт в западной части Саудовской Аравии. Основной порт для мусульманских паломников, следующих в Мекку и Медину.

137

Имеется в виду австро-итало-французская война, или вторая война за независимость Италии, 29 апреля – 11 июля 1859 года.

138

Гумбольдт (Humboldt) Александр фон (1769–1859) – немецкий ученый-энциклопедист, физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник. Основоположник географии растительности.

139

Имеется в виду Ла-Манш.

140

Уайтхаус (Whitehouse) Эдвард (1816–1890) – английский хирург, увлекавшийся телеграфной техникой. Более известен тем, что в качестве инженера-электрика руководил неудачной прокладкой первого трансатлантического телеграфного кабеля.

141

Имеется в виду основанная в 1831 году и работающая до сих пор Британская ассоциация по продвижению науки (British Association for the Advancement of Science), или, иначе, Британская научная ассоциация (British Science Association).

142

Ксилофаги (от греч. xylon – «срубленное дерево» и phagein – «есть») – растительноядные животные, питающиеся преимущественно древесиной.

143

Картахена – город в Испании.

144

Оран – город-порт на средиземноморском побережье Алжира. Столица одноименной провинции (вилайета), а в эпоху французского колониального правления – одноименного департамента. Второй по численности населения город страны.

145

Чарльтон и Вулвич – районы Большого Лондона, расположены на юго-востоке города.

146

Аранхуэс – населенный пункт в Испании, расположен в 47 километрах от Мадрида.

147

Аликанте (Алакан) – город в Испании, автономное сообщество Валенсия, центр одноименно находится на берегу Средиземного моря.

148

Альмерия – город на юго-восточном средиземноморском побережье Испании.

149

Voila la terre (фр.) – «это земля».

150

La terre avance (фр.) – здесь – «земля догоняет».

151

Вюртемберг – историческая область на юго-западе Германии, часть региона Швабия, центральным городом которой на протяжении длительного периода был Штутгарт. С 1806 по 1916 год – королевство.

152

Лауэнбург – город в Германии, в земле Шлезвиг-Гольштейн.

153

«Ну что, монсеньор, вы желаете скушать Лауэнбург?» – «Да, монсеньор, и я надеюсь, что аппетит наш во время еды еще усилится!» (фр.).

154

Элемент Дэниела – химический источник электрического тока, созданный в 1836 году английским химиком Джоном Дэниелом.

155

Пачинотти (Pacinotti) Антонио (1841–1912) – итальянский физик, профессор физики в университете Пизы.

156

Гинтл (Gintl) Юлиус Вильгельм (1804–1883) – австрийский физик и инженер, генеральный директор австрийского телеграфа.

157

Фришен (Frischen) Карл (1830–1890) – первый главный инженер компании «Сименс и Гальске». Вернер фон Сименс пригласил его на работу в 1870 году.

158

Матиссен (Matthiessen) Аугустус (1831–1870) – английский химик и физик. Известен разработкой новых способов электрической изоляции на основе кальция и стронция.

159

В СССР «ртутным сопротивлением» пользовались вплоть до 1960-х годов.

160

СГС («сантиметр-грамм-секунда») – система единиц измерения, широко использовалась до принятия в 1960 году международной системы единиц СИ («система интернациональная»).

161

«Traite de telegraphie sousmarine» (нем.) – «Курс подводной телеграфии».

162

Зёммеринг (Sömmering) Самуэль Томас фон (1755–1830) – немецкий медик, анатом, палеонтолог, физиолог и изобретатель. Создал в 1809 году первый электрический телеграф.

163

Honoris caztsa (лат.) – «ради почета». Доктор Honoris caztsa – почетный доктор.

164

Фридрих II (Фридрих Великий, известный также как Старый Фриц, 1712–1786) – король Пруссии в 1740–1786 годах.

165

Беннигсен (Bennigsen) Рудольф фон (1824–1902) – немецкий политик.

166

Эрнст II (Эрнст Август Карл Джон Леопольд Александр Эдвард, 1818–1892) – старший сын Эрнста I, герцога Саксен-Кобург-Гота, и Луизы Саксен-Гота-Альтенбургской. Второй правящий герцог из династии Саксен-Кобург и Гота.

167

Кобург – город на реке Итц (приток Майна) в центральной части Германии.

168

Шульце-Делич (Schulze-Delitzsch) Франц Герман (1808–1883) – немецкий экономист, создал первый в мире кредитный потребительский кооператив.

169

Золинген – город в Германии. Его иногда называют городом лезвий, потому что в Золингене имеется старая традиция производства высококачественных ножей и лезвий. Ремшайд – город в Германии, в земле Северный Рейн-Вестфалия.

170

Бисмарк (Bismarck) Отто фон Шёнхаузен (Schönhausen) (1815–1898) – князь, политик, государственный деятель, первый канцлер Германской империи (второго рейха), прозванный «железным канцлером».

171

Роон (Roon) Альбрехт фон (1803–1879) – граф, германский военный и государственный деятель, прусский генерал-фельдмаршал.

172

Шпрингер (Springer) Юлиус (1817–1877) – немецкий издатель, основатель научной издательской компании.

173

Вальдек (Waldeck) Бенедикт (1802–1870) – немецкий политик, один из предводителей прусской демократии.

174

Ласкер (Lasker) Эдуард (1829–1884) – немецкий политический деятель.

175

Шовен (Chauvin) Франц Альфонсо Десайдрио (1812–1898) – королевский прусский генерал-майор и руководитель немецкого военного телеграфа.

176

Бушир – город-порт в Иране, расположен на берегу Персидского залива.

177

Бэйтмен-Шампань (Bateman-Champain) Джон Ундервуд (1835–1887) – английский офицер, один из инженеров и директоров Индо-Европейской телеграфной компании.

178

Тифлис – старое название Тбилиси, столицы Грузии.

179

Эмден – город в Германии, расположен в земле Нижняя Саксония.

180

Дармштадт – город в Германии, расположенный в южной части федеральной земли Гессен.

181

Страсбург – город во Франции, расположен на реке Иль, в 3 километрах западнее Рейна на границе с Германией, напротив немецкого города Кель. В то время относился к Германии.

182

Кедабек – город в Азербайджане, в предгорье Малого Кавказа.

183

Елизаветполь (до 1804-го и с 1918 года – Гянджа) – второй по величине город в Азербайджане. Расположен у северо-восточного подножья Малого Кавказа, на реке Гянджачай (бассейн Куры).

184

Гокча – старое название озера Севан в Армении.

185

Вирхов (Virchow) Рудольф Людвиг Карл (1821–1902) – великий немецкий ученый и политический деятель второй половины XIX столетия, врач, патологоанатом, гистолог, физиолог, основоположник клеточной теории в биологии и медицине, теории клеточной патологии в медицине; был известен также как археолог, антрополог и палеонтолог.

186

Боденштедт (Bodenstedt) Фридрих Мартин фон (1819–1892) – немецкий писатель, переводчик и поэт.

187

Пешт – восточная, равнинная часть Будапешта, занимающая около 2/3 территории города.

188

Базиаш – город в Румынии.

189

Кустендье – старое название города Констанца, крупнейшего морского порта Румынии на Черном море.

190

Железные ворота – сужение в долине Дуная в месте сближения Карпат и Стара-Планины (речные ворота) на границе Сербии и Румынии ниже города Оршова. Длина – 15 километров, ширина – 162 метров. Считается одним из самых красивых мест в Европе.

191

Оршова – город-порт на Дунае, на юго-западе Румынии.

192

Пера – другое название Бейоглу, района в европейской части Стамбула. Окружен водами Босфора.

193

Золотой Рог (Халич) – бухта в проливе Босфор.

194

Трапезунд – старое название города Трабзон. Город в Турции, расположенный на берегу Черного моря, у подошвы Колат-Дага (3410 метров).

195

Керасун – город в Турции на Черном море, в 175 километрах от Трапезунда.

196

Ксенофонт (не позже 444 до н. э. – не ранее 356 до н. э.) – древнегреческий писатель, историк, афинский полководец и политический деятель.

197

Thalatta (греч.) – «море». Ранее часто употреблялось как иносказательное шутливое или язвительное восклицание, обозначавшее преждевременную надежду на скорую удачу или спасение.

198

Рион (Риони) – одна из крупнейших рек Закавказья. На языке сванов риен – большая река.

199

Орпири – село в Грузии, ныне – железнодорожная станция.

200

Гелатский монастырь Богородицы – наиболее значительный средневековый монастырь в Грузии. Центр церковной и культурной жизни, резиденция католикоса со второй половины XVI века до 1814 года, памятник Всемирного наследия. Монастырь был основан царем Давидом IV Строителем в 1106 году и стал его усыпальницей. Соборная церковь строилась до 1125 года и еще пять лет украшалась мозаиками, которые считаются лучшими во всем Закавказье.

201

Акстафа – город в Азербайджане.

202

Анненфельд – немецкая колония в Азербайджане. В 1920-х годах слилась с Шамкиром.

203

Швабия – местность на юго-западе Германии, в землях Баден-Вюртемберг и Бавария, где живут швабы – немцы, говорящие на особом, швабском, диалекте.

204

Калакент – село в Азербайджане, недалеко от города Кедабек.

205

Pièce de résistance (фр.) – букв. «самое лучшее», «гвоздь программы».

206

Шамкир – город в Азербайджане.

207

Mannesmann AG – ныне не существующий немецкий концерн по производству труб. В 2000 году компания была расформирована после враждебного поглощения со стороны Vodafone Group.

208

Высота Эльбруса – 5642 метра.

209

Гриндельвальд – коммуна в Швейцарии.

210

Юнгфрау – одна из самых известных горных вершин Швейцарии, третья по высоте гора Бернских Альп (4158 метров).

211

Добруджа – историческая область на севере Балканского полуострова, на территории современных Румынии и Болгарии.

212

Царские Колодцы (ныне – Дедоплис-Цкаро) – город на юго-востоке Грузии, в Кахетии.

213

Алазань (Алазани) – река на востоке Грузии и западе Азербайджана. Ныне впадает в Мингечаурское водохранилище, ранее являлась одним из крупнейших левых притоков реки Куры. Берет начало на южных склонах Большого Кавказа.

214

Сатурналии – у древних римлян праздник в честь Сатурна. Приходился на вторую половину декабря.

215

Мессина – город в Италии, третий по величине город на острове Сицилия.

216

Синоп – город-порт в северной Турции.

217

Сирос – остров в Греции, в Эгейском море.

218

Желтый флаг на корабле (Yellow Jack) означает, что корабль находится на карантине.

219

Ривьера – французско-итальянское побережье Лигурийского моря от Канн на западе до Специи на востоке. Французская часть вместе с Княжеством Монако называется «Лазурный берег» (Ницца, Канны, Марсель, Сан-Тропе), итальянская Ривьера делится на два района: Ривьера-ди-Поненте (Сан-Ремо, Империя) и Ривьера-ди-Леванте (Портофино, Рапалло, Портовенере, Чинкве-Терре).

220

Кох (Koch) Генрих Герман Роберт (1843–1910) – немецкий микробиолог. Открыл бациллу сибирской язвы, холерный вибрион и туберкулезную палочку. За исследования туберкулеза награжден Нобелевской премией по физиологии и медицине 1905 года.

221

Ныне этот препарат используется для диагностики туберкулеза.

222

Еленендорф (ныне – Гёйгёль, азерб. «голубое озеро») – город в Азербайджане.

223

Панславизм – культурное и политическое течение, идеология, распространенная в государствах, населенных славянскими народами, в основе которой лежат идеи о необходимости их политического объединения на основе этнической, культурной и языковой общности.

224

Perpetuum mobile (лат.) – «вечный двигатель».

225

Статор – неподвижная часть машины.

226

Королевское общество (полное название – Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе) – ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших научных обществ в мире; создано в 1660 году и утверждено Королевской хартией в 1662 году.

227

Варли (Varley) Кромвель Флитвуд (1828–1883) – известный английский инженер-электрик, запатентовал несколько вариантов аудиотелеграфа.

228

Предварительная спецификация – в данном контексте – документ, составляемый как часть заявки на получение патента.

229

«Динамо» – от греч. dynamis – «сила».

230

Хефнер-Альтенек (Hefner-Alteneck) Фридрих (1845–1904) – немецкий электротехник, изобрел барабанный якорь для электрических машин, построил дуговую лампу с дифференциальным регулятором своей системы. Предложил эталон света в виде амилацетатной лампы («свеча Хефнера»).

231

Гогенхейм (ныне – Штутгарт-Гогенхейм) – один из 19 районов Штутгарта.

232

Штутгарт – город в Германии, столица земли Баден-Вюртемберг, один из важнейших промышленных и культурных центров Германии.

233

Имеется в виду Наполеон III Бонапарт (1808–1873) – президент Французской республики с 1848 по 1852 год, император французов с 1852 по 1870 год (с 2 сентября 1870 года находился в плену).

234

Саарбрюккен – город на западе Германии, столица земли Саар.

235

Франко-прусская война 1870–1871 годов – военный конфликт между Францией и Пруссией. Закончилась поражением и крахом Французской империи, в результате чего Пруссия сумела преобразовать Северогерманский союз в единую Германскую империю.

236

Гельголанд – остров в Северном море, на территории Германии. Входит в состав федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн.

237

Куксхафен – город в Германии, расположен в земле Нижняя Саксония.

238

Клостерманн (Klostermann) Рудольф (1828–1886) – немецкий юрист, профессор Боннского университета. Принимал активное участие в разработке принятого позже в Пруссии Горного устава и в движении, предшествовавшем изданию имперского закона о привилегиях на изобретения.

239

Андре (Andree) Генрих Фридрих Вильгельм (1827–1903) – немецкий юрист, политик, с 1874 по 1896 год первый мэр города Хемниц.

240

Дж. Розенталь – доктор юриспруденции, заместитель бургомистра Кельна и член немецкого Союза защиты патентов.

241

Рейх – немецкое слово для обозначения ряда земель, подчиненных одной власти. Соответствует русскому слову «царство».

242

Рело (Reuleaux) Франц (1829–1905) – немецкий инженер-механик, лектор Берлинской королевской технической академии, ставший впоследствии ее президентом. Рело часто называют отцом кинематики.

243

«Фарадей» официально считается первым специализированным судном-кабелеукладчиком. Тоннаж судна – 4197 тонн брутто, длина – 11 метров, ширина – 16 метров, осадка – 8 метров, скорость – 10,5 узла (около 20 км/ч). Корабль проработал вплоть до 1950 года, после чего был разрезан на металлолом.

244

Баллинскеллигс – деревня в Ирландии, находится в графстве Керри.

245

Ньюфаундленд – остров у северо-восточных берегов Северной Америки, территория Канады.

246

Галифакс – город-порт на атлантическом побережье Канады.

247

По всей видимости, здесь автор воспоминаний несколько ошибся. Скорее всего, имелся в виду сэр Джон Пендер (1816–1896), английский промышленник и торговец, один из крупнейших инвесторов прокладки первого трансатлантического телеграфного кабеля и основатель Англо-Американской телеграфной компании.

248

Гулд (Gould) Джейсон (Джей) (1836–1892) – американский финансист, «барон-разбойник», всеми правдами и неправдами скупивший значительную часть железных дорог США.

249

Пуйе-Кертье (Pouyer-Quertier) Огюстен Тома (1820–1891) – французский крупный фабрикант и политический деятель, протекционист, министр финансов (1871–1872).

250

Маккей (Mackay) Джон Уильям (1831–1902) – американский капиталист ирландского происхождения, владелец золотых и серебряных приисков, один из богатейших людей того времени.

251

Беннетт (Bennett) Джеймс Гордон младший (1841–1918) – американский газетный магнат, издатель New York Herald (ныне – International Herald Tribune).

252

Священный союз – консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе в 1815 году международного порядка. Вошел в историю как сплоченная клерикально-монархическая организация, созданная на основе подавления как политического, так и религиозного свободомыслия.

253

Чин тайного советника соответствовал воинскому званию генерал-лейтенанта.

254

Дельбрюк (Delbrück) Мартин Фридрих Рудольф (1817–1903) – прусский государственный деятель во время (канцлерства?) Отто фон Бисмарка, министр торговли.

255

Стефан (Stephan) Генрих фон (1831–1897) – статс-секретарь Имперского почтового управления Германии, выдающийся деятель в почтовом деле Нового времени. Создал из неповоротливых отдельных почтовых служб старогерманских государств XVIII–XIX веков современный единый аппарат связи.

256

Кирхгоф (Kirchhoff) Густав Роберт (1824–1887) – великий немецкий физик, член Берлинской академии наук, с 1862 года состоял членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской академии наук.

257

Название было дано в честь великого немецкого физика Георга Симона Ома, открывшего знаменитый закон Ома еще в 1826 году.

258

Стретт (Strutt) Джон Уильям (третий барон Рэлей, лорд Рэлей (Рэйли), 1842–1919) – британский физик, лауреат Нобелевской премии по физике 1904 года. Открыл явление, ныне называемое рассеянием Рэлея, и предсказал существование поверхностных волн, которые также называются волнами Рэлея.

259

Грамм (Gramme) Зеноб Теофил (1826–1901) – знаменитый изобретатель названных его именем магнито– и динамоэлектрических машин, по происхождению бельгиец, модельщик на заводах французского общества «Альянс».

260

Схерия – в древнегреческой мифологии сказочный остров, заселенный феаками; последнее местопребывание Одиссея перед возвращением на родину. В античности Схерию иногда отождествляли с островом Корфу.

261

Амальфи – приморский город у Салернского залива в Италии.

262

Сорренто – город в Италии.

263

Регенеративный паровой двигатель – паровой двигатель с замкнутым водным циклом.

264

Регенеративные стекловаренные печи, работающие по принципу, предложенному Фридрихом Сименсом более полутора столетий назад, широко используются в производстве стекла по сей день.

265

Лейхгардт (Leichhardt) Людвиг (Фридрих Вильгельм Людвиг) (1813 – предположительно 1848) – известный немецкий путешественник и геолог, исследователь Австралии. Вместе с восемью членами последней экспедиции пропал без вести.

266

Sau beim Pech (нем., устар. сленг.) – «семенное поле». По смыслу нечто между «Без труда не вытащишь рыбку из пруда» и «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

267

Ауэрбах (Auerbach) Феликс (1856–1933) – известный немецкий физик.

268

Смит (Smith) Уиллоуби (1828–1891) – английский инженер-электрик, открывший в 1873 году эффект фотопроводимости селена, положенный в основу фотоэлектрических ячеек, использовавшихся в первых телевизионных системах.

269

Примерно 242 000 километров.

270

Фрёлих (Frölich) Эмиль Адольф Оскар (1843–1909) – немецкий электротехник, заведовал лабораторией Сименса и Гальске в Берлине. Занимался изучением вопросов о температуре Земли, небесного пространства и Солнца, об электрических колебаниях, теории динамо-машин, измерении электричества и др.

271

Физо (Fizeau) Арман-Ипполит-Луи (1819–1896) – знаменитый французский физик, член Парижской академии наук.

272

Томсон (Thomson) Джозеф Джон (1856–1940) – английский физик, открывший электрон, лауреат Нобелевской премии по физике 1906 года.

273

Бишоф (Bischof) Карл-Густав (1792–1870) – выдающийся немецкий химик и геолог, профессор химии и технологии в Боннском университете.

274

Постоянными газами в те времена называли газы, которые не могли перевести в жидкое состояние. Из известных газов постоянными в середине XIX века считались водород, азот, кислород, диоксид азота, оксид углерода и метан.

275

Трубки Гейслера – изготовленные в 1858 году известным стеклодувом Гейслером, производителем лучшего химического и физического оборудования, трубки с разреженными газами, послужившие в дальнейшем основой для современного газосветного оборудования и широкого спектра газонаполненных электронных приборов.

276

«On the conservation of the solar energy» (англ.) – «О сохранении солнечной энергии».

277

Риттер (Ritter) Иоганн Вильгельм (1776–1810) – немецкий химик, физик, философ-романтик. Открыл ультрафиолетовое излучение, положил начало электрохимии.

278

Стефан (Stefan) Йозеф (1835–1893) – австрийский физик и математик. Ректор Венского университета, вице-президент Австрийской академии наук (1865).

279

Секки (Secchi) Пьетро Анджело (1818–1878) – итальянский священник-астроном, директор обсерватории Папского григорианского университета. Член Парижской академии наук, иностранный член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук. Среди астрономов Секки получил неофициальный титул «отца астрофизики».

280

Эдлунд (Edlund) Эрик (1819–1888) – шведский физик, член Стокгольмской академии наук.

281

Lebenserinnerungen (нем.) – «мемуары».

Content

Валерий Чумаков
Вернер фон Сименс. Личные воспоминания. Как изобретения создают бизнес

Вступление Гарцбург. Июнь 1889 года.

Часть I

Детство

Менцендорф

Образование

Кадетство

Офицер

Гальваника – первый успех

Берлин

Изобретательство: первые неудачи

Наука и практика

Телеграфный аппарат

Политический просчет и пироксилин

Телеграфная комиссия

Революция

Подводные мины

Фридрихшорт

Комендант

Первая дальняя линия

Телеграфная сеть Германии

Отставка

Возвращение

Свинцовая защита

Авторство прав

Братья и сестры

Обручение

Россия

Русский филиал

Часть II Гарцбург. Июнь 1890 года

Подводные линии

Приключения на суше и в море

Кораблекрушение

Наказание за самоуверенность

Наука и техника

Политика

Индо-Европейская линия

Кавказ

Кедабек

Большой Кавказ

Возвращение в Берлин

Часть III Гарцбург. Июнь 1891 года

Последнее посещение России

Нереальные и реальные изобретения

Производство, семья и общество

Трансатлантический кабель

Рабочие и служащие

Император

Общественное поприще

Корфу

Заключение

Приложение

От переводчика

Сноски